Мария Марцева
Ментовские будни. Святотатство

Введение

Александр Сергеевич Воронцов не верит в справедливость. За восемнадцать лет службы майор давно понял – мир устроен криво, система дает сбои, а идеальных решений не существует. Есть только ежедневная работа, компромиссы с совестью и попытки сохранить человеческое лицо в профессии, где его легко потерять.

В отделе его знают как опера методичного и циничного. Может найти общий язык с любым – от церковного настоятеля до уличной проститутки. Умеет давить, когда нужно, и закрывать глаза, когда так будет правильнее. Воронцов не герой в погонах из телесериала. Он обычный мент, который курит на лестничной площадке, иногда выпивает после смены и каждый день решает, где провести границу между долгом и человечностью.

Пять историй из его практики – это срез нашей реальности без прикрас. Квартирные кражи и церковные святотатства, семейное насилие и коррупционные схемы, предательство друзей и цена принципов. Обычные дела майора, в которых нет места голливудским погоням и эффектным разоблачениям. Есть только люди – со своими слабостями, страхами и попытками выжить в мире, где правила игры знают не все.

Воронцов играет по этим правилам уже почти двадцать лет. И пока еще не проиграл.

Квартирная кража

Этот детектив исследует серые зоны человеческой природы и правоохранительной деятельности через призму обычного рабочего дня опытного сотрудника полиции. История раскрывает сложные моральные дилеммы, возникающие, когда буква закона сталкивается с человеческими судьбами, показывая, что справедливость не всегда черно-белая категория, а реальная жизнь требует от стражей порядка не только профессионализма, но и мудрости в принятии решений, способных изменить жизни людей.

Глава 1. Обычный вторник

Александр Сергеевич Воронцов затянулся сигаретой и посмотрел на часы – половина десятого утра. Вторник обещал быть таким же серым и предсказуемым, как предыдущие восемнадцать лет службы в органах. За окном отдела моросил мелкий дождь, превращая асфальт в зеркальную поверхность, отражающую унылые кроны осенних деревьев. Майор допил остывший кофе из пластикового стаканчика и принялся разбирать накопившуюся за выходные бумажную волокиту, когда телефон издал привычную трель.

«Воронцов слушает», – буркнул он в трубку, одновременно пытаясь найти в ящике стола свежую пачку сигарет. Диспетчер дежурной части сообщил о квартирной краже по улице Заводской, дом двенадцать, квартира сорок три. Пострадавшая – пенсионерка Соколова Елена Михайловна, семьдесят восемь лет. Ориентировочная сумма ущерба – пятьдесят тысяч рублей. Воронцов вздохнул, потушил едва прикуренную сигарету и потянулся за курткой. Еще одна история про то, как жизнь безжалостно обходится со стариками.

Дом по улице Заводской оказался типичной хрущевкой шестидесятых годов постройки – пятиэтажный кирпичный параллелепипед с облезлой штукатуркой и покосившимися балконами. Подъезд встретил майора запахами мочи, сырости и чего-то неопределенно кислого. На лестничной площадке четвертого этажа его уже ждал участковый лейтенант Петров – молодой парень с честными глазами и еще не утраченной верой в справедливость. Воронцов мысленно усмехнулся, вспомнив себя в этом возрасте.

«Что имеем, Петров?» – спросил майор, доставая из кармана блокнот. Лейтенант доложил обстановку скороговоркой, явно волнуясь от присутствия старшего товарища. Пострадавшая обнаружила пропажу вчера вечером, когда пришла домой из поликлиники. Исчезли золотые украшения из шкатулки в спальне и деньги из тумбочки на кухне – примерно пятьдесят тысяч рублей. Замки целы, входная дверь не повреждена, окна на четвертом этаже также исключают возможность проникновения снаружи.

Воронцов кивнул и нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаркающие шаги и осторожный голос: «Кто там?» Майор представился и услышал звук поворачиваемых замков – их было явно больше двух. Дверь открыла небольшая сухонькая старушка в потертом халате. Ее глаза были красными от слез, а руки заметно дрожали.

«Елена Михайловна? Майор Воронцов, уголовный розыск. Разрешите пройти?» Старушка отступила в сторону, приглашая офицера в квартиру. Воронцов окинул взглядом прихожую – обычное жилище пенсионерки, где каждая вещь на своем месте, где порядок компенсирует скромность обстановки. На стене висели фотографии разных лет – молодая красивая женщина в выпускном платье, свадебное фото, семейные снимки с маленьким мальчиком.

Осмотр места происшествия не занял много времени. В спальне на комоде стояла деревянная шкатулка с открытой крышкой – внутри лежали лишь несколько дешевых бижутерийных колечек и цепочка. «Здесь были мамины украшения, – тихо сказала Елена Михайловна. – Золотые серьги, которые подарил покойный муж на серебряную свадьбу, кольцо с бриллиантом, доставшееся от свекрови». В кухне из тумбочки исчезли деньги, которые пенсионерка копила на ремонт – пятьдесят тысяч рублей мелкими купюрами.

«Скажите, Елена Михайловна, кто еще имеет ключи от квартиры?» – спросил майор, внимательно изучая дверные замки. Никаких следов взлома или подбора ключей не было – преступник либо имел дубликат, либо жертва сама его впустила. «Только сын и внук», – ответила старушка, и в ее голосе появились защитные нотки. Воронцов понял – разговор переходит в деликатную фазу.

Сын Михаил работал вахтовым методом на газовом месторождении в Ямало-Ненецком округе. Последний раз он был дома полтора месяца назад, сейчас находился на севере уже месяц – это легко проверить по документам предприятия. А вот внук Антон заходил к бабушке три дня назад. «Хороший мальчик», – поспешно добавила Елена Михайловна, но Воронцов уловил в ее интонации что-то тревожное, словно она пыталась убедить в этом не только собеседника, но и себя.

Майор попросил рассказать о внуке подробнее. Антону двадцать три года, до недавнего времени работал грузчиком в строительной компании, но полгода назад уволился и больше нигде не трудился. «Говорит, что ищет себя, хочет заняться творчеством», – объяснила бабушка, но в ее глазах майор читал сомнения. Из дальнейшего разговора выяснилось, что в последнее время внук часто просил деньги в долг, стал раздражительным и непредсказуемым. «Наверное, переживает из-за расставания с девушкой», – пыталась оправдать его Елена Михайловна.

Воронцов мысленно составил предварительный портрет подозреваемого. Двадцатитрехлетний парень без постоянного дохода, с изменившимся поведением и потребностью в деньгах – классические признаки наркотической зависимости. Доступ к квартире есть, мотив очевиден, возможность совершения преступления подтверждается. Дело казалось простым, но майор знал, что самые очевидные версии иногда оказываются ловушкой.

«Елена Михайловна, а давно вы последний раз видели украшения и проверяли деньги?» – поинтересовался Воронцов. Выяснилось, что шкатулку старушка открывала две недели назад, когда собиралась на День пожилых людей в местный Дом культуры. Тогда все было на месте. Деньги она пересчитывала регулярно – последний раз четыре дня назад, перед походом в поликлинику. Значит, кража произошла в период между четырьмя днями назад и вчерашним вечером.

Опрос соседей дал дополнительную информацию. Пенсионерка из соседней квартиры, Анна Петровна, рассказала, что три дня назад слышала из квартиры Соколовой громкие голоса и плач. «Антон приходил к бабушке, они о чем-то спорили. Потом она долго плакала». Сосед снизу подтвердил, что в тот день видел молодого человека, выходящего из подъезда около восьми вечера – описание совпадало с внешностью Антона.

Воронцов сделал записи в блокноте и попросил Елену Михайловну пройти в отдел для дачи подробных показаний и составления заявления о краже. Старушка согласилась, но майор видел, как она мучается внутренним конфликтом. Материнский инстинкт подсказывал ей защищать внука, но реальность говорила о его вине. Это было началом семейной трагедии, которая разворачивается каждый день в тысячах российских квартир.

По дороге в отдел майор курил и размышлял о предстоящей работе. Дело технически простое, но человечески сложное. Доказать вину Антона не составит труда – есть мотив, возможность, косвенные улики. Найти его тоже не проблема в городе, где каждый наркоман на учете у участковых. Но как объяснить пожилой женщине, что ее любимый внук, ради которого она готова отдать последнее, обокрал ее и потратил эти деньги на дурь? Как сохранить в ней веру в человечность, когда самый близкий человек предал ее доверие?

Воронцов затушил сигарету об урну возле входа в отдел и вздохнул. Впереди был обычный рабочий день со всеми его радостями и печалями, победами и поражениями. День, который начался как рутинная квартирная кража, может закончиться разрушенной семьей и сломленной старостью. Но работа есть работа, и майор знал – кто-то должен докапываться до истины, даже если эта истина никому не нужна.

Глава 2. Семейный портрет

Елена Михайловна сидела в кресле напротив майора Воронцова, нервно теребя край платка и избегая прямого взгляда. В маленькой комнате для допросов пахло казенной краской и застарелым табачным дымом. Александр Сергеевич включил диктофон и открыл блокнот, приготовившись к разговору, который предстояло вести осторожно, словно хирургу, работающему без анестезии.

«Елена Михайловна, расскажите мне о внуке. Когда вы в последний раз его видели?» – спросил майор, закуривая сигарету. Старушка вздрогнула от неожиданности вопроса, хотя прекрасно понимала, к чему ведет разговор. «Три дня назад заходил», – тихо ответила она, и в ее голосе появились защитные нотки. «Хороший мальчик, просто… просто трудное время сейчас у молодежи».

Воронцов кивнул и сделал затяжку. За восемнадцать лет службы он слышал эту фразу тысячи раз от матерей, бабушек, жен – всех, кто отчаянно пытался не видеть очевидного. «Трудное время» было универсальным оправданием для всего: от мелкого воровства до убийства. Майор понимал, что старушка цепляется за последние иллюзии о внуке, и разрушить их придется постепенно, как снимают повязки с незаживших ран.

«А что он у вас просил в последний визит?» – продолжил Воронцов, внимательно наблюдая за реакцией. Елена Михайловна замялась, покраснела и начала что-то бормотать о том, что внук «немного нуждается в деньгах». Из ее путаных объяснений майор понял главное – Антон регулярно выпрашивал у бабушки деньги, становился агрессивным при отказе, а в последние месяцы его аппетиты заметно выросли.

«Елена Михайловна, а Антон работает где-нибудь?» – спросил майор, уже зная ответ. Старушка опустила голову еще ниже. «Уволился полгода назад с завода. Говорит, хочет найти себя, заняться творчеством». Воронцов мысленно усмехнулся – «поиск себя» в двадцать три года при наличии наркотической зависимости обычно заканчивался поиском очередной дозы. «А какое у него творчество?» – уточнил майор. «Не знаю точно, – призналась бабушка. – Что-то с компьютерами, в интернете».

Картина становилась все яснее. Безработный молодой человек, регулярно просящий деньги у пенсионерки-бабушки, с изменившимся поведением и мифическими заработками в сети – классический портрет начинающего наркомана[9]. Воронцов знал, что такие «творческие» поиски обычно сводятся к сидению в социальных сетях под кайфом и попыткам найти способы добыть денег на следующую дозу.

«Скажите, а Антон в последнее время как-то изменился? В поведении, во внешности?» – майор задал вопрос, на который уже знал ответ. Елена Михайловна замолчала на долгое время, и Воронцов понял, что она борется сама с собой. Материнский инстинкт требовал защищать внука, но накопившиеся наблюдения говорили о том, что с мальчиком что-то серьезно не так.

«Похудел сильно, – наконец призналась старушка. – Раньше такой крепкий был, а теперь… худой, бледный. И нервный стал, раздражительный. Раньше такой ласковый был, а теперь может нагрубить, даже накричать. Говорю ему: «Антоша, что с тобой?», а он отмахивается, говорит, что у всех проблемы». В ее голосе слышалась боль женщины, которая понимает, что теряет близкого человека, но не может понять причину.

Воронцов записал ключевые моменты в блокнот. Потеря веса, изменение поведения, агрессивность, финансовые проблемы – все признаки наркотической зависимости налицо[12]. Но майор знал, что нельзя торопить события. Нужно было дать старушке возможность самой прийти к неизбежному выводу, иначе она замкнется в себе и перестанет сотрудничать.

«Елена Михайловна, а как давно эти изменения начались?» – спросил он мягко. «Года два назад, наверное. Сначала я думала – переходный возраст затянулся, потом решила, что из-за армии. Антон в армии не служил, получил отсрочку по учебе, а потом комиссовался по здоровью. Может, это его расстроило». Майор кивнул понимающе, хотя знал, что проблемы начались гораздо раньше армейских вопросов.

Разговор прервал стук в дверь. В комнату заглянул лейтенант Петров. «Александр Сергеевич, можно на минутку?» Воронцов извинился перед Еленой Михайловной и вышел в коридор. «Опросил соседей повторно», – доложил Петров. «Анна Петровна из сорок четвертой квартиры подтвердила – три дня назад слышала крики из квартиры Соколовой. Сначала мужской голос, агрессивный, потом плач. Длилось минут сорок».

«А что именно кричали?» – уточнил майор. «Точно не разобрала, но слышала слова «деньги», «последний раз» и что-то про «не могу больше». После этого долго плакала старушка». Воронцов затушил сигарету о подоконник. Картина становилась все четче – внук приходил к бабушке с требованием денег, получил отказ, устроил скандал, а на следующий день совершил кражу.

Вернувшись в комнату, майор увидел, что Елена Михайловна тихо плачет, вытирая глаза платком. «Я знаю, что вы думаете», – сказала она, не поднимая головы. «Думаете, что Антон украл мои украшения и деньги. Но он не мог… он же мой внук, я его растила, когда родители разводились. Он не мог меня обокрасть».

Воронцов сел напротив старушки и наклонился к ней. «Елена Михайловна, я понимаю, как вам тяжело даже думать об этом. Но давайте разберемся вместе. У кого еще есть ключи от вашей квартиры?» «Только у сына и у Антона», – ответила она машинально. «А сын где находится?» «На севере, на вахте. Уже месяц как уехал, позавчера звонил». «Значит, остается только Антон», – мягко подвел итог майор.

Старушка замолчала, и Воронцов понял, что она наконец начинает осознавать неизбежность выводов. «А скажите, когда Антон в последний раз просил у вас деньги?» – спросил он. «Три дня назад», – почти шепотом ответила Елена Михайловна. «И что вы ему ответили?» «Сказала, что больше не дам. Что пенсия маленькая, а он уже в этом месяце брал несколько раз. Сказала, пусть работу найдет».

«И как он отреагировал?» – майор знал, что подводит старушку к самому болезненному моменту. «Разозлился. Стал кричать, что я жадная, что мне не жалко собственного внука. Обозвал меня… – голос ее дрожал. – Сказал такие слова, каких никогда раньше не говорил. А потом ушел, хлопнув дверью. Я еще долго плакала после этого».

Воронцов записал все в блокнот, мысленно выстраивая хронологию событий. Три дня назад Антон приходил к бабушке с требованием денег, получил отказ, устроил скандал и ушел. На следующий день или через день он вернулся, когда старушки не было дома, воспользовался ключами и украл украшения с деньгами. Простая и печальная история, которая повторяется в российских семьях каждый день.

«Елена Михайловна, мне нужно задать вам прямой вопрос, и прошу отвечать честно. Вы подозреваете, что Антон употребляет наркотики?» Старушка резко подняла голову, в ее глазах читался ужас. «Нет! Ни в коем случае! Мой внук не наркоман!» Но голос ее дрожал, и майор понял, что подозрения у нее были давно, просто она отчаянно не хотела в это верить.

«А вы знаете признаки наркомании?» – спросил Воронцов мягко. «Потеря веса, изменение поведения, агрессивность, постоянная потребность в деньгах, проблемы на работе или учебе. Все это у Антона есть». Елена Михайловна смотрела на майора широко раскрытыми глазами, словно он произносил приговор. «Но может быть, это что-то другое? Депрессия, стресс?»

Воронцов понимал, что старушка цепляется за соломинку, но он должен был довести разговор до конца. «Возможно. Но кража у самого близкого человека – это крайняя мера, на которую идут только в самых критических ситуациях. Обычно к этому приводит наркотическая зависимость. Человеку нужна доза, у него абстинентный синдром, он готов на все».

«Абстинентный что?» – не поняла Елена Михайловна. «Состояние, когда наркоман не может получить наркотик», – объяснил майор. «У него начинаются боли, тремор, депрессия, панические атаки. В таком состоянии человек может совершить любое преступление, лишь бы достать деньги на дозу. Даже обокрасть самого близкого человека».

Старушка закрыла лицо руками и заплакала. Воронцов дал ей время прийти в себя, закурил очередную сигарету и посмотрел в окно на серый двор, где играли дети. Где-то среди них, возможно, рос будущий наркоман, который лет через десять будет обкрадывать собственную бабушку. Замкнутый круг российской действительности, из которого мало кто находит выход.

«Что теперь будет с Антоном?» – спросила Елена Михайловна, вытирая слезы. «Сначала его нужно найти», – ответил майор. «А потом допросить и выяснить все обстоятельства дела. Если он признается и будет сотрудничать со следствием, возможно, удастся договориться об условном наказании с обязательным лечением». «А если не признается?» «Тогда будет реальный срок. Кража с причинением значительного ущерба – это до пяти лет лишения свободы».

Елена Михайловна снова заплакала. «Я не хочу, чтобы его сажали. Лучше пусть лечится. Я готова забрать заявление, если это поможет». Воронцов покачал головой. «Так не получится. Дело уже возбуждено, отзывать заявление поздно. Но я постараюсь сделать все возможное, чтобы Антон получил помощь, а не только наказание».

Майор закрыл блокнот и выключил диктофон. Елена Михайловна медленно собирала сумочку, словно каждое движение причиняло ей боль. «Александр Сергеевич, а вы верите, что людей можно вылечить от этой болезни?» – спросила она перед уходом. Воронцов затушил сигарету и посмотрел на старушку усталыми глазами. «Верю. Но для этого человек сам должен захотеть лечиться. А это происходит не всегда».

Проводив Елену Михайловну, майор остался один в комнате для допросов. За окном начинало темнеть, а на столе лежали материалы дела, которые рисовали печальную картину семейной трагедии. Где-то в городе молодой парень, разрушенный наркотиками, пытался найти деньги на очередную дозу, а его бабушка плакала над разбитыми мечтами о любимом внуке.

Воронцов открыл новую пачку сигарет и принялся планировать поиски Антона Соколова. Дело было практически готово, оставалось только найти и допросить подозреваемого. Но майор знал, что это будет не просто задержание преступника, а финальный аккорд семейной трагедии, которая не имеет счастливого конца.

Глава 3. Охота

Майор Воронцов допил остывший кофе и потянулся к пачке сигарет. За окном отдела серел ноябрьский день, а на столе лежало дело Соколовой с фотографиями Антона – обычный парень двадцати трех лет с пустыми глазами и нездоровой худобой. Поиск начинался с самого очевидного – нужно было проверить все места, где теоретически мог появиться молодой наркоман с деньгами после удачной кражи.

Александр Сергеевич закурил и открыл блокнот со списком адресов. За восемнадцать лет службы он изучил город как анатом изучает человеческое тело – знал каждую артерию наркотрафика, каждый притон, каждую точку сбыта. Антон Соколов где-то здесь прятался, потратив украденные у бабушки деньги на очередную дозу, и майор методично начал его искать.

Первым делом Воронцов связался с участковыми всех районов города. Лейтенант Семенов из Заводского района доложил, что Антон не появлялся в своей съемной однокомнатке уже четыре дня – соседи подтвердили. Квартира заперта, на звонки не отвечает, почтовый ящик переполнен рекламными листовками. Классический сценарий – получил деньги и ушел в запой.

«Проверь местные притоны», – распорядился майор. «Особенно на Промышленной и за старым заводом. Если засветится – сразу звони». Семенов обещал объехать подведомственную территорию и связаться через пару часов. Воронцов знал, что участковые не горят желанием лезть в наркопритоны без серьезной поддержки, но надеялся на профессиональную солидарность.

Следующим звонком майор связался с оперуполномоченным отдела по наркотикам капитаном Кузнецовым. Тот был старым знакомым Воронцова, вместе служили еще в девяностых, когда наркоторговля только набирала обороты в российских городах. «Слушай, Петр, нужна помощь. Ищу паренька по фамилии Соколов, двадцать три года, героинщик. Украл у бабушки пятьдесят кусков и пропал».

Кузнецов помолчал, видимо, копаясь в памяти. «Антон Соколов? Светлые волосы, худой, на левой руке татуировка якорь?» Воронцов сверился с материалами дела – описание совпадало. «Он самый». «Знаю такого, – продолжил капитан. – Месяца три назад всплывал при задержании группы на Северной. Мелкий потребитель, ничего серьезного. Освободили в тот же день за недостатком состава».

«А где он обычно берет товар?» – уточнил майор. «По слухам, у Хромого на окраине. Но это не точно, я сам там давно не был. Знаешь, как сейчас с наркотой – схема меняется каждый месяц». Воронцов записал информацию и поблагодарил коллегу. Хромой был местной легендой – бывший десантник, потерявший ногу в Чечне и промышлявший мелкой торговлей наркотиками. Умный и осторожный, он умел находить общий язык с властями и редко попадался.

Майор потушил очередную сигарету и принялся обзванивать своих информаторов. В каждом районе города у него были люди, готовые за небольшую плату делиться информацией о криминальной обстановке. Кто-то работал из идейных соображений, кто-то за деньги, кто-то отрабатывал старые долги перед законом. Воронцов не делил их на категории – главное, чтобы информация была достоверной.

Первый звонок оказался результативным. Витек, работавший грузчиком на оптовом рынке, сообщил что видел парня, похожего на Антона, позавчера вечером у входа в подвал заброшенной девятиэтажки на улице Строителей. «Грязный был, трясущийся. С каким-то бомжом разговаривал». Воронцов записал адрес и попросил Витька следить за этим местом.

Второй информатор, Лена из района старого вокзала, ничего не знала об Антоне, но подтвердила, что в последние дни активность наркоманов заметно выросла. «Кто-то крупную партию завез, видимо. Все довольные ходят, деньги есть». Это косвенно подтверждало версию майора – Антон потратил украденные деньги на наркотики и теперь наслаждался результатом.

Третий звонок принес неожиданную информацию. Сергей по кличке Док, бывший фельдшер, лишенный лицензии за торговлю медикаментами, рассказал, что к нему два дня назад обращался молодой парень с просьбой продать шприцы. «Вид у него был поганый, руки тряслись. Денег много, но состояние плохое. Я ему посоветовал к врачу обратиться, но он только матом ругался».

Воронцов почувствовал, что след начинает проявляться. Антон определенно находился в городе, тратил украденные деньги на наркотики, но его состояние ухудшалось. Возможно, парень переборщил с дозой или купил некачественный товар. В любом случае, долго он на свободе не продержится.

К обеду майор решил лично объехать несколько потенциальных мест укрытия. Взяв с собой лейтенанта Петрова, он отправился в криминальные районы города. Первым пунктом стал подвал девятиэтажки на Строителей, где Витек видел похожего на Антона парня.

Место оказалось типичным наркопритоном – подвальное помещение с заколоченными окнами, металлической дверью и запахом мочи, перемешанным с едким дымом. У входа валялись шприцы, пустые ампулы и прочие следы наркотического быта. «Приятное местечко», – буркнул Петров, морщась от вони. Воронцов только усмехнулся – молодому лейтенанту еще предстояло привыкнуть к изнанке городской жизни.

Внутри их встретил бомж лет пятидесяти, представившийся Колей. Глаза его были мутными, речь заплетающейся, но на вопросы он отвечал охотно. «Антона-то? Знаю такого. Хороший парень, не жадный. Позавчера здесь был, уколы делал. А вчера его Хромой забрал, говорит, деньги должен».

Воронцов насторожился. Если Антон попал в долги к наркоторговцу, дело принимало серьезный оборот. Хромой не славился мягким характером, а наркоманы-должники имели обыкновение исчезать или всплывать в городском морге. «А где Хромого искать?» – спросил майор. «На старой базе, за кольцом. Все знают это место».

Выехав из притона, Воронцов связался с дежурным по городу и запросил группу захвата. Если Антон находился у Хромого, брать его нужно было с серьезной поддержкой. Наркоторговцы редко сдавались добровольно, а в последнее время стали активнее использовать оружие.

Старая база оказалась комплексом заброшенных складских помещений на окраине города. Когда-то здесь процветала торговля стройматериалами, но после кризиса владельцы разорились, оставив полуразрушенные ангары и офисные здания. Идеальное место для тех, кто предпочитает оставаться в тени.

Группа захвата прибыла через полчаса – четыре крепких парня в бронежилетах под командованием старшего лейтенанта Морозова. «Что имеем, майор?» – спросил Морозов, проверяя автомат. «Наркопритон, возможно, с оружием. Нужно взять одного паренька живым, он нам для дела нужен».

План был простым – окружить здание, заблокировать выходы и предложить всем находящимся внутри сдаться. Если начнут сопротивляться – действовать по обстановке. Воронцов знал, что наркоманы в состоянии абстиненции обычно не сопротивляются, но торговцы могли повести себя непредсказуемо.

Ангар номер три, где по информации располагался притон Хромого, выглядел заброшенным снаружи. Окна заколочены досками, железная дверь заперта на висячий замок. Но Воронцов заметил натоптанную тропинку к боковому входу и свежие следы машин на грунтовой дороге. «Живое» место.

«Полиция! Всем выйти с поднятыми руками!» – прокричал Морозов в мегафон. Ответом стала тишина, прерываемая только шумом ветра в металлических конструкциях. Майор кивнул группе захвата – пора действовать.

Боковая дверь поддалась с третьего удара плечом. Внутри ангара царил полумрак, разбавленный тусклым светом самодельных ламп. Воздух был густым от табачного дыма и запаха наркотиков. В углу на грязных матрасах лежали несколько человек в различных стадиях наркотического опьянения.

«Всем лечь! Руки за голову!» – скомандовал Морозов. Большинство находившихся в притоне даже не пошевелились – они были слишком накачаны наркотиками, чтобы реагировать на происходящее. Но один парень в углу попытался встать и побежать к черному ходу.

Воронцов сразу узнал Антона Соколова по фотографиям из дела. Внук Елены Михайловны выглядел ужасно – грязный, исхудавший, с воспаленными глазами и дрожащими руками. Одежда висела на нем как на вешалке, волосы слиплись от пота и грязи. Классический вид наркомана в состоянии абстинентного синдрома.

«Стой! Полиция!» – крикнул майор, бросившись в погоню. Но Антон бежал медленно, спотыкаясь и хватаясь за стены. Через несколько секунд Воронцов догнал его у заблокированного выхода. Парень не сопротивлялся – просто упал на колени и закрыл лицо руками.

«Антон Соколов?» – уточнил майор, надевая наручники. «Да», – едва слышно ответил тот. «Только… только не говорите бабушке, где меня нашли. Пожалуйста». В его голосе не было ни агрессии, ни страха – только бесконечная усталость и стыд.

Воронцов посмотрел на молодого человека, который еще неделю назад был любимым внуком заботливой старушки, а теперь валялся в наркопритоне среди шприцев и грязи. История повторялась с завидным постоянством – сначала легкие наркотики «для веселья», потом тяжелые «для кайфа», потом кража у самых близких людей ради очередной дозы.

При обыске у Антона нашли остатки героина на сумму около пятисот рублей и мелкие деньги – жалкие крохи от украденных у бабушки пятидесяти тысяч. Все остальное ушло на наркотики за последние дни. «Где деньги, которые ты украл у бабушки?» – спросил майор. «Потратил», – ответил Антон, не поднимая глаз. «На что?» «На дурь».

Остальных обитателей притона тоже задержали, но они представляли интерес только как свидетели. Хромого в ангаре не оказалось – по словам наркоманов, он ушел еще утром и должен вернуться только вечером. Майор оставил засаду и распорядился доставить Антона в отдел для дачи показаний.

По дороге в машине Антон несколько раз просил остановиться – его тошнило, тряслись руки, холодный пот стекал по лицу. Классические симптомы наркотической абстиненции, которые Воронцов видел сотни раз. Парень нуждался в медицинской помощи, но сначала предстоял допрос.

«Зачем ты это сделал?» – спросил майор, глядя в зеркало заднего вида. Антон молчал, уткнувшись лицом в колени. «Она же тебя любит больше жизни. Отдала бы последнее, лишь бы ты был здоров». «Я знаю», – прошептал тот. «Поэтому и не мог больше у нее просить. А ломка… ломка сильнее меня оказалась».

Воронцов затушил сигарету и покачал головой. Еще одна семейная трагедия подходила к концу. Преступник найден, дело раскрыто, можно отчитаться перед начальством об успешной работе. Но майор знал, что настоящая трагедия только начинается – впереди суд, приговор и разбитое сердце пожилой женщины, которая до конца жизни будет винить себя в случившемся.

Глава 4. Правда, которую не хочется знать

Антон Соколов сидел напротив майора Воронцова в тесной комнате для допросов, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Прошло уже три часа с момента задержания, абстинентный синдром набирал силу, и парень выглядел как загнанное животное. Глаза лихорадочно блестели, на лбу выступил пот, несмотря на прохладу в помещении. Воронцов методично заполнял протокол допроса, время от времени поглядывая на молодого человека с профессиональным интересом.

«Антон Сергеевич Соколов, двадцать три года, безработный», – диктовал майор, записывая анкетные данные. «Разъясняю вам права подозреваемого согласно статье сорок семь Уголовно-процессуального кодекса». Он монотонно перечислил весь список прав, который знал наизусть за восемнадцать лет службы, наблюдая, как Антон нервно покусывает губы и ерзает на стуле. Классическая картина наркомана в состоянии ломки – через несколько часов парень будет готов рассказать все, лишь бы его отпустили.

«Понятно ли вам, в чем вы подозреваетесь?» – спросил Воронцов, закуривая очередную сигарету. Антон кивнул, не поднимая глаз. «Кража из квартиры вашей бабушки Елены Михайловны Соколовой. Украдены золотые украшения и наличные деньги на общую сумму пятьдесят тысяч рублей. Статья сто пятьдесят восьмая Уголовного кодекса, кража с причинением значительного ущерба. До шести лет лишения свободы».

Майор сделал паузу, давая информации дойти до сознания подозреваемого. В тишине было слышно только тиканье настенных часов и шум дождя за окном. Антон сидел, уставившись в пол, и Воронцов видел, как он борется сам с собой. Отрицать очевидное бессмысленно – улики говорили сами за себя. Но признаться означало окончательно предать бабушку, которая всю жизнь его любила.

«Что вы можете сообщить по существу дела?» – продолжил майор стандартный вопрос. Антон поднял голову, в его глазах читалась боль. «Я ничего не крал», – тихо сказал он, но голос дрожал от неуверенности. «Понятно, – кивнул Воронцов. – А где вы были позавчера с утра до вечера?» «Дома спал». «А вчера?» «Тоже дома». «Свидетели есть?» Антон замолчал – свидетелей быть не могло, он провел эти дни в наркопритоне.

Воронцов открыл папку с материалами дела и достал фотографии с места происшествия. «Посмотрите внимательно», – сказал он, раскладывая снимки перед подозреваемым. «Это шкатулка вашей бабушки, откуда исчезли украшения. Тумбочка на кухне, где хранились деньги. Замки на входной двери – никаких следов взлома. Окна на четвертом этаже исключают проникновение снаружи». Антон смотрел на фотографии, и майор видел, как тот узнает знакомые предметы.

«У кого есть ключи от квартиры?» – продолжил допрос Воронцов. «У отца и у меня», – машинально ответил Антон, затем спохватился и замолчал. «Ваш отец находится на севере уже месяц, это легко проверяется. Значит, остаетесь только вы». Майор затушил сигарету и наклонился к подозреваемому. «Антон, я работаю в органах восемнадцать лет. Видел тысячи таких дел. Рано или поздно правда все равно выяснится».

Парень молчал, сжав зубы, но Воронцов видел, что его сопротивление ослабевает. Наркотическая абстиненция делала свое дело – организм требовал дозу, а перспектива долгого следствия и суда пугала больше тюрьмы. «Послушайте, – мягко сказал майор, меняя тон. – Я понимаю, что вам сейчас плохо. Я вижу, что вы больны. Но чем раньше мы разберемся с этой ситуацией, тем лучше для всех».

«А что, если я ничего не скажу?» – спросил Антон, и в его голосе появились нотки отчаяния. «Тогда будет долгое следствие, – ответил Воронцов. – Экспертизы, опознания, обыски. В итоге все равно докажем вину, но времени пройдет много. А пока вы будете под арестом, без лечения». Он помолчал, давая словам подействовать. «А если сознаетесь и поможете следствию, можно будет говорить о смягчающих обстоятельствах».

Антон закрыл лицо руками и тихо застонал. Воронцов понимал, что парень находится на пределе – физически и морально. Еще немного, и он сломается. Майор достал из ящика стола пластиковый стаканчик с водой и протянул подозреваемому. «Выпейте, станет легче». Антон жадно выпил воду, и его немного отпустило.

«Расскажите, как все начиналось», – мягко предложил майор. «Не с кражи же. С самого начала». Антон долго молчал, потом тихо заговорил: «Первый раз попробовал в институте. Курительную смесь, ничего серьезного. Просто любопытство было». Воронцов кивнул, не прерывая. Он знал, что сейчас главное – дать человеку выговориться, а детали можно уточнить потом.

«Потом стало интересно попробовать что-то покрепче. Амфетамин, экстази на вечеринках. Казалось, что контролирую ситуацию, могу остановиться в любой момент». Голос Антона становился увереннее – рассказывать оказалось легче, чем он думал. «А когда впервые попробовали героин?» – уточнил майор. «Год назад. Друг принес, сказал, что это совсем другие ощущения». Антон вытер пот со лба дрожащей рукой.

Воронцов записывал показания, мысленно выстраивая типичную схему наркотической зависимости. Любопытство, эксперименты с легкими наркотиками, переход к тяжелым, формирование физической зависимости. Дальше начинались проблемы с деньгами, работой, отношениями с близкими. И в итоге – преступления ради получения очередной дозы.

«После института вас отчислили?» – спросил майор. «Да, за прогулы и неуспеваемость. Родители думали, что я просто ленюсь». Антон горько усмехнулся. «А потом работу потеряли?» «Полгода назад. Опаздывал постоянно, иногда не приходил совсем. Начальник долго терпел, но потом уволил». В голосе парня не было обиды – он понимал, что сам виноват во всем происходящем.

«И с этого момента начались кражи?» – продолжил допрос Воронцов. Антон кивнул. «Сначала у друзей по мелочи. Телефон, планшет. Потом у знакомых. Говорил, что в долг беру, обещал вернуть». Майор видел, как тяжело дается каждое слово подозреваемому. Признаваться в предательстве друзей было болезненно, но впереди было еще хуже – рассказ о краже у бабушки.

«А бабушка знала о ваших проблемах?» – спросил Воронцов. «Подозревала, наверное. Видела, что я изменился, похудел, стал нервным. Но я врал, что все нормально». Антон помолчал, собираясь с силами. «Она давала мне деньги, когда я просил. Не много, по тысяче-две. Говорила, что у пенсионерки больше нет». В его голосе послышались слезы.

Майор понимал, что подошли к самому болезненному моменту. «Расскажите о краже», – тихо сказал он. Антон долго молчал, потом начал говорить, не поднимая глаз: «Три дня назад приходил к ней просить денег. Мне очень плохо было, ломка началась. А у нее денег не оказалось, сказала, что все потратила на лекарства». Он вытер глаза рукавом куртки.

«И что было дальше?» – продолжил майор. «Я разозлился, закричал на нее. Сказал, что она жадная, что мне плохо, а она не помогает. Бабушка заплакала, а я ушел, хлопнув дверью». Антон замолчал, переживая заново тот момент. «А на следующий день вернулись?» «Да. Знал, что она пошла в поликлинику к врачу, всегда по вторникам ходит. Открыл ключом дверь».

Воронцов записывал показания, время от времени задавая уточняющие вопросы. Картина происшедшего становилась все яснее. «Что именно украли?» «Золотые серьги из шкатулки, кольцо с камнем, цепочку. И деньги из тумбочки на кухне – она всегда там держала заначку». Антон говорил монотонно, словно рассказывал чужую историю. «Пятьдесят тысяч было».

«И что делали с украденным?» – продолжил допрос майор. «Золото сразу продал барыге на рынке за десять тысяч. Дешево, но быстро». Антон поднял глаза на следователя. «А деньги потратил на наркотики. За два дня все спустил». В его голосе не было жалости к себе – только бесконечная усталость и стыд.

Воронцов отложил ручку и посмотрел на молодого человека. Перед ним сидел не матерый преступник, а больной парень, которого наркотики превратили в вора. Жертва обстоятельств и собственных слабостей, человек, которому нужно лечение, а не тюрьма. Но закон есть закон, и кража остается кражей независимо от мотивов.

«Антон, вы понимаете, что совершили преступление?» – спросил майор. «Понимаю», – тихо ответил тот. «И что чувствуете к бабушке?» «Мне стыдно. Очень стыдно. Она меня всю жизнь любила, а я ее предал». Слезы потекли по его лицу. «Хотел бы что-то изменить?» «Хотел бы никогда не пробовать эту дрянь. Хотел бы вернуть ей деньги и украшения». Но вернуть уже было нечего.

Допрос прервал стук в дверь. Заглянул дежурный: «Александр Сергеевич, к вам бабушка подозреваемого пришла». Воронцов кивнул и попросил проводить Елену Михайловну в соседний кабинет. Антон вздрогнул, услышав про бабушку. «Она знает?» – спросил он испуганно. «Знает», – ответил майор. «И все равно пришла. Просит не сажать вас, готова забрать заявление».

Воронцов оставил Антона в комнате для допросов и прошел к Елене Михайловне. Старушка сидела на краешке стула, нервно теребя платок. Глаза были красными от слез, но в них читалась решимость. «Александр Сергеевич, я хочу забрать заявление», – сразу заговорила она. «Не надо сажать Антошу. Пусть лечится». Майор присел напротив нее и мягко объяснил, что дело уже возбуждено и отозвать заявление нельзя.

«Но вы же можете что-то сделать?» – умоляла старушка. «Он же больной, ему нужна помощь, а не тюрьма». Воронцов понимал ее боль – для бабушки внук оставался маленьким мальчиком, которого она когда-то качала на руках. Она не могла принять, что этот мальчик стал наркоманом и вором. «Елена Михайловна, я постараюсь сделать все возможное», – пообещал майор. «Но Антон должен лечиться. Серьезно лечиться».

Вернувшись к подозреваемому, Воронцов увидел, что тот сидит в той же позе, уставившись в пол. «Ваша бабушка просит не сажать вас», – сказал он. «Готова простить, если вы будете лечиться». Антон поднял голову, в глазах стояли слезы. «Я не достоин ее прощения», – прошептал он. «Это пусть она решает», – ответил майор. «А вы готовы лечиться?» Антон кивнул, не в силах говорить.

Майор закончил оформлять протокол допроса, в котором подробно излагалось признание подозреваемого. Дело было практически готово – оставалось только решить вопрос с мерой наказания. Воронцов понимал, что реальный срок убьет молодого человека окончательно, а условное наказание с лечением может дать ему шанс на новую жизнь. Но для этого нужно было убедить прокуратуру согласиться на компромисс.

Глава 5. Компромисс по-русски

Майор Воронцов сидел в своем кабинете, уставившись на материалы дела Соколовой. На столе лежали протокол допроса с признанием Антона, заключение эксперта о стоимости украденного имущества, справки из наркологического диспансера. Формально все было готово для передачи дела в суд – мотив, возможность, признание подсудимого. Классическая схема, которая сотни раз проходила через его руки за восемнадцать лет службы.

Александр Сергеевич закурил очередную сигарету и посмотрел на часы. Половина седьмого вечера, за окном уже темнело, а в отделе остались только дежурные. Большинство коллег давно разошлись по домам к семьям, а он все сидел и мучился вопросом, который не давал ему покоя уже третий день. Что делать с Антоном Соколовым?

По букве закона все было ясно – кража с причинением значительного ущерба, статья сто пятьдесят восьмая Уголовного кодекса, санкция до шести лет лишения свободы. С учетом смягчающих обстоятельств, признания и раскаяния, молодой человек получит года три реального срока. Отсидит, выйдет через полтора года по условно-досрочному, вернется к наркотикам и снова начнет воровать. Замкнутый круг российской пенитенциарной системы.

Воронцов затушил сигарету об урну и достал из ящика стола бутылку водки, оставшуюся с прошлой пятницы. Плеснул в стакан граммов пятьдесят и выпил залпом. Алкоголь обжег горло, но не принес облегчения. Майор понимал, что стоит перед выбором между формальной справедливостью и человечностью. И этот выбор был не из легких.

Воронцов налил себе еще водки и закурил новую сигарету. Он знал, что старушка права. Тюрьма не лечит от наркомании, а только усугубляет ситуацию. В местах лишения свободы наркотики достать еще проще, чем на воле, а методы их употребления там особенно опасны. Парень выйдет из тюрьмы не исправившимся, а еще более деградировавшим.

Но с другой стороны, закон есть закон. Кража остается кражей независимо от мотивов. Если начать делать исключения для наркоманов, где гарантия, что завтра не придется оправдывать алкоголиков, игроков, должников? Система правосудия держится на неотвратимости наказания, а не на жалости к преступникам.

Майор допил водку и принялся изучать статьи Уголовного кодекса, касающиеся назначения наказания. Статья семьдесят третая предусматривала возможность назначения условного осуждения при наличии определенных обстоятельств. Статья восемьдесят первая говорила об освобождении от наказания в связи с болезнью. Может быть, здесь и кроется решение проблемы?

Воронцов взял телефонную трубку и набрал номер заместителя прокурора района Игоря Петровича Семенова. Тот был опытным юристом, с которым майор работал уже несколько лет. Человек принципиальный, но понимающий, что иногда буква закона расходится с его духом.

«Игорь Петрович, добрый вечер. Извините, что беспокою так поздно», – начал разговор Воронцов. «Есть одно дело, хотел бы посоветоваться». Он коротко изложил суть ситуации с Антоном Соколовым, не скрывая своих сомнений относительно целесообразности реального лишения свободы для молодого наркомана.

Семенов выслушал внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. «Понимаю вашу дилемму, Александр Сергеевич», – сказал он, наконец. «Случай действительно непростой. С одной стороны, состав преступления налицо, с другой – есть все основания для смягчения наказания. Молодой возраст, признание вины, раскаяние, болезненное состояние». Прокурор помолчал, обдумывая варианты.

«А что, если мы оформим все как досудебное соглашение о сотрудничестве?» – предложил Семенов. «Парень дал полное признание, назвал места сбыта украденного, рассказал о наркопритоне. Формально это сотрудничество со следствием. А в качестве условий соглашения укажем обязательное лечение от наркозависимости». Воронцов почувствовал, что решение начинает вырисовываться.

«Но нужно будет убедить судью», – продолжил прокурор. «Марина Викторовна Кожевникова человек разумный, но принципиальная. Нужны будут серьезные основания для условного срока». Воронцов кивнул, хотя собеседник этого не видел. Судья Кожевникова действительно славилась справедливостью решений, но и строгостью в применении закона.

На следующий день майор снова встретился с Еленой Михайловной и подробно объяснил ей возможные варианты развития событий. «Если Антон согласится на длительное лечение, есть шанс получить условный срок», – сказал он. «Но это означает серьезные ограничения – регулярные проверки, запрет на выезд из города, обязательная реабилитация». Старушка готова была согласиться на любые условия, лишь бы внука не посадили в тюрьму.

Разговор с самим Антоном оказался сложнее. Парень находился в состоянии глубокой депрессии, считал себя конченым человеком, недостойным чьей-либо помощи. «Зачем вы тратите время?» – спрашивал он уныло. «Посадите и забудьте. Я все равно ничего не смогу изменить». Воронцову пришлось долго убеждать его, что шанс на новую жизнь есть у каждого.

«Антон, я работаю в органах восемнадцать лет», – говорил майор, глядя в потухшие глаза молодого человека. «Видел сотни таких, как вы. Кто-то ломался, кто-то находил в себе силы измениться. Разница только в одном – желании жить по-человечески». Он закурил сигарету и продолжил: «Тюрьма вас точно не вылечит. А лечение – может быть, поможет».

Процедура оформления досудебного соглашения заняла почти неделю. Нужно было получить согласие Антона, заключение нарколога о необходимости лечения, справки из реабилитационного центра о готовности принять пациента. Воронцов лично ездил в центр «Возрождение» на окраине города, где встретился с главным врачом Андреем Николаевичем Петровым.

«Случаи, подобные вашему, у нас бывают», – рассказывал врач в своем кабинете. «Суд назначает принудительное лечение, мы работаем с пациентом. Процент успеха невелик – примерно тридцать процентов доводят курс до конца, из них половина не возвращается к наркотикам». Статистика была невеселой, но все же давала некоторую надежду.

Реабилитационная программа рассчитывалась на год. Первые три месяца – стационарное лечение с полной изоляцией от внешнего мира. Детоксикация, восстановление физического здоровья, групповая и индивидуальная психотерапия. Затем амбулаторное наблюдение с постепенной социальной адаптацией. «Главное, чтобы сам хотел лечиться», – подчеркнул врач. «Принуждение дает только временный эффект».

Наконец все документы были готовы, и дело передали в суд. Судья Кожевникова назначила заседание на вторник следующей недели. Воронцов приготовился к сложному процессу – нужно было убедить суд в целесообразности условного осуждения с обязательным лечением.

В день суда в зале собрались все участники драмы. Антон в чистой рубашке и брюках, которые принесла ему бабушка, выглядел гораздо лучше, чем месяц назад в притоне. Елена Михайловна сидела в первом ряду, нервно теребя платок. Прокурор Семенов просматривал свои записи, готовясь к выступлению.

Судья Кожевникова внимательно изучила материалы дела и выслушала всех участников процесса. Антон еще раз признал свою вину и выразил готовность пройти лечение. Елена Михайловна со слезами просила суд дать внуку шанс на исправление. Прокурор поддержал ходатайство о применении статьи семьдесят третьей Уголовного кодекса.

«Подсудимый Соколов», – обратилась судья к Антону. «Вы понимаете, что условное осуждение – это не освобождение от ответственности? Это доверие, которое нужно оправдать». Антон кивнул, не поднимая глаз. «Если вы нарушите условия приговора или откажетесь от лечения, будете направлены в места лишения свободы для отбывания полного срока наказания».

Суд удалился на совещание, которое длилось больше часа. Воронцов курил в коридоре и размышлял о превратностях судьбы. Три недели назад он получил обычный вызов на квартирную кражу, а теперь решается судьба молодого человека и горе старой женщины. Такова работа оперативника – каждое дело переплетается с человеческими судьбами.

Наконец суд вернулся с решением. «Именем Российской Федерации», – начала зачитывать приговор судья Кожевникова. «Соколов Антон Сергеевич признается виновным в совершении преступления, предусмотренного частью третьей статьи сто пятьдесят восьмой Уголовного кодекса». Воронцов затаил дыхание, ожидая главного.

«Назначить наказание в виде лишения свободы на срок три года условно с испытательным сроком четыре года», – продолжила судья. «С обязательным прохождением курса лечения от наркотической зависимости в реабилитационном центре». Елена Михайловна всхлипнула от облегчения, а Антон впервые за долгое время поднял голову.

После оглашения приговора Воронцов подошел к Елене Михайловне. Старушка благодарила его со слезами на глазах, но майор понимал, что главное испытание еще впереди. «Теперь все зависит от Антона», – сказал он мягко. «Суд дал ему шанс, но воспользуется ли он им – это его выбор». Бабушка кивала, обещая контролировать внука и поддерживать его.

Вечером Воронцов сидел в том же кабинете, где месяц назад размышлял над материалами дела. На столе лежали документы о передаче Антона Соколова под наблюдение службы пробации и в реабилитационный центр. Дело было закрыто, отчеты сданы, можно было забыть и переходить к следующим преступлениям.

Но майор знал, что не забудет эту историю никогда. Слезы Елены Михайловны, когда она узнала о краже. Пустые глаза Антона в наркопритоне. Мучительный выбор между законом и справедливостью. Все это останется с ним, как остаются в памяти оперативника сотни человеческих трагедий, через которые проходит его работа.

Александр Сергеевич закурил последнюю сигарету дня и посмотрел на фотографию дочери, стоявшую на столе. Девочке было уже семнадцать, через год поступать в институт. Он надеялся, что она никогда не столкнется с тем злом, с которым ему приходится бороться каждый день. Но если столкнется, то пусть рядом окажутся люди, готовые протянуть руку помощи.

За окном наступала ночь, а где-то в городе уже совершались новые преступления, которые завтра лягут на его стол. Воронцов выключил свет в кабинете и направился к выходу. Еще один день в жизни старшего оперуполномоченного подходил к концу. День, когда удалось найти компромисс между законом и человечностью. Такие дни случались нечасто, но именно они делали работу милиционера осмысленной.

Святотатство

Глава 1. Священный металл

Майор Воронцов затушил сигарету об урну у входа в отделение и недовольно посмотрел на часы. Половина одиннадцатого утра, а он уже третью сигарету курит. Неделя началась паршиво – с понедельника висело три нераскрытые квартирные кражи, начальство требовало отчеты, а вчера жена бывшая звонила и орала про алименты. Александр Сергеевич вздохнул и направился к своему столу, мысленно прикидывая, сколько кофе потребуется, чтобы дотянуть до обеда без желания послать всех подальше.

Телефон зазвонил, едва майор сел в кресло. Дежурный доложил без лишних церемоний: "Александр Сергеевич, кража в храме на Первомайской. Настоятель ждет, говорит, дело срочное". Воронцов хмыкнул – все дела у граждан срочные, особенно когда касаются их кошелька. "Еду", – коротко ответил он и потянулся к куртке. Церковные кражи попадались нечасто, но обычно оказывались самыми запутанными. Слишком много в храмах было людей с сильными убеждениями и слабыми нервами.

Храм Святого Николая располагался в старом районе города, где хрущевки соседствовали с частными домами, а новенькие иномарки парковались рядом с потрепанными "девятками". Церковь была построена лет двадцать назад на пожертвования прихожан – типичная современная постройка из красного кирпича с золотыми куполами, которые блестели на октябрьском солнце. У входа толпилось несколько человек, оживленно обсуждавших что-то между собой.

Воронцова встретил настоятель отец Михаил – мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородой и беспокойными глазами. Священник явно нервничал, что было заметно по его суетливым движениям и дрожанию рук. "Майор, слава Богу, вы приехали", – заговорил он, не дав Воронцову толком поздороваться. "У нас ужасное дело случилось. Украли церковную утварь и две старинные иконы. Это же святотатство!"

Александр Сергеевич достал блокнот и оглядел священника внимательным взглядом. За восемнадцать лет службы он научился читать людей, как криминальные сводки – быстро выделяя главное и отсеивая шелуху. Отец Михаил определенно что-то скрывал. Нервничал он не как человек, у которого украли ценности, а как тот, кого поймали на месте преступления.

"Расскажите подробнее, что именно украли и когда это обнаружили", – попросил майор, закуривая сигарету. Священник поморщился от табачного дыма, но ничего не сказал. "Обнаружили утром, когда пришел готовиться к службе. Из алтаря пропали серебряный потир и дискос – это чаша и блюдо для причастия, – объяснил отец Михаил. – А с иконостаса сняли две старинные иконы: Николая Чудотворца и Богородицы. Они очень дорогие, еще прапрабабушка моя передавала их в храм".

Воронцов записал информацию и спросил о стоимости украденного. Настоятель замялся, явно прикидывая в уме какую сумму назвать. "Ну… потир и дискос тысяч сто стоят, наверное. А иконы…" Он замолчал, нервно теребя край рясы. "Точно сказать сложно. Может, тысяч триста, а может, и больше. Они старинные, семейные".

Майор поднял бровь. За годы работы он насмотрелся на всякое, но когда люди не могли толком оценить стоимость украденного имущества, это всегда вызывало подозрения. Либо владелец врет про ценность, либо сами вещи получены не самым законным путем. "Хорошо, посмотрим место происшествия", – сказал он и направился к входу в храм.

Внутри церкви было полутемно и прохладно. Пахло ладаном и свечным воском. Несколько старушек в платках молились перед иконами, время от времени бросая любопытные взгляды на майора и настоятеля. В алтаре, куда провел отца Михаила, действительно не хватало нескольких предметов на престоле – было видно по светлым пятнам на ткани. А на иконостасе зияли две пустоты между другими иконами.

"Замков на дверях нет?" – уточнил Воронцов. "Есть, но мы их редко запираем. Храм должен быть открыт для людей", – ответил настоятель. "А кто имеет доступ в алтарь?" "Я, диакон Петр и псаломщик. Ну и староста церковный, Василий Петрович. Он ключи дублирующие держит".

Майор обошел алтарь, внимательно изучая обстановку. Никаких следов взлома не было – похоже, вор знал, где что лежит, и действовал уверенно. "Когда в последний раз видели эти предметы на месте?" – спросил он. Отец Михаил задумался. "Позавчера была служба, все было на месте. А вчера в храме никого не было, я с утра уехал в епархию по делам".

"Понятно. Теперь мне нужно поговорить с вашими прихожанами. Кто сейчас в храме?" Настоятель оглядел молящихся и перечислил несколько имен. Воронцов выбрал первую – пожилую женщину в черном платке, которая явно прислушивалась к их разговору.

Матушка Анна оказалась местной старожилкой, которая ходила в этот храм с самого его основания. Говорила она охотно, но осторожно, как человек, привыкший следить за словами. "Ужасное дело, майор. Кто же на святое место руку поднимет? Хотя…" Она многозначительно посмотрела в сторону группы молодых людей у свечного ящика. "У нас тут в последнее время порядки новые вводят. Молодежь всякую привечают, а старых прихожан не уважают".

Воронцов проследил ее взгляд. У свечного ящика действительно стояли несколько молодых людей лет тридцати – мужчины в джинсах и свитерах, женщины без платков. Они о чем-то тихо разговаривали между собой, периодически поглядывая на майора. "А что за конфликты у вас тут?" – поинтересовался он.

Анна Ивановна наклонилась ближе и зашептала: "Да привел батюшка в храм этого Семенова, Михаила Андреевича. Тот сразу реформы начал предлагать – службы сокращать, деньги по-новому тратить. А мы, старые прихожане, против. Мы ведь храм строили, деньги жертвовали. И вот теперь нам указывают, как веру свою исповедовать". В ее голосе звучала плохо скрываемая обида.

Майор записал информацию и подошел к группе молодых прихожан. Михаил Семенов оказался энергичным мужчиной лет тридцати пяти с умными глазами и твердым рукопожатием. Работал менеджером в частной фирме, в храм ходил около года. "Ужасная история с кражей", – сказал он, качая головой. "Но не удивительная. У нас тут такая атмосфера в последнее время… Старые прихожане против любых изменений, деньги тратятся непонятно на что, отчетности никакой".

"А какие изменения вы предлагали?" – спросил Воронцов. Семенов оживился. "Да элементарные вещи! Сделать прозрачным расходование пожертвований, создать приходской совет, чтобы все решения совместно принимать. А еще службы немного сократить – три часа стоять людям тяжело. Но старики в штыки все воспринимают. Говорят, мы традиции разрушаем".

Рядом с Семеновым стояла молодая женщина лет двадцати пяти – Елена, как она представилась. Работала бухгалтером, в храм ходила вместе с Михаилом. "Знаете, майор", – вмешалась она в разговор, – "я тут недавно пыталась разобраться в финансах прихода. Отец Михаил показал какие-то бумажки, но толком ничего не объяснил. А суммы там приличные – люди жертвуют немало".

Воронцов почувствовал, что нащупал первую зацепку. Финансовые разногласия в церковной общине были делом обычным, но иногда приводили к весьма неожиданным последствиям. "А кто у вас финансами занимается?" – уточнил он. "Формально отец Михаил", – ответил Семенов. "Но фактически все решает староста Василий Петрович. Человек он честный, но… старой закалки. Считает, что мирянам не положено в церковные дела вмешиваться".

Майор решил поговорить с этим старостой. Василий Петрович Коровин оказался крепким мужчиной лет шестидесяти с седыми усами и жесткими глазами. Майор сразу определил тип – бывший военный или милиционер, привыкший к порядку и не терпящий возражений. "Кража, говорите?" – спросил Коровин, выслушав вопрос. "Да, дело нехорошее. Но не удивительное. Расхлябанность кругом, дисциплины никакой".

"А как вы считаете, кто мог совершить кражу?" Староста подумал, поглаживая усы. "Да кто угодно. Храм открыт, люди всякие ходят. Может, наркоман какой заглянул и польстился на блестящее. А может…" Он многозначительно посмотрел в сторону группы Семенова. "У нас тут молодежь активная очень. Все им не так, все переделать хочется. Вот и додумались, может, что батюшку проучить надо".

Воронцов поднял бровь. "Вы считаете, что кражу могли совершить ваши же прихожане?" "А почему нет?" – пожал плечами Коровин. "Этот Семенов все время про деньги говорит, про прозрачность всякую. Может, решил нам показать, как плохо ценности охраняются. А может, вообще сам украл, чтобы потом сказать: мол, видите, какая у нас безалаберность".

Такая версия показалась майору интересной, хотя и довольно экзотической. Он еще раз обошел храм, внимательно изучая обстановку и переговорив с несколькими прихожанами. Картина вырисовывалась любопытная – община раскололась на два лагеря, каждый из которых считал другой чуть ли не врагом веры. Отец Михаил явно не справлялся с ситуацией, мечась между сторонами и всех нервируя своей нерешительностью.

Вернувшись к настоятелю, Воронцов задал прямой вопрос: "Отец Михаил, у вас в общине серьезный конфликт. Не могли бы вы рассказать подробнее?" Священник побледнел и начал запинаться: "Какой конфликт? Нет у нас никакого конфликта. Обычные разногласия, такое в каждом храме бывает". Но майор видел, что настоятель врет. Слишком уж нервно он себя вел, слишком часто отводил глаза.

"Хорошо, – сказал Воронцов, закрывая блокнот. – Я возьму отпечатки пальцев в алтаре и на иконостасе. А вам советую подумать, что еще вы мне не рассказали. Потому что кража церковной утвари – это не просто воровство. Это статья сто шестьдесят четвертая Уголовного кодекса, вандализм. Срок до трех лет". Он сделал паузу, давая словам дойти. "И если выяснится, что кто-то из ваших прихожан причастен к краже, а вы покрывали его из ложно понятых соображений, то это уже пособничество".

Отец Михаил совсем растерялся. "Майор, да что вы такое говорите? Я никого не покрываю. Просто… просто не хочется выносить наши внутренние проблемы на всеобщее обозрение. Храм – это место молитвы, а не судебных разбирательств".

Воронцов усмехнулся. За годы работы он слышал множество подобных объяснений – от семейных скандалов до корпоративных разборок. Люди всегда надеялись, что смогут решить проблемы сами, без вмешательства закона. Но обычно получалось только хуже. "Отец Михаил, преступление уже совершено. И теперь это дело полиции, а не церковное. Чем быстрее вы мне расскажете всю правду, тем быстрее мы найдем вора и вернем украденное".

Священник помолчал, явно борясь с собой. Наконец вздохнул: "У нас действительно не все гладко в последнее время. Семенов со своей группой хочет все перестроить, а старые прихожане против. Я пытаюсь всех примирить, но получается плохо. А недавно еще и деньги пропали из кружки для пожертвований. Небольшая сумма, тысяч пять. Я решил не поднимать шум, подумал, может, кто-то по ошибке взял".

"Когда это случилось?" – насторожился майор. "На прошлой неделе. В четверг обнаружил, что кружка пустая, хотя накануне там деньги были". "И вы никому об этом не сказали?" "Только старосте. Он посоветовал помолчать, сказал, сам разберется. Но пока ничего не выяснил".

Воронцов почувствовал, что дело принимает интересный оборот. Сначала пропали деньги из кружки, теперь церковная утварь и иконы. Либо в храме завелся систематический вор, либо кто-то методично мстит общине за что-то. "А кроме вас и старосты кто еще знал про пропавшие деньги?" "Никто", – быстро ответил настоятель. Но Воронцов заметил, как дернулся его левый глаз – верный признак лжи.

"Отец Михаил, я еще раз спрашиваю – кто еще мог знать?" Священник помялся, потом тихо сказал: "Возможно, диакон Петр что-то подозревал. Он заметил, что я расстроенный ходил, спрашивал, что случилось. Я ему не рассказывал, но он человек наблюдательный".

Майор записал информацию. Картина становилась все запутаннее. Церковная община, раздираемая внутренними конфликтами, пропавшие деньги, украденная утварь – все это складывалось в головоломку, которую предстояло решить. И Воронцов подозревал, что самое интересное еще впереди.

Выходя из храма, он еще раз оглядел группки прихожан, которые продолжали о чем-то шептаться между собой. Каждый смотрел на других с подозрением, каждый считал себя правым, а остальных виноватыми. Классическая ситуация для семейного или корпоративного конфликта, только происходила она в церкви. И где-то среди этих богобоязненных людей прятался вор, который не побоялся поднять руку на святыни.

Александр Сергеевич закурил очередную сигарету и посмотрел на купола храма. Начинался интересный день.

Глава 2. Божий дом разделенный

Майор Воронцов вернулся в храм на следующий день с утра пораньше, до начала службы. Хотел поговорить с прихожанами без лишних свидетелей и театральности. За ночь он перечитал материалы дела, просмотрел записи с камер наблюдения ближайших домов и пришел к выводу, что кража церковной утвари – это только видимая часть айсберга. Слишком уж странно вели себя все участники вчерашнего разговора, слишком много недомолвок и косых взглядов.

Александр Сергеевич закурил у церковной ограды и стал наблюдать за прибывающими на утреннюю службу людьми. Картина была любопытная – прихожане явно группировались, избегая общения между собой. Пожилые люди в темной одежде собирались у одного входа, молодежь и люди среднего возраста – у другого. Между группами чувствовалось напряжение, как на футбольном матче между принципиальными соперниками.

Первым к майору подошел Василий Петрович Коровин, церковный староста. Вид у него был озабоченный, а в глазах читалась плохо скрываемая тревога. "Александр Сергеевич, хорошо, что вы пришли", – сразу заговорил он. "Нам нужно серьезно поговорить. То, что вчера произошло – это не просто кража. Это диверсия против нашего прихода".

Воронцов поднял бровь. За годы работы он слышал самые невероятные теории, но диверсия в церкви была новым жанром. "Расскажите подробнее", – попросил он, затягиваясь сигаретой. Коровин оглядел группу молодых прихожан у противоположного входа и понизил голос: "Видите этих? Они полгода как пришли к нам и сразу начали все перестраивать. Говорят, что мы неправильно веруем, что батюшка плохо службы ведет, что деньги неправильно тратим".

"А деньги как тратятся?" – уточнил майор. Коровин замялся, явно выбирая слова. "По-православному тратятся. На храм, на нужды прихода. А эти хотят всякие отчеты, ревизии устраивать. Как в конторе какой-то". В его голосе звучало возмущение. "Мы тридцать лет этот храм строили, своими руками, на свои деньги. А они приходят и учат нас, как жить".

Майор достал блокнот и записал основные моменты. "И вы считаете, что кражу совершили именно они?" "А кто же еще?" – пожал плечами староста. "Хотят показать, что у нас порядка нет, что не можем мы храм охранить. А потом скажут – давайте мы управлять будем, мы лучше организуем".

В это время к ним приблизилась группа пожилых прихожан. Все женщины в черных платках, мужчины в темных костюмах. Лица серьезные, настроение явно боевое. "Василий Петрович, что милиционер говорит?" – спросила одна из женщин, представившаяся Марией Ивановной. "Нашел, кто украл?"

Воронцов представился и коротко объяснил ситуацию. Реакция была предсказуемой – все сразу заговорили о "новых", которые пришли и начали все разрушать. "Тридцать лет мы здесь молились", – возмущенно говорила Мария Ивановна. "Храм строили, деньги собирали, батюшку содержали. А они пришли и сразу – то не так, это не так".

"А что конкретно они предлагают изменить?" – поинтересовался майор. Ответы посыпались со всех сторон. "Службы сокращать хотят!" "Деньги по-новому считать!" "Молодежь всякую приводят!" "А еще женщинам без платков в храм разрешают!" Последнее прозвучало особенно возмущенно.

Александр Сергеевич записал основные претензии и решил выслушать другую сторону. Он подошел к группе молодых прихожан, которые все еще стояли у бокового входа. Михаил Семенов был среди них – энергично что-то объяснял остальным, размахивая руками. Увидев майора, он прервал разговор и подошел к нему.

"Добрый день, Александр Сергеевич. Как продвигается расследование?" – спросил Семенов. Майор отметил про себя, что тон у него был более уверенный, чем вчера. "Пока собираю информацию", – ответил Воронцов. "Вчера вы говорили о конфликтах в приходе. Расскажите подробнее".

Семенов оглянулся на группу старых прихожан и усмехнулся. "Видите сами. Два лагеря, между которыми пропасть. Мы пришли сюда год назад, хотели влиться в общину, помочь приходу развиваться. А получили в ответ только агрессию и обвинения в разрушении традиций".

"А что вы конкретно предлагали?" Семенов достал из кармана несколько листов бумаги. "Вот, смотрите. План развития прихода на ближайшие три года. Создание молодежного центра, организация благотворительных программ, прозрачная система управления финансами. Все цивилизованно, по-европейски".

Воронцов пробежал глазами по документу. Выглядело действительно солидно – таблицы, графики, бюджеты. Но майор понимал, что для людей старой закалки подобный подход мог выглядеть как покушение на святое. "А церковное руководство как к этому отнеслось?"

"Отец Михаил сначала вроде заинтересовался", – ответил Семенов. "Но потом староста и его группа начали давить, говорить, что мы разрушители и еретики. Батюшка не выдержал давления и фактически от нас отвернулся". В его голосе звучала обида. "А мы ведь только хотели помочь".

К разговору присоединилась Елена, которую майор помнил с вчерашнего дня. "Знаете, Александр Сергеевич, я попробовала разобраться в финансах прихода", – сказала она. "Формально все вроде правильно, но много непонятных трат. То на ремонт, которого не видно, то на церковную утварь, которая куда-то исчезает".

"Что значит, исчезает?" – насторожился майор. "Ну, в документах значится, что покупали новые иконы, подсвечники, церковные книги. А я их в храме не вижу". Елена понизила голос. "Складывается впечатление, что деньги тратятся не по назначению. А когда мы попытались поднять этот вопрос, нас обвинили в том, что мы в церковные дела лезем".

Воронцов почувствовал, что нащупал интересную линию. Финансовые махинации в религиозных организациях были делом обычным – слишком много соблазнов и слишком мало контроля. "А суммы, какие проходят?" "Да немалые", – ответил Семенов. "По нашим подсчетам, за последний год через приход прошло около миллиона рублей. Пожертвования, свечи, требы, крестины, венчания".

Майор записал цифры. Миллион в год для среднего прихода – это действительно серьезные деньги. И если они тратятся неправильно, то это может стать причиной не только кражи, но и более серьезных конфликтов. "А где эти финансовые документы хранятся?"

"У настоятеля и старосты", – ответила Елена. "Мы просили показать, но отец Михаил сказал, что это внутреннее дело церкви. А староста вообще заявил, что мирянам не положено в такие вопросы вмешиваться".

В это время из храма вышел отец Михаил. Увидев майора в окружении "реформаторов", он заметно нахмурился и направился к ним. "Александр Сергеевич, что здесь происходит?" – спросил он с плохо скрываемым недовольством. "Надеюсь, вас не вводят в заблуждение всякими сплетнями?"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.