Алексей Куйкин
Смоленское сыскное отделение. Эпизоды криминальной жизни губернского гоорода

1908-й год

До сих пор не утихают споры, когда именно появилось слово гопники и понятие гоп-стоп. Кто-то указывает на конец 19 века, когда на Лиговке в Санкт-Петербурге было организовано Государственное общество призрения (ГОП). Кто-то утверждает, что эти понятия появились после революции и гражданской войны. На основании архивных документов можно смело утверждать только одно, в начале 20 века гоп-стоп в губернском городе Смоленске был. Вы хотите примеров, их есть у меня…

Иногда правосудие в царские времена просто ставит меня в тупик. Такие выверты бывают что ой. Да и вообще, из документов следует, что Краснинский большак совсем не спокойное место. Аж жутко рядом жить. Ну да ладно к делам: в марте 1905 года крестьянин деревни Ширяево Хохловской волости, со своим подельником на Краснинском большаке ограбили Ицку Лейбовича Россенберга. Отобрали у него кошелёк с 20 рублями денег, а с саней похитили котомку с селёдкой, булкой хлеба и молитвенником. При этом держали Ицку за руки и наносили ему ПОБОИ. Вердикт присяжных: виновны, но без насилия, поэтому достойны снисхождения. Как-так, почему без насилия – морду ведь набили? Непонятно. В феврале 1906 два жителя Михновки вытряхнули из проезжающих саней дворянина Константина Васильевича Губина. Затем и самого Губина вытряхнули из шубы. И в порыве социальной справедливости – революция на дворе всё же, набили ему морду и отобрали бумажник с деньгами. Вердикт присяжных догадываетесь какой? Ага – виновны, но без насилия???

26 ноября 1908 года на Свирской улице губернского города двое молодых людей потребовали денег на водку у крестьянина деревни Ерофеево (Рафеево) Хохловской волости Смоленского уезда Семёна Сазонова, а когда тот им в денежном вспомоществовании отказал, сняли с гостя города армяк. Грабители на извозчике номер 430 укатили в неизвестном направлении, а Сазонов побежал «жалиться» в полицию. Но «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…» На мосту за Днепровскими воротами пассажиры своим поведением крайне заинтересовали проходивших мимо полицейского надзирателя Смоленского сыскного отделения Владимира Ивановича Грундуля и городового Абрамова. Полицейские остановили сани и при осмотре обнаружили под полостью армяк. Для выяснения на том же извозчике стражи порядка отвезли задержанных в первую полицейскую часть, где располагалось и сыскное отделение. А там уже сидит крестьянин Сазонов, каковой предъявленный ему армяк сразу же опознал, как и нападавших на него. Грабителями оказались тридцатитрёхлетний крестьянин деревни Кловка Хохловской волости Алексей Алексеевич Солодков и смоленский мещанин Пётр Ильич Зуев, 22-х лет от роду, проживающий в той же деревне. Солодков с Зуевым выдали сыскарям интересную историю. Мол, давний знакомец Солодкова Сазонов, углядев дружка на Свирской улице, пристал как банный лист к одному месту, требуя непременно выпить за встречу. Но денег ни у кого из троицы не оказалось, и именно поэтому Сазонов сам предложил заложить свой армяк. А отдал он его Солодкову так как тот знал все злачные места в городе. Крестьянин Семён признал, что поверхностно знаком с Алексеем Солодковым, но с пеной у рта, бия себя лаптем в грудь доказывал, что паразит Лёха со товарищем требовали с него денег на водку, а после, применив физическое насилие, сняли с него верхнюю одежду, оставив раздетым на ноябрьском морозе. А когда выяснилось, что извозчика величают Никитой Яковлевичем Солодковым, для полицейских всё стало на свои места. По-видимому, не первый раз троица выходила на промысел на улицы губернского города. И за армяк, оценённый Сазоновым в 3 рубля 50 копеек, грабители пару-тройку месяцев в тюрьме да просидят. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 4, лист 5-7)

3 декабря того же 1908 года агент Смоленского сыскного отделения Карл Иванович Пупил приехал на поезде в уездный город Рославль. Что интересно, по всем ведомостям и приказам четверо полицейских нижних чинов сыскного отделения, Абрамов, Пупил, Краукле и Бычков, числятся городовыми, но во всех рапортах называют себя агентами. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 18, лист 8) У смоленских сыскарей появилась оперативная информация, что банда, производившая в течение всего года налёты на казённые винные лавки в Смоленском, Рославльском и Ельнинском уездах, скрывается именно в Рославле. И если предыдущие налёты не приносили большого дохода, то в 22 ноября в Смоленске на Витебском шоссе трое бандитов унесли из кассы аж 130 рублей ассигнациями и серебром. В очень короткий срок Карл наш Иванович установил знакомство с неким Леонидом Худосовцевым, каковой, вскоре, познакомил агента со своими друзьями, Прохором Чулковым и Кузьмой Рыжковым. В рапорте своему начальнику Пупил объяснял доверие и говорливость новых знакомых тем, что он представился сознательным товарищем, разделяющим идеи социализма. Но есть у меня большое подозрение, что агент сыскного своих новых знакомых просто напоил, и по пьянке ребятишки взялись хвастаться. И казённые винные лавки они грабили, и налёт на дом фабриканта Глембовецкого в Смоленске в июле 1906 устроили, и в том же году участвовали в вооружённом ограблении конной почты в Рославле. И всё это рассказывалось человеку, знакомому с ними всего-то пару дней, пусть и своему брату-социалисту.

От полученной информации Пупил, по-видимому, малость обалдел, и телеграммой вызвал в Рославль своё начальство. Также агент указывал, что банда в ближайшее время готовиться устроить набег на дом некоего священника в Рославле и упорно склоняет его, Пупила, к участию в грабеже. Руководство в лице начальника Смоленского сыскного отделения губернского секретаря Николая Евдокимовича Ткачёва, взявшего с собой в усиление полицейского надзирателя Ячичко, не замедлило явиться. Пупил представил бандитам Ткачёва как своего непосредственного командира в деле экспроприации на пользу социал-революционной партии. Что показательно встреча проходила в одной из пивных Рославля с распитием пива за счёт Николая Евдокимовича. Ткачёв был поражён крайней молодостью налётчиков, самому старшему из троицы Рыжкову было всего 25 лет, а также их доверчивости и юношескому гонору. Хитрый сыскарь, показав бандитам имевшийся при нём «Маузер», взялся рассказывать самые настоящие сказки о том, как трудилась его революционная ячейка на ниве «экспроприации», чем вызвал Чулкова на полную откровенность. Пьяный Прохор в подробностях поведал Ткачёву о «подвигах» своих и его верных друзей Худосовцева с Рыжковым. Выдал массу фамилий других революционеров, участвовавших как в налёте на конную почту, так и в грабеже владельца кафельного завода Глембовецкого в Смоленске. При налёте на винную лавку в деревне Любовке Рославльского уезда, рассказал Прохор, Кузьма Рыжков был ранен стражником в левую ногу. Хвалился Чулков, что сам не трусливого десятка, и во время восстания дрался в Красноярске на баррикадах против войск генерала Рытько. Новый знакомый пообещал Чулкову, что его люди обязательно будут участвовать в налёте на дом священника, на чём встреча была окончена. Ячичко проследил Чулкова до его дома, а Ткачёв отправился в местное полицейское управление разузнать адреса остальных участников банды.

Уже через пару часов начальник сыскного отделения имел на руках адреса всех трёх фигурантов дела. Дело было за немногим, арестовать. К Чулкову отправился сам Ткачёв в компании надзирателя Ячичко и агента Пупила. Смоленские полицейские были усилены рославльским полицейским надзирателем Нестеровым и двумя городовыми. Местных полицейских начальник сыскного отделения оставил шагах в ста от квартиры Прохора Чулкова, а Пупил с Ячичко должны были вызвать бандита со двора на улицу. Прохор, выйдя со двора, увидал подходящего к нему Ткачёва, прошмыгнул мимо рук агентов обратно во двор и, прыгучим барсом перепрыгнув забор, был таков. Погоня успехом не увенчалась, бандит спрятался в лабиринтах знакомых ему с детства переулков. Как позже выяснилось, пересидев с полчаса в овраге, Чулков зашёл в сени какого-то дома на Низинной улице, где и находился до самого утра. Утром упросил хозяйку дома сходить к его матери, чтобы она принесла ему верхнюю одежду, так как на беглеце были только рубаха, штаны и валенки. Вскоре мать Прохора принесла пальто с шапкой, а также привела за собой смоленских сыскарей. И Чулков оказался в рославльском полицейском управлении в компании своих подельников, арестованных ещё ночью. Допросы, протоколы, очные ставки. Сотрудники сыскного отделения старались на допросах вскрыть всю «подноготную» бандитов. Давайте же и мы с ними поближе познакомимся.

Прохор Устинович Чулков, двадцати лет, проживает в Рославле в доме своего отца на Дубининской улице. На момент задержания под судом и следствием не состоял и не состоит. В текущем году был выслан административным порядком из города Чита на родину. На допросе Чулков признался в соучастии в ограблении конной почты в Рославле в ноябре 1906 года. Как он утверждал, план ограбления был разработан и осуществлён некими братьями Кудрявцевыми, каковые нынче находятся в заключении в Орловской тюрьме. Самого же ограбления Прохор не видел, так как находился под мостом, на котором почтовую карету и остановили, куда ему один из налётчиков и передал свёрток с деньгами. После чего Чулков отправился «за вокзал», где в назначенном месте передал деньги старшему Кудрявцеву. Спустя два дня один из братьев Кудрявцевых передал Чулкову 200 рублей денег. После чего молодой человек уехал в город Читу, где поступил на должность конторщика службы пути. На каковой должности и состоял до января 1908 года. В налётах на винные лавки в Рославльском и Смоленском уездах участия не принимал, а рассказал об этих грабежах Ткачёву только для придания себе веса в его глазах. Опрашиваемый показал под протокол, что винные лавки в Любовке и на станции Крапивна грабили братья Кудрявцевы вместе с Кузьмой Рыжковым.

Рославльский мещанин Кузьма Васильевич Рыжков, 25-ти лет от роду, состоял под следствием в 1906 году по делу о забастовке в мастерских Риго-Орловской железной дороги. По суду был оправдан. Под протокол признался в соучастии в налётах на казённые винные лавки в Любовке и на станции Крапивна, где был ранен в правую ногу. Денег за эти ограбления он никаких не получил, так как добыча была крайне мала. В Любовке налётчики взяли 13 рублей, а на станции Крапивна 24. Также дал показания об ограблении почтовой кареты в Рославле. По его словам, в налёте участвовали братья Кудрявцевы Василий и Николай, рославльский еврей Шмерка Гривнин, Леонид Худосовцев, Прохор Чулков и приезжий, некто Андрей, работавший, по его словам, на Брянском (или Бежицком) заводе. Кузьма утверждал, что и за ограбление почты никаких денег от Кудрявцевых не получал.

Рославльский мещанин Леонид Павлович Худосовцев, 20-ти лет, проживающий на Дубининской улице в собственном доме, работающий приказчиком в магазине Ильи Викторовича Першина. Под судом и следствием не состоял. Также подтвердил своё участие в ограблении почтовой кареты, но указывал, что был лишь только наблюдателем у дома Смолина, и дал сигнал платком, когда карета выехала на улицу. Худосовцев подробно описал двоих приезжих из Брянска, один из которых, Симон, руководил операцией. Леонид утверждал, что все деньги увезли братья Кудрявцевы и Симон, ему ничего не заплатили. Рассказал Леонид и о своём участии в налёте на дом владельца кафельного завода Глембовецкого в Смоленке в том же 1906 году, и о всех его соучастниках, смоленском гимназисте Гинзбурге, семинаристе Сашке, Ефреме-булочнике и об организаторе налёта некоем Михаиле, приехавшем из Брянска. У фабриканта было взято 125 рублей денег, много золотых и серебряных вещей. Но по утверждению Худосовцева всю добычу присвоили тот самый Михаил из Брянска и какой-то смоленский социалист толи Леонид, толи Лев.

Тут и разъяснилось крайне странное поведение Прохора Чулкова при задержании. Он ведь считал Пупила и Ткачёва социалистами, рославльских полицейских видеть не мог, но всё же вызванный на разговор посреди ночи, убежал. Знал за собой Проша какой-то «косячок» перед революционерами, знал. Вот те самые 200 рублей, которые передал ему один из Кудрявцевых, по-видимому предназначались всем рославльчанам, участвовавшим в «эксе». А Худосовцев и Рыжков твердили, что никаких денег за налёт не получали. А Чулков, заметим, очень быстро уехал в далёкий город Читу и не появлялся аж два года. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 18, лист 8-27)

Можно смело утверждать, что Смоленское сыскное отделение в первые месяцы своей работы показало свою высокую эффективность, закрыв сразу несколько дел о вооружённых грабежах аж двухлетней давности. Единственно из архивных материалов непонятно, смогли ли сыскари привязать рославльских бандитов к налёту на винную лавку на Витебском шоссе в Смоленске.

Пока большинство чинов сыскного отделения окаянствовало в уездном Рославле в Смоленске, оставленный «на хозяйстве», Владимир Иванович Грундуль баклуши отнюдь не бил. В ночь на четвёртое декабря со двора дома купца Павлова на Соборной горе были украдены два колеса и железная ось от телеги. По словам управляющего домами Павлова Петра Фёдоровича Капржицкого, так как взлома ворот и дверей каретного сарая не было, кражу мог совершить крестьянин Цуриковской волости Корней Петров. Оный Петров семь месяцев прослужил в доме Павлова дворником и 1 декабря был уволен от места за пьянство и с подозрением на совершение нескольких мелких краж. Крестьянин деревни Семёновской Цуриковской волости Смоленского уезда Корней Петрович Петров был задержан уже 5 декабря и к вечеру дал признательные показания. Именно он, Петров, неграмотный, православного вероисповедания, местожительства имеет в 1-й части города Смоленска в Солдатской слободе на квартире ночного сторожа, имени которого не знает, совершил кражу двух передних колёс и железной оси из дома купца Павлова. Колёса просто перекинул через закрытые ворота, а ось просунул под воротами. Не зная, куда сбыть награбленное, Петров нанял на бирже у Соборной горы извозчика, каковой отвёз его на Рачевку к какому-то кузнецу. За колёса и ось Петров выручил 1 рубль 20 копеек. В 10 часов вечера того же дня Петров привёл Грундуля на Песочную улицу к дому кузнеца Алексея Владимирова. На дворе были обнаружены ось и колёса, а кузнец Владимиров подтвердил, что ночью на 4-е декабря Петрова привёз к нему извозчик Дмитрий Субботин. Крестьянина деревни Шейновки Богородицкой волости Смоленского уезда Дмитрия Семёновича Субботина 36-ти лет от роду Грундуль также допросил в сыскном отделении, и тот полностью подтвердил показания Петрова и Владимирова. 9 декабря управляющий Капржицкий опознал украденные колёса и ось, каковые и забрал из сыскного отделения под расписку. И дельце вроде-бы плёвое, а бумаги на протоколы извели уйму. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 7, лист 12-19)

Но общая криминальная обстановка в Смоленске не давала сотрудникам сыскного отделения расхолаживаться. 10 декабря полицейский надзиратель Фёдор Иванович Щемелихин нагрянул в дом Находской, что на Ново Петербургской улице, в компании околоточного надзирателя Тихановского, пары городовых и, конечно же, с понятыми. Вломилась сия тёплая компания в квартиру крестьянки Витебской губернии Двинского уезда Магдалены Андреевны Долган. У полиции появилась агентурная информация, что в оной квартире скрываются воры с награбленным добром. На квартире был обнаружен мужчина без документов, назвавшийся крестьянином деревни Бибиково Лобковской волости Смоленского уезда Иваном Михайловичем Павловым. А вот на кровати под матрасом был обнаружен целый склад всяческой одежды. Шуба чёрной дубки, пиджаки и куртки крестьянского сукна разных расцветок, кожаные женские ботинки, несколько платков и фартуков. Магдалена Андреевна показала, что все обнаруженные вещи принёс к ней в квартиру Иван Павлов вместе с неизвестным ей молодым человеком. Павлова вместе с вещами увезли в сыскное.

На допросе выяснилось, что двадцативосьмилетний Павлов в 1906 году отбывал тюремный срок в Двинске за мошенничество. Достаточно быстро Иван Павлов сознался, что вещи, найденные под матрацем Долган, он украл, взломав окно нежилой избы в какой-то небольшой деревеньке на Поречской дороге. Шёл, мол, в Поречье искать для себя работы, да соблазнился отдельно стоящей избой. Но был он совсем один, а того молодчика, что описала Магдалена Долган, высокого, без усов и бороды, в шубе красной дубки и круглой меховой шапке, знать не знает. Привиделось глупой бабе. И отправился бы Иван Павлов в тюрьму за кражу один, но уже на следующий день из 3-й полицейской части сообщили в сыскное отделение, что с подачи Магдалены Долган были задержаны крестьяне деревни Лубино Корохоткинской волости Селивёрст и Кузьма Степановы. Утром 11 декабря эти оба –двое заявились на квартиру к Долган и потребовали предоставить им Ивана Павлова вместе с вещами. Не обнаружив искомого ушли, но как тот Карлсон обещали вернуться. Магдалена ждать не стала и быстренько добежала до ближайшего городового. Селивёрст Степанов был опознан на очной ставке как сообщник Павлова как Магдаленой Долган, так и её внебрачным сыном Дмитрием 7-ми лет от роду. Именно он вместе с Павловым принесли вещи на квартиру Магдалены.

На допросах Селивёрст Степанов, православного вероисповедания, 24-х лет, все отрицал. Приехал он в Смоленск 8 декабря к своему дяде Ефиму Леонову, у него же в Новой Ямщине и жил. 9 декабря на своей лошади и городских санках с вечера выехал на биржу и простоял на ней до 2-х часов ночи. Десятого же ноября пробыл на бирже весь день с утра до семи часов вечера. В тот же день в Смоленск приехали Кузьма Степанов с женой Селивёрста Меланией Александровной. Жену Селивёрст услал обратно в Лубино, а сам остался ночевать у дяди с братом Кузьмою. А утром 11 декабря братовья отправились на Ново Петербургскую улицу в дом Находской к сапожнику, заказывать Кузьме сапоги. Но перепутали двери и оказались в квартире Долган. Угрожать не угрожали, а извинившись, ушли к сапожнику.

Старшего брата Селивёрста Кузьму Степановича Степанова допрашивал уже вечером Владимир Иванович Грундуль. С показаниями Селивёрста он к тому времени ознакомился, и задавая наводящие вопросы, выяснил у старшего братца много интересного. В Смоленск Кузя приехал в среду 10 декабря вместе с братом и его женой. Остановились на постоялом дворе, названия которого не знает, но он рядом с домом Дьякина в Старой Ямщине. На следующий день Мелания уехала домой, а братья остались на том же постоялом дворе, надеясь найти работу на железнодорожной линии. К дяде своему Ефиму Леонову в Новую Ямщину вместе с братом Кузьма не ездил, да и на извозчичью биржу не выезжали, так как городские сани проданы были ещё 10 лет назад. А найденные у него 7 рублей 15 копеек, это оставшаяся часть суммы в 14 рублей, полученных им, Кузьмою от дяди его Афанасия Леонова за помощь в рубке леса и покосе в Томской губернии, где оный дядя выбрал себе участок земли для переселения из Лубино.

19 декабря крестьянин деревни Чернявских Старин Верховской волости Поречского уезда Иван Семёнов в Смоленском сыскном отделении опознал за свои вещи, изъятые на квартире Долган. Кража произошла из его нежилой избы, каковая соединялась через сени с жилой хатой. Полицейским надзирателем Грундулем со слов пострадавшего был составлен полный список похищенного, каковые Семёнов оценил в 94 рубля. Вскоре дело было передано в суд. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 7, лист 21-30)

Уже 13 декабря пристав 2-й части Смоленска направил в сыскное отделение новое дело. В ночь с 12 на 13 декабря в первом часу ночи была совершена попытка взлома двери в подвал дома коллежского асессора Петра Тимофеевича Лебедева, что на Митропольской улице. Услышав возню в подвале сам хозяин дома вышел на улицу, чем и спугнул грабителей, каковые числом двое разбежались, один на Верхне-Митропольскую улицу, другой на Нижне-Митропольскую. На проезжей части у флигеля дома Семченкова злоумышленников ожидал извозчик за номером 177. После расспросов Лебедева извозчик уехал. На следующий день оный извозчик вместе с рапортом от пристава 2-й части о преступлении был препровождён городовыми в Смоленское сыскное отделение и допрошен полицейским надзирателем Грундулем. Крестьянин деревни Лопина Спас-Твердилецкой волости Смоленского уезда Самуил Фомич Селезнёв показал, что отвёз в первом часу ночи двух молодых людей из гостинницы «Централь» на Митропольскую улицу, где они попросили его обождать, ибо деньги собирались заплатить только после того, как он отвезёт их в нужное им место. Вскоре во дворе дома Лебедева раздался шум и на улицу выбежали неизвестный извозчику господин и ночной сторож, каковые стали задавать разные вопросы и ругаться. Седоки, что показательно, так и не вернулись. Пришлось возвращаться на биржу без оплаты. Одного из ночных клиентов Селезнёв вроде бы знает.

Именно его, крестьянина деревни Коптево Богородицкой волости Смоленского уезда Александра Ефимовича Сидоренко извозчик Селезнёв уверенно опознал за своего ночного седока, которого возил из «Централя» к дому Лебедева. Припёртый к стенке показаниями извозчика девятнадцатилетний Сидоренко поведал свою версию ночных событий. Играл он де в «Централе» на бильярде с неизвестным ему постояльцем, был уже в хорошем подпитии, когда в гостиницу заявился его старый знакомый по кличке «Володька». Как его звать-величать Сашка и знать никогда не знал, Володька и Володька. Сей субъект предложил выпить за встречу у него дома. Взяли извозчика на бирже у церкви Божией Матери на Немецкой улице и поехали по адресу, который указал Володька. Вошли во двор какого-то дома, где дружок сказал Сидоренко, что собирается взломать подвал, а тот должен стоять на улице как бы в карауле. Вскоре из подвала раздался грохот, и тут же послышалось хлопанье дверей в доме. Испуганный Сидоренко убежал со двора, перепрыгнув через забор на соседнюю улицу, и потом вернулся к себе домой на Воскресенскую. Куда делся Володька Сидоренко не знал.

И в этот раз сыскные сработали быстро. Уже 18 декабря гость губернского города Владимир Батеков из Горецкого уезда Могилёвской губернии давал показания Грундулю. По его версии именно Сидоренко предложил обмыть встречу, а так как денег не было, решил заложить в кабаке своё пальто, за каковым нужно было съездить на Митропольскую. Уже у дверей подвала дома Лебедева Володька понял, что был втянут в ограбление, так как Сашка вынул из кармана здоровенный гвоздь и взялся им ломать замок на двери. Разломанный замок с громким стуком упал на пол, после чего в доме раздались крики и хлопанье дверей. От греха подальше Батеков убежал. Дознание в сыскном отделении посчитали законченным и передали дело судебному следователю. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 7, лист 12-19)

1909-й

Давайте, дорогой читатель, познакомимся с первым составом Смоленского сыскного отделения. А поможет нам в этом требовательная ведомость содержания чиновникам Смоленского сыскного отделения за февраль 1909 года. Начальник отделения Николай Евдокимович Ткачёв имел оклад содержания в 500 рублей в год, также получая ещё и 500 рублей столовых денег. В месяц, соответственно, у него выходило по 41 рублю 66 копеек жалования и столовых, плюс 58 рублей 33 копейки канцелярских и 16 рублей 66 копеек разъездных. За различными вычетами Ткачёв получил в феврале месяце 1909 года на руки 124 рубля 89 копеек.

Полицейские надзиратели сыскного отделения Ячичко, Фёдор Иванович Щемилихин (бывший старший урядник Дорогобужского уезда), Владимир Иванович Грундуль (бывший младший урядник Бельского уезда) имели жалования по 22 рубля 91 копейки в месяц плюс такую же сумму столовых денег. В феврале 1909 года за вычетом денег за допущение к должности (видимо надзиратели Смоленским губернским правлением в должностях ещё не были утверждены и получали неполный оклад жалования) сии чины Смоленского сыскного отделения получили на руки по 30 рублей 55 копеек.

Записанные городовыми сыскного отделения Карл Иванович Пупил, Григорий Афанасьевич Бычков, Абрамов и Краукле получали на руки в месяц по 30 рублей жалования. Из документов фонда Смоленского сыскного отделения известно, что бывший урядник Краснинского уезда Бычков и, переведённый по просьбе Ткачёва из Рижского сыскного отделения, Карл Пупил получали доплату к жалованию по 15 рублей. Также в рапортах попадаются сведения о секретных агентах Якове Луковникове и Фёдоре Иванове. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 22, лист 3)

В конце ноября 1908 года в сыскное отделение обратились купчиха Привольнева и мещанин Попков, каковые жаловались на полученные «подмётные» письма, в каковых от адресатов требовали выплаты некоторой суммы денег. Первая засада сыскарей на месте, указанным злоумышленником, 8 ноября успехом не увенчалась. Ничего не получилось у сыскных и 11 ноября, после получения Привольневой второго письма. На указанном месте так никто и не появился. В третьем письме к купчихе было требование от партии анархистов-коммунистов положить пакет с деньгами в водосточную трубу на углу дома Привольневой. Вместо этого Ячичко написал вымогателям ответ от лица купчихи, в том смысле, что пока не придёт письмо с печатью анархистов-коммунистов, никаких денег Привольнева не заплатит. Засада была устроена в доме Горелова напротив дома Привольневой, но из-за тёмной ночи и непогоды полицейские не смогли заметить, как забрали письмо из трубы. А в коридоре дома купчихи Привольневой агентам сыскного постоянно мешали неизвестные дамы, приходившие в гости к семье офицера Нарвского полка Западного, и громко выражавшие своё неудовольствие при виде агентов. Вскоре Привольнева получила письмо за печатью анархистов, в котором было требование положить свёрток с деньгами в трамвайную будку на Киевском большаке в конце линии неподалёку от дома Привольневой. В 9 часов вечера, сидевший в засаде надзиратель Грундуль, заметил двух молодых женщин, идущих от дома Горелова к трамвайной будке. Одна из них зашла в будку и через полминуты вышла оттуда со свёртком в руках. Полицейский нагнал девушек и нашёл свёрток развёрнутым и брошенным на землю, вместо денег в оном свёртке была резанная бумага. Задержанными оказались Анна Семёновна Глинская, живущая в доме Горелова, и София Николаевна Чурская, проживающая в Солдатской слободе на Выгонном переулке в доме Белавинцева. Как утверждала Глинская, она зашла в трамвайную будку подтянуть гамаши, а случайно замеченный свёрток взяла из чисто женского любопытства.

Иван Попков должен был положить пакет с тремястами рублями в трамвайную будку в конце трамвайной линии по Киевскому большаку 20 декабря. В засаду у будки сели полицейский надзиратель Ячичко и агент Кунцевич. В половине девятого вечера пакет из будки забрали трое мальчишек. Агенты сыскного бросились в погоню, и на перекрёстке Киевского большака и 2-й Краснинской улицы при помощи постового городового № 31 Савелия Котурова задержали убегавших. Главным в троице оказался сын начальника Смоленского исправительного отделения Василий Марков 13-ти лет. А тут ещё и пришли сведения об Анне Глинской. Сия особа была дочерью бывшего фельдшера смоленского исправительного отделения, уволенного со службы за политическую неблагонадёжность. Также выяснилось, что Глинская состоит в дружественных отношениях с женой офицера Западного, которого за неблагонадёжность в 1907 году отправили на Кавказ. А женат он был на дочери некоего Галтеева, кассира смоленского окружного суда. Сей замечательный финработник был осуждён на два с половиной года исправительного отделения за растрату тринадцати с половиной тысяч рублей казённых денег. Но доказать причастность Глинской и Чурской к подмётным письмам в смоленском сыскном так и не смогли. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 5-7)

Год 1909-й от Рождества Христова. 20 июня в 13-ти верстах от губернского города Смоленска четырьмя неизвестными была ограблена конная почта. При грабеже были убиты две лошади, а добычей налётчиков стала сумма в восемьсот сорок рублей. Вскоре чинами сыскного отделения в Рославле был задержан один из налётчиков Иван Пашков. У него обнаружено 73 рубля денег и пропускной билет на имя машиниста Екатеринославского депо Алексея Бондаря. Оный Пашков поведал агентам о своих подельниках, приехавших из города Екатеринослава, Василии по кличке «Казак», Григории и Фоме. Фома, якобы, работал в железнодорожном депо Екатеринослава. В Екатеринослав полетели ориентировки на налётчиков. В ответ в смоленское сыскное пришла фотографическая карточка некоего верхнеднепровского мещанина Алексея Осиповича Дорогобед, именуемого также партийными кличками «Лёнька» и «Царапаный», который в Екатеринославе оказал несколько вооружённых сопротивлений полиции. Фотокарточку просили предъявить Пашкову для опознания, не этот ли человек участвовал с ним в ограблении конной почты. Судя по всему, Иван Пашков ответил отрицательно. (ГАСО, фонд 578, дело 18, лист 55-56, 95)

Следует сказать, что не только в Смоленской губернии криминальная обстановка была напряжённой, из поступающих из разных губерний ориентировок видно, что и по всей Руси Великой было неспокойно. 16 апреля к домовладельцу города Саратова Степану Яковлевичу Славину устроилась горничной миловидная блондинка среднего роста, назвавшаяся Татьяной Павловной Добровольской. Паспорт от Заславского волостного правления Минского уезда был в порядке. Но уже через 10 дней оная девица скрылась, похитив драгоценности. Паспорт, кстати, оставила. К ориентировке от Саратовского сыскного отделения прилагался список похищенного из 13 пунктов и приметы как самой воровки, так и посещавшего её пожилого мужчины, называвшегося её отцом. Уже в начале сентября из квартиры саратовского цехового Петра Гавриловича Фёдорова, та же среднего роста миловидная девушка, но уже брюнетка похитила драгоценностей на сумму более 1000 рублей. Схема была всё такая же, злоумышленница нанималась в горничные, оставляя в залог свой паспорт на сей раз мещанки Полтавской губернии, а через пару недель убегала, оставляя обчищенные шкатулки. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 61,77,292)

Ночью 9 июня в центральной крепости Усть-Двинска были убиты подпоручик Ершахин вместе с женой и матерью. Убийство совершено денщиком Алексеем Яковлевичем Торчак, крестьянином Краснослободской волости Ровенского уезда Полтавской губернии, который скрылся в неизвестном направлении. (ГАСО, фонд 578, дело 15, лист 90)

В ночь на 20 июня в имении Липки Койдановской волости Минской губернии были убиты с целью грабежа супруги-евреи Янкель и Эстер-Двейра Гуревичи. По сведениям минской полиции, преступник некто Иосиф Станиславович Юркевич, бывший крестьянин Засульской волости Минского уезда. В 1896 году он был приговорён к арестантским ротам с последующей высылкой в Сибирь. В начале лета Юркевич появился в Минске под именем крестьянина Тульской губернии Якова Владимировича Цуканова, имея на руках паспорт от Погорельского волостного правления Тульской губернии от сентября 1908 года. Через несколько дней Юркевич был задержан в Минске, но сумел бежать. Передавая Смоленскому сыскному отделению приметы Юркевича, минские сыскари указывали, что после убийства он переоделся во всё новое: серый клетчатый костюм, отглаженную белую сорочку, английскую белую шляпу с чёрной лентой, новые кремовые ботинки на шнурках с высокими каблуками и чёрную суконную накидку на атласной подкладке. Такого вот франта, да ещё с небольшими аккуратными усами и бородкой клинышком агенты сыскного отделения должны были разыскивать в Смоленске и окрестностях. (ГАСО, фонд 578, дело 15, лист 91)

В конце июня из Самары сообщили о крайне интересной шайке аферистов, каковая обобрала нескольких самарских купцов и мещан на сумму более чем в 10 000 рублей. Мошенники гримировались под болгарина и персиянина, и являлись в большие купеческие магазины и лавки, имея на руках некоторое количество старых золотых или серебряных монет. В разговоре с хозяевами лавок посетители оговаривались, что таких монет у них крайне много, ибо при рытье колодца ими был, якобы, найден большой клад. Далее шёл договор обменять часть звонкой монеты на единственно сторублёвые купюры, так как других денег заезжие торговые гости не признают. В условленное время аферисты являлись с мешком залепленных землёю копеек и большим пакетом резаной бумаги. Рассказывали покупателю пространную историю о том, что однажды их уже обманули и предлагали следующее. Принесённые монеты в мешке и оговоренную сумму в сторублёвых бумажках персиянин собственноручно укладывал в хозяйский сундук и запирал на замок, после чего гости уходили якобы за оставшейся частью клада, так как покупатель им крайне понравился и казался весьма честным человеком. Пакет с деньгами моментально менялся на пакет с резаной бумагой, а болгарин с персиянином больше и не появлялись у облапошенного купца. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 74)

Приходили в сыскное ориентировки и от Смоленского губернского жандармского управления. Агентам указывалось на полученные от разведки сведения, что на территорию Российской Империи с целью шпионажа засланы офицеры австро-венгерской армии, некие Рудольф Смитке из крепостной артиллерии и служащий в железнодорожно-телеграфном полку Оскар Ситауэр. Помимо примет этих шпионов, расписывалось и их возможное прикрытие. Оба фигурировали в качестве агентов по продаже земледельческих машин фирмы «Гаутон и Шутельворт», отлично говорят по-русски. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 80)

31 августа полоцкий уездный исправник прислал в Смоленское сыскное отделение сообщение о краже из имения Горяны Петропавловской волости Полоцкого уезда. По описанию похищенного можно сделать вывод, что пока владелец имения поручик 3-го гусарского Елисаветградского полка Максим Богданович Небо и мать его Елизавета Васильевна почивать изволили, вор, залезши в дом, разложил найденный чемодан, и сложил в него буквально всё до чего дотянулся. В списке украденного помимо денег и драгоценностей, ещё и пять кожаных кошельков, полный комплект униформы поручика Небо, включая офицерское пальто и саблю с портупеей, а также орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Не позабыл злоумышленник и документы поручика Небо, включая отпускной билет и удостоверение на проезд по железным дорогам империи по офицерскому билету. Всего стоимость похищенного оценивалась в 5153 рубля. Крепенько, однако, спят полоцкие помещики. В ориентировке передавались также приметы некоего молодого человека, которого видели на станции Горяны в день перед кражей. (ГАСО, фонд 578, дело 15, лист 261)

В начале ноября из Харькова сообщали, что при стоянке на станции Харьков севастопольского поезда у графа Юрия Васильевича Стембек-Фермер прямо из купе был украден чемоданчик чёрной кожи. И столько всего нужного и полезного было в том саквояже, что граф за его возврат обещал ни много ни мало 5000 рублей. Некоторые пассажиры видели во время стоянки в Харькове некоего субъекта, прохаживавшегося по вагону, средних лет, прилично одетого, с чёрными закрученными вверх усами, без бороды. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 417)

В начале октября 1909 года начальник Орловского сыскного отделения сообщал, что 4 октября около часу дня на квартиру врача Владимира Петровича Толстова, в городе Орле, на Карачевской улице в доме Замятина пришёл посетитель. Неизвестного звания прилично одетый молодой человек спросил у прислуги «дома ли доктор», а узнав, что Толстов отсутствует, согласился его подождать. Однако минут через десять заявил, что времени ожидать он больше не имеет, и попросил разрешения написать врачу небольшую записку. Был запущен прислугой в кабинет доктора, где имелся письменный прибор, и вскоре ушёл. По приходу хозяина домой выяснилось, что неизвестный взломал ящики письменного стола и унёс с собою 92 рубля денег, золотые закрытые часы, ключ к ним из красного золота и обручальное кольцо. Из Орла передавали также приметы вора: среднего телосложения, достаточно красив, слегка сутулиться, безбородый, с маленькими едва пробивающимися усами, смуглый. Был одет в чёрную сюртучную пару, пальто с бархатным воротником и чёрную фуражку. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 328)

Смоленские мазурики не отставали. В середине января 1909 года из московской сыскной полиции в Смоленск пришла информации о пропаже из торгового дома «Юнкер и Ко» девяти переводных номеров (авизо). А 27 января к начальнику сыскного отделения пришло сообщения из Вяземского отделения Соединённого банка. Некий молодой человек представил в банк переводное письмо (авизо) от компании «Юнкер» на перевод в 500 рублей на имя В. Тишинского. На обороте перевода была надпись за подписью оного Тишинского о том, что получение денег он поручает своему сыну. Однако по правилам банка, как объяснил управляющий молодому посетителю, перевод может быть выдан только тогда, когда подпись получателя на авизо будет заверена нотариально. После этого молодой человек в Вяземском отделении больше не появлялся. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 18, лист 1)

14 февраля 1909 года трое неизвестных совершили вооружённое нападение на крестьянина деревни Загорье Алексея Ефимовича Зайцева. Вскоре нападавшие, некие Богданов, Базылевский и Кирсанов, оказались в сыскном отделении и по завершении дознания в тюремном замке. А уже через неделю начальнику сыскного отделения пришлось отвечать на грозный отпуск полицмейстера по жалобе грабителя Кирсанова о, якобы, вершившихся над ним в стенах отделения притеснениях и побоях. В рапорте Ткачёв писал «…честь имею объяснить, что жалобщика Кирсанова никто из чинов вверенного мне отделения не бил и ни к какому стулу никто его не привязывал. Что же касается антропометрических измерений, то жалобщик действительно был служащим моим измерен, сфотографирован и зарегистрирован, как грабитель, под моим личным наблюдением, во время чего у жалобщика никаких следов побоев обнаружено не было, и сам жалобщик никаких жалоб во время измерения мне не заявлял». Что же касается поступающих из тюремного замка жалоб на сыскное отделение, Ткачёв докладывал, что, по агентурным сведениям, и по сличению почерка все жалобы редактируются заключённым Селезнёвым с целью, видимо, подорвать реноме смоленского сыскного отделения. И сам Селезнёв, и подавший ранее жалобу арестант Волосевич никогда в сыскном отделении не были и с чинами этой организации не пересекались. (ГАСО, фонд578, опись 1, дело 15, лист 274)

12 марта 1910 года начальник Смоленского сыскного отделения Ткачёв был отправлен в отпуск в город Ригу по вызову в заседание Санкт-Петербургской судебной палаты. Отпуск оформлен канцелярией смоленского полицмейстера до 20 марта 1910 года. Исполнять обязанности начальника сыскного отделения назначен полицейский надзиратель Владимир Иванович Грундуль. О чём и сообщено полиции в приказе от 13 марта 1910 года. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 461, лист 25)

К лету 1909 года Смоленское сыскное отделение заимело среди смоленских обывателей и антиобщественного элемента грозную славу. И кое-кто пытался оной славой пользоваться. Ночью 13 июля двое работников смоленского домовладельца Ф.А. Александрова крестьянин деревни Казанки Юровской волости Краснинского уезда Никита Харлампиевич Пызин и крестьянин деревни Псарцов Корохоткинской волости Смоленского уезда Семён Маркович Морозов на Киевском большаке неподалёку от села Бородуличи подверглись нападению, причём по их показаниям, трое нападавших назвались агентами сыскного отделения. В Смоленском вестнике вышла об этом нападении небольшая заметка. Репутацию сыскного отделения надо было спасать. И менее чем через неделю данный анекдот был раскрыт. Да, друзья мои, именно анекдот. Тёмной-тёмной ночью, под покровом низкого грозового неба, в отблесках дальних молний из имения Дубичи по Киевскому большаку в губернский город возвращались трое торговцев льном, Иван Лункин, Антон Бугаев и Иосиф Пацкин. И вот эти трое здоровых молодых мужиков повстречали на дороге двух крестьян, идущих в сторону Смоленска. Всё произошедшее потом, явно указывает, что льноторговцы после удачной поездки в Дубичи были в стельку пьяны. Вряд ли чем-то другим можно объяснить их дальнейшие действия. Крестьяне были остановлены выстрелом в воздух с криком «Стой, сыскное отделение!», под угрозой пистолета обысканы и избиты. После чего «весёлая» троица уселась в дрожки и продолжила свой путь. Побитые крестьяне пожаловались Александрову, а тот написал жалобу частному приставу. И уже утром 16 июля старший полицейский урядник 1-го стана Смоленского уезда Станислав Фомич Вишневский заявился в квартиру Лункина на Петропавловской улице. Но ушлый Иван Алексеевич смог договориться с представителем власти, и ушёл от него урядник, унося «Браунинг» Лункина и жалобу от 14 июля, в которой указывалось, что Лункина, Бугаева и Пацкина на Киевском большаке остановили неизвестные, назвавшиеся агентами сыскного отделения, обыскали, но ничего не смогли найти, так как торговцы всегда прятали деньги в голенищах сапог. Всё тоже самое Лункин попытался рассказать на допросе начальнику сыскного отделения. А тот возьми, да и не поверь. На Лункина малость надавили, ни Боже мой, никто даже пальцем не тронул, и обсказал льноторговец всё, как оно было, упирая на то, что мысль с жалобой подкинул ему урядник Вишневский. Вызванный на допрос к начальнику сыскного отделения, старший урядник юлить не стал, и признал, что именно он посоветовал Лункину подать заявление о нападении. Но только в целях узнать истину в этом странном деле. Вопрос о взятке от Лункина, а она ведь, скорее всего, была, в протоколе даже не поднимался. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 404-405, 411-412)

Надо сказать, что сыскные не просто так взялись глубоко копать в это деле. Окрестности села Бородуличи в начале 1908 года фигурировали в деле о разбойном нападении на имение Боуфала в Краснинском уезде. А тогда далеко не всех налётчиков поймали. А раз сводка по этому делу есть в бумагах сыскного отделения, давайте и об этом преступлении напишем. Итак, 31 января 1908 года около семи часов вечера в усадьбу Станислава Боуфала, что у села Суховичи Юровской волости Краснинского уезда явилось аж 12 вооружённых грабителей. Семеро из них через незапертую кухню проникли в дом и, обезоружив попытавшегося было защищаться хозяина, собрали в столовой всех обитателей усадьбы, Станислава Боуфала с женой, их сына Александра, прислугу Агнию Нарбутову и Матрёну Зарецкую, ночного сторожа Кондратия Седненкова и работников Андрея Петкевича, Фёдора Зарецкого и Родиона Вязанкина. Добычей налётчиков стали 928 рублей наличных денег, 6100 рублей Государственной ренты, выигрышный билет 2-го внутреннего займа, несколько ружей и револьверов с боеприпасами и большое количество разной одежды. Надо сказать, что лица свои разбойники не скрывали, и даже просили потерпевших как можно лучше их запомнить, дабы впоследствии не обвинить невинных людей. Руководивший налётом интеллигентного вида мужчина в хорьковой шубе с бобровым воротником заявил Боуфалам, что целью данной экспроприации является забота о голодных. Ретировались разбойники только около 11 часов вечера, уведя из конюшни двух лучших лошадей и забрав всю имевшуюся там же сбрую. Первоначальный розыск, произведённый приставом 3-го стана Краснинского уезда особо удачным не был, но обеих лошадей удалось обнаружить в двадцати пяти верстах от Сухович. К марту месяцу пристав коллежский асессор Сергей Васильевич Волонцевич получил агентурные сведения, что некоторые из налётчиков скрываются в селе Бородуличи. В каковое и нагрянул 19 марта с солидной группой поддержки и Александром Боуфалом в качестве свидетеля. В доме арендатора Андрея Ивановича Реммы Александром Боуфалом был опознан как участник грабежа его имения некто, назвавшийся Андреем Яковлевичем Аузиным. В доме Реммы были обнаружены часы по свидетельству Александра Боуфала украденные в ту ночь у его матери, 35 рублей 28 копеек наличных денег и 18 рублей серебряными монетами по 15 и 20 копеек, каковые были собраны в столбики и завёрнуты в бумагу. Именно так хранил часть своих сбережений Станислав Боуфал.

Был допрошен и племянник Андрея Реммы Янис, который показал, что к Андрею Ивановичу в дом часто приезжали подозрительные люди, а также второй его племянник Карл Юмик. А 30 и 31 января Андрей Ремма и Карл Юмик уезжали якобы по делам в Смоленск и вернулись только поздно ночью. Арестованный Андрей Аузин отрицал свою причастность к налёту. Из тюремного замка он попытался передать записку на латышском языке Карлу Юмику, но её перехватили стражники. На следующий день Аузин признался приставу в разбое, заявив, что он крестьянин Ветальской волости Пётр Андреевич Шмидт. Часы он подарил дочери Андрея Реммы Эмме, а свою часть добычи, шубу и 300 рублей денег, спрятал в овинной яме у дома Андрея Реммы. В овинной яме полицейские ничего, однако, не нашли. Пристав ещё раз поговорил с Янисом Реммой, каковой объяснил, что часто слышал, как дядя его Андрей посылал своих детей Ивана и Альберта в овинную яму за деньгами, а шубу они перепрятали в лесу. Андрей Ремма всё отрицал, но жена его Елена Антоновна передала приставу 150 рублей, а Иван с Альбертом указали место, где в лесу была спрятана шуба. Шубу ту Александр Боуфал опознал как украденную из их имения в ночь налёта. Карл Юмик был задержан приставом 3-го стана Краснинского уезда, но умудрился бежать из его канцелярии. Следы Карла затерялись аж до марта 1910 года, когда он был задержан агентами смоленского сыскного отделения с подложным паспортом на руках. К том времени он подозревался в сбыте фальшивых трёхрублёвых кредитных билетов в Смоленске, в чём в процессе дозания и сознался. На время следствия решением начальника сыскного отделения Карл Юмик был заключён в смоленскую тюрьму.

Шмидт также назвал ещё одного участника налёта на Боуфалов крестьянина деревни Хмарской Прудковской волости Смоленского уезда Тихона Ивановича Савосенкова. По показаниям Шмидта в доме отца Савосенкова Ивана Авдеевича разбоиники находили убежище и делили добычу. Тихон Савосенков был опознан как Боуфалами, так и их прислугой. Иван же Авдеевич Савосенков был привлечён к суду в качестве обвиняемого в укрывательстве. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 4, лист 256-259)

3 августа поречский уездный исправник докладывал в сыскное отделение, что у графини Пушкиной из спальни через окно украдены две шкатулки с драгоценностями, а именно: кольца с дорогими камнями, массивная золотая цепь, две пары золотых запонок, револьвер, обручальное кольцо и несколько жетонов покойного графа. В этот же день у сына корпусного командира Эверта с дачи Путято при деревне Лещенка Верховской волости неизвестным был похищен велосипед фирмы «Победа», не новый, окрашенный в чёрную краску, управский номер № 172, номер передачи 84. А 29 октября взломали имение Маслова гора действительного статского советника Ивана Ивановича Энгельгардта. Помимо ста рублей золотой монетой, пистонного ружья фирмы «Бекар» и купонов земельного банка воры не побрезговали ни поношенной, но ещё достаточно дорогой одеждой, ни алфинитовыми столовыми приборами и бритвами хозяина. Судя по документам фонда сыскного отделения эти преступления так и не были раскрыты. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 266,267)

31 августа в Смоленске чинами сыскного отделения при проверке документов были задержаны Алексей Дмитриевич Колмаков и Игнатий Томашевич Ковальчик. При ближайшем рассмотрении в сыскном отделении паспорта у задержанных оказались поддельными. В процессе допроса выяснилось, что в руки сыскарей попали бежавшие из Нарымского края политические ссыльные Мовша Шулимович Цырклевич и Болеслав Константинович Косинский. На запрос из Смоленска Варшавское сыскное отделение дало вскоре ответ, что Мошек-Герш Цырклевич состоит в группе анархистов-коммунистов «Интернационал», а арестован и осуждён был за учинённый взрыв под дверью квартиры варшавского фабриканта тетрадей Иосифа Гепнера, каковой Гепнер отказался передать «Интернационалу» 1000 рублей на дело революции. Про Косинского в Варшаве информации не имелось, пришлось запрашивать Томского уездного исправника. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 15, лист 110, 111, 115)

Из документации Смоленского сыскного отделения можно почерпнуть информацию и о службе городского полицейского управления. 31 января 1909 года смоленский полицмейстер, отвечая на запрос начальника отделения Ткачёва, уведомлял, что в губернском городе Смоленске расположено 30 полицейских постов, из них в первой части города 13, а именно: на Пушкинской улице, у дома губернатора, на 1-й линии Солдатской слободы, на Выгонном переулке, на Краснинском большаке, на Киевском большаке, около Молоховских ворот, на Большой Благовещенской улице, на Троицком шоссе, на Немецкой улице, на Богословской, у дома вице-губернатора и у Государственного банка. Во второй части города 6 постов были расположены у Днепровского моста, на Козловской горе, на Никольской улице, на Мееровском шоссе, на Рославльском шоссе и на Рачевке (Духовская улица). В 3-й части 11 постов, а именно: на Ново-Московской улице, на Толкучем рынке, на Ново-Петербургской улице, на Старо-Петербургской улице, на виадуке у дома Рабиновича, на Петропавловской улице, на вокзале, на Витебском шоссе у Донских улиц, на Витебском шоссе у тюрьмы, на Покровской горе и у домов терпимости. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 18, лист 172)

Всё лето Оршанский уезд Витебской губернии терроризировала банда из шести человек. Грабили богатые имения, церкви, дома священников, при любом сопротивлении убивали. А после грабежей как сквозь землю уходили. Витебское сыскное отделение и оршанский уездный исправник сбились с ног в их поисках. Сведения о местонахождении банды пришли из Смоленска. Агентурным способом Смоленское сыскное отделение установило несколько хуторов на границе Оршанского, Смоленского и Краснинского уездов в районе станции Гусино на которых банда получала приют после своих набегов. В середине сентября 1909 года оршанский уездный исправник совместно с агентами витебского сыскного отделения решил устроить большую облаву на банду в пределах своего уезда, к каковой облаве просил привлечь и конно-полицейскую стражу Смоленского уезда и агентов Смоленского сыскного отделения. К тому времени банда понесла ощутимые потери, один из налётчиков Василий Яковлевич Мясцов был убит, другой бандит Крыш Страдын был арестован и находился в Оршанской тюрьме. Смоленские сыскари и полицейская стража по получению телеграммы от оршанского исправника должны были блокировать установленные в процессе следствия хутора Герасима и Степана Толкучкиных, Артёма Табунова и Герасима Леонова, куда могла уйти банда из пределов Оршанского уезда. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 18, лист 192,196-197,207-208)

26 сентября на станцию Смоленск прибыл почтовый поезд № 4, в каковом один из товарных вагонов за номером 233739, отправленный из Варшавы, оказался с прорезанной крышей. Из вагона были похищены с десяток почтовых посылок. Начальник 6-го отдела перевозки почт информировал о случившемся смоленское сыскное отделение и агенты были отправлены в различные волости Смоленского и Оршанского уездов в поисках сведений о железнодорожных грабителях. В Катынскую волость был направлен агент Бажанов, который, указывая на мнимое родство с бывшим Касплянским волостным старшиной Фролом Иосифовым, остановился на неделю у него дома в усадьбе Велевка. За неделю своего там пребывания агент сыскного отделения смог вскрыть банду конокрадов-латышей, возглавляемую неким Уппитом. Также были получены сведения о волостном уряднике, каковой, якобы, являлся правой рукой главаря банды. Однако сведений об ограблении почтового вагона добыто не было. Результатом командировки Бажанова стал развёрнутый рапорт с описанием по деревням всех выявленных преступных элементов. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 4, лист 150-152,162)

15 октября 1909 года пристав 3-го стана Краснинского уезда уведомил Смоленское сыскное отделение об ограблении со взломом церкви села Герчики в ночь с 12 на 13 октября. Помимо наличных денег в сумме 100 рублей различными кредитными билетами и денег из свечной кружки, были похищены два Евангелия в дощатых переплётах, обитых серебром и вызолоченных с драгоценными камнями, серебряная церковная утварь (дарохранительницы, потир, чашки, ложечки, воздуха для Святых Даров и металлическое копьё на деревянной рукояти). Полицейский надзиратель Щемелихин прибыл в Герчики для проведения расследования только 16 октября, так что практически все следы преступления в церкви были уже уничтожены. Однако дотошный сыскарь смог выяснить, что у одного из грабителей была сильно поцарапана рука при взломе решётки на окне церкви. Через пару дней Щемелихин обрисовал для себя круг подозреваемых, из которых более всего его заинтересовал некто Григорий Иванович Курош, крестьянин деревни Пронино, каковой как раз 13 октября ушёл из своей деревни в Смоленск и отсутствовал 4 дня. Опрошенный Курош объяснил, что ушёл из дому ещё затемно, взяв с собою наличных денег 5 рублей 20 копеек. Однако при перечислении своих покупок в губернском городе Гришка наговорил на гораздо большую сумму. Кожа на суставе указательного пальца левой руки подозреваемого оказалась срезана. Он сам объяснил это результатом домашней работы с острым ножом. Однако же и у брата его Сысоя Куроша имелась глубокая ссадина на левой руке, каковую он списал на укус бродячей собаки. На Киевском шоссе между Герчиками и Пронино Щемелихин нашёл на обочине оба Евангелия с ободранными серебряными досками с переплётов. Результаты расследования полицейский надзиратель представил начальнику отделения Ткачёву. Судьба братьев Курошей из бумаг сыскного отделения не известна. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 13, лист 173-177)

17 ноября полицейский надзиратель Ячичко проводил обыск на квартире поречского мещанина Михаила Тимофеевича Гамова, что в доме Мишина на СтароМосковской улице Смоленска. Каковой мещанин, по агентурным сведениям, занимался скупкой и продажей краденного. На требование выдать драгоценные вещи добровольно, Гамов передал Ячичко золотую брошь с пятнадцатью камнями, серебряную вызолоченную солонку, серебряный дамский портсигар и одну бритву в белой оправе. На допросе в сыскном отделении Гамов рассказал, где и у кого он приобрёл изъятые при обыске вещи. Только фамилию продавца бритвы, каковую прикупил ещё в 1908 году, опрашиваемый вспомнить не смог, назвав его просто Павлом. А бритва оказалась украденной среди прочих вещей в начале 1908 года из имения Маслова Гора Богородицкой волости надворного советника Ивана Ивановича Энгельгардта. Приобщена к делу о краже. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 6, лист 125)

В конце декабря 1909 года начальника Смоленского сыскного отделения уведомили смоленские жандармы о проведённых тремя неизвестными обысках в квартире учителя духовного училища Ивана Михайловича Меньшикова. Трое явившихся к учителю молодых людей рекомендовались «агентами полиции» и основанием указывали розыск некоего беглого каторжанина. Ткачёв ответил жандармскому полковнику Иваненко, что никаких агентов к Меньшикову никогда не посылал и примет все меры к розыску фальшивых агентов. По сведениям ограбленного учителя, агентов привозил молодой деревенский парень на сытой, небольшие роста беленькой лошадке. Уже 3-го января 1910 года был задержан крестьянин деревни Харина Чижевской волости Духовщинского уезда Семён Евтихиевич Медведев 19-ти лет, каковой на время следствия решением начальника смоленского сыскного отделения был заключён в смоленскую губернскую тюрьму. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 75, лист 2, дело 57, лист 219)

Закончился 1909 год поездкой начальника Смоленского сыскного отделения в Оршу, где в местном тюремном замке разговорился один из грабителей Крыш Страдын. И снова всплыло давнее ограбление имения Боуфалов. Крыш Крышев Страдын, крестьянин Сусевской волости Фридрихштадского уезда Курляндской губернии (вот спрашивается, и чего их в Центральную России несло из своей Кур- Лиф- и прочих Ляндий? Страдын грабитель и убийца, главный конокрад Катынской волости, по агентурным сведениям, тож латыш Уппит). Показания Крыша заняли аж пять листов машинопечатного текста. Естесственно хитрый курляндец как мог выгораживал себя, пытаясь выставить случайной жертвой обстоятельств. Но на давнее дело с ограблением имения Боуфалов немного света пролил. Жил себе поживал Крыш в имении Матушево Лиозненской волости Оршанского уезда Могилёвской губернии. Держал в своём доме небольшую мелочную лавку, тем и пробавлялся. И вот в один зимний вечер 1907 года явились к нему в лавку двое неизвестных и потребовали бутылку водки, каковой у Страдыня не оказалось. Незваные гости попросили хозяина отвезти их на участок Засигово, что верстах в семи от Матушево. Литовец везти парочку на ночь глядя отказался, но переночевать у себя оставил. А утром в дом Страдыня постучались двое стражников и толпа окрестных крестьян. Вошедшие внутрь полицейские были тут же застрелены, а крестьяне разбежались.

Бандит, назвавшийся Романом Гончаровым, приказал Крышу запрягать лошадь в сани и везти убийц куда прикажут. Так Страдын проездом через Смоленск оказался в доме у некоего Ивана Авдеевича, каковой стоял верстах в двадцати пяти от губернского города по Монастырщинскому большаку. В этом доме прожили больше недели, ожидая приезда остальной банды. Каковая не замедлила явиться. Были это три сына Авдеича – Нестор, Тихон и Яков, а также четверо по именам неизвестных, отзывавшихся на клички «Красивенький», «Цыган». «Моська». На просьбы его отпустить, Роман Гончаров отвечал Страдыню, что купит у него коня с санями за сто рублей, правда, когда те деньги у него появятся. Все бандиты были вооружены револьверами разных марок.

В первых числах января 1908 года бандиты на трёх санях уехали от Авдеича. Страдыня оставили в неизвестной ему деревне у дальней родственницы одного из бандитов, наказав кормить. Вернулись налётчики только к третьим петухам, и, забрав Крыша, уехали в имение Бородуличи к тамошнему арендатору Ремме. Там же разделили промеж себя добычу, деньги, ценные бумаги и меховую рухлядь, а четыре охотничьих ружья были отданы арендатору, чтобы тот их спрятал. Роман Гончаров за лошадь отдал Крышу всего 50 рублей, объяснив, что по разделу добычи вышло на человека по 72 с копейками рубля. Также Страдыню дали паспортную книжку на имя лепельского мещанина Карла Петровича Крегеля. Такие подложные паспорта делает некто Рудольф Древлин в местечке Красный Двор около Рудни. По этому паспорту Крыш уехал в Сибирь, где и прожил три месяца в Томской губернии. В мае месяце Страдынь вернулся в Оршанский уезд, где всё лето и скрывался по лесам. Попытался получить у Рудольфа Древина новый паспорт, но тот заломил цену аж в 250 рублей. Зиму блудный курляндец переждал в имении Башутки у латыша Аболина, занимаясь столярной работой. В марте 1909 года вернулся в Могилёвскую губернии и был задержан полицией. Сказка, конечно, занятная, но свет на вооружённый налёт на имение Боуфалов проливает. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело45, лист 351-353)

Также необходимо отметить, что к концу 1909 года у чинов сыскного отделения организовалась некая специализация. Исходя из отметок в контрольной книге за 1909-й года, например, надзиратель Щемелихин больше всего получал в разработку дел о краже лошадей и скота, а также о кражах в сельской местности. Ему же передавали дела о проверке людей, утерявших паспортные книжки. Грундуль с Ячичко всё больше занимались грабежами, убийствами и вымогательствами. Городовым, приписанным к сыскному отделению, они же агенты, чаще всего ставились задачи по разысканию информации о разных людях, в том числе и о преступниках. (ГАСО, фонд 578. Опись 1, дело57, лист

1910-й

Начальник Смоленского сыскного отделения к 1910 году наладил хорошие отношения с приставами всех трёх частей губернского города. От этих чиновников Ткачёв получает сведения о всех злачных местах города, пивных лавках, трактирах и незарегистрированных проститутках. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело57, лист 12-48) Сыскное отделение идёт в ногу с техническим прогрессом, появляется штатная должность фотографа. С помощью фотографических карточек становиться намного проще и быстрее установить личности задержанных. Так, например, пристав 1-й части Смоленска опознал по фотографии задержанную в Смоленске за беспаспортность девицу, назвавшуюся крестьянкой Погостовской волости Краснинского уезда Натальей Якушкиной. Сия «мамзель» оказалась сбежавшей из Одесской городской больницы Песей Янкелевной Ярошевской, осуждённой Кишинёвским военно-окружным судом на 12 лет каторжных работ. Также по фотографии пытались установить личность задержанного в Малой Вишере отставного прапорщика 6-го Балтийского флотского экипажа, полного георгиевского кавалера Виктора Александровича Нелидова. Полиции Нелидов предъявил пятилетнюю паспортную книжку, выданную смоленским мещанским старостой в октябре 1906 года. По отметкам в паспорте было видно, что за три года Нелидов посетил Тверь, Нижний Новгород, Симферополь, Николаев, Москву, Санкт-Петербург, Гатчину. Из этих городов на запрос смоленского сыскного отделения никаких сведений о противоправной деятельности Нелидова не поступало. Чинами Смоленского сыскного отделения было установлено, что такая паспортная книжка не выдавалась. По второму паспорту от Гжатского уездного полицейского управления сей путешественник побывал в Гродно, Варшаве и Ярославле. Прапорщика выслали в Смоленск, где он и отсидел срок за беспаспортность. Однако настоящее имя задержанного выяснить так и не удалось. Вся закавыка в том, что после отсидки Нелидов был отправлен по паспортной книжке в Гжатск под надзор тамошнего исправника, так как не удалось установить ни его личность, ни место проживания. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 49, лист 75,88,177-178)

Также снабдил фотографической карточкой своё уведомление начальнику Смоленского сыскного отделения и судебный следователь 3-го участка Рославльского уезда. Просил сей чиновник произвести в губернском городе розыск некоего Петра Гурьяновича Логунова, по кличке Петька-Ладочка, каковой по сведениям рославльских полицейских скрывается в Смоленске. Подозревался же Логунов в сбыте краденного из церкви села Снегирей серебра. Во все уездные полицейские управления была отправлена фотокарточка пропавшей в Смоленске воспитанницы вдовы коллежского советника Ольги Яковлевны Нечаевой четырнадцатилетней Екатерины Карповой, ушедшей неведомо куда из дома Бекина, что по Воскресенской улице города Смоленска. Описание внешности и одежды девушки прилагалось. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело57, лист 282,274)

А вот фотокарточки злостного растратчика казначея 20 ВосточноСибирского стрелкового полка штабс-капитана Виктора Васильевича Гидулянова военное ведомство в Смоленское сыскное отделение не представило. Пришлось сыскарям рассылать по всем уездам губернии только ориентировку с приметами казнокрада, каковой завладел денежными средствами и векселями своего полка аж на 160 000 рублей. Сумма для того времени, надо сказать, просто фантастическая. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 57, лист 237)

18 февраля 1910 года из двинского сыскного управления в Смоленск поступила информация о некоей богатой разведённой еврейке Асне-Фае Исааковне Фаберман, в девичестве Гольдштейн. Оная особа вербует молодых девушек в качестве прислуги и отправляет их в Аргентину, где, по агентурным сведениям, продаёт в бордели. Сопровождают Фаберман отец Исаак Гольдштейн, высокого роста, 55-ти лет от роду, и женщина сорока пяти лет по фамилии Цитрон. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело57, лист 7)

Не давало смоленским сыскарям скучать и губернское жандармское управление. В тот же день, 18 февраля, Ткачёв получил сообщение от жандармского полковника Иваненко о том, что при службе на латышском языке в лютеранской церкви будет присутствовать латыш (опять?!!!) Кирилл Люмитт, который собирается в основном из латышской молодёжи сформировать шайку грабителей. Поселился сей субъект в номерах Кузьмина на СтароПетербургской улице. В марте месяце жандармская агентура сообщала о четырёх молодых людях, один из которых точно латыш, ночующих в номерах Кузьмина и передавала их приметы. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 75, лист 10-11)

Приходилось надзирателям и агентам Смоленского сыскного отделения выезжать и в командировки по уездам Смоленской губернии, если местная полиция не могла долго найти преступников. Но в незнакомых городах и смоленским сыскарям мало что удавалось. Так надзиратель Грундуль в марте 1910 года, проведя больше недели в Вязьме, так и не смог продвинуться в расследовании дела о вооружённом ограблении мещанки Леляновой. Хотя информация о приехавшем из губернского города агенте всполошила уездный городок и его преступников. Лелянова даже получила анонимное письмо с угрозами, в каковом ей под страхом смерти запрещалось общаться со смоленским сыскарём. Результатом командировки Грундуля стало опровержение версии местных полицейских, что к ограблению причастны кожевник Николай Кланин с сыновьями. Но, пообщавшийся-таки с потерпевшей Владимир Иванович, дал местным полицейским новый след. Лелянова утверждала, что один из налётчиков забрал у неё из лавки несколько пачек папирос редкой марки «Товарищества Богданова и К». Такие папиросы с рисунком французского солдата на пачке продавались только в лавке Леляновой. А Грундуль видел такую распотрошённую пачку во дворе слесаря Бурцева 7 марта, когда под видом рабочего обходил окрестности ограбленной лавки Леляновой. Однако через неделю никаких следов пачки не было обнаружено, да и никаких других улик против Бурцева не нашли. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело76, лист 309-313)

22 апреля в велосипедную мастерскую Моисея Гамбурга явился молодой человек в форме ученика ремесленного училища и, взяв в аренду на 2 часа велосипед фирмы «Демлоп», оставил расписку. В которой назвался Евгением Иосифовичем Стаховским, учеником 4-го класса Смоленского ремесленного училища, проживающим в Офицерской слободе в доме Стаховского. Надо ли говорить, что велосипед вовремя в мастерскую возвращён не был. А в доме Стаховского Моисея Гамбурга ждало ещё большее разочарование. Молодого человека, какового ремесленник описал, в этом доме никто не знал, да и велосипеда никогда не видели. Пропажу в сыскном отделении Моисей Гамбург оценил в 60 рублей. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело57, лист

В мае к полицейскому уряднику 11 участка Ельнинского уезда Веткину обратился запасной рядовой Лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка Карл Петрович Юруш. Во время забастовок в Привислянском крае сей «верноподданный слуга Русского Царя» был агентом у военного начальства, которому и выдал местонахождение главарей демократической партии. После чего Юруш уехал из Курляндской губернии и прикупил участок земли в 60 десятин (очень неплохо оплачивалось доносительство, 87 гектар как-никак) в селе Хромцы Осельской волости Ельнинского уезда. Тихое житью Карла на ельнинской земле нарушил некто Ян Петрович Боллад, приехавший в Хромцы также по земельным делам. Он сообщил Юрушу, что имеет точные сведения, что социалисты-демократы приговорили доносчика к смерти, и знакомые ему братья Плявины ищут новый адрес Карла Петровича для его убийства. Протокол урядником через ельнинского исправника был передан в сыскное отделение. Вызванный на допрос Боллад историю подтвердил, рассказав, что Плявины держат паром, корчму и торговую лавку на станции Штокмасгоф Риго-Орловской железной дороги. К сожалению, о дальнейшей судьбе доносчика Юруша ничего не известно. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело76, лист 30)

8 сентября 1910 года на Витебском шоссе произошла крайне интересная встреча. Некто, только что приехавший в Смоленск на поезде, должен был быть встречен смоленским мещанином Наумовым, имевшим торговлю на Донской улице, но принял за оного секретного агента жандармского управления. Которому и предложил партию фальшивых золотых монет пяти- и десятирублёвого достоинства. Агент отнекиваться от якобы прошлогоднего знакомства не стал, и проявил самый живой интерес к покупке «фальшака», которого у продавца было не много ни мало на 15 000 рублей. Тот назначил встречу на следующий день в семь вечера у Днепровского моста. Преступник, назвавшийся Гутнером из Харькова объяснил, что большая партия монет уже доставлена в Смоленск, и завтра для проверки и покупки он отведёт агента в одну из гостиниц. Свидание состоялось, но Гутнер отговорился срочным отъездом в Витебск и никуда своего собеседника не повёл. Задерживать же его без вещественных доказательств не было никакого смысла. Эту информацию начальник жандармского управления передал в смоленское сыскное для дальнейшей разработки. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело75, лист 15)

Множество разной корреспонденции приходилось обрабатывать агентам сыскного отделения. Ориентировки, предложения и жалобы шли нескончаемым потоком. Санкт-Петербургское столичное попечительское общество о домах трудолюбия предлагало смоленским полицейским приобрести металлические панцыри (прообраз современных бронежилетов) и защитные щиты, причём двух разных типов. Первый тип производился из материалов российского производства, стоил дешевле (панцырь 15 рублей, щит 5 рублей), но весил значительно больше второго типа, каковой изготавливался из материалов заграничных, был легче (панцырь на 3 фунта, щит аж на 4), но стоил 30 и 15 рублей соответственно. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 57, лист 24)

Оршанское уездное полицейское управление в январе 1910 года прислало ориентировку на запасного матроса-комендора канонерской лодки «Хивинец» Фёдора Михайловича Теплякова. Сей «замечательный» со всех сторон субъект в одну далеко не прекрасную ночь в деревне Свистечках Баранской волости задушил собственного отца и зарезал свою мать. После чего скрылся в неизвестном направлении. Смоленским сыскарям предлагалось обратить внимание на небольшого роста (2 аршина 5 вершков) сероглазого бритого молодого человека 27-ми лет, одетого в простой крестьянский полушубок поверх морской военной униформы. О мошенниках, похитивших обманным путём 6000 рублей у ксёндза Лонгина Шилинского, сообщало в Смоленск Томское сыскное отделение. Заинтересовав священнослужителя байкой о кладе золотых и серебряных монет старинного чекана, двое злоумышленников возрастом за сорок лет, скрылись с деньгами, оставив у ксёндза мешок со свинцовыми пломбами и медным хламом. В июле месяце соликамская мещанка Мария Андриановна Мельникова вскрыла подброшенный ей в номера неизвестными пакет. Позже явившиеся к ней двое неизвестных обвинили любопытную женщину в краже и шантажом заставили заплатить 2000 рублей кредитными билетами. Приметы мошенников сообщал в письме начальник Нижегородского сыскного отделения. В октябре того же 1910 года из Юрьева пришла информация о некоем Густаве Ойя, каковой якобы нанимал работников на строительство винокуренного завода в одном из имений Везенбергского уезда Эстляндской губернии. В обеспечение словесно заключённых условий, оный Густав отобрал у 22 человек паспорта и скрылся. Реквизиты паспортных книжек прилагались в сообщении Юрьевского сыскного отделения. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 57, лист 11)

Посылал разнообразные запросы в разные концы Империи и начальник Смоленского сыскного Ткачёв. В начале декабря 1910 года была направлена ориентировка исправнику города Сум Харьковской губернии. Из Смоленска сообщали, что латыш Николай Карлович Трантц при увольнении с должности управляющего имением Кощино флигель-адъютанта ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТИВА князя Оболенского не сдал доверенности, финансовых книг и прочих документов. Также в имении обнаружена крупная растрата денежных средств и имущества. Из перехваченного письма сыскному отделению стало известно, что Трантц все письма и телеграммы в свой адрес просит пересылать в сумское почтовое отделение до востребования. Однако, судя по всему, оное письмо можно было считать отвлекающим манёвром, так как 25 декабря того же года Николай Трантц был задержан в Санкт-Петербурге. Отобранные у мошенника книги и документы были отправлены в адрес смоленского сыскного отделения казённой посылкой. Самого же Трантца столичные сыскари отпустили под подписку с обязательством добровольно прибыть на допрос в смоленское сыскное отделение. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 57, лист

21 декабря 1910 года инженер завода Гросберга, что в городе Могилёве, Иосиф Кунцевич прибыл в губернский город Смоленск десятичасовым утренним поездом через Оршу. Путь его лежал в имение Рябцево, чтобы участвовать в установке паровых машин и ремонте трансмиссионных приводов. На Базарной площади у городских весов Кунцевич нанял извозчика, каковой за 3 рубля 75 копеек обещался доставить седока в Рябцево. Но отвёз по Рославльскому большаку прямо в руки парочке грабителей. Разбудив задремавшего в санях после ночной поездки на поезде Иосифа, бандиты сняли с него тулуп, валенки с калошами, шарф и вязанные перчатки. Также добычей грабителей стал кожаный портфель с небольшой суммой денег, паспортной книжкой и деловыми бумагами. К саквояжу с разными инженерными инструментами налётчики интереса не проявили. Извозчик же объявил Кунцевичу, что теперь не видит никакого смысла везти инженера в Рябцево. Однако, проявил заботу об ограбленном, заявив грабителям, что, мол, околеет жид, дайте ему хотя бы пиджак. Каковой пиджак и был передан Иосифу одним из грабителей. Больше часа добирался могилёвский инженер по Рославльскому шоссе до Смоленска, чтобы в тот же день написать жалобу в Смоленское уездное полицейское управление, копию с которой помощник исправника Соколов переправил для расследования в сыскное отделение. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 45, лист 22)

В самом конце 1910-го в губернии печаталась памятная книжка на 1911 год. И вот впервые с 1908 года в разделе Смоленск и уезд было указано Смоленское сыскное отделение при городском полицейском управлении и дан список служащих в нём чинов. Начальник отделения – Николай Евдокимович Ткачёв, полицейские надзиратели – не имеющие чина Владимир Иванович Грундуль, Фёдор Иванович Щемелихин и новая фамилия, Николай Степанович Сапожников. Что интересно, приписанных к отделению городовых, они же агенты в памятную книжку не внесли. Но тот же давно знакомый нам городовой Абрамов в рапортах и протоколах за 1911 год периодически появляется, так же, как и некие Мандин и Костюков.

В том же декабре смоленское исправительное арестантское отделение провело работы по устройству питомника для служебных собак сыскного отделения. Ткачёвым был оплачен счёт на 58 рублей за устройство будок, рам и перегородок, а также за ремонт полов в сараях. 1911 год может считаться началом служебного собаководства в смоленской полиции. Начальник минского сыскного отделения уведомил Ткачёва, что «…при питомнике вверенного мне отделения имеются для продажи щенки от дрессированных собак двух пород: немецкой овчарки и чистокровные доберман-пинчер. Родители доберманов куплены за границей в известном питомнике Зейфорта, а щенки немецкой овчарки от дрессированной суки Флоры, что была приобретена Санкт-Петербургском питомнике.» (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 301)

1911-й

21 января 1911 года городового Смоленского сыскного отделения Пахома Николаева уволили от службы по семейным обстоятельствам. А 10 марта городового Михаила Крмалинского уволили на основании докладной записки начальника сыскного отделения за проступок. Сей агЕнт, сопровождая в тюрьму задержанного Морозова, соблазнился его посулами угощения и защёл с арестантом в ресторан «Дагмара», где упился до поросячьего визга, и преступник убежал. 29 марта на место Крмалинского зачислен на полное довольствие кандидат в городовые сыскного отделения Илья Костюков. О чём в приказе по полиции № 25 доведено до личного состава. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 493, лист 9,22,25)

Служебная переписка сыскного отделения, рапорты, протоколы, докладные, жалобы и заявления. Какие только интересные истории не открываются на пожелтевших страницах. Московская сыскная полиция в январе месяце уведомляла, что из города Москвы ещё в октябре прошлого года исчез неизвестно куда отставной статский советник Порфирий Карлович Рачинский, пятидесяти шести лет от роду, высокий, стройный, усы и борода с проседью, щёки выбриты, одет в летнее форменное пальто судебного ведомства, синюю пиджачную пару и форменную фуражку. У Рачинского при себе находились: револьвер «Смит и Вессон» с патронами, массивная палка чёрного дерева с серебряным набалдашником и серебряной же монограммой «П.Р.», большие малахитовые запонки для манжет в золотой оправе с инициалами «П.К.Р.», мужские золотые часы фирмы Мозер с золотыми цепочкой, монограммой и дворянской короной, выигрышные билеты 2-го займа и аттестат, выданный ему из Московского окружного суда. Также в ориентировке указано, что Рачинский болен невралгией и находился в нервном состоянии. Пропавший любил реку Волгу и некоторые города на её берегах, Казань, Симбирск и другие. С оными городами его многое связывало как по государственной службе его, так и в личной жизни. Московская сыскная полиция просит «…принять все возможные меры к обнаружению местопребывания статского советника Рачинского и навести справки, не было ли случая убийства или самоубийства лица, подходящего по приметам…» (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 2)

А вот мартовское сообщение из Кременчуга с приложенной фотокарточкой мёртвого мужчины. По приметам он подходит под описание Порфирия Рачинского, но…Приехал сей субъект в Кременчуг двенадцатичасовым поездом из города Ромны, и поселился в меблированных комнатах «Швейцария», записавшись под фамилией Соловьёв. Мужчина очень много курил, через сутки был обнаружен прислугой в номере в бессознательном состоянии. Немедленно он был доставлен в ближайшую больницу, где и умер, не приходя в сознание. Вскрытие показало смерть от давнего порока сердца. При умершем никаких документов не оказалось. В номере осталось лишь драповое тёплое пальто с барашковым воротником, синий триковый костюм, плюшевое одеяло и парусиновый чемодан с разным бельём. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 39)

В начале января 1911 года в сыскное отделение поступили агентурные сведения, что в гостинице «Германия» два человека из Сибири нанимают работников для Читинского Мариинского театра, требуя деньги под залог заключаемого контракта. На следующий день полицейский надзиратель Владимир Иванович Грундуль задержал в номерах «Германия» двух мужчин. Один из них назвался казаком Уссурийского войска Кондратием Афанасьевичем Нестеровым, предъявив удостоверение, выданное войсковым правлением от 16 октября 1907 года. Второй представился крестьянином села Тигрицы Тигрицкой волости Минусинского уезда Енисейской губернии Абрамом Абрамовичем Бабосовым. Документом при нём не случилось, была лишь почтовая квитанция об отсылке из Смоленска паспортной книжки в Тигрицкое волостное правление для обмена. Обыск в номере результатов не принёс, однако по распоряжению начальника сыскного отделения Бабосов и Нестеров были задержаны «для выяснения». Фотокарточки задержанных разлетелись по полицейским управлениям Империи, а надзиратель Николай Сапожников выяснял, чем именно занимались сибирские гости в Смоленске. Как показала управляющая рекомендательной конторой Дудниковой Мария Юрьевна Финогенова, Нестеров заходил в данную контору и просил направить к нему подходящих людей для замещения должностей кассира, заведующего хозяйственной частью и бухгалтера в Читинском театре. Такой же запрос Кондратий оставил и в рекомендательной конторе Соловьёвой. Условия службы в театре указывались самые что ни на есть приятные, 100 рублей жалования в месяц при бесплатном проживании и отоплении квартиры. С кандидатов Нестеров требовал в качестве залога 100 рублей серебром до заключения контракта, и 50 рублей после первой зарплаты. Но именно небольшая сумма залога и смутила смоленских мещан и крестьян, которых направляли к читинскому гостю рекомендательные конторы.

Вскоре в Смоленск пришло подтверждение из Читы. В телеграмме начальника читинского сыскного отделения указывалось, что Нестеров действительно служит при театре распорядителем при буфете, в настоящий момент находится в командировке за покупкой мебели. Директор читинского театра опознал Нестерова по фотокарточке. А вот вскоре пришли сведения совсем другого толка. Санкт-Петербургская сыскная полиция уведомляла смоленских коллег, что Нестеров и Бабосов подозреваются в попытках мошенничества в крупных размерах в столице Империи и требовала их высылки для продолжения расследования. Пришли сведения и из Москвы. Абрам Абрамович Бабосов разыскивается за получение посылки на Московском почтамте по подложным документам и за попытку получения из того же почтамта денежного перевода на 45 000 рублей. Бабосов был осуждён на тюремный срок и высылку в Сибирь в 1907 году, а Нестеров был судим и отправлен в ссылку в 1904-м в городе Саратов. Куда в результате отослали из Смоленска задержанных мошенников из документов смоленского сыскного отделения определить невозможно. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 86, лист 18-22, дело 94, лист 14-15,18-20)

Бельский уездный исправник докладывает в Смоленское сыскное отделение. Получил, мол, сведения от тверского жандармского управления и ржевского уездного исправника о появлении в пределах Ржевского уезда неизвестного мужчины, каковой разъезжал по земским школам. Назывался сей мужчина лет тридцати земским врачом Евгением Константиновичем Григоренко. Полицейские чины подозревали в этих поездках безнравственные цели, так как Григоренко выбирались для посещения только школы исключительно с женским учительским персоналом. По сведениям из Ржевского уезда одна из земских учительниц после общения с заезжим «врачом» и ночлега оного у неё в школе стала страдать нервными припадками. Ржевский исправник сообщал своему бельскому коллеге, что данный тип имел намерение посетить школу в селе Знаменском Бельского уезда. Бельский уездный исправник коллежский советник Василий Семёнович Смирнов провёл дознание, в результате чего выяснилось следующее. Молодой человек еврейской внешности (хотя из Ржева сообщали о внешности грузинской), смуглый, 25-30 лет, прибыл вечерним поездом на станцию Нелидово Московско-Виндавской железной дороги 8 марта. Носильщику на станции мужчина представился врачом управления Московско-Виндавской ж.д. Энгельгардтом. Сопровождала его молодая девушка лет 20-ти, небольшого роста, скрывавшая лицо под густой белой вуалью. Пара переночевала в одном номере гостиницы при станции, и утренним поездом уехала в сторону Москвы. Однако этим же днём 9 марта в деревне Сёлах сей молодой человек попросил подвезти его до земского училища в деревне Тимошино дьякона села Поникли Шалдыкина. Назвался студентом медиком Евгением Константиновичем Городецким из дворян Ржевского уезда. В земской школе назвался другом брата-студента местной учительницы, после чего предложил ей «поговорить по секрету», от чего девушка категорически отказалась. Городецкий же, наняв извозчика, уже в шесть часов вечера оказался в селе Поникли у дьякона Шалдыкина, в доме которого и остался ночевать. Священнослужителю заезжий молодчик предлагал свои услуги, чтобы помочь пристроить живущую у Шалдыкина девочку-сироту, и даже предлагал 25 рублей от которых дьякон отказался. 11 марта «студент-медик» посетил Поникольскую земскую больницу с жалобой на мучившие его припадки. Врачи нашли на голове Городецкого большой рубец, по его словам, полученный в Москве в 1905 году от казака. В тот же день он заезжал в Холмец и Боярское Ржевского уезда, но пробыл в земской школе не более 20 минут. На обратном пути Городецкий заехал в село Знаменском, где с надзирательницей церковно-приходской школы пил чай. В Знаменском он назывался врачом, переведённым из Ржевского уезда в Поникольскую больницу. В 18-00 того же дня молодой человек отбыл со станции Костовая вечерним поездом в сторону Москвы. 5 апреля ржевским исправником в Белый была прислана фотографическая карточка некоего мещанина местечка Головино Могилёвского уезда и губернии Наума Марковича Альтшуллера. В приписке от тверского жандармского управления указывалось, что сей субъект известный шантажист и крайне порочный в общеуголовном отношении. Альтшуллера опознали как на станции Нелидово, так и дьякон Шалдыкин. Гостивший у него сын Иван Шалдыкин, служащий учителем в Вяземской церковно-приходской школе, опознал по фотокарточке своего недавнего гостя студента Ермолинского, который украл у него паспортную книжку и форменную тужурку. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 63-64)

3 апреля 1911 года смоленский полицмейстер приказом по городской полиции устанавливает взаимодействие при обнаружении преступлений между чинами сыскной и наружней полиции. Чинам сыскного отделения теперь вменяется при получении заявления о совершении преступления, тотчас же сообщать об этом в надлежащую полицейскую часть. Равно и чинам общей полиции надлежит соблюдать ранее установленный порядок оповещения о выявленных преступлениях, то бишь звонить по телефону в сыскное отделение. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 493, лист 27)

5 апреля агент (городовой) Смоленского сыскного отделения Баженов назначен урядником в Духовщинский уезд, а на его место распоряжением губернатора переведён урядник Духовщинского уезда Пыриков. 7 апреля приведён к присяге и зачислен на полное довольствие кандидат в городовые Смоленского сыскнгого отделения Евгений Майдин. О чём в приказе доведено по полиции. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 493, лист 28,30)

Циркуляр смоленского губернатора от 5 мая 1911 года. Всем полицейским чинам губернии предлагается пресечь на месте деятельность некоего корейца Сергея Сергеевича Че-ван-чу. Оный корейский уроженец, уехавший в 1908 году из Красноярска неведомо куда, взялся выдавать своим соотечественникам, проживающим в Российской Империи, национальные паспорта и требовать за это денежное вознаграждение. Информация об этом дошла до поверенного в делах Японской Империи в Санкт-Петербурге, каковой потомок самураев крайне возмутился и обратился с жалобой в Министерство Иностранных Дел Империи Российской. В циркуляре также указывалось, чтобы нижние чины полиции не придавали значения корейским национальным паспортами тщательно проверяли их предъявителей. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 83, лист 79)

13 мая поздно вечером владелец кинематографа «Бови» на Дворянской улице Смоленска Николай Иванович Попов обратил внимание на молодого человека, расплатившегося за билет серебряным рублём. Монета показалась Попову подозрительной, и он отправил нарочного в сыскное отделение. Полицейским надзирателем Грундулем в зале кинематографа по указанию владельца кинотеатра был задержан молодой человек лет 20-ти. На допросе в сыскном отделении задержанный назвался Владимиром Владимировичем Ерофеевым, сыном генерал-лейтенанта Владимира Степановича Ерофеева. Проживает в доме Изгородиной по Водяному переулку, готовиться у учителя местной гимназии Всеволода Николаевича Кишкина к поступлению в Санкт-Петербургский университет. Паспорта Ерофеев в настоящее время не имеет, так как отправил его вместе со сберегательной книжкой на предъявителя в столичную сберегательную кассу. Рубль, каковым заплатил в кинематографе и с которого получил 65 копеек сдачи, почитал за настоящий. Где получил монету не помнит, но считает, что или в пивной лавке либо в смоленской почтово-телеграфной конторе, где недавно менял деньги. По составлению протокола был отпущен. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 86, лист 45)

Начало июля 1911 года в губернском городе Твери двое мазуриков устроили по городским трактирам «великую» пьянку с музыкой и проститутками. Гуляли по-купечески лихо, разбрасываясь деньгами направо и налево. Чем и привлекли к себе внимание местной полиции. Видимо гуляк кто-то предупредил, так как перед самым задержанием друзья-собутыльники разбежались по Тверской губернии. Но полиция уже была предупреждена. Да и явившись в Вышний Волочок один из гуляк вновь обосновался в одном из лучших трактиров и устроил пьянку, хвалясь перед посетителями большими деньгами. Из-за трактирного стола полицейские и уволокли его в околоток. Назвался буян крестьянином деревни Курьяново Чальско-Дарской волости Гжатского уезда Смоленской губернии Иваном Матвеевичем Травкиным. А денег при нём обнаружилось аж 6 186 рублей 26 копеек. Объяснить происхождение этих сумм Травкин не смог. Дружком-собутыльником его оказался некто Василий Иванович Степанов по кличке «Шилов». Оный Шилов, также имея при себе немаленькую сумму денег, смог в Торжке скрыться от полиции. Полагая, что деньги, найденные у Травкина, были добыты незаконным путём, начальник Тверского сыскного отделения запросил смоленское сыскное отделение не было ли в Смоленской губернии какого-либо преступления, в результате чего пропала большая сумма денег. Ответа Ткачёва в бумагах смоленского сыскного отделения не сохранилось. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 94, лист 144)

10 июля следователь по особо важным делам Смоленского окружного суда уведомляет начальника Смоленского сыскного отделения о переезде его канцелярии в дом Григорьева на Запольной улице в Офицерской слободе.

17 июля вся смоленская полиция была поднята на ноги телеграммой от начальника Рославльско-Витебского отделения Московско-Рижского жандармского управления железных дорог. Подполковник Григорьев извещал, что на перегоне Витебск Смоленск из товарного поезда № 210 было похищено четыре ящика пороха по 4 пуда 4 фунта весом каждый. По горячим следам железнодорожные жандармы выяснили, что ящики были выброшены на пути на 552-й версте между станциями Лелеквинская и Куприно. Затем на руках перенесены через болото, погружены на телегу и отвезены на кладбище у деревни Тишино Верховской волости Поречского уезда. Местный урядник, поднятый с постели жандармами, смог отыскать один из ящиков, укрытый в могильном срубе на кладбище. Для обнаружения остального пороха подполковник Григорьев требовал прислать из Смоленска все свободные наличные силы полиции, так как от одного урядника толку, по мнению жандарма, было мало. Естественно выбор полицмейстера пал на агентов сыскного отделения. А вот нашлась ли взрывоопасная пропажа, об том история умалчивает. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 83, лист 10)

Случались в работе отделения и проколы. По полученной агентурным путём информации, оршанский мещанин Илья Иссерович Зархин приобрёл краденные женские золотые часы. 12 июля полицейский надзиратель Николай Степанович Сапожников явился на квартиру Зархина в доме Гальперина на ПетроПавсловской улице и потребовал выдать золотые женские часы с синей эмалевой крышкой, каковые, как считали в сыскном отделении, были украдены у смоленской мещанки Марии Захаровны Ивановой около двух лет назад. Еврей передал полицейскому чину золотые старинные часы с синей эмалью на верхней крышке, с 19 алмазными камнями в виде букета на ней же, и 12 алмазными камнями в виде звезды на нижней крышке. Часы эти, как объяснил Зархин, были подарены его жене Малке её матерью Черной Иттой Фридман около десяти лет тому назад. Черна Фридман, проживающая в собственном доме на СтароМосковской улице, подтвердила, что подарила совей дочери золотые часы с эмалью и камушками, купленные её ныне покойным мужем около 35 лет назад. 14 июля 1911 года Мария Захаровна Иванова отобранные у Зархина золотые женские часы с эмалью за свои не признала. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 84, лист 69-70)

Ельнинский уездный исправник докладывает в Смоленское сыскное отделение, что в ночь на второе февраля в деревне Жегалово Балтутинской волости совершено разбойное нападение на дом крестьянина Ивана Петровича Сапожникова. Тёмной зимней ночью раздался громкий стук в дверь. На спрос Ивана Петровича «кто там?» из-за тесовой двери прозвучало «открывай Петрович, это стражник». И Петрович открыл… В озадаченную физиономию хозяина воткнулся ствол двуствольного ружья. Двое неизвестных ворвались в дом, и выстрелили в Сапожникова. Заряд был холостой, но напугал Ивана свет Петровича до икоты. Пока один из налётчиков требовал у Сапожникова отдать «мифические» пятьсот рублей, второй забрал из сундука кожаный кошелёк с двумя золотыми пятнадцатирублёвиками, десятью серебряными рублями и монетой в 25 копеек, пятилетнюю паспортную книжку, а также две бутылки вина. Выскочив из ограбленного дома, грабители вскочили на большую белую лошадь и ускакали в сторону деревни Облезки. Силами местной полиции удалось установить всех причастных к налёту. Это крестьянин деревни Жегалово, проживающий в особняке возле села Лобково Смоленского уезда, Иван Иванович Щербаков (он же Игузин, он же Воронин, он же Поддубный), а также Потап Иванов и Иван Тихонов. Местный исправник давно подозревал эту шайку в причастности к нескольким вооружённым грабежам. Ельнинский уездный исправник коллежский советник Михаил Борисович Залесский 13 февраля докладывал Ткачёву, что вся банда арестована, причём если Щербаков задержан у себя дома, то Иванов с Тихоновым в Смоленске. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 10)

В начале августа месяца по требованию начальника Московско-Рижского отделения жандармского управления железных дорого полицейский надзиратель Щемелихин провёл дознание по делу о пропаже мануфактурного товара и нескольких пар валенок из поезда № 201. Обследовав место, где были обнаружены валяные сапоги, полицейский надзиратель не нашёл никаких следов выброски из вагонов на ходу «тяжеловесных мест мануфактурного товара». Докладывая начальнику отделения Ткачёву о результатах проведённого дознания, Щемелихин указывал на то, валенки в том месте (между станциями Колодня и Смоленск) с большой вероятностью были выброшены для отвлечения внимания следствия от настоящего места пропажи мануфактурного товара. Щемелихин был уверен, что к краже причастна кондукторская бригада, так как удалось выяснить, что в 1910 году тормозной кондуктор Соложин был понижен до стрелочника из-за подобной же кражи из товарного поезда № 92. На станции Дорогобуж на поезд № 201 сел до Смоленска кондуктор поезда № 1057 некто Ланицкий. Каковой по словам станционного жандарма станции Дорогобуж Дмитриева возвращался на место службы на следующий день совершенно пьяным. Станционный жандарм станции Смоленск Залевский рассказал Щемелихину, что у одного из кондукторов поезда 201 Добрынина жена держит мануфактурную лавку на станции Вязьма. Других сведений по делу полицейскому надзирателю Щемелихину собрать не удалось в связи с кратковременностью его командировки на станцию Дорогобуж. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 309)

О внимательности чинов сыскного отделения. 27 сентября городовой Смоленского сыскного отделения Абрамов, проходя поутру мимо постоялого двора Соловьянова, что на СтароПетербургской улице, заметил двух мужчин лет 30-35. А ближе к обеденному времени те же мужики были замечены городовым на Толкучем рынке в совершенно другой одежде. Сие полицейскому показалось крайне странным, и он, проследив парочку до постоялого двора, задержал переодевшихся для «выяснения личности». Один из задержанных назвался гродненским мещанином Владимиром Владимировичем Финко и предъявил бессрочную паспортную книжку, выданную Либавским полицейским управлением. Второй назвался Адамом Адамовичем Платакисом, крестьянином Бернатовской волости Тельшевского уезда Ковенской губернии, но подтвердить свои слова документально не смог, ссылаясь на то, что паспорт потерял. Оба, по их словам, только 25 сентября прибыли из Риги.

В сыскном отделении задержанных зарегистрировали, обмерили и сфотографировали. Фотографические карточки отослали в Рижское сыскное отделение для проверки личности задержанных. Именуемый Платакисом сразу же был отправлен в распоряжение прокурора, и вскоре по суду получил два с половиной месяца тюрьмы за беспаспортность. А 1 октября пришёл ответ из Риги. На постоялом дворе Соловьянинова агент Абрамов задержал двух прожжённых рецидивистов, каждый из которых за последние три года по три раза по суду получал различные срока за кражи. Назвавшийся Платакисом, как сообщали рижские сыскари, есть крестьянин Бернатовской волости Александр Казимирович Честновский, который должен был проживать под гласным надзором полиции в городе Либаве. А вот Финко, никакой не Владимир Владимирович, честный гродненский мещанин, а вовсе даже крестьянин Новогрудского уезда Гавриил Фаддеевич Евстрат, по суду лишённый всех прав состояния и состоящий под надзором в городе Вендель Курляндской губернии. Смоленские сыскари собирались уж и Евстрата отправить в судебную инстанцию для получения срока за проживание по чужим документам, но тут 13 октября в сыскном отделении объявился урядник Ивановской волости Краснинского уезда Козлов. Привёл оный с собою крестьянина Кузьмина. Которому попросил полицейских надзирателей показать альбом с фотографиями преступников, ибо тот Кузьмин был свидетелем по делу об ограблении еврея Лифшица в сельце Морозовка Краснинского уезда. Нами, мол, полицией Краснинского уезда один из грабителей задержан, а вот Кузьмин может ещё кого признает. Владимир Иванович Грундуль поинтересовался, кто таков тот задержанный, на что и получил ответ, что местный уроженец, некто Чечиков, сидевший в тюрьме в Риге за ограбление тамошнего губернатора Звегинцова. Дальше всё было просто. Кузьмину были предъявлены фотографии Честновского и Евстрата, какового Честновского крестьянин сразу признал за человека, который за несколько часов до ограбления шёл мимо его двора по дороге на Морозовку. Честновский, сидевший в камере при сыскном отделении, всё отрицал, ссылаясь на свою болезнь – гумозный сифилис от которого у него провалы в памяти. А вот допрошенный в смоленской тюрьме Евстрат признался в участии в ограблении и рассказал всё как было. В Риге Евстрат устроился было на строительство нового моста через канал, но начальство, узнав о том, что новый работник под надзором полиции, в работе ему отказало. В одном из кабаков встретил своего знакомого по тюрьме Чечикова с которым был и Честновский. Чечиков сговорил бывших тюремных сидельцев ехать к нему на родину в Краснинский уезд Смоленской губернии на заработки. Однако, по прибытии на место, выяснилось, что заработок тот всё больше криминального характера. У еврея Лифшица, угрожая ножами, забрали всего-ничего: пару золотых пятирублёвых монет и кредитными бумажками около 115 рублей. Каковую добычу поделил промеж собой, и Чечиков остался в своей деревне, а Евстрат с Честновским поехали в Смоленск, где и были арестованы внимательным агентом Абрамовым. 4 октября 1911 года приказом по полиции городовому сыскного отделения Михаилу Абрамову объявлена благодарность. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 88, лист 35-36,49, дело 84, лист 73-74; фонд 916, опись1, дело 493, лист 113)

Вечером 5-го ноября 1911 года в собственном доме на Петропавловской улице была найдена мёртвой (задушена) смоленская мещанка Мария Ивановна Ломачевская. Сестра её, Прасковья Ивановна, в бессознательном состоянии на кровати в своей комнате. Судя по разбросанным вещам в квартире сестёр Ломачевских, злоумышленники искали деньги, так как, со слов околоточного надзирателя, по округе давно ходили слухи об имевшихся у Ломачевских больших деньгах. Прислуга показала, что пропали документы на владение домом, коллекция старинных турецких и русских золотых монет, и большое количество одежды (мужские тёплые пальто, костюм, несколько пар кожаной обуви). На дворе дома полицейские обнаружили брошенными две маски из серого гимназического сукна. Одна сторона масок была сильно выцветшая, что позволило сотрудникам сыскного отделения сделать вывод, что маски вырезаны из ношеного гимназического платья. По результатам осмотра места происшествия в уездные полицейские управления Смоленской губернии разлетелись сверхсрочные секретные телеграммы. Начальник сыскного отделения требовал от уездных исправников следующей информации:

Не отлучался ли кто-либо из состоящих под надзором полиции в уезде 4 или 5 ноября;

Не появилось ли у поднадзорных или ранее судимых элементов новой одежды или некоторых золотых монет;

Не появлялось ли у поднадзорных каких-либо гостей, прибывших 6 или 7 ноября.

18 ноября 1911 года волостной старшина Владимирской волости Смоленского уезда то ли заснул на телеге своей, то ли так залюбовался красотами губернского города, что не заметил, как некий мазурик уволок у него с телеги портфель с документами. День для сыскарей выдался вполне спокойным, посему все наличные силы начальник отделения направил на поиски старшинского портфеля. Руководить поисками был назначен Владимир Иванович Грундуль. Ближе к вечеру, когда Грундуль совместно с агентами Майдиным и Давыдовым и околоточным надзирателем 3-й части Смоленска Петровым, проверив известные притоны, переходили по переезду через железную дорогу, собираясь отправиться на Покровскую гору, вор предстал пред их светлы очи. Не своей волей, конечно, а ведомый за выкрученную руку городовым сыскного отделения Михаилом Абрамовым. Абрамов передал коллегам искомый портфель, и объяснил, что, встретив широко известного в криминальных кругах губернского города вора-колясочника Дольникова, сумел лаской и увесистым кулаком убедить оного указать место, где спрятан похищенный портфель. Для составления протокола вся эта толпа полицейских поволокла преступника в 3 полицейскую часть, благо она находилась неподалёку. Грундуль по телефону доложил Ткачёву об аресте вора и получил указание доставить Дольникова в сыскное отделение. Что оказалось крайне затруднительно, так как в колясочника мёртвой хваткой вцепились помощник пристава Лебедев и околоточный Петров. Что-то за Долниковым числилось такое, что требовало от полицейских 3-й части немедленных действий, и понукаемый пинками городовых вор, в компании Петрова побрёл куда-то к железнодорожным путям. На вопрос Грундуля, куда, мол, ведёте задержанного, приказ был доставить его в сыскное отделение, Петров ответил непечатно, в том смысле, что ведут колясочника для извращённых половых действий с двугорбым «кораблём пустыни». Сей посыл был горячо поддержан помощником пристава Лебедевым. Боясь, что по дороге Дольников сможет передать какой-либо знак своим подельникам, а то и сбежать, Грундулю пришлось пойти вместе с Петровым на какой-то огород, где воришка показал место с закопанным флаконом гумиарабика и пачкой писчей бумаги. До уютной камеры при сыскном отделении Дольников добрался только к полуночи, да и тут ему поспать не дали, взявшись выяснять, куда из портфеля делись три фунта высококачественного чая фирмы Высоцкого, про утерю которого владимирский волостной старшина горевал даже больше, чем о деловых бумагах. Убоявшись кованых сапог агентов сыскного и валенка, набитого песком, Дольников честно признался, что продал чай в притоне в доме Толстой на СтароПетербургской улице. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 85, лист 83)

В тот же день заявил об ограблении крестьянин деревни Попова пустошь Верховской волости Поречского уезда Яков Григорьевич Николаенков. В его собственный дом, что на Петропавловской улице (не простой крестьянин, да, дорогой читатель?) в отсутствие хозяина явился его Николаенкова хороший знакомый смоленский мещанин Алексей Захарович Гинсбург. Этот замечательный субъект, как говорят нынче, «присел на уши» двенадцатилетнему сыну хозяина дома Афанасию, каковой и передал ему «во временное пользование» сапоги новые с длинными голенищами, простого товара, стоимостью 8 рублей, да шубу деревенских белых овчин, крытую серым сукном с чёрным каракулевым воротником, стоимостью в 20 рублей и тёплый чёрного сукна картуз, который и стоит-то всего ничего, рубль шестьдесят. Приодевшись, Гинсбург клятвенно обещался вернуть вещи на следующее же утро, только сходит в гости к хорошей своей знакомой. Афонька Николаенков конечно же поверил, так как Алексей Захарович был частым гостем у них дома. Уходя, нехороший гость умудрился из кармана тужурки, висящей в коридоре, умыкнуть записку от старшего приказчика главного магазина купца Ланина Фёдора Ивановича Барнёва, в каковой записке оный старший приказчик просил второй магазин Ланина выдать Николаенкову за счёт главного магазина товару на 40 рублей. Вооружённый украденной запиской, Гинсбург нагрянул в магазин Ланина на НовоПетербургской улице, до которого и было ходьбы пару кварталов, и попросил выдать ему небольшой полушубок. Однако ж приказчики у Ланина оказались дотошными, и объяснили просителю, что записка написана на Николаенкова, а никак не на Гинсбурга. Посланный по известному маршруту, наш преступный гений не растерялся, а через пятнадцать минут вернулся в магазин с доверительной подписью Николаенкова на записке, каковую только что сам и написал. И получил-таки просимое, короткий овчинный полушубок без покрытия типа тужурки без сборок стоимостью в 20 рублей. Естественно, на следующий день ни Гинсбург, ни забранные им вещи к Якову Григорьевичу не вернулись, и он побежал в полицию. Приставу 3-й части Николаенков рассказал, что Гинсбург, по его сведениям, может быть или в Санкт-Петербурге у директора компангии «Униан» Якова Александровича Самуйловича, либо в Москве в конторе электрического общества «Униан». Оформив протокол, пристав с лёгким сердцем переправил его в сыскное отделение, ищите, мол, господа сыщики. И снова несутся по телеграфным проводам запросы в столичные сыскные отделения на счёт хитрого Гинсбурга. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 86, лист 13-14)

27 ноября сотрудниками Смоленского сыскного отделения задержан вор-поездушник Александр Зуев за несколько краж, совершённых на улицах города из пролёток 23 числа. Часть украденных вещей оказалась у вора при себе. Однако от признания в совершении ещё пары подобных краж 26 ноября Зуев отказался, заявив, что уехал на станцию Ярцево ещё 24 ноября. Ночевал, мол, в номерах Пырикова, а с 25 на 26 в чайной помогал варить баранки. Летит приставу 2-го стана Духовщинского уезда запрос из сыскного с приложенной фотографией Зуева в полный рост. Вскоре из Духовщины пришёл ответ. Управляющий номерами Пырикова на станции Ярцево поречский мещанин Фёдор Яковлевич Арефьев по фотокарточке Зуева не опознал, и утверждал, что никогда оный у него в номерах не ночевал. Бараночник при чайной Иванова крестьянин деревни Малявчино Присельской волости Михаил Семёнович Кожанов Александра Зуева признал. Зуев две ночи действительно провёл в чайной Иванова, а 27 ноября вместе с Кожановым на поезде поехал в Смоленск. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 438-440)

В тот день 27 ноября, разыскивая Зуева, полицейский надзиратель Щемелихин проверял номера постоялого двора в доме Беренцвейга. В одном из номеров полицейский застал за непотребством некоего армянина и девушку из Малороссии. Оба были доставлены в сыскное отделение для дачи показаний. Гость с Кавказа назвался Нерсесом Самвелянычем Бегларянц, 27 лет от роду, мещанином города Шемаха Бакинской губернии, о чём и предъявил паспортную книжку. Однако штампа о прописке в Смоленске, как и адресного листка в 3-й полицейской части, не оказалось. Паспорт же уроженки Харьковской губернии Федосьи Фёдоровны Лещенковой, 28 лет, оказался и вовсе просроченным, и также не прописанным. Почему арендатор постоялого двора Ефим Трофимович Иностранцев постояльцев не прописал, оные постояльцы не знают. Нерсес объяснил, что вчера 26 ноября приехал в Смоленск, и остановился в номерах Иностранцева, где за 10 копеек в день мужчины и женщины ночевали в одной комнате. Тут ему и приглянулась Федосья, которой он предложил перейти в отдельный номер, 50 копеек за который он и заплатил заведующему номерами Николаю Андреевичу Седурину. Лещенкова заявила, что живёт на постоялом дворе Иностранцева с 16 ноября, и за всё это время её паспорт ни хозяин постоялого двора, ни его служащие, ни заходившие местные полицейские для прописки не требовали. В номер с Бегларьянцем она пошла для половых сношений, о чём знал и Николай Седурин, предоставивший им за плату отдельный номер.

Ефим Иностранцев поведал полицейским чинам, что Бегларьянца не прописал потому, что тот у него на постоялом дворе только ночевал. А прописывать Лещенкову по просроченному паспорту и не вышло бы. Ту же песню завёл на допросе и Николай Седурин, отдельно добавивши, что деньги за номер он с парочки получил, а вот чем они в оном номере собирались заниматься не ведал. По окончании дознания Иностранцев и Лещенкова были отправлены в распоряжение судебного ведомства для привлечения к административной ответственности. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 84, лист 17-20)

В декабре 1911 года о страстях, кипевших у уездного города Сычёвке, в Смоленское сыскное отделение докладывал местный полицейский надзиратель. Некий Иосиф Владимирович Бродовский, житель местечка Боханы Могилёвской губернии, был задержан в Сычёвке за кражу у рабочих местного предпринимателя. Сидеть ему одному показалось скучно, и он рассказал местным полицейским, что сожительница его Даша (Домна) Михайловна Мельникова в 1910 году служила в Могилёве у лесопромышленника Кагана, который проживал в 3-й части губернского города. У сего еврея Мельникова совершила кражу золотых и серебряных вещей на сумму более 2000 рублей, о чём и был составлен протокол могилёвской полицией. В Сычёвке же Домна скрывается от суда. Опрошенная полицейским надзирателем Сычёвского уезда Иваном Никитичем Никитиным, крестьянка деревни Сидоровичи Грудимовской волости Быховского уезда Могилёвской губернии Домна Михайловна Мельникова объяснила, что недавно порвала отношения с Бродовским и собирается уезжать в Смоленск. А Иосиф на неё специально наговаривает, чтобы удержать при себе. Бродовскому была разъяснена ответственность за дачу ложных показаний, но он настаивал на своём. Предъявить Мельниковой было нечего, в списках разыскиваемых лиц она не значилась, но Никитин всё-таки послал запрос в Могилёв приставу 3-й части и в сыскное отделение. Пока суть да дело Мельникова из Сычёвки уехала. В конце декабря пришёл ответ из Могилёва. Лесопромышленник Коган никогда не проживал в 3-й части города, и в настоящее время его место жительства неизвестно, уведомлял частный пристав. А вот из могилёвского сыскного отделения пришла информация, что некая Домна Адамовна Мельникова значится разыскиваемой по статье 172 Устава о наказаниях (участие в краже, равно как и укрывательство похищенного). Никитин отослал информацию о Мельниковой в Смоленское сыскное отделение, так как Домна утверждала, что будет проживать в губернском городе. Долгонько ещё икалось сычёвскому полицейскому надзирателю, ибо вспоминали его смоленские сыскари всё больше непечатно. По проведению проверки в околотках и адресном столе смоленские полицейские никакой Домны Мельниковой в Смоленске не обнаружили. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 94, лист 56-57)

В начале декабря 1911 года чинами Смоленского сыскного отделения был задержан некий субъект, в фуражке инженера, назвавшийся статским советником инженером-технологом дворянином Владимиром Николаевичем Бабинцевым. Передвигался оный Бабинцев на костылях, и, распахнув роскошное пальто с меховым воротником, показал полицейским полный Георгиевский бант. После чего и был доставлен в сыскное отделение для разбирательства, так как первый вопрос к нему был очень простой, как награды для нижних чинов оказались у статского советника (чин 5 класса промежуточный между полковником и генерал-майором если считать по военным званиям). Задержанный пытался выкручиваться, называя себя также прапорщиком запаса, выслужившим чин статского советника уже на гражданской службе, но был записан, обмерян, сфотографирован и отправлен в камеру до выяснения. Документы у него, якобы, были украдены в Керчи, вместе с корзинкой с вещами. В Керченское сыскное отделение полетела фотография Бабинцева с запросом. Также запросы были направлены в Семипалатинск и Тифлис, где, как показал задержанный, он проживал и работал в разные годы. В запросах указывалось, что на теле Бабинцева есть многочисленные шрамы от огнестрельных и колотых ран, почему Смоленское сыскное отделение может сделать предположение, что до потери ноги рекомый Бабинцев мог заниматься вооружённым разбоем. В Смоленске же инженер-технолог обратился в общество Красного Креста, прося денежного вспоможения, как инвалид и полный Георгиевский кавалер. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 86, лист 28-29,31-38)

Ещё в июне 1909 года в Смоленск из Самары поступила ориентировка на некую банду мошенников, каковые пытаются продать под видом старинного клада мешок с медными монетами и пуговицами, маскируясь или вовсе являясь персами. И вот преступные сыны Востока добрались-таки до Смоленска. Но дела у них сразу не заладились. Явившись в лавку по продаже ритуальных принадлежностей, один из «персюков» совершенно озадачил приказчиков, купив за 14 рублей венок. В оплату восточный гость выложил на прилавок сторублёвый кредитный билет, и, получив 86 рублей сдачи, покинул магазин. Буквально через пять минут вернулся, объяснил, что передумал, и вернув венок и сдачу, затребовал назад свою сотню, каковую и обрёл. Приказчики ритуальной лавки оказались ушлыми, быстренько пересчитали деньги и обнаружили пропажу 35 рублей, с низкого старта рванули за персами, отобрали деньги, и, хорошенько намяв бока, отволокли к ближайшему городовому. На допросе в сыскном отделении задержанные назвались персидскими подданными Абилом Худадат-оглы и Ахмедом Исмаил-оглы. Так как в их паспортах были многочисленные отметки о посещении разных городов Российской Империи, Ткачёв разослал запросы по сыскным отделениям не имеются ли подозрения на совершение преступных действий данными восточными уроженцами. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 86, лист 72)

«Большая игра» велась Смоленским сыскным отделением вокруг смоленской каторжной тюрьмы. Судя по имеющимся в фонде отделения документам, ещё в 1909 году один из надзирателей тюрьмы был пойман на передаче писем заключённых на волю. После этого все письма в копиях стали попадать на стол Ткачёва. По некоторым из них приходилось начинать новые расследования. Так некто Мордка Лишневский пишет в Одессу Литвицкому, что оказался в смоленской каторжной тюрьме, просит прислать денег, и между прочим указывает «…личность его до сих пор не установлена, а между прочим петля давно по нему плачет за старые грешки.» Также было установлено из перехваченной переписки, что назвавшийся мещанином города Вознесенска Елисаветградского уезда Херсонской губернии Мордка Бенецианович Лишневский, никакой не еврей, в недалёком прошлом бежал из Севастопольской тюрьмы и имеет в Севастополе большие связи. Уже в смоленской тюрьме Лишневский убил каторжанина, который, по мнению сыскного отделения, мог опознать его. В Севастопольское и Одесское сыскные отделения летят запросы с фотографией мнимого еврея, но никаких новых сведений от южных сыскарей в Смоленск так и не пришло. Мордка Лишневский был отправлен по этапу в Сибирь, где и был застрелен при попытке нападения неизвестных на тюремный вагон, перевозивший заключённых из Тюмени 9 мая 1911 года. Похоронен в Камышлове на еврейском кладбище, о чём в смоленское сыскное отделение прислал уведомление начальник Камышловской уездной тюрьмы Романов.

Имея своего тюремного надзирателя, Ткачёв смог свести с политическими заключёнными агента Краукле, каковому к 1911 году стали доверять и просить выполнять мелкие поручения. Вся переписка революционеров также оказывалась на столе начальника сыскного отделения. Таким образом выявлялась разветвлённая сеть «социалистов» как в Смоленске, так и в других городах, включая столицу. В документах имеется даже письмо, написанное молоком, проявленное над огнём, с подстрочным переводом агента сыскного отделения. Интересно, а как его передали адресату, кто-то из полицейских налил в чернильницу молока и взялся переписывать наново? (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 83, лист 4-5,8,15,22-23,33-65)

1912-й

Год 1912-й и новые дела, новые сведения, новые расследования. На Рождество 1912 года в Смоленск приехал из Воронежа Георгий Карлович Шерфер с дочерью Зоей. Через неделю начальник Смоленского сыскного отделения Ткачёв получает агентурные сведения, что оный Шерфер состоит с четырнадцатилетней дочерью в кровосмесительной связи, что преследуется в Российской Империи по статье 1593 Уложения о наказаниях. Воронежские гости уже уехали из Смоленска, посему Николай Евдокимович посылает совершенно секретный запрос своему воронежскому коллеге. Только в апреле из Воронежа приходит ответ, что бывший земский начальник Шерфер на службе нигде не состоит, занимается домашними делами, проживая в собственном доме на Садовой улице. Георгий Карлович имеет дочь Зою, ученицу 3-го класса Кожевниковской гимназии, но ни о какой кровосмесительной связи отца с дочерью информации воронежское сыскное отделение сведений собрать не смогло. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 125, лист 4-6)

В ночь с 22 на 23 января случилось в городе Смоленске происшествие больше курьёзного чем криминального характера. Около шести часов утра, когда позёвывающий дежурный надзиратель Сапожников уже представлял себе свидание с тёплым одеялом в своей квартире на Георгиевском ручье, в сыскное ввалился староста 1-й смоленской артели гостиницы «Европейская» Николай Архипович Чернов, волоча за шиворот хорошо одетого молодого человека интеллигентного вида. Как объяснил артельщик, этот «нехороший человек» около полуночи явился в ресторан при гостинице, отрекомендовался учителем 1-й Орловской мужской гимназии Александром Николаевичем Ульковским и потребовал подать ему ужин с вином на сумму не более 25 рублей. Причём просил подавать вино и закуски постепенно, чтобы он, как гость ресторана, смог полностью посмотреть программу концерта. К четырём часам ночи на стол клиента лёг счёт на 26 рублей 20 копеек. Ульковский занервничал, звонил куда-то по телефону, после написал записку и попросил передать её в гостиницу «Гранд-отель» в четвёртый номер постояльцу по фамилии Файн. Посыльного из «Европейской» служащие «Гранд-отеля» завернули назад, мол, они не собираются посреди ночи будить постояльца. «Нехороший человек» заявил Котельникову, что денег у него нет. Артельщик заставил Ульковского подписать вексель и поволок в сыскное, благо от гостиницы было не очень и далеко.

На вопросы полицейского надзирателя Ульковский отвечал охотно, но чем больше он рассказывал, тем больше мрачнело лицо артельщика гостиницы «Европейская». Он начал понимать, что денег за отличный ужин с вином ресторан не получит. Происходил Сашенька Ульковский из потомственных дворян Орловской губернии, но родился в местечке Ворла Глуховского уезда Черниговской губернии. До восьми лет спокойно и привольно жил при родителях своих, но вскоре был помещён в Новгородсеверское духовное училище. По окончании оного училища поступил в Черниговскую духовную семинарию, которую закончил в 1900 году. Выдержав при семинарии экзамен на аттестат зрелости, Александр Николаевич поступил в Харьковский университет, закончив который, служил в Харьковском государственном банке. Через 2 месяца уволился по болезни. После чего практически всё время проводил в психиатрических больницах. По два раза лечился в Харьковской, Курской, Черниговской и Полтавской больницах, один раз в Екатеринославской. Страдал по заключению врачей Александр Николаевич манией величия, постоянно называя себя то судебным следователем, то податным инспектором. 22 декабря прошлого года уехал из Орла в Ригу, где находился на излечении в психиатрической лечебнице Гольдберра до 16 января. 16 января уехал из Риги в Полоцк, где с ним случился новый приступ душевной болезни и его наблюдали в Полоцкой земской больнице. Смоленскому полицейскому Ульковский предъявил справку из Полоцка о своей душевной болезни. Полоцкие врачи посадили пациента на поезд до Орла, но Александр не смог вспомнить, как он утверждал, из-за нового приступа болезни, как он очутился на вокзале в Смоленске. Был задержан станционным жандармом и передан городовым, которые отвели его в третью полицейскую часть. Пообщавшись с Ульковским, помощник пристава направил его в земскую больницу, где врач заявил, что отделения для душевнобольных при больнице нет, и полицейские отвезли задержанного на вокзал и оставили на перроне в ожидании поезда на Орёл. Ульковский же нанял извозчика, приказав отвезти в самую лучшую гостиницу города. А дальше, по словам болезного дворянина, он ничего не помнит, но свою подпись на векселе признаёт. Как не доказывал Чернов Сапожникову, что гость вёл себя в ресторане как обычный посетитель, против справок с печатями не попрёшь. Душевнобольной, и никаких гвоздей.

Артельщик вернулся в ресторан с пустыми руками, а Сапожникову предстояла масса работы. Найти и допросить извозчика, привезшего Ульковского в гостиницу, с которым он тоже не расплатился. Предъявить задержанного постояльцу «Гранд-отеля» Берке Тевелевичу Файну, чтобы узнать, что задержанного Ульковского оный Файн видит в первый раз. Отправить фотографию Ульковского в Орловское сыскное отделение для предъявления в 1-й Орловской мужской гимназии (вскоре из Орла пришёл ответ, что в гимназии молодого человека на фотографии никто не опознал). После ответа из Орла, задержанный Ульковский от изначальных своих показаний отказался, так как они были даны в болезненном состоянии сознания. Да он не учитель Орловской гимназии, но всё, что рассказал на допросе о своём происхождении и учёбе истинная правда. Однако 28 января на запрос смоленского сыскного отделения пришла телеграмма из Министерства Просвещения о том, что в списках бывшихстудентов и сторонних слушателей Харьковского университета А.Н. Ульковский не значится. Не опознали «нехорошего человека» и в Рижском сыскном отделении, нет, мол, такого в наших картотеках. По опросу персонала всех психиатрических больниц Риги выяснилось, что как пациент Ульковский ни в одной не значился. Опознал Ульковского по фотографии только врач Харьковской психиатрической лечебницы. В 1910 году этот человек был доставлен полицией в больницу в нервозном состоянии. Был он задержан городовыми как праздношатающийся, называл себя контролёром и пытался взимать с прохожих какие-то денежные сборы. Харьковским судом оправдан как душевнобольной. И все эти показания нужно оформить на бумаге в полноценное дознание. Ох, тяжела ты доля сыскаря! (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 114, лист 28-32)

9 февраля в половине девятого вечера в мелочную лавку Детковых, что на Новой улице, вошли двое молодых людей и потребовали, угрожая револьвером, у стоявшей за прилавком хозяйки деньги из кассы. Торговка выручку отдавать не спешила, поэтому налётчик произвёл выстрел в воздух. На звук выстрела из задней комнаты прибежал муж торговки, и кинулся на вооружённого грабителя. В пылу борьбы грабитель выстрелил Деткову в живот, но тот смог вырвать оружие и отбросить его в сторону. Второй налётчик попытался было помочь своему сообщнику, но был оглоушен пятифунтовой гирей от весов, каковой воспользовалась торговка Деткова. В результате баталии грабители убежали, оставив на месте преступления револьвер системы «Наган» и небольшого размера круглую барашковую шапку. Торговец Детков вскоре умер в земской больнице. По номеру револьвера было выяснено в Военном министерстве, что оный «Наган» Тульского оружейного завода за номером 2888 выпуска 1910 года был выдан Одесским юнкерским училищем подпоручику Василию Григорьевичу Войтковскому, который нынче служит в 4-м Капорском пехотном полку. Опрошенный подпоручик показал, что в сентябре прошлого 1911 года из лагерного барака у него был украден тот самый револьвер и никелированный самовар. По показаниям денщиков разных офицеров полка в краже подозревался денщик подпоручика Цветкова рядовой 9-й роты Семён Сагаровский, которого видели вечером в лагере с каким-то свёртком под мышкой. Но вину Сагаровского как в покраже, так и в разбойном нападении и убийстве Дедкова доказать не удалось, и дознание было прекращено «за отсутствием подозреваемых». (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 119, лист 61-62)

15 марта 1912 года в первой части губернского города Смоленска был задержан городовыми в лоскуты пьяный неизвестный человек. При допросе в полицейской части пьянчужка назвался агентом Московского сыскного отделения, но никаких документов предъявить не смог. Для выяснения пристав 1-й части передал дело в сыскное отделение, благо оно находилось в том же здании. Из Москвы на запрос о мнимом агенте ответили отрицательно, а 24 марта в сыскное поступило заявление от секретаря велижской земской управы Ивана Петровича Фирсова, в каковом он заявлял о пропаже своего родного брата, Михаила Петровича, служащего велижского уездного съезда. Иван Фирсов объяснял, что брат его, большой любитель «заложить за воротник», был отправлен 11 марта в Смоленск для лечения и пропал без вести. «Агент московского сыскного», сидящий в камере сыскного смоленского, признался, что Михаил Петрович Фирсов он и есть. Иван Петрович в своём заявлении указывал, что брат его не совсем нормальный человек, посему брата Мишу отправили по месту прописки. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 125, лист 94-96)

Апреля 8 дня около 4 часов пополудни в Смоленское сыскное отделение явился избитый крестьянин деревни Малые Белейки Сопоптской волости Поречского уезда Михаил Петрович Поярков, предъявил паспортную книжку от Сопотского волостного правления и поведал дежурному надзирателю Сапожникову горькую историю о том, как его развели на деньги. Полицейский только успевал стучать по клавишам пишущей машинки…6 апреля на двор к Пояркову приехал неизвестный прилично одетый молодой человек лет 20, среднего роста. Назвался Василием и заявил, что он послан от адвоката Антонова. Этот адвокат вёл дело отца Михаила Пояркова, который был осуждён на четыре года каторжных работ за убийство и сидел в тюрьме в губернском городе. Нужно было внести залог 100 рублей для того, чтобы старшего Пояркова освободили до рассмотрения жалобы адвоката в Московской судебной палате. За 6 и 7 апреля Михаил искомую сумму собрал, положил деньги в кошелек, а тот зашил в боковой карман пиджака. После чего отправился с Василием в Смоленск. С вокзала посыльный Антонова отвёл Пояркова в гостиницу «Крым», где, по его словам, жил адвокат Антонов. Но служащие гостиницы заявили, что Антонова не знают. Поярков с Василием пообедали в «Крыму» солянкой, причём Вася запил свою порцию тремя бутылками пива, и предложив Михаилу обождать его на Днепровском мосту, ушёл в город. Через два часа вернулся и заявил, что разговаривал с прокурором окружного суда и тот ему поведал о месте пребывания искомого адвоката. Нужно идти в имение Гмаково в двух верстах от Смоленска. И повёл Вася Мишу мимо церкви Гурия, Самсона и Авивы в поле широкое. На каковом поле из кустов появился детина разбойного вида и схватил Михаила Пояркова за горло. А «посланец адвоката Антонова» с силой оторвал карман с зашитым кошельком. Поярков сопротивления грабителям не оказывал, так как побоялся быть убитым до смерти. Когда налётчики скрылись, ограбленный крестьянин отправился обратно в город и пришёл в сыскное отделение.

Михаилу Петровичу Пояркову были предъявлены альбомы с фотографиями зарегистрированных в сыскном отделении преступников, но он никого узнать не смог. А на следующий день Сапожников допрашивал содержащегося в Смоленской губернской тюрьме Петра Герасимовича Пояркова. Тот рассказал, что, когда его переводили из Белого в Смоленск, в пересыльном отделении на станции Нелидово он познакомился с неким арестантом Петров Сергеевичем Дмитраченковым. За три дня пребывания на пересылке Дмитраченков смог выведать у Пояркова-старшего всю его историю, а также, что жалобу в Московскую судебную палату зять его нанял писать адвоката Антонова. Дмитроченков же ехал в город Белый из Ржева для освобождения из-под стражи. Пётр Герасимович описывал Дмитраченкова как молодого человека, лет 25, с продолговатым лицом и маленьким чёрными усами. Также его описали и служащие гостиницы «Крым». При осмотре места грабежа, каковое оказалось в 20 шагах от дороги из Верхних Садков мимо кирпичного завода Тарасова, полицейский надзиратель Сапожников никаких следов преступников не обнаружил, кроме оторванного кармана пиджака, который Михаил Поярков признал за свой. Дело было за малым, найти и задержать. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело117, лист 113-116)

Резолюцией Смоленского губернского правления от 4 мая 1912 года полицейский надзиратель Смоленского сыскного отделения, не имеющий чина Фёдор Щемелихин назначается исполняющим должность полицейского надзирателя 2-й части города Дорогобужа. Сие объявлено полиции приказом смоленского полицмейстера за номером 44 от 7 мая 1912 года, каким же Щемелихину приказано незамедлительно отправиться к новому месту службы. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 511, лист 45)

9 мая 1912 года получает удостоверение от начальника Смоленского сыскного отделения новый агент Фёдор Григорьевич Пыриков, каковому, согласно того удостоверения «…все чины полиции и должностные лица обязаны оказывать содействие и в нужных случаях давать помощь.» (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 125, лист 176)

8 июня 1912 года в почтово-телеграфную контору явился молодой человек, назвавшийся Лазарем Лазаревичем Соковым, артельщиком, проживающим на станции Гусино Московско-Брестской железной дороги. Соков внёс на сберегательную книжку 193 рубля и удалился. А вот 12 июня некто по сберегательной книжке Сокова получил в одном из почтовых отделений 190 рублей, после чего отправился в Смоленское отделение Государственного Банка, где по той же книжке затребовал и получил еще 190 рублей. В процессе расследования чиновника Госбанка разъяснили сыскным, как такая афера могла быть проведена. Человек вносит на сберегательную книжку деньги с таким расчётом, чтобы при наклейке сберегательных марок и подписи итога были заполнены один или два листа книжки целиком, а надпись о выдаче денег оказывалась на следующей чистой странице. Злоумышленник получал деньги с книжки, оставляя совершенно незначительную сумму, после чего безжалостно вырывал надпись о получении денег и шёл в банк или на почту. Проделывать эу комбинацию нужно было достаточно быстро, пока соответствующие учреждения не успели снестись через центральную сберегательную кассу. Финансовые работники указали полицейским, что таким способом может промышлять человек хорошо знакомый с банковскими операциями. Как вскоре выяснилось, из Смоленска мошенник отправился в Минск, где смог заполучить мошенническим способом 200 рублей. В течении года ориентировки с сообщениями по подобных мошенничествах приходили в Смоленск из Двинска, Пензы, Череповца, Костромы, Екатеринбурга и Брянска. Только в апреле 1913 года мошенник был задержан во Ржеве. Преступником оказался коллежский регистратор Василий Фёдорович Калиничев, бывший счётный чиновник Владимирского отделения Государственного Банка. В 1911 году Калиничев смог завладеть с помощью приписок и подлогов 18000 рублей казённых денег, после чего скрылся и начал своё мошенническое турне по городам и весям. (ГАСО, фонд 578, опис1, дело 117, лист 23-24,42)

Резолюцией Смоленского губернского правления от 12 июня 1912 года канцелярский служитель Смоленского городского полицейского управления, откомандированный исполнять должность околоточного надзирателя 1-й части города Смоленска, не имеющий чина Михаил Ефимович Корнильев допущен к временному исполнению обязанностей полицейского надзирателя Смоленского сыскного отделения. О чём доведено смоленской полиции приказом № 57 от 18 июня 1912 года. (ГАСО, фонд 916, опись1, дело 511, лист 58)

19 июня в 10 часов вечера в сыскном отделении раздался телефонный звонок. Набравший номер смоленской городской сети «237» нижний чин лагерной канцелярии Нарвского пехотного полка сообщил дежурному надзирателю Сапожникову о пропаже большой суммы денег из квартиры подпоручика Корнюхина. «Собака с полицией обещали подъехать в кратчайшие сроки», что и имело место быть. Полицейский надзиратель Николай Степанович Сапожников совместно с агентом Рядчиковым приехали на дачу Текоцкого Владимирской волости Смоленского уезда вооружённые полицейской собакой по кличке «Грейф». Надо сразу оговориться, что оная служебная собака никакого участия в расследовании не принимала, побывала на природе, и то неплохо. Соседка поручика Корнюхина по квартире саксонская подданная Елизавета Ричардовна Генчель заявила полицейским, что из её комнаты путём подбора ключа к ящику комода было похищено 1300 рублей, несколько расписок и сберегательная книжка на 70 рублей, оформленная на имя Петра Фёдоровича Фёдорова. Подозрение хозяйки пало на её горничную Матрёну Прокофьеву и денщика подпоручика Корнюхина Франца Вильчюса. Как объяснила женщина, только эти двое оставались в квартире во время её отлучки в Смоленск с 3 до 7 часов пополудни. Ключ от письменного стола подпоручика Корнюхина, которым открыли ящик комода Генчель, был обнаружен на окне в коридоре квартиры.

На защиту своей невесты грудью, обтянутой мундирным сукном с красным аксельбантом, встал конно-полицейский стражник Смоленской городской команды Макаров, который объяснил Сапожникову, что был в гостях у Матрёны Прокофьевой, когда мадам Генчель открыла ящик комода и объявила о пропаже. Эти сведения заставили Сапожникова насторожиться, не хужей той служебной собаки Грейфа, потому как Елизавета Ричардовна при опросе заявляла ему, что всегда открывала денежный ящик только в одиночестве. Подпоручик Корнюхин высказал сомнение, что у Генчель могла быть такая большая сумма денег, а если и имелись денежные средства в такой сумме, то принадлежали они сожителю Елизаветы квартирмейстеру Нарвского полка Петру Фёдоровичу Фёдорову. Также говорливый подпоручик поведал полицейскому надзирателю, что Фёдоров страстный игрок и последнее время очень нуждался в деньгах. Свои соображения по поводу виновности квартирмейстера Фёдорова вместе с описанием места преступления и показаниями свидетелей Сапожников изложил в рапорте на имя начальника смоленского сыскного отделения Ткачёва. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 118, лист 121-122)

Елизавета свет Ричардовна 20 июня явилась в сыскное отделение и указала на двух соседок мать и дочь Ленартович как на новых свидетелей по делу. Каковые и были допрошены надзирателем Сапожниковым. Ленартовичи рассказали, что видели на крыльце дачи Текоцкого стражника Макарова, который подавал какие-то знаки своей невесте Матрёне Прокофьевой, собиравшей цветы на опушке. После этого перемигивания Матрёна попыталась увести в лес, якобы собирать цветы, дочку Левонтович 17-летнюю Лидию, что несла воду от колодца в свой дом. Лидия отказалась и Макаров с невестой ушли в квартиру Генчель. Матрёна Прокофьева на новом допросе подтвердила, что действительно собирала цветы, пока не увидела на крыльце своего жениха. Но никуда дочку Левонтович не звала. С Матрены Прокофьевой была взята подписка о невыезде и дознание передано судебному следователю на рассмотрение. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 118, лист 56-57)

Жаркий июль месяц в губернском городе. Яркое летнее солнце раскалило брусчатку центральных улиц, лёгкий ветерок с Днепра гоняет тончайшую, почти невидимую пыль по Рачевскому предместью. На перекрёстке Армянской улицы и Соборной горы высокий худой барин с чеховской бородкой устанавливал громоздкий фотографический аппарат напротив церкви Божией Матери. Жители Большой Подъяческой улицы, что в Санкт-Петербурге, сразу признали бы в этом средних лет мужчине, одетом в летний белый бумажный костюм и того же цвета шляпу, владельца фотоцинкографической и фототехнической мастерской Сергея Михайловича Прокудина-Горского. Но это жители столицы, а смоленским чиновникам Сергей Михайлович мог предъявить бумаги, в каковых от имени Государя Императора приказывалось оказывать фотографу всемерное содействие. В это же время в Офицерской слободе на Александровской улице молодой человек в военной форме поднял с тротуара небольшую почтовую открытку. И уже на следующее утро писарь корпуса интендантства 13-го армейского корпуса Николай Маркович Воробьёв давал показания полицейскому надзирателю Грундулю. Один телефонный звонок из почтово-телеграфной конторы оборвал военную карьеру Воробьёва. Молодой человек утром явился в контору, назвался писарем интендантства Василием Петровым, и предъявил повестку на имя Александра Николаевича Тогаринова. На повестке была доверительная надпись Тогаринова для получения 100 рублей Петровым. Но по канцелярским книгам сей пакет был выдан ещё 9 июля. Почтари позвонили в сыскное отделение, и аферист был задержан. Поначалу Николай на допросе попробовал давить на жалость, объясняя, что он артельщик нестроевой команды интендантского управления, и по дурости своей растратил 60 рублей артельных денег. И найдя повестку на имя Тогаринова решил возместить растрату, написав собственноручно доверительную надпись. Грундуль не поверил, оформил дознание и передал задержанного вместе с документами в распоряжение смоленского полицмейстера. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 125, лист 275)

Ох, как же кружат голову «лёгкие деньги»! Это очень хорошо знают чины Смоленского сыскного отделения. Частенько оформляются такие протоколы, как по делу тридцативосьмилетнего смоленского мещанина Егора Алексеевича Константинова. Утром 8 августа в трактире Рабиновича на почве любви к «красноголовой казёнке» подсел к Егору за стол очень пьяный человек. Выпили-закусили, поговорили за жизнь. И так Константинов понравился незнакомцу, что, когда Егор посетовал на старую дрянную свою одежду, тот сразу же повёл его к знакомому торговцу одеждой. И за свой счёт приодел собутыльника с ног до головы: сапоги, пиджак, штаны, рубашка, кальсоны, кепка, резиновый пояс и ремешок. За всё уплачено около 15 рублей. И таким франтом показался незнакомцу Егор Константинов, что отправились новоиспечённые друзья в дом терпимости «Кронштадт». Сняв номер с девкой, незнакомец забылся глубоким пьяным сном. А Егорке немедля захотелось «красивой жизни». Вытащил он из кармана брюк своего «друга» кожаный кошелёк, да обнаружил там аж 70 рублей и золотые часы с цепочкой. Гуляй, босота!

И понесло Константинова, понесло. У экономки заказал в номер яичницу, полбутылки коньяку и полдюжины бутылок пива. Шик, блеск, красота!!! И женская ласка есть, и выпить-закусить. Но уже через час потребовалось Егорке освежиться. Да не просто так, а весело, по-ухарски. Повёз Константинов проститутку Ольгу кататься по Смоленску на извозчике. Заезжали в разные трактиры да кабаки, выпивали. У скупщика краденного сапожника Яковлева Константинов сбыл украденные часы, и тут же в соседней лавке прикупил себе новые серебряные за 13 рублей. До вечера катал по городу проститутку Егорка, но всё же вернул в дом терпимости. А сам отправился к себе на квартиру. И всю ночь катался на извозчике уже со своей сожительницей Марфой Карпуненковой. Богатый Егор купил Марфе новые кофточку и юбку, серьги и два кольца. Серьги и кольцо прикупил Константинов и своей сестре Александре Полулиховой. Уставший от покатушек Егор решил отдохнуть с Марфой на одном из постоялых дворов 3-й части города, но там был вскоре арестован чинами сыскного отделения. Чужое брать нехорошо. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 114, лист 135-136)

31 августа 1912 года в рамках празднования столетия войны 1812 года Смоленск посетил Государь Император. Но никаких документов по этому поводу в архивах Смоленского сыскного отделения не сохранилось. Несли службу смоленские сыщики и охраняли покой Августейших особ.

Нельзя в этой жизни никому доверять, даже лучшей подруге. Такой лозунг могла вывесить на своём доме Мария Кирилловна Морозова. 4 сентября в городе Москве у крестьянина Гжатского уезда Егора Ивановича Байкова хипесная воровка Татьяна Трифоновна Трифонова она же Морозова украла денег и процентных бумаг на 8000 рублей. И в тот же вечер уехала в Смоленск, где передала деньги на хранение своей двоюродной сестре Марии Морозовой. По ориентировке московских коллег смоленские сыскари задержали воровку Трифонову уже 7 сентября, но денег и ценных бумаг при ней не нашли. Куда дела добычу Татьяна не сознавалась. Тем временем Мария Морозова решила поделиться радостным известием о больших деньгах со своей подругой двадцатилетней крестьянкой Духовщинского уезда Натальей Архиповной Качуриной. Та посоветовала «от греха подальше» зарыть деньги под приметным деревом в саду, что Морозова и сделала ближайшей же ночью. Вскоре в двери Марии постучались полицейские, раскололась-таки Татьяна. Но в указанном месте денег и ценных бумаг не оказалось. Не смогли найти на квартире и Качурину. Но на то оно и сыскное отделение, чтобы сыскать преступника. Уже через пару дней Наталью Качурину арестовали на квартире её сожителя сторожа помойных и мусорных ям на Шкляной горе Ивана Васильевича Феоктистова.

На допросе «лучшая подруга» Марии Морозовой показала, что уже на третью ночь выкопала конфетную жестянку с деньгами в саду Морозовой. Денег при ней нашли всего 3000 рублей, а на допросах в московском сыскном отделении Качурина пыталась обвинить в утаивании 3200 (как она объяснила в жестянке было всего 6200 вместо 8000, видимо Морозова куда-то пару тысяч рублей припрятала) чинов Смоленского сыскного отделения, включая даже его начальника Ткачёва. Да кто ж ей поверит? (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 114, лист 141-143)

15 сентября в камере при сыскном отделении оказался известный в Смоленске вор Михаил Темноловский. Прислан он был от пристава 3-й части за драку в трактире Абрамовича на Толкучей площади. Вся беда, что пьяный Темноловский смешал шары на бильярдном столе двум агентам сыскного отделения Василию Рядчикову и Ивану Давыдову. Завязалась драка, пока вызвали городовых, Мишке знатно помяли физиономию. Дежурному в тот день Грундулю пришлось снимать показания ещё и со своих коллег. Каковые в один голос утверждали, что Темноловский грязно ругаясь, полез с ножом на Рядчикова, а Давыдов только удерживал нападавшего. Избил же Михаила свет нашего Палыча какой-то незнакомый крестьянин, который знал Мишку за вора и поутру поругался с ним на Толкучем рынке. Вот именно он и раскровенил морду лица Темноловского. Сам же избитый двадцатилетний оболтус, отсидевший уже два срока за кражи, сказался сильно пьяным и подробностей драки не помнящим. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 134, лист 46-47)

В конце ноября месяца из оружейных магазинов Виннера и Сумникова в Смоленское сыскное отделение пришёл сигнал, что неизвестный человек предлагал сотрудникам магазинов в продажу разнообразное огнестрельное оружие. 22 ноября агентами сыскного отделения по приметам был задержан неизвестный, назвавшийся потомственным дворянином из города Варшавы Стефаном Роландом Яновичем Марцынковским. Полицейский надзиратель Корнильев для поиска оружия явился в квартиру Тружуцинского в доме Элькинда на Одигитриевской улице и в комнате, занимаемой Марцынковским, обнаружил неизвестную молодую женщину, каковая назвалась Анелей Марцынковской, женой Стефана Роланда, но никаких документов предъявить не смогла. При обыске в комнате была обнаружена коробка с девятью каучуковыми штемпелями разного содержания («Уплочено», «Следует получить», «Живописец, декоратор и скульптор П.А. Новицкий» и др.), шесть штук чистых бланков железнодорожных накладных, а также в большом количестве письма, записки и конверты на польском языке. Причём одно из писем Анелия схватила со стола и попыталась съесть. По рассмотрении документ оказался накладной Сибирской железной дороги на разные книги. Анелия Марцынковская и изъятые при обыске документы были доставлены в сыскное отделение.

Марцынковского опознали и служащий магазина Виннера Пётр Иванович Некрасов, и отец и сын Сумниковы, владеющие оружейным магазином и слесарной мастерской. Фотографии Марцынковского и его жены были направлены во все сыскные отделения Империи, и уже к 1 декабря из Орла пришёл ответ. В начале ноября Марцынковский с женой сняли комнату в квартире дворянки Соколовой на Покровской улице в Орле. Причём назвались мужем и женой Чернецкими. Стефан взял в долг у квартирной хозяйки 17 рублей, якобы для выкупа пианино на станции Орёл, но в ночь на 15 ноября тайно скрылись, похитив дамскую меховую шубу, тёмно-коричневое меховое боа, того же меха дамскую шапку и мужские галоши на красной суконной подкладке. По фотографиям Соколовой были опознаны Стефан и Анелия Марцынкевичи. Чета Марцынковских свою вину отрицала, указывая, что меховую шапку, изъятую у Анелии, приобрели в Томске в начале осени. Однако ж, вода камень точит, и вскоре на допросе женщина призналась, что она не Анелия Марцынковская, а вовсе даже Юзефа Ивановна Барановская, 21 года, до встречи с Марцынковским состоявшая певицей в варшавском ресторане «Апвериум». Стефан увёз девушку в Швейцарию, и после четырёх месяцев лечения в цюрихской клинике, парочка вернулась в Россию. В Томске прожили почти год, Марцынкевич занимался малярными работами, на что и содержал Юзефу. В октябре месяце поехали в Варшаву, но остановились в Смоленске, так как Стефан собирался достать денег на дальнейшую дорогу. Паспорт Юзефой был утерян в Томске, где прописана не помнит.

Стефан Роланд на беседах с чинами сыскного отделения разливался курским соловьём. Родился в Варшаве, в 1879 году и до шестнадцатилетия жил с родителями в доме Брауна по Маршалковской улице. Закончил реальную гимназию в Краковском предместье. Однако будучи в 5 классе на уроке гимнастики упал с трапеции, ударившись головой об землю. Вскоре врачи обнаружили у юноши «воспаление мозгов». Даже с таким «разумом возмущённым» Марцынковский смог поступить на химический факультет технологического института в Цюрихе. Вскоре заразился сифилисом, и, скрывая болезнь в течении полугода, получил осложнения. Попытался покончить жизнь самоубийством, пругнув с моста в озеро, но был спасён речной полицией. Пролежав три месяца в психиатрической клинике, сбежал и вернулся в институт, который и закончил в 1902 году. На деньги отца много ездил по Европе и России, пока в Харькове не совершил кражу. Окружным судом был оправдан, как невменяемый. После принудительного лечения снова отправился в Европу, где совершал разные преступления в составе шайки русских взломщиков, пока в Бреславле не был арестован и предан суду. И немецкий суд признал Марцынкевича невменяемым и освободил от ответственности, хотя все члены его шайки получили реальные сроки тюремного заключения. Снова жил у отца до 1911 года, когда со своей сожительницей Юзефой Барановской отправился в Томск к своему двоюродному брату. Прожив в Томске около полугода, решили возвращаться в Варшаву. Ссылаясь на «скорбное состояние ума» Марцынковский не смог показать в каких городах останавливался и как добывал деньги на проезд и проживание. В Смоленске сначала нанял комнату на Большой Благовещенской, но вскоре тайно покинул её из-за отсутствия денег. В поисках средств для поездки в Варшаву взялся ходить по оружейным магазинам, предлагая купить у него огнестрельное оружие. Также Марцынковский сознался, что заходил к букинисту на Толкучем рынке и пытался продать ему задёшево партию книг издания «Просвещение», каковые, якобы, покупатель смог бы получить на станции Смоленск по накладной, каковую при обыске пыталась уничтожить Барановская. Юзефу он действительно встретил в кафешантане Габлера в Варшаве. Всё что он про неё знает, это только, что Юзефа происходит из крестьян Варшавской губернии. Где она родилась и жила до работы певичкой в ресторане не знает. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 114, лист 145-157)

В начале декабря 1912 года при проверке номеров в гостинице «Гранд-отель» чинами Смоленского сыскного отделения была задержана подозрительная парочка. Записаны они были как семейная пара орловских мещан Апариных. В подтверждение мужчина предъявил пятилетнюю паспортную книжку от орловской мещанской управы на имя Михаила Андреевича Апарина. Проживавшую с ним в номере женщину Апарин назвал женой Верой Ивановной. Однако после ночи в камере при сыскном отделении, мнимый орловский мещанин сознался смоленским сыскарям, что он есть мещанин местечка Игнатьевка киевской губернии Павел Адольфович Брейш, 56 лет от роду, а сожительница его Роза Самуиловна Тираспольская из Черниговской губернии. Паспортную книжку Брейш купил у своего знакомца, с которым отбывал срок в харьковском исправительном арестантском отделении. Сидел же Адольфыч за подделку чека, по которому смог получить аж 33000 рублей в Харьковском отделении Азовско-Донского коммерческого банка. Брейш с мадам Тираспольской были записаны в соответствующие книги отделения, измерены, сфотографированы и оставлены в камере до выяснения всех обстоятельств, ибо в паспортной книжке стояли отметки о посещении многих городов с регистрацией в лучших гостиницах. И полетели ориентировки во все концы Империи, нет ли за Брейшем-Апариным каких-либо тёмных дел? (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 125, лист 437-439, 503)

В той же гостинице в тот вечер был задержан и казак Сокольской волости села Ханделеевка Анисим Михайлович Деменко. Так было написано в годовой паспортной книжке от Сокольского волостного правления Кобелякского уезда Полтавской губернии. Но книжка была выдана Деменко ещё аж в 1908 году. А жить по просроченным документам в Российской Империи категорически запрещалось. Что чины сыскного отделения в меру сил и попытались донести до казачка. Тут же на свет Божий была явлена бессрочная паспортная книжка, выданная в марте 1908 года начальником 1-го отделения полицейского надзора станции Манчьжурия Восточно-Китайской железной дороги. Всё вроде чин по чину, но Деменко так и не смог объяснить причину своего приезда в Смоленск, ссылаясь на то, что вышел из поезда по ошибке. При обыске у него нашли ключ от купе железнодорожного вагона, разную переписку, ломбардную квитанцию и 200 рублей денег. На спрос о происхождении денег, задержанный ответил, что в октябре месяце получил более двухсот пятидесяти рублей от управления Забайкальской железной дороги. Но внятно объяснить зачем, имея столько денег на руках, сдал в ломбард 4 декабря в Полтаве шубу, сюртук, подушку и простынь, о чём гласила найденная при нём ломбардная квитанция, внятно не смог. И дальше как положено: записан, сфотографирован, измерен и в камеру до выяснения. (ГАСО, фонд 578, опись1, дело 125, лист 500,514)

В конце 1912 года полицейский надзиратель Смоленского сыскного отделения Владимир Иванович Грундуль был представлен смоленским полицмейстером к медали «За беспорочную службу в полиции». Однако уже 15 февраля 1913 года смоленское губернское правление известило полицмейстера, что Грундуль не выслужил положенного пятилетнего срока в должности урядника, а служба на классной полицейской должности в зачёт выслуги для получения этой медали не засчитывается. Прознав про такой ответ, рапорт начальнику сыскного отделения подал полицейский надзиратель Николай Степанович Сапожников. В каковом рапорте указывал, что имеет право на представление к медали «За беспорочную службу в полиции», так как службу свою начал полицейским стражником с первого мая 1906 года. С 14-го же октября того года состоял в должности полицейского урядника до 8 ноября 1910 года, когда был зачислен в Смоленское сыскное отделение без производства в первый классный чин. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 129, лист 37,40)

1913-й

Не раз надзиратели Смоленского сыскного отделения направлялись начальством в командировки по уездным городам губернии. Но иногда по совершенно мизерным поводам. Хотя, возможно, анонимное письмо на имя смоленского губернатора в те времена являлось поводом достаточно веским. Отрабатывая одно из таковых писем, Владимиру Ивановичу Грундулю пришлось несколько дней негласно добывать информацию о членах клуба города Юхнова. Никаких политических мотивов в их посиделках найдено не было. Обвинить членов клуба, к которым периодически примыкал и исполняющий должность уездного исправника Николай Адамович Блюм, можно было только в азартных играх на денежный интерес.

Но вот надзиратель Авдеев в марте месяце собирал информацию по Рославльскому уезду о похищении дочери врача Эмилии Пиотровской-Оргельбранд. Оная Пиотровская состояла в замужестве с врачом Станиславом-Андреем Ипполитовичем Оргельбранд. В браке родилась дочь Галина. Однако через три года брак распался, и супруги постановлением Варшавского Архиепископского суда были «разлучены от стола, ложа и сожительства». Клиника доктора Эмилии считалась одной из лучших в Калише, что вызывало у других содержателей лечебниц в Калише зависть и желание подорвать авторитет Пиотровской любым путём. Что некоторые и попытались сделать, путём разжигания злобы к бывшей жене у Станислава Оргельбранд. Который не нашёл ничего лучшего, как украсть свою трёхлетнюю дочь Галину, переправив её в небольшую деревню. В деревне за девочкой был крайне плохой уход, и ребёнок заболел, после чего был возвращён матери. Эмилия Пиотровская отослала дочку к своему кузену Мечеславу Ильиничу в имение Гневково Могилёвской губернии на границе с Рославльским уездом.

Бывший муж не оставил попыток украсть дочь, и в соседних имениях Рослальского уезда появилась некая Анель Лещинская. Дама была образована и мила, и вскоре смогла завоевать расположение местных землевладельцев, один из которых, некто Стретович, снабдил полячку рекомендательным письмом к Ильиничу с которым водил давнюю дружбу. Лещинская так много времени и средств потратила на изучение порядков и образа жизни в Гневково, что некоторые из окрестных бар заподозрили её в неких преступных замыслах по отношению к Ильиничу и его семье. Местная полиция перехватила одно из писем Лещинской к Станиславу Оргельбранду, но польская гостья успела покинуть пределы Рославльского уезда. Куда она уехала не смог выяснить даже присланный из Смоленска полицейский надзиратель Авдеев. Но все перипетии дела были доложены начальнику Смоленского сыскного отделения для дальнейшего расследования. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 168, лист 10-15)

6 марта 1913 года после вечернего богослужения в Успенском Кафедральном Соборе обнаружили пропажу четырёх бриллиантов с Чудотворной Иконы Божей Матери «Одигитрия». Прибывший на место преступления начальник сыскного отделения Ткачёв, осмотрев место преступления, предположил, что злоумышленник, прикладываясь к иконе, зубами выкусывал бриллианты из золотых коронок-пуговиц, где они были закреплены. Два похищенных бриллианта были достаточно большими, и оценены священником Сенковским в 300 рублей каждый. Остальные два были маленькие и стоили по 50 рублей. Смоленский полицмейстер приказал частным приставам уведомить все ювелирные магазины и мастеров-ювелиров о краже и об ответственности за скупку краденного. Священник Сенковский и постоянная прихожанка Собора Чернавская описали приметы мужчины, который на вечернем богослужении часто прикладывался к Чудотворной Иконе. Среднего роста, лет 45-50, волосы и борода (клином) чёрные с сильной проседью.

О краже разосланы телеграммы на железнодорожные станции по направлениям к Москве, Риге и Орлу. В 40 сыскных отделений Империи направлены ориентировки. Агентами сыскного отделения совместно с приставом Рабчинским проверены все известные смоленские притоны. Также были проверены все гостиницы и постоялые дворы. В ювелирном магазине на Большой Благовещенской Ткачёву сообщили, что 6 марта какой-то неизвестный мужчина спрашивал у мастера-ювелира при магазине сколько будет стоить изготовить кольцо с бриллиантом. Принесённый им бриллиант был оценён, но заказывать кольца посетитель не стал. По приметам неизвестный походил на подозреваемого в краже из Собора. Параллельно проводя дознание пристав Рабчинский и начальник сыскного отделения Ткачёв одновременно выяснили, что 7 марта в Москву уехали двое из смоленских ювелиров – проживающий на НовоПетербургской улице Добровольский, и проживающий на Кирочной улице Авербух. У ювелирной лавки и чайной Добровольского Рабчинским был выставлен городовой, для сообщения о возвращении ювелира. Пока ожидали возвращения ювелиров из Москвы, Ткачёв получил информацию, что Добровольский пытался 6 марта продать какие-то бриллианты ювелиру Хорошу, но тот отказался.

Взятый в оборот Добровольский на допросе в сыскном признался, что 6 марта купил за 30 рублей небольшой бриллиант у неизвестного чернобородого мужчины. На следующий день тот же человек принёс ювелиру бриллиант побольше, каковой продал за 70 рублей. Уходя чернобородый пердупредил ювелира, что он личность в Смоленск е известная и работает садовником. Ювелир экстренно отправился в Москву, где продал бриллианты в ювелирном магазине Сольвьёва на Новых рядах, выручив за 4 бриллианта 250 рублей. Из предъявленных для опознания нескольких смоленских садовников, подходящих под описание вора, ювелир Добровольский уверенно опознал крестьянина Витебской губернии Дриссенского уезда Филипповской волости Андрея Стеапновича Ходоренкова, как человека, котрый продал ему в начале марта бриллианты. Проживающий в доме Павлова на Запольной улице Ходоренков в совершении кражи сознался, и подтвердил версию Ткачёва о выкусывании драгоценных каменей из оклада иконы зубами. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 533, лист 19,22-30)

2 апреля 1913 года начальник Смоленского сыскного отделения Ткачёв получил уведомление от смоленского полицмейстера в каковом требовалось от Николая Евдокимовича передать все дела, книги, казённое имущество и вещественные доказательства полицейскому надзирателю Грундулю и убыть к новому месту службы в город Киев на должность помощника пристава Соломенского участка. В июне 1913 года в Смоленское сыскное отделение явился бывший помощник начальника Тульского сыскного отделения Семён Георгиевич Моисеев, который и был назначен на должность начальника отделения вместо Ткачёва. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 159, лист 390)

Но пока Грундуль исполнял обязанности начальника Смоленского сыскного отделения, дисциплина у сотрудников малость расшаталась. Вечером 16 апреля 1914 года патруль 2-го пехотного Софийского полка под командованием унтер-офицера 10 роты Алексея Евстратова, приданный полиции для слежения в городе за порядком, приволок в канцелярию 1-й части Смоленска пьяного в лоскуты полицейского надзирателя Афанасия Корнильева. На площади у Молоховских ворот Корнильев в «тёплой» компании старшего писаря унтер-офицерского звания (то бишь старшего разряда) 1 пехотного Невского полка Александра Михеевича Соловьёва, подошёл к воинскому патрулю и потребовал удалить из пивной лавки Ефременкова нижних чинов. Зайдя в лавку, Евстратов обнаружил в ней двух рядовых 3-го пехотного Нарвского полка. Но не дав унтеру и слова сказать, Корнильев заорал на солдат, топоча ногами и так размахивая руками, что стаканы и прочая посуда со столов полетели в разные стороны. На защиту «капиталистической собственности» встал грудью, обтянутой ситцевой рубахой, содержатель пивной лавки Волков. Хозяин пивной попытался словестно урезонить буяна и ухватил его за руку, после чего от всей широкой сыскной души получил по физиономии. Завязалась драка, которую разняли патрульные. Пока крутили руки Корнильеву, старший писарь материл последними словами начальника патруля и попытался вырвать у него из рук винтовку, собираясь, видимо, идти в штуковую «акаку» на содержателя пивной лавки. Благо солдат в патруле было аж 12 человек, хватило заломать всех буянов. Однако полицейский надзиратель смог вырваться и обнажил шашку. Тут выходит, что сыскарь мало того, что был до безобразия пьян, так ещё в таком виде барагозил при форменной одежде. Полицейского снова скрутили, шашку отобрали и, от греха подальше, отвели пьяную парочку в первую полицейскую часть, где пристав Рындин передал Корнильева дежурному надзирателю сыскного отделения. И уже 23 апреля по резолюции Смоленского губернского правления полицейский надзиратель Афанасий Корнильев уволен от службы «по собственному прошению». (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 545, лист 102-103)

Проверяя сообщения агентов, исполняющий обязанности начальника Смоленскогосыскного отделения Грундуль 24 мая в 9 часов вечера проводил проверку подозрительных лиц в номерах гостиницы «Лондон». В первом номере был обнаружен прилично одетый молодой человек, назвавшийся дворянином города Риги бароном Отто Генриховичем фон-де-Марни. В подтверждение своей личности барон предъявил удостоверение, выданное 20 декабря 1912 года взамен утерянной паспортной книжки Обществом Восточно-Китайской железной дороги. На удостоверении имелись явочные отметки полиции Екатеринодара, Москвы, Севастополя и Смоленска. Отто Генрихович объяснил Грундулю, что у него имеется крупное имение в Брянском уезде Орловской губернии. А в Смоленске он набирает для имения служащих в оное имение на должности кассира, конторщика и кладовщика с залогом в 500 рублей, о чём и сделал объявление в рекомендательной конторе Соловьёва.

Смоленский полицейский разглядел в удостоверении небольшую поправку одной цифры, да и объяснения барона показались странными. Мужчина был задержан на предмет выяснения личности. При личном обыске у него обнаружено несколько заполненных вексельных бланков на получение залога в 500 рублей от лиц, поступивших к нему на службу, а также несколько ломбардных квитанций на золотые и меховые вещи. Телеграфом были запрошены Брянское и Рижское полицейские управления, каковые о бароне фон-де-Марни дали отрицательный ответ. После продолжительного допроса «барон» признал себя как лишённого по суду всех прав состояния за мошенничество и подлоги мещанина города Минусинска Енисейской губернии Александра Дмитриевича Потылицина. После отбытия срока в два с половиной года в арестантских ротах, Потылицин скрылся из-под надзора полиции и хотел под видом найма заработать денег на залогах. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 533, лист 121)

14 июня 1913 года чинами сыскного отделения была раскрыта прошлогодняя кража. 16 октября 1912 года в 3-й части по Петропавловской улице в доме Садовского из квартиры смоленской мещанки Надежды Васильевны Дьяконовой путём взлома были похищены различные золотые и серебряные вещи на сумму более 300 рублей. Производя дознание по делу о краже у Луис в Смоленске, сыскари проводили обыск в квартире смоленской мещанки Татьяны Никитичны Зубовой и её отца Никиты Ивановича Фёдорова. В оной квартире было обнаружено большое количество разных вещей из драгоценных металлов, из каковых потерпевшая Дьяконова признала за свои два золотых браслета, шесть столовых и двенадцать чайных серебрянных ложек. Вообще, нужно сказать, что Дьяконовой крайне повезло. 24 августа при производстве расследования о краже из квартиры правителя канцелярии смоленского губернатора Николая Фёдоровича Яблонского, чины Смоленского сыскного отделения проводили обыск в квартире крестьянки Новогрудского уезда Тиринской волости села Любаничи Дарьи Терентьевны Похолок. Среди изъятых у Похолок разных золотых вещей Дьяконова признала за свои два золотых кольца и золотую же брошь. Кстати за раскрытие кражи из квартиры Яблонского Моисеев и Грундуль удостоились благодарности от Смоленского губернатора, о чём было объявлено в приказе по смоленской городской полиции от 16 сентября 1913 года. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 533, лист 141,181; дело 550, лист 131)

18 июня 1913 года приступил к исполнению своих должностных обязанностей новый начальник Смоленского сыскного отделения коллежский регистратор Семён Георгиевич Моисеев. О чём объявлено в приказе по полиции № 76 от 21 июня 1913 года. (ГАСО, фонд 916, опись1, дело 550, лист 81)

27 июня в минской гостинице «Метрополь» чинами Минского сыскного отделения во главе с начальником оного отделения были задержаны подозрительные мужчина и женщина, попытавшиеся оказать вооружённое сопротивление чинам сыскной полиции. На первом допросе задержанные назвались Филиппом Ивановичем Мамелюком, бердичевским купцом 2-й гильдии и его женою Ефросиньей Тарасовной. Большое количество изъятых при аресте драгоценностей и ломбардных квитанций парочка объяснить не смогла. Позднее выяснилось, что документы у задержанных поддельные, а в руках у минских сыщиков находятся крестьянин Иркутской губернии Франц Карлович Вержбицкий, бывший в каторжных работах за разбой и крестьянка той же губернии Екатерина Герасимовна Юргина, судившаяся ранее за кражи. В документах на имя Мамелюк стояли отметки о прописке во многих городах Империи, включая губернский город Смоленск. О чём в смоленское сыскное отделение была направлена из Минска информация. Смоленскими полицейскими было установлено, что Вержбицкий и Юргина проживали в Смоленске под именем супругов Мамелюк с 10 ноября 1912 года по 22 января 1913-го. В это время в городе было зарегистрировано несколько однотипных квартирных краж. Часть вещей, изъятых при аресте в гостинице «Метрополь», были опознаны личной почётной гражданкой Прасковьей Вонифатьевной Серебряковой как похищенные из её квартиры в доме Соколова на Одигитриевской улице. Также оказалось, что Юргина под именем Рудковской 12 ноября 1912 года сняла комнату в квартире капитана Барсукова и, прожив несколько дней, совершила кражу и скрылась. По фотографии Юргину опознали жена капитана Барсукова и его денщик. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 151, лист 5-10)

14 июля ночью на водяной мельнице «Архиерейская дача» возле села Дресна Богородицкой волости Смоленского уезда произошёл пожар. Сгорел отдельно стоящий от построек мельницы большой сарай, в котором арендатором Константином Петровичем Давалисом содержались лошадь, две коровы, двенадцать свиней и разнообразный пиломатериал. Сам арендатор оценил понесённый ущерб в 2000 рублей. А любой страховой агент, что в те поры, что в настоящее время мог бы сказать, и что ж ты, Давалис, не застраховал своё имущество. Как бы там ни было, начальник Смоленского сыскного отделения поручил расследование полицейскому надзирателю Константину Дмитриевичу Авдееву. Побродил тот на пепелище, но ничего путного установить не смог, чай не пожарный инспектор. А вот правильно заданные вопросы в селе Дресна и окрестных деревнях Богородицкой волости позволили полицейскому получить внятную картину преступления. По словам соседей, арендатор Давалис имеет крайне вспыльчивый характер и за те восемь лет, как он арендует «Архиерейскую дачу» не раз вступал в драки с местными крестьянами по самым мелким поводом. Рассказали Авдееву и о крестьянском мальчике, которого арендатор пару лет назад ранил из ружья. А вот буквально за неделю до поджога Давалис избил крестьянина деревни Цыгановка Ивана Сударева за то, что тот без спросу охотился на пруду у мельницы. Оный Сударев угрожал арендатору смертоубийством и поджогом. Но собрать доказательства для предания Ивана Сударева к судебной ответственности нет никакой возможности. Семья Сударевых живёт на окраине деревни неподалёку от мельницы, и найти посторонних свидетелей, могущих показать, что делал Иван в ночь поджога не представляется возможным. Ивану Судареву 20 лет, был судим за кражу из церкви и отбывал срок в колонии для малолетних преступников. Живёт с матерью и сестрой, занимается хлебопашеством. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 149, лист 10-13)

А вот Харитон Павлович Пашеткин, владелец имения Глазково Слободской волости Поречского уезда своё имущество застраховал. Но обстоятельства произошедшего в имении пожара были настолько странными, что по требованию смоленского губернатора Моисеев направил для проведения расследования полицейского надзирателя Сапожникова. Тот выяснил, что 18 октября примерно в половину двенадцатого вечера вспыхнули сразу два деревянных сарая, предназначенных для выкормки быков. Работники имения с пожаром справиться не смогли, в результате чего с сараев огонь перекинулся на устроенные неподалёку винокуренный завод, каковой выгорел полностью. По негласным распросам Сапожникову так и не удалось выяснить, кто бы мог поджечь имение. Надзиратель докладывал Моисееву, что все окрестные крестьяне не имеют к Пашеткину никакой злобы, хоть иногда их и ловят за незаконной порубкой в лесной даче имения Глазково. Но хозяин имения ни разу не производил взыскания по составленным протоколам. Сараи для выкорма быков были застрахованы на 1300 рублей, а сумма страховой выплаты по винокуренному заводу и вовсе должна была составить 27 000 рублей. Единственное, что удалось выяснить точно, это сведения об уборке сараев днём 18 октября в стельку пьяными работниками имения Глазково. (ГАСО, фонд 578, опись 1, дело 149, лист 20-21)

18 июля 1913 года постановлением Смоленского губернского правления канцелярский служитель Смоленского губернского правления, откомандированный в распоряжение смоленского полицмейстера, не имеющий чина Константин Авдеев назначен исправляющим должность полицейского надзирателя Смоленского сыскного отделения. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 550, лист 98)

Утром 20 июля заведёющий хозяйством местного военного лазарета Блюменталь обнаружил, что путём взлома замка на дверях кладовой была совершена кража различных продуктов на сумму около 300 рублей. По осмотру замка кладовой военными властями, появилось сомнение, что сломанный замок всего лишь симуляция (привет Леониду Гайдаю и «Операции Ы»). В оной «операции» заподозрили помощника надзирателя кладовой младшего унтер-офицера Баранова. Военный следователь отношением своим просил Смоленское сыскное отделение оказать содействие в расследовании. Сбором негласных сведений удалось установить, что младший унтер-офицер Баранов втупил в преступный сговор с владельцем продуктовой лавки на Покровской горе крестьянином Глущенковым. Оный лавкосодержатель обязался по контракту поставлять продукты в военный лазарет, но иногда привозил лишь счета, каковые Баранов обналичивал у заведующего хозяйством, утверждая, что продукты помещены в кладовую. Не гнушался Баранов перенаправить в лавку Глущенкова товар и из других мест. 19 июля из магазина Ланина в лазарет на двух подводах были отправлены чай, крупа, сахар и прочие продукты питания. В магазин возчики Сысин и Тихонов привезли разносную книгу с отметкой младшего унтер-офицера Баранова о приёмке товара. Весь ланинский товар, вместе с восьмипудовым бочонком коровьего масла от Глущенкова был записан в похищенное в ночь на 20 июля. Чины сыскного отделения поднасели на возчиков, которые признались, что по указанию помощника надзирателя сгрузили весь товар из магазина Ланина в лавку Глущенкова. За что и были отблагодарены бутылкой водки. В лавке Глущенкова был проведён обыск, и завхоз лазарета по оплаченным счетам опознал переданные Барановым продукты. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 533, лист 152)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.