Варвара Корсарова
Железное сердце. Книга 1. Дочь часовщика

Глава 1. Дочь часовщика

– Завтрак – самая важная трапеза, – наставительно сказал отец, заправляя салфетку за воротник. – За завтраком мы готовим организм к работе в течение дня. Настраиваем тело, подобно механизму. Поэтому необходимо подобрать правильные блюда, дабы не только усладить нёбо, но и предотвратить образование черной желчи.

Он с удовольствием осмотрел стол, подмигнул тефтелям, запеченным с капустой, послал воздушный поцелуй пудингу и окинул подозрительным взглядом салат из шпината. А заметив оладьи с яблоками, потер руки и причмокнул.

Кухарка расплылась в счастливой улыбке; улыбнулась и я.

Отец налил какао, сделал глоток, зажмурился от наслаждения и продолжил:

– Однако куда важней еды наши мысли за завтраком. Они определяют ход дня. Думай о том хорошем, что случится от рассвета и до заката. Не думай о сложностях, не думай о неприятностях. Думай об удовольствиях. А если неприятности все-таки ожидаются, постарайся увидеть в них тот урок, который стоит извлечь.

– Мудрая мысль! – похвалила я отца, потому что именно этого он ждал. – Не забудь записать в своих мемуарах.

Все как всегда, подумала я с легкой грустью. Обычное утро в доме Готтлиба Вайса, старейшего городского часовщика, зажиточного и уважаемого.

Дни идут, как маятник, ровно, размеренно. Обильная еда, работа в удовольствие, заслуженный отдых после. Тикают ходики, им вторят напольные, настенные, каминные и прочие часы в комнатах и мастерской. Квадраты солнца золотят половицы, ветер колышет пестрые занавески. Отец философствует за завтраком – от этого у него разгорается аппетит.

Я посмотрела на отца и словно впервые заметила, что жилет слишком уж туго обтягивает его внушительный живот, а через шейный платок переваливается уже третий подбородок.

Надо сказать Марте, чтобы не готовила так много. Ей нравится баловать хозяина. К старости отец стал еще большим лакомкой, чем был в юности. И вот теперь набрал в тарелку всего и помногу, ел жадно, роняя крошки, а на лице его при этом воцарилось донельзя самодовольное выражение.

И внезапно кольнуло раздражение, за которое тут же стало стыдно.

Конечно, я люблю отца. Я его правая рука и надежная помощница. Налаживаю его быт, помогаю в мастерской. Отказалась ради него от жизни в столице. Но почему чаще и чаще кажется, что все важное и интересное проходит стороной?

«Грусть-тоска девичья», усмехнулся бы отец.

«Девичье томление!» объявила бы моя утонченная столичная тетка, многозначительно покачав головой.

Может, и была в этом какая-то истина, да только подобные умозаключения родных очень меня сердили.

Глупости все это, сказала я себе решительно. Надо просто найти цель, заняться чем-то толковым, и хандра пройдет. Чего мне тосковать и томиться? Я живу, как мне нравится, без забот и хлопот, в удивительном доме, наполненном механическими чудесами. И дом этот стоит в уютном Ольденбурге, на окраине провинциального княжества Шваленберг.

Погостив несколько месяцев в столице у тетки, я научилась ценить родной край. В столице, конечно, не соскучишься – театры, библиотеки, интересные знакомства. Весело, но суетно и порой утомительно. А у нас – тишина, покой, густые леса и доброжелательный, чуточку хитроватый народ. Уклад тот же, что и сто, и двести лет назад. Все еще сильны цеховые традиции, и никто никуда не торопится. Тут мои друзья, тут все, что я люблю и к чему привыкла, а другого мне и не надо.

Я вздохнула, положила себе немного овсяной каши и, прежде чем приступить к еде, решила последовать совету отца.

Думать о приятном оказалось просто: впереди ждал долгий летний день, наполненный разными событиями.

Во-первых, поспела ранняя земляника, и надо бы наведаться на поляну за городским амбаром. Во-вторых, отец обещал на сегодня освободить меня от работы в мастерской. Можно выйти в сад, устроиться под кустом роз и почитать авантюрный роман. А в-третьих, на почте лежит долгожданная посылка от столичного механика Картезиуса. При этой мысли я виновато втянула голову в плечи – только бы отец не прознал о покупке!

Немудреные планы радовали ровно до того момента, когда отец произнес рассеянно:

– Сегодня тридцатое! Пора заполнить книгу приходов.

Я вздрогнула и взглянула на часы-календарь у окна: так и есть, последний день месяца! А значит, Лео Цингер, владелец новой часовой мастерской и ломбарда, опять явится делать предложение.

Настроение сразу упало. Какао показалось слишком сладким, а каша приобрела водянистый привкус. В желудке поселилось противное чувство. От него было не избавиться рассуждениями о пользе неприятностей.

Ну какой урок можно извлечь из этого гадкого события – предложения руки и сердца от человека, которого я презирала?

Лео поставил себе целью жениться на мне – и заодно прибрать к рукам часовой магазин отца – еще под Новый год. Уже пять раз он выслушивал отказ, гаденько при этом улыбаясь, словно думая: никуда дочка часовщика не денется; ничего, пусть девушка покажет строптивость. До свадьбы, а там уж не взбрыкнет.

Каждая сцена предложения была невыносимо унизительной. В разговоре с людьми, которые мне не нравились, я терялась, и поэтому не могла ответить резко и грубо, так, чтобы Лео и думать забыл о своих подлых планах… Чтобы не смел больше приходить каждый месяц, нацепив праздничный полосатый костюм и высокую шляпу с голубой лентой, и надушившись так, что даже пчелы падали замертво!

Сил уже нет это терпеть!

Придется, видимо, переступить через себя, найти подходящие слова. Нагрубить, если потребуется. И что же я скажу назойливому ухажеру? Может, попросить городского возчика научить выражениям, которыми он подбадривает свою кобылу, когда та упрямится?

Не поможет. Лео из тех самоуверенных мужчин, что добиваются своего долго и упорно, берут измором, ноют, настаивают и выискивают методы давления. Он и дела вел в похожей манере, и всегда успешно.

Хорошо бы попросить у возчика кожаный кнут и пройтись Лео по тощему заду, втиснутому в полосатые брюки!

Я мстительно сжала ложку, представляя, как Лео взвоет и подпрыгнет, выделывая кренделя костлявыми ногами, а потом помчится прочь, и шляпа упадет с его рыжей головы и свалится прямо в навозную кучу!

– Почему не ешь? – обеспокоенно спросила Марта. – Невкусно? Я ни свет ни заря встала, сходила на маслобойню к Беккеру, потом в булочную у аптеки, все ноги избегала, и вот тебе благодарность. Барышня изволят капризничать.

– Почему на маслобойню к Беккеру? – машинально спросила я, думая о своем. – Почему не купила масло у твоей кузины, как всегда?

– Потому что закрыли ее маслобойню по приказу нового наместника, вот почему, – ответила Марта, гремя тарелками и стремительно багровея от гнева. – Железный Полковник заявился к ней вчера после обеда вместе с податным инспектором, провел ревизию и сказал, она, видите ли, с налогами жульничает! Выписал штраф, а заведение опечатал до суда.

Марта разошлась. Она бухнула поднос на стол так, что стаканы тренькнули, а кот Фил присел на передние лапы, а потом метнулся к выходу.

– И что ему в своем замке не сидится?! В каждое поместье, в каждую мастерскую, в каждую лавку заглядывает! Перетряхивает амбарные книги. Сует нос, куда не просят. То ли дело предыдущий наместник: тихий, сговорчивый, во всем своим помощникам доверял. Пообещаешь ему на лапу, да подарки на каждый праздник, тот и молчок, и хорошего дня пожелает, и лишний раз о делах не спросит!

Стоило Марте упомянуть нового наместника, как отец мигом насупился и помрачнел.

Новый окружной наместник приехал два месяца назад и успел нажить врагов и в Ольденбурге, и во всех других городах округа. Я еще не встречала его, но возненавидела едва ли не сильнее, чем противного Лео.

Окружной наместник следил за порядком, проверял, как работают податные инспектора и не запускает ли кто руку в княжескую казну, и по необходимости садился в кресло окружного судьи. Новый наместник выполнял свои обязанности рьяно. Излишне рьяно, считали горожане.

Услышав имя Августа фон Морунгена, прозванного Железным Полковником, помещики, владельцы мануфактур и цеховые старейшины морщились, сплевывали на землю и обещали наместнику ужасные кары. Которые, разумеется, никто бы не рискнул привести в исполнение.

Слишком велика была власть фон Морунгена, и слишком суровым характером он прославился в бытность полковником на службе Королевского Величества, а потом в должности обер-егермейстера князя Рутарда Шваленбергского.

О прошлом фон Морунгена, о его безжалостности и незавидной судьбе его врагов рассказывали много нехорошего. Истории напоминали страшные сказки, и самой страшной была та, в которой речь шла о договоре с дьяволом и Железном Сердце. Эта сказка объясняла, откуда фон Морунген получил прозвище.

Однажды вечером Марта и отец засиделись на кухне за кружкой вишневого пунша. Было это вскоре после того, как пришло известие о том, что у замка Морунген появился новый хозяин, а в округе – новый княжеский наместник. Кухарка перебрала лишнего, сделалась говорливой, и по секрету рассказала, что, когда нынешний наместник еще и наместником-то не был, а бегал дворовым мальчишкой на конюшне замка Морунген, к хозяевам приехал погостить ученый человек из столицы.

Человек тот был странный, и знал многое, чего обычным людям знать не полагается. И искал он того, кто согласился бы на сделку: отдать ему живое сердце в обмен на золото.

Выбор пал на дворового мальчишку Августа, не по годам ушлого да жадного. Договор был заключен, ученый человек (у которого, по уверениям Марты, под старомодным париком с косицей скрывалась пара рогов, а в щегольских башмаках – копыта) вырезал у мальчишки сердце, взамен поставив ему железное, а жадного дурачка (или умника, это как посмотреть!) осыпал золотом. Август бросил мать, умирающего отца и исчез – уехал искать счастья на белом свете. И искал упорно, и нашел.

Записался в армию, сделал головокружительную карьеру, а когда вышел в отставку по состоянию здоровья, занял высокий пост обер-егермейстера при княжеском дворе. Мало-помалу приобрел такую власть над князем, что тот стал во всем его слушаться. Князь выбил для бывшего полковника баронский титул, приставку «фон» и замок Морунген с поместьем, где Август когда-то чистил конюшни.

Все давалось фон Морунгену легко. Неудивительно: железное сердце не знает жалости, не знает боли, а мягкое сердце, как известно, помеха для тщеславных и упорных.

По всему выходило, что дворовый мальчишка Август заключил сделку, выгодную со всех сторон.

Слушая историю, отец посмеивался. Марта, возмущенная недоверием, клялась и божилась, что слухи эти – чистая правда, и в городе полно людей, которые помнят и Августа в годы его юности и визит ученого человека. Не так уж много лет прошло – и двух десятков не наберется.

А бургомистр, который наведался вчера в замок Морунген по приглашению нового владельца, своими ушами слышал, как стучат молоточки и щелкают пружины в груди наместника, и даже толстое сукно его сюртука не заглушает эти звуки.

Конечно, в нелепые россказни не верилось. Я читала журналы ученых сообществ, несколько месяцев работала сестрой-помощницей в столичном госпитале Утешителя Иосифа, и знала, что попытки заменить человеческий орган искусственным терпели крах, несмотря на усилия ученых медиков и придворных механиков. И уж тем более не верила я в сделки с дьяволом.

Легче поверить, что Август фон Морунген и есть сам дьявол, посланный в наш округ наказать жителей за леность, обман и прочие прегрешения. И, как водится, страдают от такого надзора чаще невинные.

– Сегодня утром полковника видели в городе, – сказала Марта. – Приехал верхом на черном коне и пса с собой взял. Пес страшенный, с теленка величиной. Глаза горят, с клыков капает кровавая слюна, а грудь… – Марта вздрогнула, – заключена в железную клетку. Говорят, у этой зверюки сердце механическое, как у хозяина. А если вопьется кому в ногу своими зубищами, то легче ногу отрубить, чем освободить.

– Это, конечно, лишь домыслы, лишенные всякого основания, – нервно сказал отец, сорвал с шеи салфетку, смял и бросил на стол. – Но не дай бог, Морунген явится в мою мастерскую с инспекцией! Дела у нас и так идут не блестяще. Мало нам поганца Лео… Еще не хватало, чтобы наместник вздумал проверить и мои учетные книги!

– А нечего было договариваться с прежним податным инспектором, – уколола Марта, но тут же развела руками: – Ну, а кто этого не делал? Все делали. Что ж теперь, весь город под суд отдавать? Не дождется Железный Полковник. Найдется и на него управа. В Ольденбурге народец обиду терпеть не приучен. У нас дела издавна по-своему велись, и нечего тут пришлым свои порядки устраивать. Будь ты хоть барон, хоть князь, хоть черт с железными потрохами. Наши мастеровые как-нибудь подкараулят наместника вечером в глухом переулке, и…

– А вот и Лео, легок на помине, – сказал отец, вглядываясь в окно, и у меня тоскливо сжалось сердце, когда за оградой промелькнула высокая тулья шляпы. – Идет с букетом. Чего это он? Ах, да, последний день месяца.

– Мигом отправлю его восвояси, – расстроилась я окончательно и поднялась. – Не переживай. Тебе не придется с ним встречаться.

– Дочь, послушай… – нерешительно начал отец, и глаза его, обычно такие ясные и насмешливые, забегали туда-сюда. Я насторожилась; душу кольнуло скверное предчувствие.

– Садись. Выслушай меня. – Отец показал на стул, вздохнул, и скрестил руки на груди – приготовился говорить неприятное. Марта вышла на кухню, но дверь за собой не закрыла, чтобы не упустить ничего, что происходит в столовой.

Я послушно села.

– Видишь ли, дочь, как я уже говорил, дела наши идут ни шатко ни валко. – Отец крякнул и виновато улыбнулся. – Лео нанес мне тяжкий удар, когда вышел из цеха и купил патент. Он украл мои секреты. Он переманил лучших клиентов. Расширил производство, стал заниматься ювелирным делом, открыл ломбард, промышляет ростовщичеством, хотя наш цеховой статут это запрещает. Но что ему теперь указы, он вольная птица! Ростовщик, надо же! Будь жив его отец, он бы этого не допустил, но теперь… Политика нового короля потворствует молодым нахалам. А наш век – век цехов с их разумными правилами, непогрешимыми заповедями и устоями – подходит к концу. Нет-нет, не протестуй, я все понимаю! – Он выставил ладонь и покачал головой, когда я подалась вперед и открыла рот.

– Я – просвещенный человек. Я недоволен тем, что происходит, но смиряюсь. И еще этот новый наместник, и новые налоги… Не буду скрывать от тебя правду. Мы разорены, Майя.

– Разорены? – я не верила своим ушам.

– Если не уплатим новый налог и недоимки до конца месяца, придется продать дом и переехать в лачугу на окраине. Уже и покупатель нашелся… Лео Цингер. Он предлагает лучшую сумму.

Новость обрушилась, как ведро ледяной воды.

В этом доме я родилась, в саду росли посаженные матерью деревья, а в корнях они прятали мои секретики, которые я зарыла с подругами в детстве. И вот теперь… все это отойдет Лео, новоиспеченному ростовщику? Он будет бродить по моему саду, а яблони вырубит, потому что от яблоневого цвета у него каждую весну начинает течь из носа и краснеют глаза.

А в доме будет хозяйничать его тетка, известная завистница и сплетница. Она распродаст нашу мебель, постелет в комнатах пыльные ковры и оклеит стены обоями с пошлыми ангелочками. И будет налево и направо хвастаться тем, что племянник исполнил ее давнюю мечту и «показал этому зазнайке Вайсу его место».

От этой картины в голове у меня заполыхало.

– Папа, можно поступить иначе, – торопливо предложила я. – Почему бы тебе не купить патент, как все сейчас делают? Станем вести дела по-новому. Ты мог бы согласиться на предложение поставщика из Ротбурга! А еще приобрести шлифовальный станок. Я все просчитала, я показывала тебе цифры! Затянем пояса на месяц-другой, а дальше дела пойдут в гору!

Отец поморщился.

– Цифры, цифры! Что цифры? Стар я уже для таких начинаний. Станок! Да как я буду на нем работать, скажи на милость? И деды, и прадеды мои обходились без него. Они в гробу перевернутся, если в мастерской появится это глупое изобретение. Да, я просвещенный человек. Но не могу уступить принципам!

Отец сверкнул глазами и выпятил грудь. Я смотрела на него и чувствовала, как отчаяние стягивает горло каменным кольцом.

– И что же ты задумал? – Я старалась, чтобы голос звучал кротко, и отец не обиделся еще сильнее. – Знаю, у тебя есть на примете какой-то выход. Ты был в хорошем настроении с утра. Улыбался, шутил. Говорил об уроках, которые можно извлечь из неприятностей. И какой же урок ты собираешься извлечь?

– Уже извлек, – отозвался отец. – Возлюби своих врагов, примирись с ними и приблизь к себе, если такой союз принесет выгоду. Майя, сегодня ты примешь предложение Лео.

– Ты хочешь, чтобы твой конкурент стал твоим зятем? – ужаснулась я. – Человек, который предал и тебя, и нашу профессию?

– Деточка, не надо напыщенных слов. – Поморщился отец. – Что было, то быльем поросло. Я проявляю гибкость – ту самую, о которой ты твердишь. Мы сохраним дом и мастерскую. И я сохраню цеховую честь. Мне не придется покупать патент, не придется ломать свои устои. Ведь все это делает Лео. Нехорошо, конечно, что зять не идет по стопам тестя… Но Лео станет не самым плохим мужем, поверь. Спесив, конечно, и гонору многовато, да этот полосатый костюм… Но ничего, ничего! Бывают у мужей недостатки и пострашнее.

– Нет. – Я встала из-за стола. – Предложение Лео я не приму. Прости.

Встал и отец. Он отодвинул стул так резко, что тот опрокинулся.

– Не смей. – Отец старался говорить спокойно и весомо, хотя голос его дрогнул и стал визгливым, а лицо так покраснело, что казалось, кровь вот-вот брызнет из всех пор. – Я нечасто прошу от тебя дочерней покорности. Но этот момент настал. Отец Лео был моим другом. Испокон веков цеховые мастера заключали браки между своими детьми. Именно этого я жду от тебя – этого ждет весь город!

– Сейчас не те времена… – попробовала возразить я, но отец не слушал.

– Знаешь, что будет, если ты откажешься? От нас все отвернутся. Будут тыкать в тебя пальцем и говорить, что ты подвела отца. Мы будем голодать. Жить в нищете. А ты пойдешь работать в прачечную, потому что нищенку никто не захочет брать в жены.

– Я могла бы продолжать работать в госпитале. – Сделала я еще одну попытку, и напрасно, потому что отец лишь больше разошелся.

– Ах да, в госпитале! – Отец саркастически поднял брови. – Вижу, тебе не терпится умчаться в столицу, к доктору-шарлатану, развивать эти свои… странные способности! Ну и пожалуйста! Поезжай. Не думай обо мне. Пусть старик-отец погибает в одиночестве от голода и холода, и некому будет подать ему стакан воды в последний миг!

Он приложил руку к сердцу и тяжело задышал, прикрыв глаза. Я подавленно молчала. Отец понял, что победил.

– Я всем для тебя пожертвовал, – сказал он тихо, не глядя на меня. Выполнял твои прихоти. Позволил работать в мастерской. Отпустил в столицу на полгода. Не привел в дом мачеху. Конечно, будь жива Анна, она родила бы мне сына, и тогда все было бы по-другому. Но теперь прошу, будь хорошей девочкой.

Он глянул умоляюще, но тут же нахмурился.

– Майя, ты согласишься. Вечером мы заключим брачный договор. В противном случае… – Он замолчал, стараясь придумать новую кару, но ничего не придумал и повысил голос. – Поди в сад, я сказал! Лео ждет.

Больше возражать я не смела.

Я стремительно вышла из комнаты. В коридоре прислонилась лбом к холодному косяку и постояла так с минуту, приводя мысли в порядок.

Отца я любила, но в этот миг он вызывал у меня не только жалость, но и брезгливость, и я себя за это ругала. Стыдно! И противно…

Что если не послушаюсь? Все будет именно так, как описал отец. Я подведу его, разочарую знакомых. На меня будут показывать пальцем. Но это не самое страшное…

Так ничего и не придумав, я вышла в сад. Каждый шаг давался с трудом.

Глава 2 Жених в полосатом костюме

В саду было хорошо. В просветах между листьями горело солнце, на ирисах лежала россыпь прохладной росы. Нежно гудели пчелы.

На этой идиллической картине нескладный человек в полосатом костюме смотрелся случайно посаженной кляксой, которую хотелось безжалостно стереть.

Лео устроился на скамейке возле качелей. Он положил ногу на ногу и протирал шелковым платком носы ботинок. Рядом лежал безвкусный букет белых лилий, завернутых в золоченую бумагу.

Я поморщилась, когда в ноздри ударил сладкая волна. Наверное, Лео вылил на себя целую бутыль одеколона. Запах напоминал заплесневелое варенье и заглушал прочие ароматы весеннего сада.

Заметив меня, Лео вскочил и поклонился, взявшись за края шляпы двумя костлявыми пальцами.

– Доброе утро, прекрасная Майя! – пропел он гнусавым голосом. – Ты не спешишь выйти ко мне. Забыла, какой сегодня день? Чудесный, славный день, когда ты согласишься стать моей любезной женушкой!

Он схватил букет и сунул мне в лицо. Я отшатнулась, но взяла себя в руки. Через силу улыбнулась, приняла букет и осторожно положила обратно на скамью. Лео недовольно поджал губы.

– Я ездил за ним в теплицы графа Марча, – сообщил он. – И потратил два золотых. Немалая сумма, между прочим. Тебе следовало хотя бы сказать: «Спасибо, очень красиво». Но, конечно, кто я такой, чтобы дарить букеты самой прекрасной девушке Ольденбурга? Всего лишь жалкий ростовщик. Вчерашний часовщик-подмастерье. Знаю, что похож на лягушку. Знаю, что недостоин тебя, но не теряю надежды назвать своей. Бывает, и лягушата женятся на принцессах. Но нет! Это лишь сказки. Им не стать былью.

Он скуксился и даже носом хлюпнул пару раз.

– Спасибо Лео, очень красивый букет, – сказала я сквозь стиснутые зубы. Не угадать, когда Лео паясничает, а когда действительно переживает.

Лео кивнул и довольно улыбнулся. Впрочем, улыбкой его гримасу назвать было сложно. Он просто растягивал широкий рот к ушам и прищуривал глаза.

Он снял шляпу, пригладил напомаженные рыжие волосы, а затем взял меня за руку. Его ладонь была холодной и липкой, и такими же липкими были его губы, когда он поцеловал мои пальцы. Я подавила желание вытереть руку о юбку.

– Перейдем к делу, драгоценная Майя. Ты знаешь, зачем я пришел.

– Зачем? – Я задала этот вопрос, чтобы потянуть время. Решение о том, как поступить, не приходило.

Представить невозможно, чтобы Лео стал моим мужем! Каждый день смотреть в его бесцветные глаза, слушать его гнусавый голос и слащавые речи, которые, как я знала, могли в один момент смениться оскорблениями! А еще делить с ним постель, терпеть прикосновение липких ладоней и постоянно ощущать запах закисшего варенья.

При этой мысли меня затошнило и, не думая о последствиях, я сказала:

– Если собираешься опять просить моей руки, мой ответ – нет.

Лео, открывший было рот, захлопнул его с таким звуком, с каким собака ловит пастью мух. Он покачал рыжей головой и спросил с едва скрытым негодованием:

– Разве отец не разговаривал с тобой сегодня утром?

– Разговаривал, – не стала отрицать я.

– Он не просил быть хорошей девочкой?

– Пожалуйста, Лео, прекрати кривляться. Давай поговорим откровенно, без притворства и недомолвок. Мы не в салоне графа Марча, а я не глупенькая салонная барышня, а такой же часовщик… часовщица… мастер, как и ты. Не буду я твоей женой. Говорила это уже пять раз, и скажу еще двадцать пять, если потребуется.

Выпалив это, я почувствовала ужас и облегчение, а потом тут же пожалела о сделанном.

– Без притворства и недомолвок? – Лео задумчиво поскреб подбородок мизинцем с длинным и желтым ногтем. Почему он его не стриг – я не знала и не хотела знать. – Ладно. Буду говорить с тобой начистоту.

Его взгляд изменился. Теперь он стал расчетливым и холодным, а в глубине пряталось триумфальное и чуточку глумливое выражение – как будто Лео знал что-то, о чем я не имела понятия. И это знание грело и радовало его.

– Я не дурак. Понял уже, что замуж за меня ты не хочешь. Что ж поделать! Людям часто приходится делать то, что не хочется. Девочке стоит быть не только хорошей, но и умной. Тебе уже двадцать два. Ты не молодеешь. Ты довольно красивая, но бывают девушки и покрасивее. Прости, – он фальшиво улыбнулся, – но это правда. Сама хотела без недомолвок. У тебя левый глаз косит и веснушек многовато. Это пикантно, но не всем нравится. Но не беспокойся – мне нравится. Интересно, у тебя веснушки лишь на лице? А на теле тоже есть? Я не прочь проверить.

Он похабно подмигнул, и я сжала кулаки. Секунду назад я думала пойти на попятный, попросить у Лео прощения, но теперь об этом и речи быть не могло.

– А еще бывают девушки богаче. Но я готов взять тебя без приданого. Нельзя же считать мастерскую твоего отца приданым? Это, скорее, обуза. Впрочем, я рассчитываю извлечь из нее кое-какую выгоду. Повторю, я не дурак. И, прости за откровенность, не в том ты положении, милая, чтобы нос воротить. Мастером себя называешь! Да какой ты мастер, милая? Курам на смех.

Лео издал квохчущий смешок. Мне хотелось убить его на месте.

– Сегодня я пришел в последний раз, – предупредил он серьезно. – Даю тебе время подумать до завтра. Потом пеняй на себя.

Я пылала от гнева и унижения. Лео прекрасно знал, что ситуация изменилась, и теперь в его руках все карты, а мне деваться некуда.

– Гадкий рыжий лягушонок опять разозлил свою принцессу! – Почувствовав, что перебрал, Лео вновь перешел на слащавый тон. Он угодливо изогнулся и поднес руки к сердцу, сцепив пальцы в замок.

– Прости, милая, ты очень меня огорчила. Мой язык несет невесть что! Буду ждать до завтра. Если утром не получу твой положительный ответ, мое сердце будет разбито. И я больше не приду к тебе. Нет-нет, даже если будешь просить, даже если будешь умолять. Даже если встанешь на колени. Твой отец… – Лео многозначительно помолчал, – будет ужасно разочарован.

Я отвернулась и быстрым шагом пошла прочь из сада. У меня тряслись руки, а губы беззвучно шептали крепкие словечки. Но произнести их вслух я бы ни за что не решилась.

Пришлось укрыться в палисаднике, чтобы не видеть, как Лео уходит через заднюю дверь, и чтобы не встречаться с отцом. Здесь я просидела добрый час, обрывая цветки шиповника. Когда немного успокоилась, стало жаль изуродованного куста. Лепестки усеивали скамью и траву каплями крови. Это зрелище расстроило еще больше. Захотелось заплакать, как в детстве, когда слезами можно было исправить почти все.

В груди копошился клубок неприятных чувств: вина, брезгливость и смутный страх.

Так бывает в романтических книжках да в уличных кукольных спектаклях – строгий отец против воли отдает дочь замуж за негодяя. Но как такое могло произойти со мной? Каким образом отец – уютный, домашний, свой – вдруг превратился в сказочного тирана? Как он может желать, чтобы его дочь, – та самая, которой он делал заводных кукол, и катал в детстве на плечах, – делила ложе с мерзким, потным Лео, и рожала от него детей! Это неправильно, и противно, и стыдно! Словно подменили отца. Словно он стал чужим…

Я потерла переносицу, которую уже нещадно щипало, проглотила комок в горле и сказала вслух, обращаясь к фигурке садового гнома:

– Ничего страшного пока не произошло.

Надо подумать, как убедить отца, решила я. До вечера лучше не показываться ему на глаза. Раз у них с Лео уже все обговорено, мерзавец наверняка доложил ему, что сватовство сорвалось. Пусть отец перекипит в одиночестве. Марта о нем позаботится. Ей лучше удается успокоить его. А вечером… вечером посмотрим. Что-нибудь соображу.

Я встала и с любовью поглядела на дом, который, возможно, скоро придется покинуть навсегда.

Самый красивый особняк в Ольденбурге, с затянутыми плющом стенами из красного кирпича, стрельчатыми окнами, каменными гроздьями винограда над входной дверью и золотой курочкой-флюгером. В светлой мастерской каждая вещь на своем месте, и вкусно пахнет машинным маслом и полиролью. А когда развешанные на стенах и спрятанные в витринах часы начинают одновременно бить время, так и хочется подпевать и пританцовывать в такт.

Страшно представить, что скоро все это у меня отберут!

Я крепко сжала ладони и стиснула зубы. Надо хорошенько все обдумать. В конце концов, от меня не требуют невозможного. Договорные браки не редкость. Но между супругами должны существовать хотя бы симпатия и уважение! Однако о каком уважении может идти речь, если при одном взгляде на Лео, на его вечно слюнявые губы, меня начинает тошнить…

Что ж, в запасе есть еще несколько часов, чтобы изменить отношение к будущему жениху. Или найти иной выход.

Настроившись таким образом, я решила следовать первоначальным планам на день, несколько их изменив.

О чтении в саду с кульком орехов под рукой придется забыть. А вот наведаться в лес за ранней земляникой и сходить на почту за посылкой – почему бы и нет? Не помешает проветрить голову от тяжелых мыслей и перекинуться парой слов со знакомыми в городе.

Я на цыпочках прокралась в пустую кухню, прихватила лукошко и, оглядываясь и приседая, огородом выскользнула на улицу, а оттуда пошла прямиком к городскому амбару.

Шагала неспешно, потому что хоть и легкая у меня была ноша в руках, на сердце лежал пудовый камень. Однако примешивалась к тревогам и надежда на чудо – что все как-то изменится, придет какая-то весть… я загадала, как в детстве – не наступлю ни на одну трещину в брусчатке, все будет хорошо. Так, крадущейся походкой, вглядываясь в землю под ногами, я добрела до рабочего квартала.

У стен прачечной заметила Риту, дочь возчика. Девчонка стояла возле куста чертополоха и молотила его большой палкой. Во все стороны летели зеленые ошметки листьев и комки земли, а Рита вполголоса ругалась так, что ее отец мог бы ей гордиться.

Ей было всего пятнадцать, и она недавно назначила меня своей подругой. Рита была самоуверенным сорванцом и считала, что знает о жизни все. Когда удавалось сбежать со школьных занятий, она болталась по городу без дела. Обрывала яблоки в садах, играла с трактирным мальчишкой в орлянку и помогала возчикам с лошадьми. Меня она считала «книжной девой», недалекой в житейских делах, и поэтому заявила, что будет за мной «приглядывать».

Меня это забавляло: компания жизнерадостной и бесшабашной Риты мне нравилась, хотя настоящей дружбы, конечно же, быть между нами не могло – как-никак семь лет разницы.

– Что ты делаешь? – попеняла я Рите. – Смотри, у тебя все руки исцарапаны. Так девушки себя не ведут. Ты уже не ребенок.

– Плевать, – отозвалась возчикова дочка и одним метким ударом лишила чертополох головы. – Нннна! Получай, полковник! – азартно закричала она. – Вот тебе, вот! Прямо в печенку! Прямо в твой железный зад! В твое железное сердце! Сдохни, сдохни!

И прибавила еще пару слов, от которых я скривилась.

– При чем здесь полковник? Это ты про Августа фон Морунгена?

Рита, тяжело дыша, бросила палку на пол и подбоченилась.

– Ага, – сказала она и сплюнула на землю. – Про него самого. Слышала новость? Он моего отца оштрафовал, а брата посадил в каталажку.

– За что? – спросила я, хотя сразу догадалась, каким будет ответ. Брат Риты был злостным браконьером и промышлял в княжеских угодьях. Прежний наместник получал от него свежую оленину и поэтому закрывал на проделки Виго глаза. Видимо, новый наместник питал отвращение к краденому мясу.

– Поймал его в Буром Лесу с дюжиной фазанов, – сообщила Рита без особой печали в голосе. – Будет суд. Говорят, сошлют брата на год на галеры.

– Как же вы теперь будете?

– Не знаю. – Рита пожала плечами. – Как-нибудь справимся. Мать сказала, раз на дурака Виго больше рассчитывать нельзя, найдем другой промысел. На одно отцово жалованье трудно прожить. Во! Будем ходить на старый серебряный рудник. Вдруг удастся найти заброшенную жилу, добыть самородков… раньше многие так делали, и многим везло. Поговаривают, прошлым летом один пришлый бродяга нашел целых три, каждый величиной с орех! Дед-то мой рудокопом был, у нас и инструмент подходящий имеется. Ну, а коли не набьем хорошей породы, там ломаных железяк полно, их в городе принимают по пять медяков за пуд.

– Опасно. Нехорошее это место, – покачала головой я. – Даже старый наместник запрещал ходить в закрытый рудник. Представляю, что скажет об этом новый.

– Новый пусть катится в… – Описанный Ритой маршрут был столь живописен, что я рассмеялась.

– А у тебя как дела? – спросила Рита.

Дела мои по сравнению с Ритиными были не так уж плохи, поэтому я не стала рассказывать о сватовстве Лео, а лишь качнула корзинкой.

– Иду за земляникой. Хочешь со мной?

– Хочу, – мигом согласилась Рита.

Мы двинулись вдоль городской улицы, миновали ратушную площадь, постояли у витрины портновской лавки, купили леденцов в кондитерской и вышли на окраину города. Улочки здесь заросли бурьяном, а за оградами буйно цвел шиповник.

В солнечной тишине мне стало хорошо и спокойно. Утренние неприятности показались несерьезными, и даже тревога за будущее померкла, и обида на отца уже была не такой острой.

В самом деле, зачем я приняла все близко к сердцу? Это глупое сватовство, отцовские угрозы и его нелепое желание выдать меня замуж против воли? Так в книжках бывает, а не в жизни. Все как-нибудь наладится. Мы не нищие, и столичная тетка из зажиточных. Справимся с ее помощью. Может, все к лучшему. Говорят, час перед рассветом особенно темен… Мне же давно хотелось перемен, и кто знает – не станет ли этот темный час предвестником новой жизни?

– Я знаю поляну, где земляники как клещей на барбоске, – объявила Рита. – Обожраться можно, и на варенье набрать.

От языка Риты я поморщилась, но спросила:

– Это далеко?

– Не очень. Там, – Рита махнула рукой в сторону Бурого Леса. – Идем, покажу.

Я засомневалась. В лес я заходила редко и боялась заблудиться. Но Рита знала его, как свою ладонь.

– А что скажут лесничие и егеря?

– Так мы ж не охотиться, – удивилась Рита. – У нас с собой ни силков, ни ловушек. Мы девчонки, идем за ягодой, чего с нас взять? А я заодно кое-что проверю…

Рита хитро подмигнула, и я догадалась – где-то в лесу стоят силки, которые поставил непутевый брат Риты, и девчонка не прочь в них заглянуть.

– Не буду делать ничего недозволенного, – строго сказала я, решив показать, кто из нас двоих старше и умнее. – И тебе не дам.

– И не надо, и не давай. – Рита опять сплюнула и засвистела. – Ох и глупая ты, Майя. Такая вся правильная, аж тошно.

Я вздохнула и ничего не ответила. Пожалуй, верно говорит Рита. Быть хорошей девочкой не всегда выгодно. Лучше всего от этого окружающим, а не тебе самой.

Глава 3 Старый рудник

В Буром лесу мне понравилось. Дорога шла вверх, лес становился гуще и выше. Вершины сосен качались среди облаков. Солнечные лучи падали на кустарник, над полянками проносились мелкие птички. Ветерок обдувал разгоряченное лицо и забирался под юбку.

Сосны сменились липами и ясенями, на прогалинах стало светлее. Рита махнула рукой и повела прочь от дороги, прямо в заросли жимолости.

– Осторожно, тут змеюки водятся, – предупредила она. Я ойкнула и стала смотреть не по сторонам, а под ноги, и скоро заметила, что шли мы по едва заметной тропинке. Нет, не просто тропинке, протоптанной грибниками. Раньше эта тропинка была полноценной дорогой: иногда попадались остатки гнилых досок, каменных насыпей и вбитых в землю столбов.

Шли долго. Ноги мало-помалу начали гудеть, но я этому была даже рада. И боль в мышцах, и лесная прохлада, и знакомство с неизведанной частью леса отвлекали от неприятных мыслей.

Рита трещала, как дрозд, рассказывала о вчерашнем налете на морковную грядку бургомистра, об одноглазом псе, которого она прикормила у трактира, и о том, как обыграла трактирного вышибалу в кости.

Я слушала вполуха, потому что играла сама с собой в новую игру: специально высматривала в кустах следы людей, которые когда-то много здесь ходили и делали какую-то работу. Заметила колеи, как от тяжело груженых повозок, обрывок цепи и связку заржавевших железных прутьев. Дорога расширилась, по ней без труда могла бы проехать коляска на хороших рессорах.

– Что это за место? Никогда тут не бывала.

– Это здоровское место! Повезло тебе, что я взяла тебя с собой. Смотри. – Рита ткнула меня локтем и показала налево.

Там, полностью заросшие кустарником, громоздились невысокие скалы и холмы, а у подножия раскинулась круглая полянка, покрытая ярко-зелеными листьями земляники. Под листьями горели алые крапинки – ягоды. Урожай и вправду был богатый, но наполнять корзину я не спешила. Мое внимание привлекло другое. Я направилась к скале, у которой стоял заржавевший остов лебедки; Рита вприпрыжку шла следом.

– Смотри, там в камне дыра? – спросила я.

Чуть выше, возле стелющейся скальной сосны, зиял провал. В ярком солнечном свете он выглядел угрожающе. Черный, похожий на вход в преисподнюю, он словно всасывал яркие лучи и гасил их. Рядом лежала сгнившая лестница и россыпь бурых железяк.

Меня, наконец, осенило, и я возмутилась.

– Рита, негодяйка, куда ты меня привела? Не отвечай, я и так догадалась: старый серебряный рудник! Нам нельзя здесь находиться. Идем отсюда скорее!

– Чего это нельзя? – взъерепенилась Рита. – В штольни мы не лезем. Просто гуляем рядом. Но теперь я точно спущусь туда. Тебе назло! Надо приглядеться, посмотреть, что там!

– Ты что, не помнишь, что болтают об этих местах? – Я нахмурилась и прошептала нарочито страшным голосом: – Говорят, в штольнях видели призраков старых рудокопов. А еще говорят, там живет беглый каторжник. Много лет назад он пришел сюда тайком, похитил двух девушек из соседней деревни и заставил их жить с собой. Они родили ему сыновей и дочерей, те… женятся между собой, и рожают детей. И каждое поколение страшнее, чем предыдущее. Все как один уроды, и питаются человеческим мясом! А вот еще отец рассказывал: лет двадцать назад в лесу возле рудника пропало несколько детей. Их так и не нашли.

– Ну, и кто из нас безмозглая девчонка? – вопросила Рита, картинно закатив глаза. – Кто из нас верит в бабкины сказки? Точно не я. Ты как хочешь, а я пойду туда. В штольню. А ты давай, собирай ягодку папеньке на варенье. Да смотри по сторонам, чтобы тебя не утащил Хозяин Леса, Великан Ганс, тот, кто ходит в кожаных штанах, красном колпаке, и дымит трубкой величиной с оглоблю!

– Рита, стой!

Но было поздно: мерзкая девчонка подобрала юбку, свистнула, как пират, и в два счета вскарабкалась по скале. Я кинулась следом и попыталась ухватить ее за ногу. Со второй попытки получилось: Рита дьявольски расхохоталась и лягнула меня второй ногой, но я уцепилась за ее юбку и потянула вниз. Рита соскользнула на землю и обхватила меня руками. Мы покатились по траве, девчонка при этом громко смеялась и щекоталась, но вдруг замерла, замолчала и яростно прошипела:

– Тихо! Ты слышишь? Что это?

– Звук копыт, – озадаченно ответила я. – Сюда кто-то едет.

Захрустели ветки, а потом тишину нарушило конское ржание.

– Скорее!

Рита схватила меня за локоть и потащила в заросли дикого крыжовника под покосившейся старой вышкой, подле которой виднелись рельсы и валялась опрокинутая проржавевшая вагонетка. Я вскрикнула: колючки оцарапали щеку и зацепились за платье, а еще я потеряла корзину на полянке и хотела за ней вернуться.

– Не смей! – одернула Рита. – Прячемся! Если он нас заметит, нам не поздоровится!

– Да кто нас заметит? Что тут такого? Сама же сказала – мы просто гуляем! Наверное, этот всадник заблудился, надо ему помочь…

– Это наместник! Железный Полковник собственной персоной!

Рита рывком затащила меня в самую гущу колючих веток и пригнула мне голову. От неожиданности я ткнулась носом в траву и охнула, но тут же замолчала, когда низкий голос позвал:

– Эй! Кто тут? Выходите!

Я собралась вскочить на ноги и послушно отозваться, но одна ладонь Риты крепко зажала мой рот, а вторая надавила на затылок. От работы с лошадьми руки у Риты были очень сильные.

– Тихо, Майя! – зашептала мерзкая девчонка в ухо. – Не высовывайся! Он нас не видит. Он стоит за вагонеткой. И в кусты не полезет. Тебе ничего не будет, а вот мне… Виго-то тут поймали вчера, у рудника. Морунген и подумает, что я…

Рите пришлось замолчать, потому что рядом зазвучали шаги и затрещали ветви.

– Выходите немедленно, – повторил невидимый пока человек.

Голос у него был гулкий и немного хриплый, с сильными вибрациями, какой бывает у людей, которым приходится раздавать громкие приказы на поле боя. Слова он выговаривал так властно, что ослушаться было невозможно. Я невольно дернулась в попытке подняться, но тут же осела под тяжелой рукой Риты. Девчонка часто дышала мне в ухо и отчаянно потела. Ее тело обжигало влажным жаром сквозь ткань платья.

Я вывернулась, прищурилась и глянула в просвет между ветвей. И увидела блестящие сапоги.

Носивший их человек, вероятно, отличался высоким ростом, потому что обувь была немалого размера. По голенищу размеренно постукивал кончик стека, который фон Морунген держал в руках. Постукивания учащались – наместник, так некстати вздумавший объехать владения, терял терпение.

– Штраф удвоится за неподчинение приказу, – сообщил он в кусты левее от тех, где мы прятались. – Родители вас за такое по головке не погладят. Выходите, если не хотите провести неделю на общественных работах или получить десяток горячих.

– Размечтался, – проворчала Рита едва слышно. – Проваливай отсюда, дылда. Боишься тащить в колючки свой железный зад? То-то же.

«Господи, только бы не услышал!»

Теперь я бы ни за что не согласилась показаться полковнику на глаза. Стыд какой! Взрослая барышня на выданье, дочь уважаемого человека, прячется в кустах, как хулиганка! С наместника станется отправить меня в тюрьму или на общественные работы за нарушение. А то и прикажет выпороть шпитцрутенами в казармах! Он и не на такое способен.

Стек в последний раз хлестнул по голенищу и сапоги зашагали прочь. Над головой запела иволга, притихшие было сверчки вновь застрекотали.

Рита вздохнула с облегчением, но радость была преждевременной. Полковник вернулся и бросил на землю корзину, которую я обронила на поляне. И корзина, и сапоги теперь стояли так близко, что я могла бы их коснуться, немного подавшись вперед и протянув руку.

Удивительно, что Морунген все еще не разглядел в гуще ветвей двух испуганных девушек. Какое счастье, что я надела утром зеленое платье! На Рите была кофта и юбка бурого цвета, что обеспечило и ей неплохую маскировку. Только бы все обошлось!

Сердце колотилось, как сотня барабанов. Я не могла понять, почему меня охватил такой безумный страх. Наверное, дело было в голосе полковника, который в былые времена повергал в бегство противника. Или в этом черном стеке. Инстинкт подсказывал: полковник не задумываясь пустит его в ход, чтобы проучить за непослушание. Но самый большой страх был связан с неминуемым позором. Я умру на месте, если Морунген вытащит меня за косы из этих кустов и поведет к отцу через весь город!

Подумай я хорошенько, поняла бы, что такое развитие событий мне не грозило – все-таки я не из семьи браконьеров, а Морунген, как-никак, представитель княжеской власти и сам барон, но волнение не давало мыслить здраво. Я вжалась в землю и затаила дыхание.

Полковник опять заговорил. Теперь его голос звучал дружелюбно, но от этого казался даже более угрожающим.

– Здесь опасно находиться, – сказал он. – Дети, идите играть в другое место. На руднике полно обвалившихся шурфов. Если упадете в такой и сломаете ногу, то никто не придет к вам на помощь. Лисы обглодают ваши скелеты. А еще сюда заходят беглые каторжники и черные рудокопы. Знаете, что они сделают с двумя пацанами, попадись они им в руки?

Морунген помолчал, ожидая ответа, и не дождался.

– Обойдемся без штрафа, – пообещал он почти ласково, но в его голосе появились рычащие нотки, от которых мурашки побежали по спине. – Оставьте в кустах все, что набрали на руднике, и выходите. Я отведу вас к родителям и лишь попрошу, чтобы они вам всыпали по первое число.

Рита напряглась. Ее отец точно исполнит просьбу наместника – на руках и плечах девчонки не раз появлялись следы тяжелого кнута. А что сделает мой собственный отец… что скажет…

– Не хотите по-хорошему, – вздохнул наместник. – Ладно.

Он оглушительно свистнул и позвал:

– Кербер! Взять!

Кусты затрещали, и прямо перед моим лицом высунулась страшная брылястая морда. В оскаленной пасти торчали клыки – каждый как в медвежьем черепе, что украшал стойку в трактире! С клыков падала слюна, а в маленькие глазки под покатым лбом горели жутким красным огнем!

Я завизжала и вскочила; рядом визжала Рита. Мы бросились прочь, ломая кусты и обдирая руки, а следом гремел голос наместника:

– Стоять! Кому сказал, стоять, нахалки!

– Пошел ты к дьяволу ватрушки печь! – отозвалась глупая и бесстрашная Рита.

Я не помнила себя от ужаса. Мчалась напролом, не замечая боли в исцарапанных ногах, слыша только собственное дыхание и треск кустов позади. Пес гнался за нами молча, и от этого грудь сжимал дикий страх.

– Скорее! Скорее! – орала Рита и дергала меня за руку.

Мы вылетели из кустов на полянку, перепрыгнули через овраг, и махнули в заросли орешника. Ветки больно хлестали по лицу, спине было жарко и мокро, и что-то стекало по щеке и подбородку. Из-под ног прыскали мелкие пичужки, деревья проносились мимо, сливаясь в сплошную зеленую стену.

– Кербер! К ноге! Я к вам наведаюсь вечером, нахалки! Не думайте, что отделаетесь просто так!

Остановились лишь на опушке, возле городского пруда. Мы тяжело дышали и беспрестанно озирались. Погони не было.

– Не думаю, что он нас узнал, – бодро сообщила Рита. – Он просто так грозился.

В ответ я застонала и согнулась. В боку отчаянно кололо. Остатки страха все туманили голову. Какой ужасный день!

Я опустилась в траву, а потом и вовсе повалилась на спину, раскинув руки. Лежала и бездумно смотрела на проплывающие облака. Рядом стрекотала Рита, хвастаясь на все лады и пересказывая самой себе недавнее приключение.

Так мы лежали довольно долго – тени успели укоротиться, а часы на городской башне пробили час. Я устало поднялась. Все тело болело, а болтовня и компания Риты стали вызывать острое раздражение. В какой-то миг я разделила желание Железного Полковника крепко отстегать ее просоленным прутом по мягкому месту. Осознавать, что эта бандитка обвела меня вокруг пальца и втянула в неприятности, было стыдно и досадно.

– Пойду домой. – И я побрела прочь, прихрамывая.

– Стой! – Рита схватила меня за руку и осмотрела с ног до головы. – У тебя лицо исцарапано, а на щеке кровь. И платье… Идем к почтмейстерше. Приведешь себя в порядок. Ух, ну и приключение! Натянули Железному Полковнику нос, ха! Слышала, как я его! Вот, будет знать!

Предложение было разумным: показываться в таком виде дома не следовало ни в коем случае. Нам повезло: на улице не встретили никого из знакомых. Время от времени я прислушивалась и оглядывалась: не покажется ли всадник в высоких сапогах, с черным стеком в руке? И страшный пес, похожий на лесное чудовище!

На звон дверного колокольчика вышла почтмейстерша, всплеснула руками и поманила за стойку, в дом.

– Мы гуляли, Майя поскользнулась и упала в овраг, – объяснила Рита, невинно хлопая ресницами.

Неизвестно, поверила ли старая госпожа Вернике, но ничего не сказала. В ее доме часто отсиживались сорванцы, скрываясь от отцовского гнева, или зализывая раны после опасных проделок, поэтому она знала, что делать. Появление дочки часовщика, несомненно, удивило ее, но от расспросов она воздержалась. Провела в мыльню, дала кувшин с водой, чистые тряпки и иголку с ниткой.

Увидев себя в зеркале я горестно охнула.

Чулки изорваны, на подоле платья огромные прорехи. Косы растрепались, а от виска к щеке тянется кровавая царапина. Чудо, что глаза не лишилась!

Бесстыжая Рита убежала домой, а я, вздыхая и постанывая, принялась приводить себя в порядок. Однако успела лишь снять чулки и стереть кровь с лица, как в дверях показалась очень встревоженная почтмейстерша.

– Майя, ты срочно нужна своему отцу, – сообщила она торопливо. – Марта ходит по городу и повсюду тебя ищет. У вас… важный гость.

– Какой гость?

– Иди. – Почтмейстерша выхватила из моих рук полотенце, одернула на спине платье и вытолкала меня на улицу. – Марта не сказала. Но она очень испугана. Что-то у вас случилось. Тебе лучше поторопиться. Подожди. – Она на миг нырнула за дверь и вернулась с большой коробкой. – Возьми свою посылку. Вчера пришла из столицы, забыла?

Я покорно взяла коробку и почти бегом припустила домой, изнывая от тревоги. Что могло случиться за это время? Может, отцу стало плохо? Что за гость? Лео? Податной инспектор? Какие новые неприятности меня ждут?

Я выскочила из-за угла и застыла, не в силах поверить увиденному. У забора дома толпились мальчишки и глазели на привязанного черного жеребца. Ближе они подойти не смели, потому что рядом сидел огромный брылястый пес.

К нам в гости пожаловал сам окружной наместник, Август фон Морунген. Железный Полковник, который, вероятно, каким-то образом проведал о том, что дочь часовщика нарушила запрет – наведалась на старый рудник в дурной компании и пряталась там в кустах, замышляя шалость. И вот теперь он явился к отцу, чтобы исполнить угрозу – попросить, как он выразился, всыпать мне по первое число.

На миг мелькнула трусливая мысль сбежать и отсидеться в доме у почтмейстерши, пока Морунген не уберется прочь. Но я с честью подавила недостойный порыв. Теперь думалось лучше, чем в кустах.

Ничего ужасного я не совершила. Это полковнику должно быть стыдно – напугал двух юных девушек, натравил на них своего пса! Я найду нужные слова и постараюсь вежливо объяснить этому солдафону, в чем его ошибка. Но дело, пожалуй, не во мне. Скорее всего, Морунген явился с инспекцией. Тогда отцу не обойтись без моей поддержки.

Глубоко вздохнула, крепче сжала в руках тяжелую коробку с посылкой и пошла к дому. Но не к парадной двери, а к заднему двору – сначала нужно незаметно проскользнуть в свою комнату и переодеться. Пса обошла по широкой дуге, опасливо на него поглядывая. Пес вел себя спокойно, но потом медленно поднялся, втянул воздух и басовито гавкнул. Я присела от страха.

– Хорошая собачка, – произнесла я дрожащим голосом. – Сидеть, Кербер!

Мальчишки взволнованно загалдели. И тут я разглядела, что пес и в самом деле был необычен. Марта говорила правду – передняя часть его тела, его грудь и часть живота, были заключены в некое подобие железной клетки.

Пес лениво гавкнул еще раз. Неподалеку хлопнули ставни. В окнах соседних домов белели полные любопытства и опасения лица. Вся улица уже знала о визите наместника, который, несомненно, не предвещал часовщику ничего хорошего.

Дверь распахнулась, на улицу вышла Марта, охнула и схватилась за голову.

– Где тебя черти носят! – сказала она в сердцах, подбежала ко мне, и, суетливо подталкивая в спину, повела в дом. – Скорее, скорее! Господин Вайс изнемог весь, сколько можно ждать! Тебя хочет видеть фон Морунген, он к тебе приехал! В каком ты виде! Что делать! Что теперь делать! Все пропало! Все!

– Да что случилось? Погоди, дай переодеться!

Но Марта уже почти силком волокла меня по коридору. Перед входом в гостиную она выхватила коробку из моих рук и зловеще прошептала:

– Пришла беда – отворяй ворота! Иди, иди, он давно ждет!

Растерявшись от подобного обращения, я вошла в гостиную, но тотчас замедлила шаг – от волнения в коленях разлилась позорная слабость.

Я почувствовала постороннего в доме, как только открыла дверь. В привычный домашний запах добавилась незнакомая смоляная нотка, и даже половицы под ногами потрескивали иначе, а часы тикали как будто громче и тревожней. Чутье подсказывало, что гость пришел не с добром.

Навстречу выскочил кот – уши прижаты, шерсть дыбом. Глянул дикими глазами и промчался на кухню – прятаться под шкаф. Мне захотелось последовать его примеру.

В комнате было светло – шторы сдвинуты, на ковер лился карамельный свет, за окном шумели листья сирени. Отец пристроился у стола и теребил узел шейного платка. Лицо у него было несчастное.

А посреди комнаты стоял высокий человек в черном сюртуке и брюках. Он повернулся на шум, заложив руки за спину, и теперь внимательно рассматривал меня, покачиваясь с каблука на носок. На ногах у него были высокие сапоги, которые я тотчас узнала – не так давно успела изучить их во всех деталях.

Сердце громко забилось, когда я впервые рассмотрела фон Морунгена – не только его ноги, но и всю его персону целиком.

Надо же, он довольно молод, думала я удивленно, вовсе не желчный старый солдафон, а мужчина в расцвете лет. Ни седых волос, ни морщин. Возраст выдают лишь складки от крыльев носа к уголкам губ и вертикальная бороздка между бровей от привычки хмуриться.

Взгляд фон Морунгена задержался на моих голых исцарапанных лодыжках, отметил изодранный подол платья, потом скользнул выше, на растрепанные косы, и изучил ссадины на лице. Дышать стало трудно, горячая волна опалила щеки. Такого стыда я не испытывала с детства, когда классная дама поставила меня в угол, поймав на списывании.

– Так, – сказал фон Морунген своим гулким голосом, и это короткое слово прозвучало в моих ушах смертным приговором. – Это и есть ваша дочь, господин Вайс? Майя? Та самая, которая ходила в ученицах у доктора Крамера, имеет особый лекарский дар, и которая искусна в часовом деле?

– Увы, полковник, – ответил отец замогильным голосом. – Это она самая.

Глава 4 Железный Полковник

Фон Морунген молчал и хмурил густые брови. Я с волнением разглядывала его и вскоре решила, что прозвище Железному Полковнику подходит чрезвычайно. Легко поверить, что не только сердце у нового наместника железное, но и сам он отлит из прочного металла.

Был он высоким, крепко сбитым, и держался очень прямо. Лицо волевое, горбоносое, с крупными чертами и небольшими угрюмыми глазами цвета стали. Такими глазами, должно быть, смотрел он на вражеские войска, прежде чем отправить полк в атаку.

Волосы полковник стриг коротко, подбородок и усы брил и носил невиданные бакенбарды – по новой столичной моде. Щеки покрывала черная поросль, обрисовывая скулы. Я нашла это непривычным и даже пугающим – словно дикий зверь какой. И как только жена целует его? Наверное, и к щеке не прижаться – будет колоться.

Представив такое, я поежилась, и, подивившись собственным странным мыслям, вспомнила, что в слухах ни разу не упоминалась госпожа фон Морунген. Кажется, новый наместник не женат? Неудивительно. Кто захочет жить с эдаким… медведем. Он и не говорит, а рычит.

Я тоскливо ждала, когда полковник начнет рассказывать про то, что случилось в лесу, ругаться и топать ногами, а он все молчал и смотрел. И от этого я все больше приходила в замешательство.

Полковник, наконец, заговорил, и, хотя рыкливые нотки из его голоса никуда не делись, слова он произносил довольно любезно и вел себя обходительно – не придраться.

– Полагаю, вы будете удивлены, госпожа Вайс, но приехал я не к вашему отцу, а к вам. Приехал с просьбой о помощи, в которой, надеюсь, вы не откажете.

Я была столь ошарашена, что ответила не сразу:

– Какую помощь я могу вам оказать, господин фон Морунген?

В моем голосе отчетливо проступила дрожь. Вероятно, услышал ее и полковник. Он досадливо поморщился и заговорил чуть мягче.

– Я долго разыскивал человека, обладающего умениями и талантом, подобным вашим. И очень обрадовался, узнав, что подходящий мастер живет в подопечном мне городе.

– Талант? Умения? – воскликнул отец. – Вы ошибаетесь. У Майи нет никаких талантов. Она всего лишь юная девочка. Она, конечно, получила воспитание, которое полагается барышне ее круга. Умеет шить, стряпать, неплохо рисует, но вам-то какой от этого прок?

Полковник перевел на него тяжелый взгляд, и отец испуганно замолчал.

– Вы сказали, ваша дочь помогает вам в мастерской и сведуща в часовом деле, разве не так?

– Все так, но она делает лишь то, что под силу любому начинающему подмастерью. Ее умения не могут сравниться с моими или с умениями другого городского часовщика, Лео Цингера, ее жениха. Может, вам лучше обратиться к нему, если у вас возникла необходимость починить ваши часы?

– Ни вы, ни Лео Цингер не смогут починить тот механизм, который в последнее время… засбоил.

Полковник невесело усмехнулся.

– Мне также известно, что ваша дочь обладает необычным даром. С недавних пор он все более востребован среди столичных лекарей. Ученые всерьез занялись его исследованием. Я имею в виду дар чувствовать человеческий организм и видеть работу его органов.

– Боже мой, вы не можете говорить серьезно, господин барон! – Отец был так поражен, что потерял всякую почтительность. Он всплеснул руками: – Это же шарлатанство. Знахарки, ведуньи, неграмотные деревенские бабки – все они утверждают, что обладают таким даром! Верно, моя дочь еще в детстве болтала всякий вздор… говорила, будто видит сосуды сквозь кожу. Видит, как бьется сердце, расширяются легкие. Но что только дети не выдумают, чтобы привлечь внимание!

Отец развел руками, саркастически хмыкнул и продолжил:

– Год назад я отправил Майю в столицу к ее тетке – перед замужеством девушке следует набраться немного опыта, лоска, посмотреть на столичную жизнь. В этом нет ничего плохого, но сестра меня подвела. Она рассказала о Майе доктору Крамеру, последователю учения натуралиста Рейхенбаха. Может, слышали – того вруна и выскочки, что изучает витализм, силу, управляющую жизненными явлениями?

Полковник кивнул – он понимал, о чем речь. Отец продолжил:

– Доктор заинтересовался мнимыми способностями Майи и уговорил девчонку помогать ему в практике. А потом и вовсе предложил ей изучать анатомию, чтобы, как он заявил, облегчать боль страждущих. Майя несколько месяцев работала в госпитале для бедных, пока я не прознал, чем именно она занимается. Вместо того чтобы ходить на званые вечера и осваивать салонный этикет! Я приказал ей вернуться. И она послушалась, как и подобает хорошей дочери.

Полковник выслушал его с каменным лицом, а потом обратился ко мне:

– Именно доктор Крамер и послал меня к вам. Вы изучали под его началом анатомию?

– Только азы, – пролепетала я. – В основном ходила за больными в детском отделении. Иногда помогала доктору Крамеру. Он называл мой дар проявлением витальных сил. Тех, что открыл и описал Рейхенбах¹, знаменитый натуралист… Доктор Крамер просил меня… увидеть, что происходило в организме детей. То, что скрыто от обычных человеческих глаз, но что подсказывал ему врачебный опыт. Как правило, я подтверждала его догадки, и ошиблась лишь пару раз.

Полковник скептически хмыкнул – словно не поверил, что я могла допустить ошибку.

– Мой дар не всегда послушен. Однако я верю, что он существует, что бы ни говорили люди. И доктор Крамер верит. Иногда я могу видеть не только внутренние органы людей, но и устройство механизма до того, как разберу его и вооружусь лупой. Папа, помнишь, как я увидела причину поломки бургомистерских часов, прежде чем ты за них взялся? А как починила каминные часы вдовы Шуман?

Отец раздраженно почесал нос.

– Просто везение, – буркнул он.

– Доктор Крамер хотел получить для меня разрешение обучаться в медицинском университете, но папа…

– Я приказал ей вернуться! Я слишком пекусь о фамильной чести, чтобы позволить такое… такой вздор и попрание устоев!

– Прошу, господин Вайс, помолчите, – негромко сказал полковник, и отец оскорбленно поджал губы.

Фон Морунген опять перевел глаза на меня. Он смотрел серьезно и испытующе, и, кажется, с неодобрением. От его взгляда сделалось душно и муторно. Сразу вспомнилось, что у меня голые исцарапанные ноги, и растрепаны волосы, и вид настолько непрезентабельный, что самое место мне сейчас на кухне или в конюшне, а не в роскошно обставленной гостиной, в компании самого влиятельного гостя в округе. От которого я пару часов назад пряталась в кустах.

Да чего же он хочет, этот влиятельный гость?

– Позвольте спросить: что вы знаете обо мне, госпожа Вайс?

Он снова сумел поразить меня, и опять я замешкалась с ответом, потому что понятия не имела, какого именно ответа он ждет.

– Вы – барон Август фон Морунген, новый окружной княжеский наместник, – неуверенно проговорила я.

– Вам, полагаю, также известно мое прозвище. Железный Полковник. И, думаю, вы слышали легенду о сделке с дьяволом. А также слухи о моем железном сердце.

– Моя дочь не будет прислушиваться к глупым сплетням! – возмутился отец.

– Да, – сказала я, из последних сил стараясь выдержать взгляд полковника и не отвести глаза. – Слышала эти россказни. Конечно, я им не верю. И не понимаю, какое отношение…

– Дело в том, госпожа Вайс, что это вовсе не легенда. У меня в груди действительно стоит механическое сердце, и в последнее время работает оно неважно.

В углу ахнула и забормотала Марта. Отец добродушно, однако с некоторой растерянностью, рассмеялся, но тут же стыдливо примолк. Полковник угрюмо продолжил:

– Мне нужна помощь умелого часовщика, обладающего даром видения тайн человеческого тела и знаниями анатомии. Это редкое сочетание, поэтому я так рад нашей встрече.

– Вы шутите! – воскликнула я, и спохватилась: – Прошу, простите! Но вы сказали, что… нет, невероятно. Не могу поверить.

– Не можете? – переспросил полковник, а потом стремительно шагнул вперед и встал передо мной – словно черная скала надвинулась.

Я вздрогнула и попятилась, но полковник не дал сбежать. Он схватил меня за запястье и потянул к себе.

– Попробую поколебать ваше неверие, – произнес он.

Я вскрикнула и хотела вырваться, но пальцы у полковника были и впрямь как железные. В его огромной руке моя собственная рука казалась крохотной, будто детской, а мозоли на его загрубевшей ладони царапали кожу.

Я бросила умоляющий взгляд на отца: помоги, что ты стоишь! Но он не пошевелился, лишь смотрел с робостью и изумлением.

Полковник непреклонно завел мою кисть за лацкан сюртука, за жилет, положил себе на грудь и крепко прижал.

Сквозь гладкую ткань рубашки я ощутила жар его кожи и упругость мышц. Было так неловко, что хотелось провалиться. Он сдвинул мою ладонь ниже, и я замерла. Под рубашкой ощущался металл – твердая пластина, нагретая теплом его тела, но все же более холодная, чем бывает тело.

А затем я почувствовала – и услышала – вибрации и звуки, которые производят мощные и хорошо отлаженные часы. В его груди стучал механизм!

Поверить этому никак не получалось. Просто невероятно, немыслимо!

Пальцы полковника отпустили мою руку. Мигом я отдернула ее, как от огня, и лишь затем посмотрела ему в лицо. Для этого пришлось сильно задрать голову вверх.

– Это какая-то шутка? – спросила я возмущенно. – Вы меня разыгрываете?

– Поверьте, госпожа Вайс, мне не до шуток, – резко сказал фон Морунген.

Отчего-то мое предположение крепко рассердило его. Лицо вдруг исказилось: он раздул ноздри и сверкнул глазами. Я сжалась, ожидая вспышки – и она незамедлительно последовала.

Полковник опустил тяжелую руку мне на шею, резким движением привлек к себе и прижал мою голову к собственной груди. Я дернулась и вскрикнула что-то невнятное в жесткое сукно его сюртука; пуговица оцарапала мой висок, а ноздри заполнил запах гвоздики.

Что он делает, зачем?! Я крутила головой, упиралась ладонями ему в живот, но полковник не отпускал.

Отец издал сдавленный звук, но никто не пришел мне на помощь и не освободил из унизительного плена.

– Слушайте! – приказал фон Морунген. – Слушайте, Майя, слушайте хорошенько! Вот так стучит мое сердце. Разве это похоже на то, что вы слышите в собственной груди? Да или нет?!

Мое ухо наполнилось стуком и лязганьем; железное сердце билось грозно и равномерно, в три такта: динь-ток-клац! динь-ток-клац! динь-ток-клац!

Слышать это было странно и до невозможности жутко – будто не человек, а голем из сказок сжимал меня в объятьях, не давая вырваться! Его ладонь крепко придерживала мой затылок, локоть давил на шею и плечи. Грохот и стук теперь отдавались в моей голове и во всем теле, а я вздрагивала, откликаясь на ритм биения механического сердца.

– Да! – выкрикнула я, – да, я слышу ваш механизм! Отпустите же!

Его рука разжалась. Сердитая и взъерошенная, я мигом отскочила от полковника на два шага и встала, стараясь отдышаться и осознать то, что мне открылось.

– Чур тебя! – запричитала Марта и зазвенела цепочкой, хватаясь за образок на шее.

– Пошла вон! – рявкнул на нее отец, и Марта вылетела в коридор, будто за ней гнались все демоны преисподней.

Фон Морунген поморщился и дернул головой, словно досадуя, что дал волю чувствам. Возможно, ему было неловко за грубую выходку.

Впрочем, долго Железный Полковник не переживал и извиниться даже не подумал. Он дождался, когда суматоха улеглась, и заговорил спокойным тоном, как ни в чем не бывало:

– Разумеется, никакой сделки с дьяволом я не заключал. Всего лишь в глупые юношеские годы подписал договор с мэтром Ульрихом Кланцем – впрочем, он тот еще старый черт. Я стал частью его эксперимента, который продолжается уже почти два десятка лет.

– Ульрих Кланц, – задумчиво произнес отец. – Бывший придворный механик, анатом и вивисектор?

– Да, он. Не скрою, я получил немалую выгоду и многие преимущества. Эксперимент оказался весьма удачен. Однако в последние месяцы моему механическому сердцу требуются постоянный надзор и уход. Наблюдаться у Кланца я по некоторым причинам больше не могу и не желаю. В столичной академии на мои деньги обучается один толковый парень с даром как у вас – по окончании он обязался стать моим… личным хранителем сердца. А пока мне нужен кто-то, кто сможет хоть как-то поддерживать работу моего механизма. Возьметесь за это задание, госпожа Вайс?

Я открыла рот и снова закрыла. Что ему нужно? Железный Полковник пугал меня, и то, что его тело было изменено таким странным способом, вызывало отвращение, но в то же время и болезненное, постыдное любопытство.

– Возьметесь? – громче повторил полковник. Он смотрел на меня, как бы стараясь прочесть мои мысли. Смотрел цепко, наклонив голову, заложив руки за спину и расставив ноги.

Но я упорно молчала и теребила пальцами край пояска.

– Жду ответа, – напомнил он и нахмурился.

– Что именно вы от меня хотите, ваша милость?

– В последние месяцы механизм стал пошаливать. Иногда я чувствую, как его ход становится неравномерным. Приходится заводить его чаще, чем обычно. Раз в сутки, а не раз в неделю. Я начал быстро утомляться, испытываю головокружения, слабость. Бывает и одышка. Во время осмотра несколько лет назад Кланц заявил, что сбой может вызвать какая-то шестеренка… или пружина… я не понял точно. И еще нужна регулярная чистка и смазка.

– Но я не знаю его устройства! У вас есть… руководство? Схема этого… механизма?

– Нет. Тут пригодится ваш дар. Или просто ваши умения.

– Я не смогу.

– Предлагаю попробовать.

– Каким образом?

– Просто посмотрите. Может, разберетесь влет, в чем дело, и сумеете меня подлатать.

– Прямо сейчас? – я совершенно растерялась.

– Да, прямо сейчас.

– Пройдемте в мастерскую! Там светлее и есть необходимые инструменты! – угодливо предложил отец и, не дожидаясь ответа, махнул рукой, приглашая идти за собой.

Полковник повернулся и пошел следом; пришлось пойти и мне.

Глава 5 Шестеренки в груди

В мастерской я немного успокоилась. Все здесь было привычным. Солнце лилось в высокие окна, отсвечивая на медных и латунных поверхностях, тикали часы – тихо, нестрашно. Деревянный пол легонько поскрипывал под ногами.

Полковник обвел мастерскую неприязненным взглядом, потер висок костяшками пальцев и поморщился, будто тиканье часов его раздражало.

Отец поставил на середину комнаты высокий стул, пододвинул к нему небольшой столик и, торопясь и роняя вещи, разложил инструменты, которыми за свою долгую практику оживил и восстановил немало тонких механизмов.

Я видела, что он опасается нового наместника и стремится ему угодить. Но не обращает внимания, что его дочь встала в углу, кусает губы и не желает подойти.

Полковник расстегнул сюртук, снял и бросил на верстак. Туда же отправились жилет и шейный платок. Взялся за подол рубашки и стянул ее через голову одним движением.

Щеки мои опалил жар. Полковник выпрямился и стоял в лучах солнца, обнаженный по пояс. Следовало немедленно отвернуться, но я бесстыдно глазела. Без рубашки он казался еще более массивным. Как есть голем! Мощную грудь и предплечья покрывали черные волоски, бугрились мышцы, а руки с выпуклыми жилами были у него как бревна.

На левой стороне груди блестела медная пластина – заплатка на смуглой коже, с бледной каймой шрамовой ткани вокруг.

Я опомнилась и отвела глаза.

– Ну же, подойдите! – нетерпеливо велел полковник.

– Прошу, ваша милость, наденьте рубашку, – пробормотала я, чувствуя, как горят щеки, а слезы готовы брызнуть от смущения и страха.

– Да, это несколько… излишне, – неловко сказал отец. – Моя дочь – незамужняя девушка, и, думаю, ей не следует… Мне кажется, господин Морунген, вам достаточно распахнуть ворот.

– Простите, – сказал полковник. – Подумал, раз вы работали в госпитале и хотели стать лекарем, то привыкли осматривать пациентов.

– Я работала только с детьми. – Я подняла глаза. Полковник уже натягивал рубашку; мелькнула широкая спина, на которой перекатывались от усилий мышцы. От увиденного стало жарко в груди и в голове.

– Ну, теперь-то готовы? Когда вашей стыдливости больше ничего не угрожает, – мрачно поинтересовался он.

Я обреченно отправилась к рукомойнику в углу, вымыла и высушила руки, стараясь делать все медленно и тянуть время, собираясь с мыслями. Потом подошла к полковнику, взялась за край ворота рубашки и осторожно отвела в сторону.

Металлическую пластину украшала гравировка – тонкая вязь, похожая на цветочный орнамент. Я коснулась ее кончиками пальцев и вновь почувствовала механический перестук.

– Там есть углубление у края. Надавите, и дверца откроется, – произнес фон Морунген. Его дыхание шевелило мои волосы на макушке.

Мне было неуютно и тревожно находиться столь близко к полковнику и касаться его груди – особенно после того, как он несколько минут назад заставил меня прижиматься к нему всем телом. Я слышала запах разгоряченной мужской кожи – довольно приятный, – горький аромат гвоздики, смешанный с мускусом и медью. Руки задрожали, и я не сразу нащупала нужное место.

Дверца с легким звоном отворилась. Тиканье наполнило комнату, и моим изумленным глазам предстало содержимое грудной клетки полковника. Никогда раньше я не видела столь сложных устройств!

Тут было все, что скрывается внутри любых часов или автоматонов: медные кольца с зубчатыми колесиками, пружины, штифты, балансиры. Диски, вилки, анкеры и каретки. Все это двигалось, шевелилось, рассыпало голубоватые искры! И располагалось в таком странном порядке, что проследить взаимодействие, сцепление и ход деталей не представлялось возможным!

– Возьми, – благоговейно сказал отец и пододвинул рабочий столик, где лежали в ящичке пинцеты, лупы, тончайшие отвертки, щеточки, миниатюрные меха для обдувки пыли, и стоял бутылек с янтарным часовым маслом. Я обернулась, посмотрела в бегающие от волнения глаза отца и призналась упавшим голосом:

– Я ничего не понимаю. Ничего!

– Проверь положение колес на оси и сцепление. Осмотри зубья, пружины. А еще попробуй почистить от пыли и смазать, – пробормотал отец. Он заглядывал мне через плечо. На его лице читалось, что он тоже обескуражен и подсказывает привычные действия наугад.

Полковник стоял смирно. Его грудь мерно поднималась и опускалась.

– Хорошо, – ответила я обреченно. – Пожалуйста, отойди. Ты загораживаешь свет.

Отец послушно отошел.

– Да, я могу немного почистить ваше… сердце, – сообщила я в грудь полковнику. – Но для этого нужно остановить механизм. А это, как понимаю, невозможно.

– Возможно. Кланц говорил, что там два механизма: один дублирует другой. Есть какой-то обводной привод или что-то в этом роде. Ваш дар сможет вам помочь?

– Пока он отказывается сотрудничать, – с нервным смешком призналась я.

Дар! Наконец-то в него поверили. Но при каких обстоятельствах! Поверили и сразу заставляют использовать, когда малейшая ошибка может стоить жизни человеку.

Этот дар был моей тайной с самого детства; я гордилась им: ведь он отличал меня от остальных, и любила воображать себя волшебницей, а то и сказочным подменышем эльфов.

Умение видеть скрытое встречается не так уж редко. Гадалки и знахари используют его, и давным-давно никто не сжигает людей на кострах за то, что им открываются тайны природы.

Но любой дар надо развивать и тренировать. Те месяцы, что я провела в столице, меня мало чему научили. Доктор Крамер просто не успел мне помочь, да и вряд ли знал, как это сделать. Мы двигались вслепую, наугад. Иногда удавалось видеть пациента так, будто кожа его была стеклянной, а сосуды и органы наполнены светящейся жидкостью. Человеческое тело в такие моменты напоминало лист растения, когда смотришь сквозь него на солнце. Но проявлялись ли так фокусы богатой фантазии, самовнушение или каприз природы, точно установить не удалось. Порой я ошибалась, порой угадывала верно. Иногда дар не просыпался неделями. А полковник ждет от меня чуда!

Поколебавшись, я взяла самый тонкий пинцет. Подняла руку и тут же опустила. Пальцы дрожали очень сильно и не слушались.

– Не волнуйтесь, – сказал полковник. – Вы меня не убьете. Этот механизм устойчив к мелким повреждениям. В крайнем случае, успею добраться к Кланцу в столицу, авось не откажется быстро исправить вашу ошибку. Но вы ее не допустите.

В ответ я покачала головой. Руки ходили ходуном, спина стала липкой от пота.

– Положите пинцет, – приказал полковник.

Я послушалась.

– Попробуем успокоить ваши пальчики.

Он взял мои руки в свои и крепко помассировал ладони. Очень жестко, я поморщилась от боли.

– А теперь дышите. Вдыхайте, пока я считаю до четырех. Выдыхайте, пока я считаю до семи. Ну! Закройте глаза.

Он отрывисто считал, а я послушно сопела, борясь с желанием вырваться и убежать. Его сильные руки грубо разминали мои ладони, перебирали, сгибали и разгибали пальцы.

– Теперь потрясите кистями, откройте глаза и скажите, как бравый солдат: «Так точно, господин полковник, приступаю к выполнению!»

Я невольно улыбнулась, послушно открыла глаза, и тут произошло то, на что я так надеялась, и что единственное могло спасти меня в этой ситуации.

Мой дар проснулся.

Мастерская, и солнечные лучи, и стоявший передо мной мужчина словно подернулись дымкой, зато с удивительной ясностью предстали все секреты устройства, который дьявольски искусный мастер спрятал в груди живого человека.

Часовой механизм приводил в действие поршни поразительной конструкции – они заменяли камеры сердца, перегоняя кровь. Крепились они к живым сосудам крошечными муфтами из неведомого материала. Хлопали и щелкали клапаны, надувались и опадали мешочки из плотного каучука. Дальше, в глубине, прятался кристалл размером с горошину. Время от времени по граням прыгали электрические искры. Его назначение осталось для меня непонятным. Открылся и рисунок аорты, вен, и мелких сосудов; я увидела бледные очертания мышц и костей.

Я больше не испытывала ни брезгливости, ни смущения, ни страха.

– Это поразительно, – сказала я тихо. – Теперь я вижу. Пока не разобралась, как тут все работает, но вот там… – Я осторожно коснулась крошечного зубчатого колесика, которое горело теперь тревожным алым светом. – …определенно не все в порядке. Его нужно заменить. А пока попробую немного… поправить его. Почистить и смазать. Да, теперь догадываюсь, как можно пустить ход иначе… переключить. Попробую!

Я сунула нос к окошечку и полезла внутрь пинцетом, да так рьяно, что полковник вздрогнул.

– Вам не больно? – встревожилась я.

– Нет. Работайте.

И я начала работать. Делала все, что подсказывало чутье. Сначала осторожно, с опаской, потом осмелела. Когда последняя капля масла упала на колесную систему, алый цвет ее немного потускнел, а ритмичное «динь-ток-клац, динь-ток-клац» как будто зазвучало бодрее.

Я бросила пинцет и масленку на столик, выпрямилась и вытерла мокрый лоб. Оказалось, эти минуты я почти не дышала.

– Теперь заведите механизм. Утром не успел этого сделать, – приказал полковник и подал мне шнурок, на котором висел тонкий и длинный ключ.

Скважина, куда следовало вставлять ключ, нашлась легко. Я несколько раз прокрутила плоскую головку, пока пружины не обрели нужную упругость.

– Готово. Я сделала, что вы просили, ваша милость. Теперь ваше сердце будет биться ровно, по крайней мере, сутки. Но я не могу обещать его бесперебойную работу. Все-таки это слишком сложно для меня. Да и невозможно хорошо почистить и наладить механизм, не разбирая его, а вот так… во время работы. Не знаю, в чем главная проблема. И совершенно не понимаю, как ваше механическое сердце регулирует работу организма и наоборот. Кажется, помимо заводного механизма, у вас… в груди… установлена и электрическая банка? Или ее аналог в виде кристалла? Я видела искры. Но в устройстве таких приборов я и вовсе не разбираюсь. Вам следует обратиться к знающему человеку.

Полковник начал застегивать рубашку.

– У мэтра Кланца и его жены есть дар. Более сильный, чем ваш. Он объяснял, что видит фантомный двойник человеческого организма. Именно он наделяет плоть жизнью и регулирует ее работу. Кланц сумел изменить этот фантомный двойник – ауру, так, кажется, он ее называл, – и встроить фантомный двойник механизма. Он связан с моим телом некой симпатической связью. Но я не силен в философии. Не могу объяснить точнее.

– Это магия, – благоговейно произнес отец.

– Кланц уверял, что это наука. Особой разницы между ними не вижу. Мне лишь важно, чтобы куски мяса и железа в моем теле работали как одно целое. В семнадцать лет я сглупил и согласился на эту операцию. Почти двадцать лет все шло отлично. Я был куда выносливее других людей. Мог не спать неделю, пробежать десяток миль без одышки. Но теперь все изменилось. Пока новый мастер не закончит обучение и не приедет из столицы, мне нужен кто-нибудь, кто будет присматривать за моим сердцем. Ваша дочь подойдет, господин Вайс. Я положу ей хорошее жалованье.

– Что ж, ладно! – сказал отец. – Это большая честь для нас. Нужно спросить ее жениха, но, думаю, Лео не станет возражать. Вы будете приезжать к нам каждый день?

– Так не пойдет. – Полковник быстро завязал шейный платок, надел жилет и сюртук. – Под моим надсмотром весь округ. А это четыре города, дюжина деревень и с полсотни ферм. Прежний наместник черт знает что тут творил. Князь на меня рассчитывает, поэтому приходится работать на износ. Но на ночь я стараюсь возвращаться в замок Морунген. Моя мать не любит оставаться в нем одна. Со следующей недели, когда закончу ревизию округа, буду находиться в замке постоянно. Он далеко – пять лиг от вашего городка, пара часов верхом, если добираться по дороге, а не напрямую, через лес и рудник. Не могу тратить столько времени. Госпоже Вайс придется жить в замке. Так будет удобно. Она сможет каждое утро осматривать мое сердце и делать все необходимое. Когда потребуется, будет сопровождать меня в поездках.

– Уехать? – поразилась я.

– Жить в замке Морунген? – эхом повторил отец. – Но это невозможно! Ее жених будет против! Скоро свадьба!

Мне надоело слушать про жениха и про то, что он имеет право управлять моей жизнью, поэтому я тихо призналась:

– Не будет свадьбы. Я не приняла предложение Лео.

– Не приняла? – Нахмурился отец. – Не важно. Примешь сегодня вечером или завтра утром.

– Нет!

Слово вырвалось само собой. Отец замахал руками; лицо его исказило негодование. Полковник молча наблюдал за перепалкой, а потом спросил:

– Итак, вы отказываетесь помочь мне?

Отец смущенно пожевал губами:

– Нет, ваша милость, не отказываемся, но… давайте найдем другой выход. Жених Майи…

– Я спросил госпожу Вайс, а не вас и не ее жениха. Вы согласны, госпожа Вайс? Вам придется переехать в мой замок. Как минимум на год.

– На год! – ахнул отец. – Нет, это решительно невозможно! Что скажут люди… Как она будет жить там… с вами? У вас нет супруги. Жених Майи не захочет иметь с ней после этого дело!

– Во-первых, уверяю вас, у меня нет никаких нечистых помыслов в отношении госпожи Вайс. И быть не может. Она почти в дочери мне годится. Во-вторых, там живет моя мать, поэтому приличия не будут нарушены. В-третьих, госпожа Вайс утверждает, что жениха у нее нет. Есть или нет, госпожа Вайс?

Покосившись на сердитое лицо отца, я неопределенно пожала плечами.

– Если есть, свадьбу придется отложить. Будете хорошо исполнять свои обязанности – выделю вам приданое.

Я чувствовала себя на краю пропасти, и каждый присутствующий в этой комнате нетерпеливо подталкивал меня в спину. Как вышло, что я стала такой важной фигурой в чужих планах? Отчего никто не учитывает мои собственные желания?

Передо мной открывались два пути. Первый – стать женой состоятельного человека с будущим. Второй – отправиться жить в чужой дом для выполнения странной и не особо приятной работы. Без сомнения, первый путь всякой разумной девице показался бы пределом мечтаний.

Мысли о целой жизни, проведенной рядом с Лео, внушали отвращение. Но я хотя бы знала его с детства, и знала, что можно от него ожидать.

Мысли же о годе рядом с этим… железным медведем, пугали не на шутку. Фон Морунген – грубый, жесткий и жестокий, смотрит на людей как на солдат или ресурсы для достижения собственных целей – это стало понятно с того самого мгновения, когда я услышала его голос в лесу. А общение с ним только укрепило в этой мысли.

Целый год в его компании, не имея ни родных, ни друзей рядом! Он же не говорит, а рычит; не просит, а отдает приказы! Наверное, даже смеяться мне запретит. Сам-то вон какой… неулыбчивый.

Я невольно потерла шею, которая все еще ощущала тяжесть его железной хватки. От полковника не укрылся мой жест: он прищурил глаза и плотно сжал губы. Возможно, грубые выходки – для него дело привычное. Не хотелось бы убедиться в этом на личном опыте.

Жить в его замке! Я бывала в Морунгене однажды, на празднике, который устраивал для горожан и арендаторов прежний его владелец, старый барон, ныне покойный. Неуютное место! Запомнились обветшалые стены, сумрак, сквозняки, холод и запах сырости. И было там что-то еще, что напугало меня в детстве… вспомнить не получалось, но и других воспоминаний хватало с избытком.

Воображение вмиг услужливо нарисовало все, что меня ожидало.

Серость. Тоска и уныние. Давящая тревога оттого, что я не сумею угодить Железному Полковнику или невольно причиню ему вред. Непреходящее ожидание большой беды.

Впрочем, все лучше, чем Лео. Но отец! Из угла он подавал мне отчаянные знаки. Было ясно, что отъезда моего он не хочет и боится, как бы я не согласилась.

– Что будет, если я откажусь? – угрюмо спросила я.

– Поеду в столицу и найду кого-то другого, – равнодушно ответил полковник. – Это будет неудобно. Неделя, а то и две потерянного времени. Значит, отказываетесь?

Отец за его спиной корчил рожи и делал страшные глаза. Он отчаянно тряс головой, вздымал руки к небу и прикладывал руки к груди, как умирающий. Его пантомима была более чем ясной.

– Отказываюсь, – меня затопило облегчение пополам с возмущением. Потерянная неделя, надо же! А мой потерянный год, потерянная жизнь никого не интересуют.

Отец мигом успокоился и одобрительно улыбнулся.

– Ладно, – полковник, не глядя на меня, поднял со стола перчатки, стек и папку с бумагами. Движения его были спокойными и размеренными, но мне почудилась в них угроза, и мое сердце опять дрогнуло.

– Уже уходите? – поинтересовался отец, не скрывая радости. – Может, останетесь на обед? Наша кухарка приготовила запеченного осетра.

– На обед не останусь, но ненадолго задержусь. Не хотелось бы, чтобы этот визит стал пустой тратой времени. Раз уж я здесь, полистаем ваши доходные книги, господин Вайс. Податной инспектор передал мне некоторые документы. Они содержат возмутительную информацию. Я должен ее проверить и принять меры. Надеюсь, вы сможете ответить на мои вопросы и дать нужные разъяснения. Княжеская казна несет большие потери, а махинации жителей вашего города достигли таких размахов, что руки опускаются. Хотелось бы надеяться, что вы не доставите мне огорчений. Тюрьма в вашем возрасте противопоказана.

При этих словах из отца будто всю кровь выпустили. Он побледнел до синевы, глаза выкатились из орбит, а пальцы суетливо сжали спинку кресла.

– Да-да, – пролепетал он. – Разумеется, у меня все в порядке. Нет, конечно, мы все люди и можем ошибаться… Я мог где-то что-то упустить, забыть записать… Опять же, акцизные сборы меняются так, что не уследить…

– Где ваш кабинет? – перебил его полковник. – Ведите. Не будем терять времени.

Он пошел к выходу, ни разу не взглянув на меня, а я стояла, глубоко несчастная, и смотрела в его широкую спину. Вот к чему привел мой отказ! Новый наместник не простит отцу ни малейшего упущения, малейшей неточности в бумагах. Взыщет по всей строгости. Можно считать, что я своими руками отправила отца в тюрьму.

В дверях фон Морунген задержался; отец чуть не налетел на него, и суетливо отскочил, чтобы не ткнуться носом между баронских лопаток.

– Чуть не забыл, – сказал Железный Полковник. – Велите вашей дочери держаться подальше от старого рудника в Буром Лесу. Это небезопасно и строго запрещено. Если увижу госпожу Вайс там еще раз, придется ее наказать. А этому браконьерскому отродью, ее подружке, рано или поздно я все же пропишу дюжину прутьев.

Я закрыла лицо руками. Тяжелая поступь полковника и мелкие шажки отца удалились по коридору. Хлопнула дверь кабинета, а часы в мастерской словно ожили, отмерли от испуга, и начали стучать наперебой. Но мое сердце стучало громче.

Глава 6 Камердинер его милости

Железный Полковник покинул кабинет отца через час.

Из моей комнаты было слышно, как он прошел по садовой дорожке и свистом подозвал пса. Хлопнул стек, застучали копыта, возбужденно загалдели мальчишки.

Чуть позже я выглянула из-за занавески и увидела, как отец, надевая на ходу шляпу, поспешил в город. Он шел ссутулившись, словно под тяжестью свалившейся на него беды.

Душу грызла тревога. Чтобы отвлечься, я заперла дверь и занялась посылкой.

У каждой, даже самой разумной девушки, непременно есть тайная и немного наивная мечта. Была она и у меня. Я воображала, как в один прекрасный день стану сама себе хозяйкой. Открою собственную мастерскую и буду делать не только часы, но и изящные украшения и механические игрушки на продажу.

А в самых смелых своих мечтах я видела себя в столице, поставляющей изделия к княжескому, а то и королевскому двору. Каждую свободную минуту я рисовала, делала наброски, а месяц назад заказала по каталогу столичного мастера инструменты для ювелирных работ и пару приборов – микроскоп и дихроскоп².

Знаний, конечно, не хватало, и дальше задумок дело не шло. Но знания – дело наживное. Отец делился секретами мастерства неохотно. Приходилось тайком таскать из его библиотеки книги, а кое-где и своим умом доходить.

Я доставала свертки из ящика, разворачивала хрустящую бумагу. С любовью поглаживала поверхности, проверяла, как лежит в пальцах штихель, пробовала остроту лезвий, щелкала зажимами, крутила медные кольца на линзах. Какое богатство! Ни новые платья, ни гребни, ни броши не смогли бы порадовать меня так, как эти инструменты. Чудесные игрушки – для тех, кто знает в них толк.

Понемногу загоралась надежда. Отец горюет, что жена не подарила ему наследника. Меня в расчет он не принимал. Но теперь все изменилось. Как знать, может я, его дочь, и стану для него спасением? Когда отец вернется, нужно еще разок проверить на прочность его упрямство. Воззвать к разуму, к деловой хватке! Правда, хватки этой у отца – кот наплакал. Но неужели он предпочтет, чтобы в его мастерской хозяйничал Лео?!

Я еще раз подумала над предложением фон Морунгена. У меня не было уверенности, что отказавшись, я поступила правильно. Следовало попросить время на размышления, хорошенько взвесить все «за» и «против». Но теперь поздно. Или нет?

Марта позвала обедать, но я откликнулась: «Не голодна!» и сидела у себя до ужина, настраивалась на серьезный разговор с отцом.

Однако ничто не смогло подготовить меня к тем новостям, которые он принес.

Когда отец вернулся, сразу стало ясно, что дела не просто плохи – они ужасны.

Он медленно брел по садовой дорожке, бормоча под нос, останавливался под яблонями и озирался, словно прощаясь с садом. Вошел в дом и скрылся в мастерской. Дрожащими руками я убрала свои новые игрушки в ящик и спрятала его в шкаф за грудой белья.

Отец вышел лишь к ужину и за столом был молчалив. Я всегда чувствовала, когда отцу плохо. И сейчас смотрела на него с тревогой, но приступить к расспросам не решалась – боялась того, что могу услышать.

Он не казался сердитым. Не срывал на мне досаду, не ворчал, как часто бывало при мелких неприятностях. Наоборот, был ласков, с беспокойством спросил, почему я так мало ем, потребовал, чтобы Марта заварила мой любимый чай и подала пастилу. Но при этом глубоко вздыхал и был рассеян: щедро посыпал рыбу сахаром вместо перца и добавил в чай растительного масла, перепутав бутылку и сливочник.

Часы на стене тикали громко и назойливо, а когда ходики начали отбивать время, отец вздрогнул и посмотрел на кукушку так, словно мечтал свернуть ей шею.

– Что сказал тебе наместник? Куда ты ходил? – не выдержала я.

Отец жестом попросил кухарку уйти. Марта послушалась, обиженно хлопнув дверью.

– Он проверил все книги, – глухо сообщил отец. – Не упустил ничего. Мои махинации с налогами, мои заграничные заказы, за которые я не платил пошлины. И многое другое. Вот.

Он достал из кармана бумагу с княжеским гербом и печатью.

– Что это?

– Сумма, которую я должен уплатить до конца месяца. Штраф за ошибки в приходных книгах, штраф за недоимки и новый налог.

Я глянула на столбик цифр, на итоговую сумму и ахнула.

– Да, – сказал отец. – Взять таких денег нам негде. Разве что только продать мастерскую. Иначе – тюрьма и опись имущества.

– Он это подстроил! Он это специально! – возмутилась я. – Надо пойти к князю, надо требовать справедливости!

– Нет, – отец потер висок. – Все верно. Все справедливо. В последние годы только ленивый в нашем городе не обманывал княжескую казну. И меня черт попутал. Вот и пришла расплата. Фон Морунген поступил строго по закону. Мог, конечно, закрыть глаза… Но не стал, нет. Сердце у него воистину железное…

Он усмехнулся.

– Что же теперь делать? – горестно сказала я. – Я приму его предложение. Надо было сразу согласиться!

– Это не помогло бы. Я намекал на такое решение, но фон Морунген дал понять, что все равно взыскал бы с меня по полной. Закон для него превыше всего. Такой уж он человек. Но послушай, что я сделал…

Отец виновато отвел глаза, прокашлялся и продолжил:

– Я пошел к Лео и взял у него взаймы нужную сумму. Под залог мастерской. С процентами. И с условием, что ваша свадьба состоится через месяц.

Я молчала, опустив голову. Вот все и решилось. Какой глупостью были мои планы! Собственная мастерская, игрушки, побрякушки!

– Уже по дороге домой я пожалел о сделанном. Лео Цингер – лягушонок с акульими зубами. С больным самолюбием и раздутым тщеславием. Я хорошо представляю, что ждет тебя в этом браке. Лео будет отыгрываться за все. За пренебрежение, с которым относился к нему собственный отец. За вражду между нами. За твои предыдущие отказы. Я принял решение. Завтра верну ему эти деньги до последней монеты. Будь что будет. Тюрьма – значит, тюрьма. Продам мастерскую, а ты уезжай в столицу к тетке и делай, что захочешь. Иди в обучение к доктору Крамеру. Открывай свою ювелирную лавку. Или выходи замуж, за кого велит сердце. Устраивай свою жизнь. Я готов на все ради тебя, Майя. Пойми: я всего лишь хотел передать мастерскую в надежные руки… Обеспечить твое будущее. И поэтому наделал много ошибок.

Успокоив свою совесть этой тирадой, отец со страдальческим выражением на лице потянулся к графину.

Ну конечно, думала я горько. Все ради меня. И все беды из-за меня… Вот что подразумевала его речь.

Я покрутила чашку в руках, не поднимая глаз.

– Ничего страшного, папа. Заплати завтра наместнику. Скажи Лео, что я согласна. Не беспокойся, справлюсь. Измываться над собой не дам. Он нас выручил, надо признать. Это было благородно.

Отец покачал головой, но от меня не укрылось, что мои слова его обрадовали. Он ждал их, этих слов, ждал, что я его успокою, и хорошая девочка не подвела.

– Благородно, ну-ну, – усмехнулся он. —Его благородство оценивается в круглую сумму. Пойду спать, – отец тяжело поднялся из-за стола. – Утро вечера мудренее. Лео явится за ответом спозаранку.

Он подумал и добавил, словно соглашаясь на уступку:

– Не спеши с решением, Майя. Верно, брак с Лео спасет нас. Ты у меня умница и все понимаешь. Хочу попробовать еще раз встретиться с наместником. Может, договорюсь об отсрочке. Заодно напишу мужу твоей тетки, попрошу выручить. Хотя, зная его скупость, я бы на это не рассчитывал.

Ночью мне не спалось. Я крутилась на кровати, смотрела на луну за окном и чувствовала такую тоску, будто все хорошее в жизни уже прошло, и отныне радости будут обходить меня стороной.

А когда уснула, приснился страшный сон. Громко тикало механическое сердце и было оно у меня в груди. За ключицей разливался жуткий холод, острые зубья шестеренок царапали внутренности.

Я подняла руку и увидела, что всю меня превратили в механическую куклу. Вместо кожи белел фарфор, а на запястье и пальцах поблескивал металл сочленений. Не только тело мое забрали, но и волю. Теперь я подчинялась хозяину, у которого был ключ к моему сердцу. Он стоял напротив, высокий и темный, со стальными неулыбчивыми глазами. А в груди у него виднелась кровавая дыра. Он сделал шаг, протянул руку, чтобы схватить. И тут я проснулась в поту, а горло мое трепетало от немого крика.

Я потерла глаза, оделась и выскользнула в сад. Следом, мурлыкая и потягиваясь, увязался кот. Его компания меня порадовала. Коты не беспокоятся о будущем и из любой ситуации умеют извлечь для себя выгоду. Стоит поучиться у них этой философии.

Солнце только что встало и бросало сквозь листву косые холодные лучи. Утренняя зябкость пробралась за шиворот, а ноги вмиг промокли от ледяной росы. Но в дом я не пошла. Ранние часы в саду – лучшее время и место хорошенько подумать.

В доме было тихо, но город уже просыпался: где-то гремела колодезная цепь, по улице на своем мерине проехал почтальон с набитой письмами сумкой.

Я вышла к воротам, но замерла, услышав шум. На дороге возле дома застучали колеса, и у дома остановилась черная карета с гербом на дверце.

С козел спрыгнул невысокий человек в мундире без погон, открыл калитку и вошел в сад, неся в руках корзину.

Удивившись раннему гостю, я поспешила навстречу.

– Госпожа Вайс? – спросил человек. Он был в возрасте, но бодрый, с румяным лицом, залихватски подкрученными усами и хитрыми глазами пройдохи и ловкача.

– К вашим услугам, – удивленно отозвалась я.

– Меня зовут Курт Липке, я камердинер барона фон Морунгена. Он прислал меня с подарком. А еще вопросик у нас имеется…

Курт протянул корзину, и я узнала мое собственное лукошко, то самое, которое я потеряла на поляне возле старого рудника, когда убежала в кусты от наместника! Но теперь доверху наполненное земляникой.

Я растерянно приняла подарок, господин Липке весело подмигнул и сказал:

– Вчера его высокоблагородие самолично в лесу набрали. Можете себе такое представить?

Я с недоумением поглядела на алые ягодки – отборные, одна к одной! – и спросила:

– А что за вопрос?

– Не передумали ли вы. Если скажете да, я бы вас прямо сейчас в замок забрал. Вон, и карета удобная есть.

Курт сморщился и добавил плаксивым голосом:

– Барышня, вы бы согласились, а? Я ведь с полковником почитай десять лет уже. Денщиком сначала был, потом вот до камердинера дослужился, как его высокоблагородие в отставку подал… Не хочется мне, чтобы он помер. Сердчишко-то у него пошаливает. Шестеренки эти, будь они неладны, вразнобой пошли. А вы, стало быть, одна только и можете ему сейчас помочь. Семнадцать лет был он как железный, усталости не ведал. А теперь по утрам бледный встает, а то, бывает, сядет и молчит. Глаза пустые делаются, сил нет даже портки натянуть.

Я замешкалась, не зная, что ответить. Значит, допекло Железного Полковника. Вчера он загнал отца в ловушку, грозил отправить в тюрьму, и вот послал слугу, чтобы узнать, не изменила ли я после этого решение.

Курт не торопил меня. Он нагнулся и ласково потрепал кота по загривку. Фил принял ласку, как само собой разумеющееся, и начал тереться о ноги странного гостя. Это определенно говорило в пользу камердинера. Фил хорошо разбирался в людях.

Хлопнула калитка: в сад заявился еще один незваный гость. Фил выгнулся, зашипел и убрался в кусты.

С тяжелым предчувствием я посмотрела на дорожку, и тут моим нервам был нанесен второй удар. Лео Цингер притащился в последний раз делать предложение!

Его бледное лицо лучилось торжеством, волосы он залил лаком, отчего они потемнели и блестели, словно смазанные прогорклым жиром. Сегодня Лео разоделся особенно тщательно, дополнил полосатый костюм лазурным шейным платком, но впечатление портила свежая угревая сыпь, которая покрыла его щеки.

Когда Лео увидел меня, рот его расплылся в противной усмешечке, а потом он вытянул мокрые губы и послал воздушный поцелуй.

Повернувшись к Курту, я сказала:

– Да. Согласна. Поеду к полковнику. Пожалуйста, подождите. Я мигом соберусь.

Я метнулась в дом, не слушая, как Лео выкрикивает что-то вслед.

Юркнула в свою комнату и заперла дверь, в которую тотчас забарабанила Марта.

– Я занята! Сейчас выйду! – крикнула я задыхаясь. – Скажи Лео, чтобы убирался прочь!

Дальше действовала очень быстро. Открыла шкаф, не глядя сорвала с плечиков пару платьев, сгребла с полки белье и запихнула в старый саквояж. Не забыла и свои новые инструменты. Затем бросилась к столу. Сажая в спешке кляксы, написала записку отцу и оставила на столе. Ни к чему мне сейчас лишние разговоры. Распахнула окно, перебросила саквояж, выбралась в сад и помчалась задней тропинкой в обход, на дорогу, к черному экипажу.

Курт стоял рядом и любезничал с Эльфиной, местной лекаршей и травницей. Судя по ее раскрасневшемуся лицу, Курт сыпал комплиментами, но при этом успевал бесцеремонно рыться в ее корзине с утренним сбором. Он доставал зеленые стебельки, растирал между пальцами и нюхал. Странный интерес к ботанике для камердинера и бывшего солдата, но гадать, что к чему, не было времени.

В доме послышались громкие голоса: Лео что-то кричал, отец огрызался, Марта ругалась.

Когда я вылетела на дорогу, Курт встрепенулся, отсалютовал оторопевшей травнице и полез на козлы. Я нырнула в карету. Хлопнул кнут, экипаж покатил. Во двор выскочила растрепанная троица: Марта, отец и Лео. Они суетились и отчаянно жестикулировали. Я помахала им из окна, а потом откинулась на спинку, и, ужасаясь содеянному, крепко вцепилась в край сиденья.

Глава 7 Замок Морунген

Ехали долго. Небо заволокло тучами, а когда миновали дорожный указатель на Морунген, пророкотал гром, и хлынул дождь. Экипаж хлюпал колесами в выбоинах и подпрыгивал на насыпи. Курту определенно приходилось несладко на козлах, но он не унывал – весело насвистывал залихватскую песенку.

В карете было неуютно, зябко, от тряски болела спина. Приходилось держаться за край сиденья, но иногда меня бросало вбок, и я больно ударялась о дверцу. В голове бултыхались невеселые мысли.

Уезжаю далеко от милого дома, в неизвестность, чтобы спасти родных. Точь-в-точь, как в сказке о смелой дочери торговца и заколдованном чудовище. Подумав так, я усмехнулась.

К чему драматизировать? Это просто сделка, работа, ничем не хуже другой. Фон Морунген человек странный и неприятный, но я – его спасение, он должен быть мне благодарен. Нет причин его бояться. Я волнуюсь, но лишь самую капельку. Слишком многое случилось за последние сутки. Впервые я приняла важное решение самостоятельно, и решение это все поставило в моей жизни с ног на голову. Тут любой храбрец разволнуется. А так – ничего особенного. Сама ведь хотела перемен. Правда, клянчить их у судьбы следовало с осторожностью. Жизнь – штука подлая, и преподала хороший урок.

Конечно, я лукавила. Мне было страшно по-настоящему. Я боялась Железного Полковника, неизвестности, собственной смелости, и даже свободы, которая открылась передо мной теперь, когда я пошла вопреки воле отца. С каждой лигой я все больше жалела о своем порыве.

Дома сейчас сумятица. Отец негодует, Марта плачет и молится, а Лео… Лео пусть идет к черту! Вот только сумеет ли отец уладить с ним дела? Поступит ли так, как я указала в записке? И согласится ли наместник на условие, которое я для него приготовила?

При мысли о скорой встрече с Железным Полковником по спине пробежал противный холодок. Однако подлинный ужас заморозил меня на месте, когда из-под сиденья донесся жуткий звук, какой могла бы издать разве что проклятая душа в преисподней:

– Уауаууу! Муауауау!

Первым порывом было выскочить из кареты на полном ходу. Но звук, при всей его сверхъестественности, показался странно знакомым, и я быстро сообразила, в чем дело.

Чертыхнувшись, нагнулась, пошарила под скамьей и вытащила за шкирку кота. Глупое животное орало и упиралось всеми лапами.

– Фил, мерзавец хвостатый! – отругала я его в сердцах.

Видимо, забрался в карету незамеченным, пока я была в доме. И отправился в замок Морунген непрошеным гостем. И что с ним теперь делать?

Фил смотрел на меня с ошалевшим видом. Вздохнув, я посадила его на колени. Кот уткнул голову мне в живот и затих. Кажется, его укачало.

– Морунген скормит тебя своему псу и будет прав, – сказала я мстительно. Фил дернул шкурой и прижался теснее. Мало мне забот, кроме как думать, как пристроить кота!

Дождь затих, я выглянула в окно, прикидывая, скоро ли закончится муторный путь. Небо нависло, как сырое одеяло, а затем облака ненадолго расступились. Сквозь прореху в полотне неба хлынуло солнце.

И там, на холме, освещенный одиноким лучом, возвышался черный силуэт замка с четырьмя остроконечными башенками.

По коже поползли мурашки, а сердце ускорило ход. Вот он, мой новый дом, куда я бежала от судьбы, которой противилась, навстречу жизни, которая могла оказаться еще хуже.

И тогда я загадала: если сейчас появится радуга, все будет хорошо. Но тучи сомкнулись, и стало совсем темно и мрачно.

Последние минуты путешествия тянулись долго. Наконец, экипаж миновал высокие ворота и въехал на подъездную дорогу. За окном проплывал сад – заросший, лишь кое-где облагороженный ленивыми руками садовника. Мелькнули развалины беседки, фонтан с затянутой тиной черной гладью воды в чаше, и экипаж остановился.

– Вы там живая, барышня? – весело спросил Курт, открывая дверцу и помогая мне выбраться наружу. На камердинере оказался удобный непромокаемый плащ, из кармана многозначительно торчало горлышко бутылки с горячительным. Стало ясно, почему моему вознице непогода была не страшна.

Я соскочила с подножки, чуть не уронив кота, попала ногой в лужу, зубы начали выбивать дробь. Дождь сыпался за шиворот.

– Я в порядке, – произнесла я и больно прикусила язык.

– Вы и усатого прихватили! – сказал Курт без особого удивления.

– Простите, не видела, как он спрятался в карете. Заметила его слишком поздно.

– На кухне для него найдется пара сосисок и теплое место у очага, – успокоил Курт. – Ну-ка, дайте его сюда… Ишь ты, маркиз фон Длиннохвост!

Камердинер ловко подхватил Фила, тот сопротивления не оказывал, тряпкой висел на сгибе локтя, прижав уши. Льющаяся с неба вода доставляла ему ужасные муки. Вид он принял обреченный.

Вот и мокни теперь, подлец мохнатый. Раньше надо было думать, когда лез в карету. Интересно, что скажет хозяин дома, когда узнает, что прибыла я не одна. Я попросила Курта:

– Проводите меня к его милости, пожалуйста.

– А его в замке нет. Он вечером будет. Мы пока вас устроим поудобнее, напоим чаем и представим госпоже Шварц. Она о вас позаботится… наверное.

– Госпожа Шварц?

– Это матушка его милости. Он-то теперь фон Морунген, по баронству, а она Шварц. Раньше служила в замке горничной, а теперь вот… хозяйкой заделалась. Пока наш Железный Полковник женушку в дом не приведет. Уже скоро, наверное. Он наследников хочет, чтобы было кому титул и замок оставить.

Курт болтал весело, задорно, и у меня потеплело на душе. Я легко заражалась настроением других людей и теперь радовалась, что хотя бы один весельчак в доме имеется. Надо бы подружиться с этим Куртом. Он, видать, пройдоха великий, и знает, как обращаться со своим хозяином.

Курт провел меня под аркой и во внутренний двор. Здесь оказалось очень тихо, лишь потоки дождя шумели в трубах. Между мокрыми и скользкими булыжниками пробивалась трава. Со всех сторон поднимались серые стены, покрытые вялым плющом.

К парадной двери вело крыльцо с двумя полукруглыми маршами, слева и справа. Опиралось оно на арки, а внизу притулились каменные скелеты, закутанные в плащи. Из-под капюшонов выглядывали черепа. Дождь скапливался в глазницах и истекал подобно слезам. Ткань одеяний ложилась на землю тяжелыми складками; лишенные плоти руки держали свод арок. Грудные клетки изваяний были обнажены, а внутри, под тонко выточенными костями, блестели медные сердца.

И вдруг вспомнилось, как когда-то, темным зимним вечером, отец привез меня в замок – на праздник, что устраивал старый его владелец. Тогда я испугалась этих каменных стражей до дрожи и расплакалась. На долгие годы они стали моим детским кошмаром.

Да и сам замок напоминал кошмарное видение.

Угловатый, изломанный, словно остов неизвестного чудовища. Арки похожи на пасти, решетки на окнах – на ребра, зубцы на крыше – на клыки, все темное и потрепанное временем.

Вот в каком доме предстояло мне жить!

Хотелось бы знать, кто именно и когда возвел его? В памяти осталось немногое. Кажется, первым владельцем – и зодчим – был некий придворный механик короля Хильдебрандта, жившего лет сто назад. Говорили, что был тот механик колдуном, и заключил договор с дьяволом.

Пожалуй, слишком часто в легендах, связанных с этим местом, упоминается дьявольский договор, решила я. Хоть и не была я суеверной, эта мысль обеспокоила – как и медные сердца изваяний под лестницей. И у нового хозяина замка сердце из металла. Ох, неспроста это совпадение…

Пока я размышляла, крутые ступеньки закончились. Курт потянул на себя монументальную дверь из дубовых панелей. При этом ему пришлось поставить на пол саквояж, поскольку другой рукой он придерживал Фила. Кот вцепился в его куртку когтями и зажмурил от ужаса глаза. Ему тоже хотелось очутиться подальше от этого места.

В замок Морунген я ступила не без трепета.

В большом холле оказалось так же неуютно, как и снаружи. Лампы в углах с трудом разгоняли мрак, балки потолка терялись в темноте. Стены неоштукатуренные, из простого камня. Между развешанными алебардами и саблями расползались пятна плесени, а ковер, устилающий парадную лестницу, посерел от старости.

– Луция! Луция! – весело заорал Курт, и эхо подхватило его слова. Вышла высокая девушка в одежде прислуги и глянула на меня с недоумением.

– У нас гостья! – объявил Курт. – Госпожа Майя Вайс. Она будет жить тут и смотреть за хозяином.

Луция понимающе кивнула.

– Давай, милая, забери ее саквояж и отведи… куда-нибудь. Ну, хотя бы в комнату на втором этаже. Там посуше будет. Ворона у себя? – спросил он, понизив голос.

– Куда она денется, – с досадой ответила Луция.

– А сам? Еще не вернулся?

– Сам будет вечером.

– Ну вот, дай госпоже Вайс чаю, согрей ее, а потом отведи к Вороне.

– Вы имеете в виду госпожу Шварц? – спросила я, ужаснувшись непочтительности слуг.

Курт смущенно кашлянул.

– Вы это, барышня, самому… то есть полковнику не проболтайтесь, что мы так вот о его матушке отзываемся. Но она как есть натуральная ворона. Сами увидите. Сразу предупреждаю, особой учтивости от нее не ждите. Не обращайте на нее внимания, и все.

Я совсем растерялась. Жизнь в замке Морунген грозила стать куда неприятней, чем думалось.

– Отнесу кота на кухню. Не беспокойтесь, присмотрю за ним хорошенько, обсушу и накормлю. Получите его обратно в целости и сохранности, – сказал Курт.

– Барышня, да вы же промокли насквозь! – заметила Луция, поднимая саквояж.

И верно: блуза прилипла к груди, юбка набухла и стала тяжелой, в ботинках хлюпало.

– Разожгу камин и принесу чаю, – без особой любезности пообещала служанка. – Переоденетесь, потом отведу вас к хозяйке.

Луция пошла наверх очень быстро, я едва за ней поспевала, еще и потому, что крутила головой, пытаясь составить первое впечатление о новом пристанище.

Впечатление складывалось странное. Я видела роскошь и запустение. Высокие потолки с лепниной и дубовые балки затягивала паутина, гобелены отсырели, поблекла позолота на старинной мебели, орнаменты и картуши потускнели от пыли.

Однако многое казалось любопытным. Вот, например: в цветочной лепке на стенах то и дело мелькали медные и латунные вставки, и двери украшены накладками из того же металла. Все плоскости и формы – потолок, пролеты, арки и ниши – неправильные, прихотливо изогнутые. Как будто архитектор хотел уподобить замок живому организму, где симметрия подчиняется капризу. Очень необычно.

Но стоило восхититься, как тут же я встрепенулась. Из стены, изломанный и скорбный, выступал каменный скелет. Впрочем, нет, не совсем скелет: скульптор оставил на костях немного ссохшейся плоти. Очень талантливый скульптор, надо сказать. При взгляде на его творение сразу же хотелось отвернуться и поскорей забыть об увиденном.

Скелетов обнаружилась целая вереница. Миновали одно, второе, третье изваяние, а они все не кончались. Красноватые лампы освещали их, как адским пламенем. Каждый скелет занимался делом. Они держали песочные часы и весы, замахивались острыми косами и сматывали клубки человеческих жизней.

Весь этот символизм, эти аллегории навевали мрачные мысли. Неудивительно, что владельцы замка не горели желанием проводить в нем много времени.

Коридоры на втором этаже выглядели куда наряднее, до половины закрытые деревянными панелями, и освещались подвесными лампами. Жаль, давали они слишком мало света, поэтому идти пришлось в полумраке. По полу гуляли сквозняки, и лодыжки скоро заледенели. На улице лето, а в замке будто осень обосновалась.

Луция остановилась перед одной из дверей, взялась за ручку, но потом передумала. «Не пойдет», пробормотала она под нос. Подвела к следующей, покачала головой – и прошла мимо. Возле третьей двери она вздохнула, но все же открыла ее и приглашающе кивнула.

– Тут неплохо, – пообещала она. – Будете жить здесь.

Оказавшись в комнате, я немного приободрилась. С некоторой натяжкой мое новое жилище можно было даже назвать уютным.

Понравилось окно – узкое, высокое, с витражом в верхней панели. Под окном растет дубок. Значит, в солнечный день с улицы будет падать мягкий зеленоватый свет, а по утрам будет слышен шелест листьев. В моем положении следует радоваться каждой мелочи, а приятное пробуждение – не такая уж и мелочь.

Впрочем, других достоинств у комнаты не обнаружилось. Имелся здесь небольшой камин, широкая кровать, ростовое зеркало в массивной раме, письменный стол и шкаф. Мебель богатая, с резьбой, но от сырости деревянная поверхность стала липкой и покрылась налетом. Стены обиты шелком, кое-где ткань провисла, под ней что-то шуршит. А в углах стоит по медному скелету, и каждый держит в руке круглый светильник.

Вот тебе и приятное пробуждение. Мало удовольствия – открывая глаза по утрам, первым делом натыкаться взглядом на оскаленные черепа. Может, попросить другую комнату? Но я уже догадалась, что неизвестный декоратор замка был одержим человеческой анатомией и смертью. Выходит, придется привыкать к мерзким деталям интерьера.

Я почувствовала, что продрогла до костей. Кряхтя и ворча, Луция разожгла огонь в камине и принесла поднос. Чай оказался жидкий, невкусный, и слишком много добавлено мяты. Но внутренности он согрел.

Луция помогла разобрать саквояж. Вещи я собирала второпях, неаккуратно, поэтому они помялись. Служанка насупилась.

– Отнесу к горничной госпожи Шварц, – решила она. – Попрошу привести все в порядок и присматривать за вами. Может, согласится.

– Не стоит, – испугалась я, выбирая самый приличный наряд, чтобы переодеться. От сырой одежды била нешуточная дрожь, кожу неприятно кололо. – Я привыкла сама за собой смотреть. Покажи, где прачечная и утюг, и я все сделаю.

– Хорошо, – обрадовалась Луция.

Я искоса рассматривала служанку. Бледная девушка с опущенными книзу уголками рта. Одета в темное форменное платье с коричневым передником. Ее можно было назвать хорошенькой, если бы не ее угрюмая и высокомерная гримаса. Отчего-то подумалось, что радостей в замке служанке перепадает немного.

Но мне были нужны друзья в этом странном месте, и я сделала попытку завоевать расположение служанки. Лучше всего для этой цели подошла бы монета, но в карманах ни одна не завалялась. В саквояже отыскалась шоколадная конфета, завернутая в позолоченную бумагу.

– Угощайся, – я протянула подарок, – это шоколад из столичной кондитерской. Жить не могу без шоколада, а этот – самый лучший.

Луция осторожно взяла угощение и несколько секунд смотрела на него с недоумением, но потом повеселела и быстро спрятала лакомство в карман.

– Спасибо, барышня, – сказала она не без удовольствия. Кажется, лед начал таять.

– Ну, теперь веди к госпоже Шварц.

Комната хозяйки находилась в другом крыле. Пока мы шли по бесконечным коридорам, я делала попытки расспросить провожатую об истории замка и его обитателях. Луция отвечала неохотно, но кое-что выяснить удалось.

Оказалось, что несколько лет после смерти прежнего владельца замок пустовал. Лишь полгода назад он перешел к новому хозяину. Полковник получил его от князя за заслуги вместе с землями и старым серебряным рудником. Но новым имуществом занимался мало: все его время забирали обязанности окружного наместника. Однако каждый вечер он исправно приезжал ночевать домой.

– Его матушка привидений опасается, – сообщила Луция шепотом.

– Тут есть привидения? – мой голос дрогнул, хотя хотелось, чтобы вопрос прозвучал скептически.

Служанка неопределенно пожала плечами.

Госпожа Шварц жила в одной из башенок; забираться пришлось на самую вершину по винтовой лестнице. Комната оказалась угрюмой, как и прозвище ее хозяйки. Плотные шторы задернуты, в камине едва теплится вялый огонь, отбрасывая желтые отсветы на темные обои с позолотой и массивную, грубовато сработанную мебель. Стены увешаны гравюрами на религиозные темы – сплошь изможденные святые да сцены Последнего Суда.

Хозяйка сидела за столом и читала молитвенник.

На приветствие служанки она ответила не сразу. Подняла руку, требуя подождать, и мы терпеливо стояли у двери, пока ее палец не дошел до последней строки. Госпожа Шварц закрыла книгу, сняла очки и медленно поднялась.

Матушка полковника была невысокой, плотной, носила черное глухое платье и черную же шаль. Ее лицо с массивным подбородком и крупным носом ничего не выражало, а серые, как у сына, глаза смотрели холодно.

– Вы кто? – спросила она полным неприязни голосом.

– Это госпожа Майя Вайс, дочь местного часовщика, она будет лечить вашего сына, – пояснила Луция.

– Добрый день, госпожа Шварц, – сказала я со всей возможной приветливостью.

– Лечить? Зачем? – Хозяйка дома глянула на меня в упор. Лицо ее странно оживилось.

– У его милости проблемы с сердцем, и он считает, что я могу помочь ему, – ответила я осторожно.

– Ах да, его сердце, – госпожа Шварц поджала губы. – Это проклятое сердце. Август пошел против законов природы и должен расплачиваться за свою ошибку. И за многие другие преступления, которые висят на его совести. Ему не поможет никто и ничто. Даже вы, госпожа дочь часовщика.

Изрядно оторопев, я хлопала глазами и никак не могла понять, что она хочет этим сказать. Она что, желает смерти своему сыну?

Госпожа Шварц перевела разговор на другое.

– Вы хорошо устроились? – поинтересовалась она сухо.

– Да, благодарю.

– Чудесно.

Она вернулась за стол и углубилась в молитвенник, давая понять, что аудиенция окончена.

Я была обескуражена. Вот так хозяйка замка Морунген! Но какое точное прозвище подобрали для нее слуги! Черная, неприветливая, и голос ее хоть и не звучит карканьем, но очень его напоминает. Позднее я узнала, что госпожу Шварц звали Беатой, но в мыслях она навсегда осталась для меня «Вороной».

Глава 8 Договоры и обещания

Луция проводила меня обратно.

– Хотелось бы осмотреть замок, – нерешительно сообщила я. – Можно?

Луция глянула с удивлением, и я поняла свою ошибку. Глупо спрашивать разрешения у служанки. Мне следовало задать этот вопрос госпоже Шварц.

– Смотрите на здоровье. – Луция пожала плечами. – Я с вами ходить не смогу, у меня работа. Вот, надо матрас и белье просушить. Не заблудитесь, небось?

Она сгребла белье и ушла, а я села на голую кровать, обхватила колени и попыталась осмыслить крутой поворот, который совершила моя жизнь за сутки.

Был свой дом – и нет дома. Я словно перенеслась из привычной уютной гостиной в кошмарный сон. И обвинить-то в произошедшем некого: решение сама приняла.

Все в этом замке очень странно, и как пойдет дальше – неизвестно. Как будут проходить мои дни? Мне же не придется быть при бароне неотлучно, постоянно держать руку на его пульсе и ежечасно настраивать ход шестеренок? Чем буду заниматься в свободное время?

Можно запереться в комнате и читать. Тогда не придется лишний раз встречаться с госпожой Шварц. А можно бродить по саду или исследовать замок. Почему бы не начать прямо сейчас?

Спущусь в холл и прогуляюсь по коридорам и комнатам. На это уйдет весь день до вечера, а там и полковник приедет, и наступит хоть какая-то определенность.

Я поднялась с кровати, подошла к двери и выглянула наружу, приготовившись в любой момент нырнуть обратно в комнату.

Пусто, тихо. Лишь издалека, приглушенные толстыми стенами замка, доносились раскаты грома.

Выскользнула в коридор и побрела, стараясь быстрее миновать темные участки от одного светильника до другого. Кое-как добралась до лестницы и спустилась на первый этаж.

Идти здесь было вдвойне неприятно. Мимо отталкивающих изваяний я пробегала, зажмурившись и задерживая дыхание, а потом и вовсе пошла на цыпочках, потому что звук собственных шагов стал пугать. Но еще сильней испугало, что звук не прекратился: теперь казалось, кто-то крадется за мной. Останавливается, когда я замираю, и вновь приходит в движение, стоит мне продолжить путь. А потом я обнаружила, что свернула не в ту сторону, когда спустилась с лестницы.

Я резко повернулась и лицом к лицу наткнулась на невысокого тщедушного человечка. Худобой он немногим отличался от каменных скелетов. Лицо у него было землистым и вытянутым, левая щека нервно подергивалась.

От неожиданности я вскрикнула и попятилась.

– Добрый день, – сказал человечек неестественно громким голосом и поклонился, показав обширную лысину. Блестящее темечко крест-накрест перечеркнул рубец от старой раны.

– Вы меня напугали. Вы потерялись?

Это я его напугала? Надо же! Какие нервные в этом замке привидения…

Он робко разглядывал меня, при этом упорно избегая встретиться со мной взглядом.

Определить роль этого человека в доме я не взялась. Одет опрятно, но небогато. Глаза его смотрели настороженно, и во всем облике чудилась тревожность.

– Я шла к холлу. Здравствуйте. Меня зовут Майя Вайс, буду теперь жить в этом доме. И я…

…и кто же я теперь? Хранительница сердца его милости Железного Полковника? Служанка? Компаньонка? Личный лекарь? Личный механик?

– Холл в другой стороне.

Человечек еще раз поклонился, но в ответ представиться и не подумал. Повернулся, быстро пошел прочь и скрылся в сумраке. Был – и нет, словно растаял. Я даже глаза протерла – что за чудо? Неужто мне и правда встретилось замковое привидение? Однако человек оставил после себя аромат одеколона и мыла. Если это и было привидение, то весьма чистоплотное.

Я побрела в указанном направлении. После неожиданной встречи страх удивительным образом прошел. Я осмелела настолько, что решила заглянуть за одну из дверей. Выбрала самую изукрашенную – с резьбой, изогнутыми медными ручками – и потянула на себя.

Осторожно заглянула внутрь, покрутила головой влево-вправо. Увиденное мне так понравилось, что я поцокала языком от удовольствия. Я попала в библиотеку, и место это оказалось самым ухоженным в замке. Пыль здесь вытирали регулярно, и начищали дерево воском. В камине горел огонь. Потрескивало пламя, отчего шум дождя снаружи звучал уютно.

В библиотеке было пусто. Я не таясь прошла на середину комнаты, продолжая дивиться обстановке.

Помещение небольшое, тесно заставленное шкафами, столиками, безделушками и креслами с атласной желто-алой обивкой – в тон обоям и витражным стеклам окна. В углу матово блестит лакированное дерево напольных часов, переливается позолота на корешках.

На столике у камина я углядела удивительное пресс-папье в виде механического железного скорпиона. В панцире виднелась щель для ключа – интересно, что произойдет, если его завести?

Рядом ключа не нашлось. Я осторожно подняла любопытное изделие и с удовольствием взвесила на руке: скорпион был тяжелый, теплый от каминного огня и шершавый от ржавчины. Прелестная вещица, несмотря на членистые ножки и загнутый хвост. Ничего подобного раньше не видела. Моя душа механика горела от нетерпения разобраться в его устройстве – а заодно хорошенько почистить и перебрать находку. Но я положила игрушку на место. Вряд ли хозяин одобрит, если гостья начнет развинчивать его собственность.

Другие украшения в комнате понравились меньше. Под стеклянным колпаком на задних лапах застыл скелет зверька с острыми зубами и длинным хвостом, а у окна стоял почти полный рыцарский доспех. Шлема не хватало, но голова была на месте. Точнее, череп, и он очень походил на настоящий. Проверять, так ли это, я не стала.

Прошлась вдоль шкафов. Увы, ни романов, ни журналов не нашла. Сплошь книги о земледелии, военном искусстве, мемуары и биографии. Но шкафы на галерее за изящной деревянной балюстрадой обещали кое-что поинтересней: на полках виднелись старые, потрепанные корешки.

Надо наведаться сюда позднее, сначала испросив разрешения хозяина. Вдруг полковник не любит, когда гости берут его книги? Кто его вообще знает… Может, велит мне сидеть у себя и носа не высовывать.

Я в последний раз окинула взглядом библиотеку, полюбовалась на массивную люстру, ровные ряды книг и футляр часов, в которых виднелись окошечки с фигурками. Часы стояли, маятник не двигался, но и так было ясно, что они – подлинное произведение часового искусства, сложное и полное сюрпризов. Вот еще одна вещица, которую стоит изучить поближе! Настроение улучшалось с каждой минутой. Скука мне не грозит; будет чем заняться в свободное время!

Взявшись за ручку двери, я опустила глаза и замерла, как зачарованная.

Нет! Самой удивительной деталью в библиотеке был не механический скорпион, не часы и даже не книги. Пол – вот что поразило больше всего! Он был закрыт пушистым ковром, но там, где ковер не доходил до стен, переливалась в свете камина инкрустированная плитка с удивительным узором. Яркий и фантастический, он совершенно не соответствовал духу замка.

В тонкие арабески вплетались цветы, в которых невозможно было угадать ни одно из известных растений. И в то же время они напоминали что-то до боли знакомое… Вот-вот и пойму! Но понять никак не удавалось.

С трудом подавив желание упасть на колени, отбросить ковер и уткнуться носом в пол, чтобы изучить рисунок ближе, я помотала головой, развеивая наваждение, и вышла в коридор.

Теперь я смотрела не только по сторонам, но и под ноги. И обнаружила, что чудный рисунок повторяется на полу повсюду. В коридоре он не бросился в глаза раньше, потому как плитки стерлись и потемнели от времени.

В узоре было нечто магнетическое! Так в детстве мы рассматриваем трещины на древесине или прожилки на камне, и наше воображение видит в них лица и сказочных зверей. Я шла медленно, опустив голову, и чудилось, что вот-вот орнамент покажет мне нечто удивительное. Его хотелось читать, как книгу, искать подсказки и делать открытия. Однако ответ на загадку ускользал, а озарение никак не приходило.

От напряжения зарябило в глазах; линии и завитушки поплыли и ожили, стали объемными. Я с силой надавила на веки ладонями.

До чего странный узор! Пожалуй, пока это самое странное, что я видела в замке.

Наконец, я попала в холл, никого больше не встретив на пути. Прислуга словно попряталась, замок казался совершенно пустым.

Холл был похож на большую гулкую пещеру, и я опять заробела, чувствуя себя деревенской девчонкой, которая без спросу проникла в дом великана. А вот и сам он сейчас появится. Войдет, топая сапожищами, шумно втянет воздух волосатыми ноздрями, помотает лохматой головой и взревет: «Чую, чую дух человеческий!»

Воображение у меня определенно разыгралось. Но любые ужасы возможны в этом странном доме, где в стенах прячутся скелеты, по коридорам шмыгают подозрительные бледные личности, а хозяин – человек лишь наполовину, а наполовину – механизм!

Я решительно сжала губы и пошла вдоль стен, изучая рисунки на отсыревших штандартах. Время от времени ковыряла пальцем расслоившейся камень, смахивала лоскуты паутины, а потом, осмелев, нарисовала на пыльной поверхности щита сердечко.

Расколдовать этот проклятый замок легче легкого, решила я. Всего-то понадобится бригада мастеровых, каменщиков и штукатуров, да с полдюжины расторопных слуг. Тут протереть пыль, там сделать небольшой ремонт, сменить мебель, отреставрировать лепнину и барельефы, расширить окна… и замок превратится в сказочный дворец.

Немного денег, сил и никакого волшебства. Кроме всемогущего волшебства золотой монеты, разумеется. Думаю, уж эта-то магия фон Морунгену подвластна.

Почему хозяин не берется за переделки? Или его мать? Ну, с госпожой Шварц все понятно: ей милее всего монастырская келья. Но полковник? Неужто ему нравится жить в богатом склепе? Привык, поди, к бивуакам да казармам, вот и думает, что тут все прекрасно и чудесно – любой солдафон о таком замке только мечтать может… Да и все это мрачное жилище его характеру под стать.

…Однако кто-то же позаботился о библиотеке! Там уютно и красиво. Есть и новые вещи, и старые, да и книги в полном порядке…

Я дошла до заржавленных доспехов. Изучила гравировку на нагруднике, с трудом подняла забрало и заглянула внутрь. Потревоженный паук помчался прочь, забрало лязгнуло и захлопнулось.

И тут обнаружилось кое-что очень любопытное: доспехи были намертво прикреплены к кладке. В камень уходили железные тяги, а дальше, в щели за спиной кирасы, виднелись колесики зубчатой передачи. Доспехи оказались частью механизма, спрятанного в стене замка.

Обошла доспехи с другой стороны, попробовала просунуть руку в щель, оцарапала палец и измазалась пылью.

Только-только взялась за тяжелое кресло, чтобы пододвинуть ближе, забраться повыше и изучить непонятную деталь интерьера сверху, как снаружи послышались шаги, и хлопнула входная дверь, которую чья-то сильная рука открыла рывком. В холл ворвалась струя холодного воздуха и шум дождя.

Я заметалась и замерла, когда знакомый голос произнес с удивлением:

– Госпожа Вайс? Вы что тут делаете?

Душа разом ушла в пятки. Я выпрямилась и сцепила руки за спиной как школьница, пойманная за шалостью. Ко мне приближался хозяин замка. Холл сразу наполнился эхом, а пламя светильников задрожало. За окном громыхнуло, сумрак на миг озарился голубоватой вспышкой.

– Добрый день. – Я вымученно улыбнулась, когда Железный Полковник остановился напротив. Ни ответного приветствия, ни улыбки я не получила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Витализм – признанное псевдонаучным учение о наличии в живых организмах нематериальной сверхъестественной силы, управляющей жизненными явлениями – «жизненной силы». Согласно этой теории, процессы в биологических организмах зависят от этой силы, и не могут быть объяснены с точки зрения физики, химии или биохимии. Это учение было популярно в конце XVIII – нач. XIX вв. и также получила развитие в месмеризме. В книге есть много отсылок к учениям, популярным в эпоху Просвещения и Романтизма.

Вернуться

2

Дихроскоп – прибор для определения подлинности драгоценных камней. При помощи этой лупы можно наблюдать, как меняется окраска драгоценного минерала, когда свет проходит сквозь него под разными углами.

Вернуться