Моше Маковский
Проект «Азимут»

Когда я думал, что достиг дна, снизу постучали.

– Станислав Ежи Лец

Глава 1

Августовская жара плавила Москву, превращая воздух в густой, дрожащий кисель. В кабинете капитана милиции Аркадия Соколова, на третьем этаже типового районного управления, эта жара смешивалась с запахом старых бумаг и дешевого табака. Муха, оглушенная зноем, билась о пыльное стекло, и этот монотонный, отчаянный звук был единственным, что нарушало послеобеденную тишину.

Соколов смотрел на муху и думал, что прекрасно ее понимает.

Он сидел за своим столом, заваленным «висяками» – мелкими кражами и бытовыми драками, – и механически перебирал отчеты. Третий год в 114-м отделении. Третий год этого болота после того, как его, следователя по особо важным делам с Петровки, 38, аккуратно «попросили» на понижение. За то, что слишком глубоко копнул в деле о подпольном цехе, ниточки от которого тянулись в кабинет сына одного из членов ЦК. Дело замяли. Карьеру Соколова – тоже.

Надтреснуто зазвонил телефон, и муха, испугавшись, замерла.

– Соколов, – хрипло бросил он в трубку.

– Аркадий, это Пономарев, – раздался в трубке голос начальника, майора Пономарева. – Кончай там пыль глотать. Выезд. Проспект Вернадского, сто двенадцать, корпус три, квартира восемьдесят шесть.

– Что там? Очередной пьяный дебош? – без всякого энтузиазма спросил Соколов.

– Поспокойнее. Старик преставился. Участковый на месте, но там вроде как из «академиков» кто-то, нужна формальность. Врач говорит – сердце. Так что скатайся, составь протокол и закрой вопрос. Дело на час.

«Дело на час». Соколов криво усмехнулся. Вся его нынешняя работа состояла из таких вот «дел на час». Он раздавил в пепельнице окурок «Беломора», надел пиджак, висевший на спинке стула, и вышел из кабинета, кивнув дежурному.

Служебные «Жигули» напоминали раскаленную печку. Продираясь сквозь вязкий московский трафик, Соколов думал о том, что это дело – идеальный «глухарь». Смерть по естественным причинам. Никаких улик, никаких мотивов, никакой тайны. Просто еще один одинокий старик, чье сердце не выдержало этого бесконечного, удушливого лета. Работа для участкового, а не для капитана, который когда-то раскручивал дела, заставлявшие седеть генералов.

Дом на проспекте Вернадского оказался типичной панельной шестнадцатиэтажкой. У подъезда его уже ждал молодой сержант, участковый Лыков.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – козырнул он. – Всё как майор доложил. Белозерцев, Игнат Степанович, восьмого года рождения. Соседка снизу вызвала, говорит, ее топить начало. Дверь вскрыли, а он на полу лежит.

– Врач что говорит?

– Борис Захарович из неотложки уже осмотрел. Острая сердечная недостаточность. Говорит, классика.

Квартира на двенадцатом этаже встретила их тяжелым запахом корвалола и застоявшегося воздуха. Это была обычная квартира советского интеллигента: стены, от пола до потолка заставленные книжными стеллажами, старый диван, покрытый пледом, письменный стол с аккуратно сложенными бумагами. В центре гостиной, у опрокинутого кресла, на ковре лежал пожилой мужчина в домашнем халате. Рядом с ним на полу валялся пузырек из-под лекарства.

Врач скорой, пожилой и усталый Борис Захарович, подтвердил свой вердикт.

– Упал, ударился, но смерть наступила раньше. Сердце, Аркадий. Я таких по десять штук в неделю вижу, особенно в такую жару. Можете оформлять.

Участковый уже начал составлять протокол. Все было очевидно. Слишком очевидно. Соколов медленно прошелся по комнате. Он не искал что-то конкретное. Он впитывал атмосферу, отмечая детали, которые не укладывались в картину.

Первое, что его смутило, – это порядок. Идеальный порядок. На письменном столе – ни пылинки. Книги на полках стояли как по линейке. Даже опрокинутое кресло, казалось, упало как-то слишком аккуратно. Человек, хватающийся за сердце в предсмертной агонии, должен был оставить больше хаоса. Смахнуть что-то со стола, зацепиться за скатерть… Но здесь все было стерильно.

Второе – лужица воды на паркете у ног покойного, та самая, из-за которой всполошилась соседка. Она была небольшой, и вода капала с потолка очень медленно, раз в несколько секунд. Соколов поднял голову. На потолке было влажное пятно, но никаких следов прорыва трубы.

– Лыков, на тринадцатый этаж поднимались?

– Так точно, товарищ капитан. Там никого нет, в отпуске семья. Дверь опечатана.

Соколов присел на корточки у тела. Он не был патологоанатомом, но годы работы научили его замечать мелочи. Он осмотрел руки Белозерцева, его лицо. Ничего. Обычный старик. Взгляд его скользнул по ворсистому советскому ковру с выцветшим орнаментом.

И тут он увидел это.

Нечто крошечное, почти невидимое, блеснувшее в лучах солнца, пробивавшихся сквозь тюлевую занавеску. Это был кристаллик, размером меньше спичечной головки, запутавшийся в ворсе ковра в паре сантиметров от рукава покойного. Соколов аккуратно, с помощью пинцета из своего следственного набора, извлек его и положил в маленький бумажный конверт.

– Что это, Аркадий? – лениво поинтересовался врач.

– Похоже на соль, – ответил Соколов, поднимаясь. – Наверное, из солонки просыпал.

Но это не было похоже на обычную соль. Кристалл имел слишком правильную, почти идеальную форму. И что ему делать на ковре в гостиной, вдали от кухни?

– Всё, Захарыч, забирайте, – сказал он врачу. – Лыков, закончишь с протоколом и опросишь соседей. Подробно. Кто заходил, кого видел, что слышал. Мне отчет на стол к утру.

– Так ведь… сердечный приступ, товарищ капитан, – с недоумением протянул сержант.

– Просто выполни приказ, – отрезал Соколов.

Он покинул квартиру, оставив за спиной недоумевающего участкового и санитаров, укладывающих тело на носилки. Весь обратный путь до управления он молчал, ощущая во рту привкус старого табака и зарождающегося азарта, который он не чувствовал уже очень давно. Это было глупо. Иррационально. Кристаллик соли. Что за чушь? Любой другой следователь выбросил бы его и забыл.

Но Соколов не был любым другим.

Вернувшись в свой душный кабинет, он первым делом позвонил знакомому эксперту-криминалисту.

– Петрович, привет. Соколов. У меня к тебе пустяк. Нужно сделать экспресс-анализ… да, кристалла. Похож на соль, но хочу быть уверен. Завезу через полчаса.

Через час, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет, телефон зазвонил снова.

– Аркадий? Это Петрович. Я посмотрел твой образец. Интересная штука.

– Соль? – спросил Соколов, закуривая очередную папиросу.

– В том-то и дело, что нет. Химическая формула, конечно, хлорид натрия. Но кристаллическая решетка… она другая. Плотнее. Я такую никогда не видел. Это не пищевая соль и не техническая. Даю голову на отсечение, эта штука образовалась не на поверхности Земли. Скорее, при огромном давлении.

Соколов замер с папиросой в руке. Муха на стекле перестала жужжать.

– Что значит – не на поверхности?

– Это значит, Аркадий, – в голосе эксперта звучало профессиональное любопытство, – что твой кристаллик соли, скорее всего, был поднят откуда-нибудь с километровой глубины. Со дна океана, например.

Соколов медленно положил трубку. Дело на час. Сердечный приступ. Он посмотрел на пустой конверт на своем столе.

Океанская соль в квартире московского профессора-картографа, который никогда, судя по документам, не был в морских экспедициях.

В затхлом воздухе его кабинета впервые за три года пахнуло настоящей тайной. И этот запах был Соколову до боли знаком.

Глава 2

Утро не принесло прохлады. Солнце снова взялось поджаривать городские крыши, и в кабинете Соколова уже к девяти часам стало душно. На столе лежал рапорт, аккуратным почерком составленный сержантом Лыковым. Соколов пробежал его глазами, не находя ничего, что могло бы его удивить. Соседи характеризовали профессора Белозерцева как тихого, вежливого, замкнутого человека. Последнюю неделю он, по их словам, выглядел уставшим и жаловался на сердце. Никто из посторонних к нему не заходил. Заключение было однозначным: смерть по естественным причинам. Дело можно было закрывать и сдавать в архив.

Соколов отложил рапорт. Он смотрел на маленький бумажный конверт, в котором все еще лежал странный кристалл. «При огромном давлении… Со дна океана». Эти слова Петровича не шли из головы. Они никак не вязались с аккуратным, предсказуемым миром профессора Белозерцева, каким он выглядел на бумаге.

Он понимал, что идет против всякой логики и инструкций. На основании одного микроскопического кристалла начинать неофициальное расследование – это верный путь к серьезным неприятностям с начальством. Майор Пономарев, если узнает, просто снимет с него голову. Но азарт, тот самый старый инстинкт ищейки, уже проснулся и требовал пищи.

Действовать нужно было осторожно, под прикрытием рутины. Первым делом – личное дело покойного. Соколов спустился в архив, пропахший мышами и ветхой бумагой. Толстая папка с фамилией «Белозерцев И.С.» рассказала ему не много, но дала главное – место работы. Институт океанологии имени П.П. Ширшова Академии наук СССР. Ведущий научный сотрудник, доктор геолого-минералогических наук, специалист в области морской картографии и седиментологии.

«Седиментология». Соколов мысленно произнес незнакомое слово. Наука об осадках. О том, что лежит на дне. Связь между жертвой и океанским кристаллом становилась все более явной.

Институт океанологии располагался в старом здании из желтого кирпича на другом конце Москвы. Попав внутрь, Соколов ощутил себя в ином мире. Вместо суеты и запаха дешевых папирос его отдела, здесь царили тишина, прохлада и едва уловимый аромат старых книг и озона от работающей аппаратуры. По длинным коридорам бесшумно ходили люди с сосредоточенными лицами, из-за дверей доносилось негромкое гудение приборов. Это был храм науки, и он, капитан милиции в своем помятом пиджаке, чувствовал себя здесь чужеродным элементом.

Его направили к заведующему отделом картографии, профессору Ананьеву – сухопарому человеку в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза похожими на глаза рыбы.

– Капитан Соколов, – представился Аркадий, показав удостоверение. – По поводу смерти Игната Степановича Белозерцева. Простая формальность.

Ананьев сжал тонкие губы.

– Ужасная трагедия. Игнат Степанович был одним из лучших наших специалистов. Столп, можно сказать. Сердце… он никогда на него не жаловался. По крайней мере, мне.

– Каким он был в последнее время? – спросил Соколов, усаживаясь на предложенный стул. – Может, был чем-то обеспокоен? Конфликты на работе?

– Что вы, капитан! – Ананьев даже слегка оскорбился. – У нас научное учреждение, а не коммунальная квартира. Конфликтов не было. А что до беспокойства… В последнее время он, как и многие из нас, был полностью поглощен работой. Очень важный проект.

Соколов почувствовал, как напряглись его нервы.

– Проект?

– Совершенно секретный, разумеется, – профессор понизил голос. – Государственной важности. Большего, извините, сказать не могу. Но Игнат Степанович был одним из ключевых его участников.

– Он работал один?

– Нет, конечно. Это была большая междисциплинарная группа. Лучшие умы.

Ананьев явно хотел поскорее закончить разговор. Он смотрел на Соколова с плохо скрываемым нетерпением ученого, которого отрывают от важных дел ради какой-то бюрократической ерунды. Соколов понял, что в лоб от него ничего не добиться.

– Понимаю, – сказал он, поднимаясь. – Что ж, спасибо за уделенное время. Просто… тяжелый год для вашего института, наверное. Несчастные случаи в таком коллективе всегда бьют по моральному духу.

Профессор нахмурился, поправляя очки.

– Что вы имеете в виду?

– Я имел в виду только смерть Белозерцева, – спокойно ответил Соколов, внимательно глядя на Ананьева.

В этот момент в кабинет заглянул молодой парень в очках и с копной взъерошенных волос.

– Профессор, вы просили карты арктического шельфа… Ой, извините.

– Войди, Слава, – устало сказал Ананьев. – Товарищ капитан уже уходит.

Соколов задержался в дверях.

– Простите за любопытство, – сказал он, обращаясь к парню. – Вы ведь тоже работали с Игнатом Степановичем?

– Да, я его аспирант, – смущенно ответил тот.

– Говорят, светило был, – продолжил Соколов. – Жаль, когда такие люди уходят. Не везет вашему институту в этом году.

Аспирант понурил голову.

– Это точно… Просто полоса какая-то черная. Сначала Павел Игоревич Киреев, потом Андрей Николаевич Воронов, теперь вот Игнат Степанович… Как будто проклял кто-то наш отдел.

Соколов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он заставил себя сохранить безразличное выражение лица.

– А что случилось с вашими коллегами?

– Слава! – резко оборвал его Ананьев. – Не отвлекайся. Товарищ капитан очень занят.

Но было уже поздно. Соколов мягко улыбнулся аспиранту.

– Всего один вопрос, и я не отниму у вас ни минуты.

– Павел Игоревич в автокатастрофе погиб, месяц назад, – быстро заговорил Слава, игнорируя грозный взгляд профессора. – Он у нас лучший гидроакустик был. А Андрей Николаевич… с балкона упал, две недели назад. Несчастный случай. Говорят, голова закружилась. Он океанограф. Все из нашей группы…

Соколов кивнул, словно услышал совершенно незначительную информацию.

– Понятно. Соболезную вашему горю. Спасибо, профессор. Больше не смею задерживать.

Он вышел из кабинета и прошел по тихому коридору к выходу. Но тишина больше не казалась ему умиротворяющей. Теперь она звенела от напряжения.

Три смерти за полтора месяца. Все – несчастные случаи.

Гидроакустик. Океанограф. Картограф.

И все – из одной секретной проектной группы.

Это уже не было случайностью. Это был паттерн. Четкий, как линия на кардиограмме остановившегося сердца.

Выйдя на залитую солнцем улицу, Соколов зажмурился. Он больше не сомневался. Профессор Белозерцев не умер. Его убили. Как и двоих его коллег. И где-то в этом городе был убийца, который методично и хладнокровно убирал лучших ученых страны, одного за другим.

Вопрос был лишь в одном: что за тайну они унесли с собой на дно своих могил?

Глава 3

Соколов вел «Жигули» обратно в управление на автопилоте. Шумный, залитый солнцем город за лобовым стеклом превратился в смазанное пятно. В голове стучал пульс, и три фамилии вращались, как жернова: Белозерцев, Киреев, Воронов. Картограф, гидроакустик, океанограф. Три «несчастных случая». Три специалиста из одной секретной группы.

Инстинкт, отточенный годами на Петровке, кричал, что это – серия. А любая серия оставляет за собой след из бумаг. Первое правило следователя: изучи дело. Он должен был увидеть протоколы, заключения экспертов, опросы свидетелей по делам Киреева и Воронова. Где-то там, в этих пыльных страницах, могла быть зацепка. Такая же маленькая и невзрачная, как кристаллик соли.

Вернувшись в свой кабинет, он первым делом набрал номер архива ГУВД.

– Капитан Соколов, сто четырнадцатое отделение. Мне нужны два дела для ознакомления. ДТП, месяц назад, погибший – Киреев Павел Игоревич. И несчастный случай, падение с высоты, две недели назад, погибший – Воронов Андрей Николаевич.

На том конце провода помолчали. Затем незнакомый женский голос ответил сухо и официально:

– Минуту.

Соколов ждал, слушая треск в трубке. Он уже знал, что услышит.

– Капитан, по вашему запросу. Дело по гражданину Воронову было изъято в спецхран две недели назад. Дело по ДТП с гражданином Киреевым – три недели назад.

– Кем изъято? На каком основании?

– У нас нет такой информации, – голос стал ледяным. – Доступ к делам закрыт.

Соколов медленно повесил трубку. Вот оно. Прямое подтверждение. Дела не просто закрыли по-тихому. Их зачистили. Забрали туда, куда капитану из районного отдела вход был заказан. Так работала только одна организация в стране. «Контора». Комитет Государственной Безопасности.

Кровь отхлынула от его лица. Одно дело – расследовать убийство, даже самое запутанное. Совсем другое – совать нос в дела, которыми занимается КГБ. Это была не его весовая категория. Это был прямой путь к увольнению в лучшем случае. В худшем – можно было и самому случайно упасть с балкона.

Он подошел к окну. Внизу текла обычная жизнь: спешили по делам люди, ползли троллейбусы, во дворе мальчишки гоняли мяч. Нормальный, понятный мир. А он стоял на пороге чего-то совершенно иного. Темного, безмолвного, как океанская впадина. Нужно было остановиться. Сдать рапорт Лыкова в архив, сжечь дурацкий конверт с кристаллом и забыть. Жить дальше своей тихой, предсказуемой жизнью в пыльном кабинете.

Но он не мог. Образ трех мертвых ученых стоял перед глазами. Они что-то знали. Что-то настолько важное, что заставило самую могущественную структуру в государстве не просто убить их, но и тщательно вымарать все следы.

Соколов надел пиджак. Был только один человек, с которым он мог об этом поговорить.

Квартира Михаила Тарасовича на Малой Бронной встретила его знакомым запахом крепкого табака и старых книг. Хозяин, его бывший наставник и коллега, которого все за глаза звали «Архивариус», сидел в глубоком кресле у окна. Худой, с пергаментной кожей на лице и с пальцами, навсегда пожелтевшими от никотина, он казался частью своего антикварного интерьера. Но глаза за стеклами очков были острыми и живыми.

– Проходи, Аркаша, садись, – проскрипел он, не вставая. – Какими ветрами? Давно ты ко мне не заглядывал. Неужели в твоем болоте что-то интересное завелось?

Соколов сел напротив, на краешек дивана. Он коротко, без эмоций, изложил все: смерть Белозерцева, странный кристалл, институт, еще две смерти, зачищенные архивы. Архивариус слушал молча, постукивая сухим пальцем по подлокотнику кресла. Когда Соколов закончил, он долго молчал, глядя в окно.

– Дела изъяты в спецхран, говоришь? – наконец произнес он. – Это их почерк. Аккуратный, тихий и окончательный. Ты понимаешь, куда лезешь?

– Понимаю, – глухо ответил Соколов.

– Нет, не понимаешь, – Архивариус повернулся к нему, и его взгляд стал жестким. – Ты привык иметь дело с ублюдками, ворами и убийцами. У них есть мотивы: жадность, ревность, страх. Они оставляют следы, они делают ошибки. А у этих… у них нет мотивов. У них есть приказ и государственная необходимость. Они не делают ошибок. И следов они не оставляют. Если они решили, что эти трое должны были умереть тихо, значит, так оно и было. А ты со своим кристаллом – песчинка в механизме. Попадешь между шестеренок – даже скрипа не будет.

Михаил Тарасович достал папиросу, размял ее и закурил, выпустив облако едкого дыма.

– Бросай это дело, Аркадий. Немедленно. Сожги все свои записи. Забудь. Это мой тебе совет. Как старшего товарища.

Соколов смотрел на своего наставника. Он знал, что тот прав. Каждое его слово было правдой. Но отступить он уже не мог.

– Я не могу, Михаил Тарасович. Не после того, как узнал о тех двоих. Это уже не просто подозрение.

Архивариус долго смотрел на него, потом тяжело вздохнул. В его глазах промелькнуло что-то похожее на смесь восхищения и сочувствия.

– Упрямый дурак. Таким и был. Ладно… Дела я тебе достать не смогу. Это невозможно. Но я могу попробовать узнать, кто их вел. И может быть… может быть, достану копии заключений судмедэкспертов. Самые первые, до того, как их подчистили. Но на это нужно время.

Он встал и подошел к книжному стеллажу, заваленному папками.

– А ты пока займись другим. Перестань думать как милиционер. Забудь про протоколы и улики. Этих людей убили не за то, что они кому-то перешли дорогу. Их убили за то, что они знали. Поговори с людьми в институте. Не с начальством. С аспирантами, лаборантами, с уборщицей. Узнай, чем они жили вне работы. С кем дружили, чего боялись, о чем шептались в курилке. Ищи не убийцу. Ищи тайну.

Соколов поднялся. На душе стало одновременно и тяжелее, и легче. Он был больше не один.

– Спасибо, Михаил Тарасович.

– Не за что пока, – пробурчал старик, отворачиваясь. – И будь осторожен, Аркаша. Очень осторожен. С этого момента считай, что у тебя за спиной всегда кто-то стоит.

Выйдя на улицу, Соколов вдохнул горячий вечерний воздух. Совет Архивариуса был единственно верным. Чтобы понять, почему ученые умерли, нужно было сначала понять, как они жили. И с кем.

Он вспомнил испуганного аспиранта Славу и еще одно имя, которое тот обронил. Андрей Николаевич Воронов. Океанограф, который «упал с балкона». С чего-то нужно было начинать. И квартира покойного казалась самым логичным местом.

Глава 4

Следующий день Соколов начал не в своем кабинете. Официально он взял отгул по семейным обстоятельствам, сославшись на мнимую болезнь тети. Майор Пономарев, занятый подготовкой к партийному собранию, лишь отмахнулся. Это развязывало Аркадию руки.

Его целью была квартира покойного океанографа Андрея Воронова. Сталинская высотка на Котельнической набережной. Совсем другой уровень, нежели панелька Белозерцева. Здесь жили люди со статусом. Соколов не стал подниматься. Он знал, что квартира опечатана и вскрыта, скорее всего, теми же, кто зачистил архивы. Его интересовали не вещи, а связи.

Он нашел то, что искал, на скамейке у подъезда. Три старушки, «местная разведка», бдительно сканировали всех входящих и выходящих. Соколов присел на соседнюю скамейку, закурил и стал ждать. Долго ждать не пришлось.

– И не признаешь, милок, – обратилась к нему самая бойкая из старушек в пуховом платке, несмотря на жару. – Не из нашего дома.

– В гости, – неопределенно ответил Соколов. – К знакомому. Да вот, говорят, нет его больше. Андрей Николаевич Воронов, не знали такого?

Лица старушек мгновенно приняли скорбно-заговорщическое выражение.

– Как же не знать! – запричитала та, что в платке. – Андрей Николаич, душа-человек! Тихий, вежливый. И такое горе… Говорят, давление подскочило, голова закружилась, вот и шагнул с балкона… А ведь не старый еще был, и не пьющий.

– Ужасная трагедия, – поддакнул Соколов. – Один жил?

– Один, как перст. Вся жизнь – в книжках да в работе. К нему только коллеги забегали иногда, да еще Леночка, ученица его. Девочка славная, так убивалась, так убивалась… Прямо почернела вся от горя.

Соколов почувствовал укол интереса.

– Леночка?

– Федорова, кажется, – подхватила вторая старушка. – Она после… после всего приходила, вещи его помогала разбирать, книги. Мы еще подумали, какая молодец, не бросила память учителя.

Елена Федорова. Ученица. Это была ниточка. Тонкая, но настоящая. Он поблагодарил старушек и поехал обратно в Институт океанологии.

На этот раз он не пошел внутрь. Официальные визиты закончились. Он припарковал «Жигули» на противоположной стороне улицы, откуда хорошо просматривался вход, и стал ждать. Ждать он умел. Этому его научила работа на Петровке, где часы, проведенные в засаде, часто приносили больше плодов, чем самые яростные допросы.

Около шести вечера сотрудники института начали расходиться. Соколов всматривался в лица, пытаясь угадать, которая из выходящих женщин – та самая Леночка. Через десять минут он ее увидел. Молодая женщина с короткой стрижкой темных волос, в строгом платье, с большой сумкой через плечо. Она шла быстро, глядя себе под ноги, и во всей ее фигуре сквозило такое напряжение, что Соколов узнал ее сразу. Это было не горе. Это был страх.

Он дал ей дойти до угла, а затем быстро пересек улицу и нагнал ее.

– Елена Федорова?

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее глаза – большие, серые, испуганные – впились в него.

– Кто вы?

– Капитан Соколов. Милиция, – он коротко показал удостоверение и тут же убрал его.

Паника в ее глазах сменилась ледяной настороженностью.

– Я не понимаю. По поводу Андрея Николаевича? Так ведь… дело давно закрыто. Это был несчастный случай.

Ее голос был тихим, но твердым, как будто она повторяла заученную роль.

– Я знаю, что написано в официальном заключении, – мягко сказал Соколов, стараясь не спугнуть ее окончательно. – Я по другому вопросу. Скажите, Андрей Николаевич не говорил вам перед смертью о чем-то необычном? Может, он чего-то опасался? Или кто-то ему угрожал?

Она побледнела и отступила на шаг.

– Нет. Ничего такого не было. Он просто… плохо себя чувствовал. Давление. Вы меня извините, я очень спешу.

– Елена, это важно, – он попытался преградить ей путь. – На днях умер еще один ваш коллега. Игнат Степанович Белозерцев.

При имени Белозерцева она вздрогнула так, будто ее ударили. Но страх лишь придал ей сил.

– Я ничего не знаю, – отчеканила она, обходя его. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Она почти побежала по улице, не оглядываясь. Соколов остался стоять, провожая ее взглядом. Он проиграл. Она была напугана до смерти, и его появление лишь укрепило ее в решении молчать. Он провалил первый контакт.

Раздосадованный, он повернулся, чтобы пойти к своей машине, и в этот момент его профессиональный взгляд зацепился за деталь, выбившуюся из общей картины уличного движения. На противоположной стороне, у газетного киоска, стоял мужчина в неприметном сером плаще, хотя жара не спадала. Он не читал газету, которую держал в руках. Он смотрел. Смотрел поверх газетного листа точно в ту сторону, куда убежала Елена.

Соколов замер. Мужчина, почувствовав его взгляд, неторопливо свернул газету и спокойно пошел в противоположную сторону. Ничего особенного. Обычный прохожий. Но Соколов видел его позу, видел застывшее внимание, видел, как он нехотя оторвался от наблюдения. Это была «наружка». Профессиональная, неброская.

Холодная волна прошла по его спине. Значит, за ней следят. И следят не первый день. Это объясняло ее панический страх. Она знала, что за ней наблюдают, и появление капитана милиции восприняла как провокацию или последнюю каплю.

Он медленно пошел к своей машине. Ситуация только что изменилась коренным образом. Елена Федорова была не просто напуганным свидетелем. Она была объектом разработки КГБ. А это означало одно из двух.

Либо она знала то же, что и погибшие, и была следующей в списке.

Либо ее использовали как приманку, чтобы выявить всех, кто попытается расследовать смерть ее коллег. Таких, как он.

Сев в раскаленный салон «Жигулей», Соколов понял, что только что, пытаясь найти ниточку, сам попал в паутину. И теперь за ним, скорее всего, тоже смотрят.

Глава 5

Соколов не завел двигатель. Он сидел в неподвижных «Жигулях», и капли пота медленно стекали по его вискам. В зеркале заднего вида отражалась обычная московская улица, но теперь она выглядела иначе. Каждый прохожий казался потенциальным наблюдателем, каждая машина – филерской.

Он действовал на инстинктах, проснувшихся из долгой спячки. Первое правило, которое вбил в него Архивариус еще на Петровке: «Если заподозрил хвост – считай, что он у тебя уже есть. Твоя задача – не сбросить его, а подтвердить».

Он плавно вывел машину в поток. Никаких резких движений. Он ехал по проспекту, затем свернул на боковую улицу, потом еще на одну. Маршрут был бессмысленным, хаотичным. Он следил за зеркалом. Метрах в ста позади него держалась неприметная серая «Волга» ГАЗ-24. Она могла быть случайной попутчицей. А могла и не быть.

Нужна была проверка. Соколов свернул на Садовое кольцо, перестроился в крайний левый ряд, будто собирался идти на разворот, и в последний момент резко вильнул вправо, уходя на съезд в один из переулков. Классический, почти школьный трюк. Серая «Волга», шедшая двумя рядами правее, не моргнув глазом, повторила его маневр, подрезав возмущенно загудевший троллейбубус.

Сомнений не осталось. Они сидели на нем плотно.

Пальцы, сжимавшие руль, побелели. Одно дело – предполагать. Совсем другое – чувствовать на затылке холодное, невидимое дыхание «Конторы». Куда теперь? Домой нельзя – засветят адрес. В управление – тем более. К Архивариусу – подставить старика. Он был в ловушке, в капкане, границы которого определяла следовавшая за ним «Волга».

Ему нужно было место, чтобы подумать. Место, где много людей, много шума, много входов и выходов. Место, где он, объект наблюдения, мог сам стать наблюдателем. Он направил машину в центр, к ГУМу.

Оставив «Жигули» на боковой улочке, он вошел в знаменитый универмаг через главный вход и тут же растворился в пестрой, гудящей толпе. Здесь, под стеклянной крышей, текла своя, совершенно другая жизнь. Звенел смех, пахло знаменитым ГУМовским мороженым и дорогими духами, по галереям фланировали нарядные горожане и иностранные туристы. Этот праздник жизни был абсурдным, нереальным контрастом с той смертельной игрой, в которую он оказался втянут.

Он поднялся на второй этаж, встал у перил и стал смотреть вниз, на фонтан. Он не искал своих преследователей. Он знал, что они здесь. Один на входе, другой уже где-то в толпе. Профессионалы не станут светиться. Они просто будут знать, что объект внутри.

Он закрыл глаза, пытаясь упорядочить мысли.

Факт первый: за Еленой Федоровой следят. Факт второй: как только он с ней заговорил, на него тоже повесили «хвост». Это означало, что операция по сокрытию тайны проекта «Азимут» находится в активной фазе. Они не просто подчистили прошлое, они контролируют настоящее.

И он, Соколов, своим неуклюжим вмешательством совершил страшную ошибку. Он показал им, что Елена – слабое звено. Что она может с кем-то говорить. Он привлек к ней внимание, которого она так отчаянно пыталась избежать. Вполне возможно, он только что подписал ей смертный приговор. От этой мысли во рту стало горько. Чувство вины было острым, как нож.

Отступать было поздно. Если он сейчас исчезнет, испугается, бросит это дело, – они могут решить, что Елена успела ему что-то рассказать. И тогда ее уберут. Просто для профилактики. Единственный шанс, который у него остался, – это идти вперед. Добраться до нее раньше, чем доберутся они. Предупредить. Заставить говорить.

Но как? Все подходы к ней теперь были перекрыты. Любая его попытка приблизиться будет замечена. Телефон наверняка прослушивается. Квартира – под наблюдением.

Он открыл глаза и снова посмотрел на беззаботную толпу у фонтана. Решение должно было быть не силовым, а ассиметричным. Нужно было создать ситуацию, в которой он мог бы поговорить с ней, но которая выглядела бы как абсолютная случайность. И сделать это нужно было так, чтобы его «пастухи» ничего не заподозрили.

В памяти всплыл обрывок разговора старушек у ее подъезда. «…приходила, вещи его помогала разбирать, книги…» Значит, у нее были ключи от квартиры покойного Воронова. Или, по крайней мере, доступ туда. Вполне вероятно, что она захочет забрать оттуда что-то важное, что-то, что связывало ее с учителем. Что-то личное.

План начал вырисовываться в голове. Рискованный, почти безумный, но единственно возможный. Он не будет пытаться связаться с ней. Он заставит ее саму прийти в нужное место.

Соколов спустился вниз, купил пломбир в вафельном стаканчике, съел его, никуда не торопясь, и вышел из ГУМа через боковой выход на улицу 25 Октября. Он прошел несколько кварталов, зашел в небольшой книжный магазин, вышел из него через другой выход во двор. Он не пытался оторваться – это было бесполезно и лишь вызвало бы подозрения. Он просто имитировал обычное, бесцельное поведение.

Но теперь у него была цель. Он медленно побрел в сторону Котельнической набережной. Ему нужно было попасть в квартиру Воронова. Незаметно. И оставить там сообщение, которое увидит только Елена. Сообщение, которое заставит ее искать встречи с ним.

Он шел по вечерней Москве, и впервые за этот долгий день на его лице появилось подобие мрачной улыбки. Игра началась. И хоть он пока не знал всех правил, свой следующий ход он уже придумал.

Глава 6

Ночь накрыла набережную, спрятав сталинский ампир в густых тенях. Фонари выхватывали из темноты лишь фасады, оставляя внутренние дворы в почти первобытном мраке. Именно туда, в лабиринт арок и проходных подъездов, нырнул Соколов. Он знал, что серая «Волга» припарковалась в переулке, и сейчас по его следу идут пешие «топтуны».

Он не бежал. Он двигался быстро и плавно, как тень, сливаясь с темнотой. Его преимуществом было то, что он знал, куда идет, а они – нет. Резкий поворот, узкий проход между гаражами, еще одна арка. На мгновение он замер в самой густой тени, прислушиваясь. Сзади послышались быстрые, но осторожные шаги. Один из них проскочил мимо его укрытия, заглядывая в следующий двор. Это дало Соколову нужные ему полминуты.

Он метнулся к черному ходу нужного подъезда. Дверь была заперта на кодовый замок, но такие замки в семидесятые были скорее формальностью. Соколов вынул из кармана металлическую расческу, просунул ее в щель и с тихим скрежетом поддел язычок. Щелчок. Дверь подалась, и он скользнул внутрь, в затхлую тишину лестничной клетки.

Здесь он не стал медлить. Его целью была пожарная лестница. Он нашел выход на нее на третьем этаже. Ржавая металлическая конструкция холодила ладони. Под ним спал город, над ним – безразлично мерцали звезды. Он начал подъем. Двенадцать этажей. Скрип ступеней казался в ночной тишине оглушительным. Он двигался медленно, прижимаясь к стене, превратившись в бесформенный силуэт на фоне кирпичной кладки.

Квартира Воронова была угловой. Одно из окон кухни выходило прямо на площадку пожарной лестницы. Как он и рассчитывал, оно было закрыто, но старая деревянная рама и хлипкий шпингалет были его единственной преградой. Он достал из кармана тонкий столовый нож, который прихватил из дома. Лезвие с трудом, но прошло в щель между рамой и створкой. Несколько аккуратных, выверенных движений, и шпингалет поддался. Соколов осторожно открыл окно и бесшумно влез внутрь.

Он оказался на кухне. Воздух в квартире был спертым, тяжелым, пахло пылью и угасающей жизнью. Здесь все еще витал едва уловимый запах того же корвалола, что и в квартире Белозерцева. Соколов замер, прислушиваясь. Тишина. Лишь издалека доносился гул ночного города.

Он не стал включать свет, достав из кармана крошечный фонарик-брелок. Тонкий луч выхватывал из мрака фрагменты застывшей жизни: чашку с недопитым чаем на столе, полотенце, аккуратно висевшее на стуле, ряды банок со специями. Он прошел в гостиную. Это была комната ученого – огромный письменный стол, стеллажи с книгами от пола до потолка, на стенах – карты морских течений.

Соколов не искал улик. Он знал, что здесь все чисто, профессионально зачищено. Он искал то, что могли пропустить. Что-то, не имеющее ценности для следователя, но важное для человека. Он направил луч фонаря на книжные полки. Научные труды, монографии, справочники. Все не то. И вдруг он увидел ее – небольшую полку с художественной литературой. И среди прочих – тонкий, зачитанный томик стихов Гумилева.

Это была удача. Гумилев – поэт неспокойной судьбы, расстрелянный, на долгие годы запрещенный. Такой книгой дорожат, ее не дают первому встречному. Соколов взял томик в руки. На форзаце каллиграфическим женским почерком было выведено: «Андрею Николаевичу в день, когда мы увидели настоящий океан. Спасибо за мечту. Лена».

Вот оно. То, что ему было нужно. Связующее звено, интимная деталь, известная только им двоим.

Он открыл книгу наугад. «Капитаны». Строки сами бросились в глаза. Он достал из кармана маленький бумажный конверт. Тот самый кристалл, похожий на осколок замерзшей слезы, тускло блеснул в свете фонарика. Соколов аккуратно вложил его между страниц со знаковым стихотворением и закрыл книгу.

Теперь нужно было оставить подсказку. Намек на то, где его искать. Он быстро пролистал книгу. Нашел сто четырнадцатую страницу. Он не стал ее загибать – это было бы слишком грубо. Вместо этого он ногтем провел по краю страницы, оставив едва заметную вдавленную полоску. Случайный дефект, который заметит лишь тот, кто будет внимательно ее рассматривать. Сто четырнадцать. Номер его отделения.

Он аккуратно поставил книгу на место, но не так, как она стояла, а сдвинув ее на сантиметр вглубь полки. Еще одна крошечная деталь, неправильность, которую заметит лишь хозяйский глаз.

Соколов еще раз обвел комнату лучом фонаря, стирая носовым платком следы там, где мог случайно коснуться поверхностей. Затем так же бесшумно вернулся на кухню, вылез через окно, прикрыл его и начал спуск.

Через десять минут он как ни в чем не бывало вышел из арки на набережную, в паре кварталов от дома Воронова. Он прошелся до ларька «Союзпечати», купил вечернюю газету и медленно пошел в сторону своей машины. Он чувствовал, что «хвост» снова нашел его. Они отметят в своих отчетах, что объект совершил бессмысленную прогулку и вернулся.

Он завел «Жигули» и поехал домой. Он сделал все, что мог. Он поджег фитиль. Теперь оставалось только ждать – либо Елена Федорова найдет его послание и поймет его, либо за ним придут те, кто следил за каждым его шагом. В любом случае, тишина была нарушена окончательно.

Глава 7

Следующие два дня превратились для Соколова в пытку ожиданием. Он ходил на службу, перебирал бумаги, выезжал на бытовые скандалы – он делал все, чтобы казаться обычным районным милиционером, увязшим в рутине. Но все это было театром. Каждую секунду он ждал. Ждал реакции Елены на его послание. Ждал реакции тех, кто сидел у него на хвосте. Он знал, что его бездействие после такого рискованного шага будет выглядеть подозрительно, но любой другой ход был бы еще хуже.

Мир вокруг него изменился. Он начал замечать мелочи: незнакомую «Победу», припаркованную у его дома второй день подряд; щелчки в телефонной трубке; чрезмерное любопытство сослуживцев, которые вдруг стали интересоваться, чем он занимался в свой отгул. Он чувствовал себя пловцом, за которым из глубины наблюдает огромная акула. Он не видел ее, но ощущал ее присутствие в каждом движении воды.

Развязка наступила на третий день. Его вызвал к себе майор Пономарев. Начальник выглядел уставшим и злым. Он не предложил сесть.

– Соколов, – начал он, не глядя на Аркадия и перекладывая бумаги на столе. – Мне тут… звонили. Интересовались тобой.

– Кто интересовался? – спокойно спросил Соколов, хотя сердце пропустило удар.

– Не твоего ума дело, – рявкнул Пономарев, наконец подняв на него глаза. В них плескалось раздражение и страх. – Ты где шлялся в свой отгул? И почему суешь нос в дела, которые тебя не касаются? Тебе что, здесь спокойно не сидится? Захотелось обратно на Петровку? Так я тебе устрою перевод. В Магадан. Дворником.

Это был прямой удар. Предупреждение. Они не стали действовать сами, а надавили на его прямое начальство, используя самый эффективный инструмент в системе – страх мелкого чиновника перед вышестоящим.

– Я не понимаю, о чем вы, товарищ майор.

– Прекрасно ты все понимаешь! – Пономарев стукнул кулаком по столу. – Мне намекнули, что капитан Соколов проявляет излишнее любопытство к закрытым делам. Это был не намек, Соколов. Это было приказание. Чтобы ты сидел тихо и не высовывался. Я ясно выражаюсь? Занимайся своими пьяницами и ворами. Еще один такой звонок – и ты вылетишь из органов так, что и фамилию свою забудешь. Свободен.

Соколов вышел из кабинета с каменным лицом. Итак, первый ход был сделан ими. Мягкое давление. Следующий ход будет жестче. У него оставалось все меньше времени. Ему позарез нужна была информация от Архивариуса.

Связаться с ним было рискованно. Соколов вышел из управления, дошел до телефонной будки на углу и набрал номер районной библиотеки.

– Здравствуйте, будьте добры, подскажите, есть ли у вас в наличии «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына?

– Что?! – ахнули на том конце провода. – Молодой человек, вы в своем уме?

– Нету? Жаль, – сказал Соколов и повесил трубку.

Это был их старый условный сигнал. Запрос на запрещенную книгу означал экстренную встречу в заранее оговоренном месте – читальном зале Ленинской библиотеки. Место было идеальным: множество людей, строгий пропускной режим на входе и звенящая тишина, в которой любой разговор шепотом тонул, не привлекая внимания.

Через час он сидел за дальним столом, листая подшивку «Правды». Архивариус появился через двадцать минут. Он сел напротив, взял газету и сделал вид, что читает. Выглядел он плохо. Хуже, чем обычно.

– Они висят на тебе, как волки на баране, – прошептал он, не поднимая глаз от газеты. – Два «топтуна» и машина. Профессионалы. Зачем ты их спровоцировал, Аркаша?

– У меня не было выбора, – так же тихо ответил Соколов. – Что удалось узнать?

Архивариус зашуршал газетой, из внутреннего кармана пиджака он извлек тонкую пачку сложенных вчетверо листов и незаметно подвинул ее по столу к Соколову.

– Только это. И это стоило мне бутылки коньяка и старого долга. Первичные заключения судмедэкспертов. Те самые, которые написали в первые часы, до того, как приехали серьезные люди и объяснили, что именно нужно писать.

Соколов быстро, под прикрытием газетного разворота, спрятал листы.

– Спасибо, Михаил Тарасович.

– Не благодари, – прошипел старик. – Лучше слушай. Я копнул глубже. Не спрашивай как. Вся эта операция по зачистке… курируется лично генералом Морозовым. Семеном Морозовым.

Соколов поднял бровь. Фамилия ему ничего не говорила.

– А это кто?

Архивариус впервые посмотрел на него поверх газеты, и в его глазах Соколов увидел настоящий страх.

– Это не человек, Аркаша. Это функция. Призрак из Девятого управления КГБ. Охрана высших лиц, но это лишь прикрытие. На самом деле его отдел занимается самыми грязными и секретными делами. Если где-то нужно, чтобы человек просто исчез, тихо, без следов и вопросов, – посылают людей Морозова. Он фанатик, абсолютно преданный системе и абсолютно безжалостный. Если ты попал в его поле зрения, ты уже не жилец. Это твой последний шанс, слышишь? Сожги эти бумаги и беги. Уезжай к тетке в деревню, ложись на дно. Может, пронесет.

Соколов ничего не ответил. Он уже раскрыл под столом принесенные Архивариусом листы. Беглый взгляд на строки, напечатанные на машинке, заставил похолодеть все внутри.

Заключение по смерти Воронова: «…на запястьях обеих рук обнаружены микроссадины, характерные для попыток освободиться от удерживающих пут… на шее в районе сонной артерии обнаружен след от инъекционной иглы…»

Заключение по смерти Киреева: «…осмотр тормозного шланга показал наличие ровного среза, выполненного острым предметом… следы гидравлической жидкости указывают на быструю, а не постепенную утечку…»

Это было оно. Прямое, неопровержимое доказательство убийств. Черным по белому. Он теперь не просто подозревал. Он знал.

– Беги, Аркаша, – повторил Архивариус, поднимаясь. – Он не любит, когда в его саду копаются посторонние.

Старик ушел, оставив Соколова одного в гулкой тишине библиотеки. Он сидел, сжимая в кармане бумаги, которые были одновременно и его единственным оружием, и его смертным приговором. Он теперь знал правду. И знал имя своего врага. Генерал Морозов. Призрак, который уже, без всякого сомнения, знал в ответ и его имя. И бежать было уже слишком поздно.

Глава 8

Выйдя из храма науки и тишины, Соколов снова окунулся в шумную, враждебную реальность. Бумаги в кармане пиджака, казалось, жгли холодом сквозь ткань. Это была уже не просто догадка, не интуиция следователя. Это был факт, зафиксированный на бланке судебно-медицинской экспертизы. Факт тройного убийства.

Он двинулся по улице, не оглядываясь, но всем своим существом ощущая незримое присутствие «хвоста». Серая «Волга» наверняка уже ждала его за углом. Что теперь? Идти домой было равносильно тому, чтобы добровольно засунуть голову в пасть льву. В квартире могли ждать не только «топтуны», но и специалисты по обыскам. И тогда он лишится своего единственного козыря.

Документы нужно было спрятать. Немедленно. Но где? Любое место, связанное с ним, – квартира, гараж, даже кабинет в управлении, – было под ударом. Нужна была ячейка, тайник, куда он не заглядывал годами. Место из прошлого.

Он спустился в метро. В грохочущей, обезличенной толпе было легче контролировать слежку. Он переходил с линии на линию, выходил на одной станции и тут же садился в поезд, идущий в обратную сторону. Он не пытался оторваться, он лишь изматывал их, заставляя суетиться и передавать по рации его перемещения. Из глубины вагона он видел их – двоих. Один в кепке, другой в том самом сером плаще. Они работали слаженно, передавая его друг другу на пересадках.

Наконец, на станции «Проспект Мира», он вышел и направился к старому району, где когда-то жил в коммуналке, только приехав в Москву. Там, в полуразрушенном сарае во дворе, под грудой гнилых досок, у него был тайник, который он оборудовал еще в молодости для хранения пары бутылок водки и запрещенных книг. Никто, кроме него, об этом месте не знал.

Уже стемнело. Узкий, плохо освещенный переулок встретил его глубокими тенями и запахом сырости. Он ускорил шаг. И в этот момент произошло то, чего он подсознательно ждал. Серая «Волга», которая, как он думал, осталась далеко позади, вдруг бесшумно вывернула из-за угла и исчезла. Наблюдение прекратилось.

Холодный пот прошиб Соколова. Это был худший из всех возможных знаков. Наблюдатели не исчезают просто так. Их убирают с объекта только в одном случае: когда наблюдение сменяется ликвидацией.

Он бросился к арке, ведущей во двор. И тут же услышал за спиной нарастающий рев двигателя. Он обернулся. Из темноты на него неслись два слепящих глаза-фары. Тяжелый грузовик, ЗИЛ-130, несся по узкому переулку с немыслимой скоростью, его решетка радиатора напоминала оскаленную пасть.

Времени на раздумья не было. Только инстинкты. Старые, въевшиеся в подкорку рефлексы «важняка», не раз спасавшие его в бандитских засадах. Он не побежал вперед – грузовик бы его настиг. Он рванулся в сторону, к стене дома, в неглубокую дверную нишу.

Мир превратился в рев, скрежет и боль. ЗИЛ пронесся в сантиметрах от него. Боковая часть машины, протаранив мусорные баки, все же зацепила его, ударив по ноге и плечу и швырнув на грязный асфальт. Голову обожгло резкой болью от удара о стену. Перед глазами на миг потемнело. Грузовик, не сбавляя скорости, прогрохотал дальше и скрылся в темноте.

Все стихло. В ушах звенело. Тело пронзала острая, пульсирующая боль. Соколов заставил себя пошевелиться. Левая нога отозвалась тупой болью в колене, плечо горело. Он осторожно провел рукой по затылку – пальцы нащупали липкую кровь. Но он был жив.

Адреналин гнал его, заглушая боль. Нужно было уходить. Немедленно. Они могли вернуться, чтобы закончить начатое. Или сейчас приедет милиция по вызову перепуганных жильцов, и его заберут в больницу, где он станет легкой мишенью.

Он поднялся, шатаясь. Первым делом сунул руку за пазуху. Бумаги были на месте. Целы. Он, хромая и прижимая к себе раненое плечо, выбрался из переулка и скрылся в темных дворах.

Он брел, почти не разбирая дороги, прячась в тенях, как подбитый зверь. Боль становилась все сильнее. Он забился в самый темный угол какого-то подъезда, сполз по холодной стене и наконец позволил себе перевести дух.

Игра закончилась. Это он понял с абсолютной, леденящей ясностью. Это была не просто слежка, не предупреждение. Это была попытка убийства, замаскированная под пьяного водителя. Его жизнь, его работа, его квартира, его имя – все это осталось там, в прошлом, на том асфальте под колесами грузовика. С этой минуты он – никто. Беглец. Мишень.

Архивариус был прав. Генерал Морозов не любил, когда в его саду копаются.

Что дальше? Куда идти? Все двери были закрыты. Он был один в огромном городе, который внезапно стал враждебным. В голове от боли и отчаяния все плыло. Он перебирал в уме имена, адреса, и все они отбрасывались как бесполезные.

И вдруг в самом дальнем уголке памяти всплыло имя. Имя, которое он не произносил лет десять. Имя из другой, прошлой жизни, из дела о контрабанде икон, когда он, молодой следователь, спас от верной тюрьмы и расправы бандитов одного человека. Не потому что тот был не виновен, а потому что тот единственный, кто согласился дать показания на главаря, рискуя всем.

Юрий Орлов. По кличке «Призрак». Бывший десантник, прошедший через ад, ставший одним из королей московского теневого мира. Человек, который умел исчезать и заставлять исчезать других. Человек, который в конце того старого дела сказал ему: «Ты мне жизнь спас, капитан. Будешь должен – спросишь».

Это был безумный, последний шанс. Призрак мог его сдать. Мог убить. А мог и помочь.

Собрав последние силы, Соколов поднялся. Ему нужно было добраться до Казанского вокзала. Только там, в одном из автоматов, можно было сделать звонок, который невозможно отследить. У него был только один звонок. И одна последняя надежда.

Глава 9

Казанский вокзал встретил его ревом, грязью и суетой. Ночной экспресс, прибывший с юга, выплюнул на перрон густую, шумную толпу, и Соколов, припадая на раненую ногу, смог раствориться в ней, как капля в мутном потоке. Для человека, который хотел исчезнуть, вокзал был лучшим местом в Москве. Здесь, среди мешочников, командировочных, цыган и солдат, никто не обращал внимания на хромого мужчину в измазанном кровью и грязью пиджаке. Он был лишь еще одной частицей всесоюзного хаоса.

Каждый шаг отдавался болью, рваной раной на затылке пульсировало. Ему нужно было добраться до переговорного пункта, до ряда дребезжащих телефонных автоматов. Он опустил в щель две копейки, дрожащими пальцами набрал номер, который не использовал десять лет, номер, который хранился в его памяти, как опасный артефакт.

Гудки. Затем щелчок и резкий, недовольный голос:

– Слушаю.

– Мне нужно заказать столик, – произнес Соколов заученную фразу. – Для старых друзей. Хотим вспомнить о некоторых иконах.

На том конце провода наступила тишина. Долгая, звенящая. Соколов слышал собственное дыхание. Он почти решил, что его сейчас пошлют или просто повесят трубку.

– Платформа три, – наконец произнес голос, ставший ледяным и деловым. – Люберецкая электричка, через двадцать минут. Последний вагон. Выходишь на второй остановке, «Плющево». Ждешь под часами. Один.

Трубка онемела.

Соколов повесил свою. Инструкции были четкими. И невыполнение любой из них означало бы смерть. Он добрел до нужной платформы и втиснулся в последний вагон отходящей электрички. Вонючий, тускло освещенный, набитый сонными рабочими, возвращавшимися в свои подмосковные бараки. Он встал у окна, глядя на проносящиеся мимо огни спящего города, и чувствовал себя пассажиром, уезжающим в преисподнюю.

«Плющево». Темная, почти безлюдная платформа, затерянная среди промышленных построек и складов. Единственный фонарь тускло освещал треснувший циферблат вокзальных часов. Соколов вышел из вагона и остался один. Электричка, стуча колесами, унеслась дальше, и его окутала густая, влажная тишина, нарушаемая лишь далеким собачьим лаем.

Он ждал. Пять минут. Десять. Холодный ночной ветер пробирал до костей. Боль в ноге становилась невыносимой. Он начал думать, что это ловушка. Что сейчас из темноты выйдет не спасение, а пуля.

Внезапно, почти бесшумно, из бокового проезда выкатился невзрачный фургон с надписью «ХЛЕБ» на борту. Он остановился рядом с платформой. Боковая дверь сдвинулась, и из темноты кузова на него посмотрели два силуэта.

– Садись, капитан, – сказал один из них. Голос был спокойным, лишенным эмоций.

Соколов, не задавая вопросов, из последних сил вскарабкался внутрь. Дверь за ним захлопнулась, и фургон тронулся. Внутри пахло дрожжами и металлом. Двое его молчаливых спутников усадили его на ящик и больше не обращали на него внимания. Его не обыскивали, не связывали. Просто везли в неизвестность.

Они ехали долго, петляя по пригородам. Наконец фургон остановился. Дверь открылась, и Соколова вывели во двор частного дома, огороженного высоким, глухим забором. Его провели в дом, по коридору, и втолкнули в комнату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.