Елена Борода
Пегас расскажет правду

Часть I.

Побег

1.

Мир гениев Шаблин-Саах, момент Перехода

– Это больно?

– Н-нет. Это нельзя назвать болью. Это как… Вот представь себя арфой. Или лютней. Или – да чем хочешь! И будто тобой кто-то играет. Ты струна, готовая зазвенеть, – голос Эшли и сам звенел пуще любой струны. – Но тебе не обидно, что ты это не сам, а совсем наоборот…

В этом весь Эшли – момент вообще-то серьёзный, а он увлёкся, весь в упоении рассказывает о великолепии Перехода.

– Откуда ты знаешь? – отрывисто спросила Эйдо. – Ты же никогда не бывал в Переходе!

Эшли запнулся. Эйдо почти пожалела о своей резкости.

– Ты права, я знаю это с чужих слов. Но настоящий Переход и… наш переход – это почти одно и то же. Соединение пространства и времени.

– Не одно и то же, – прошептала Эйдо, так чтобы Эшли не услышал.

Но он услышал.

– Не злись, всё получится. Я слышал, что иногда Дар просыпается прямо в момент Перехода. Но в любом случае у нас есть Ян… Ты только взгляни!

Эйдо стояла, созерцая пульсирующий разлом: плотное лиловое небо и края бездны, подсвеченные огненными сполохами. И не чувствовала себя ни струной, ни инструментом. Какой Дар, вы о чём! То, что она ощущала, называлось явно по-другому. Вибрация захватила всё тело, от корней волос до кончиков пальцев. Она заставляла Эйдо крепче прижимать к себе маленький живой свёрток. Она будто выкачивала воздух изнутри, и опрокидывала, и продолжала тянуть и мучить, когда воздуха уже не оставалось.

Сердце замирает – так говорит Ян.

Верные слова.

Сердце замирало и падало.

Страх? Да ну!

Ян ладно, он человек. Мальчишка! Они с Эшли прямо как братья, неудивительно, что так быстро сошлись. А она, Эйдо?

Гении не испытывают страха!

Эйдо посмотрела на девочку в свёртке. Та не спала, а спокойно и, кажется, осмысленно смотрела перед собой, выпростав наконец-то ручки из-под одеяла. Хорошо, что не надо больше скручивать маленькую бунтарку. Скрывать уже нечего и незачем.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, Эйдо прислушалась к разговору за спиной. Но он оказался ещё тревожнее.

– Ты уверен, что всё получится? Мне что-то не по себе, – говорил Ян.

– Не думай об этом. Ты проводник. Брешь открылась, это главное. Дальше всё произойдёт само собой.

– А ты…

– А я как договорились, – поспешно перебил Эшли.

– Это точно лучший выход?

Эшли помолчал, прежде чем ответить.

– Другого я не вижу, – голос Эшли уже не звенел, а звучал глухо и обречённо. – Если худший из худших оказался способным на жертву, то я тем более… Как я могу поступить иначе? Через два Больших оборота Шаблин-Саах девочка начнёт набирать силу. Это обычный срок для гения.

– Сердце нашего мира бьётся в семь раз быстрее.

– Значит, там минует оборотов в семь раз больше.

– Назови её именем матери! – неожиданно произнёс Ян.

– Эйдо?

Она захотела повернуться к говорящим, но удержалась. Эшли не звал её, а всего лишь переспрашивал. И казалось, будто в её присутствии они не договорят самого важного.

– В нашем мире нет ничего сильнее Имени. Оно не позволит ей потеряться.

– Возможно, потеряться – это лучшее, что может случиться.

Зачем он так говорит? Как они могут потеряться, если собираются быть вместе?

Между тем сполохи из оранжевых стали золотыми, волны слились в сплошное сияние. Эйдо ощутила тепло. Это подошёл Эшли. Ян тоже встал за спиной, но от него тепла она не чувствовала.

– Пора, – произнёс Эшли. – Береги себя. И её.

Он поднял глаза. Эйдо никогда не видела его таким внимательным и серьёзным. И взрослым! Эшли, её муж, отец её ребёнка.

Теперь сомнений не осталось: это был страх. Она боялась. Боялась не хуже человека, потому что вдруг поняла…

– Что ты задумал, Эшли? Что ты задумал?!

2.

Просто мир

Евдокия открыла глаза и почти сразу же выскочила из-под одеяла. Босиком прошлёпала на кухню. Обнаружила ещё не остывший ягодный пирог. Мамино фирменное блюдо. Самой мамы дома не было.

Хорошо, когда день рождения летом! Тепло, солнечно, празднично. Почти всегда. Можно бы добавить – и никакой школы! Но Евдокии было без разницы, она в школу не ходила, училась дома.

Пирог она съест потом. Вместе с мамой и съест.

Она отодвинула штору и потянула на себя створку окна. Мама не разрешала так делать, её преследовал страх, что ребёнок выпадет наружу. Евдокия этого не понимала, она давно не считала себя ребёнком, а эту фобию расценивала как мамину профдеформацию: мама медсестра, работает в травматологии, видела много несчастных случаев, простительно, в общем.

Но пока мамы нет, можно и посвоевольничать.

Евдокия вдохнула свежий воздух, посмотрела в небо: что там, над крышами? Небо казалось безмятежным. Можно порадоваться, но Евдокия ощутила какое-то равнодушие со стороны мироздания. Вообще непонятно почему, но кто когда умел объяснять свои чувства?

Она встрепенулась, поискала глазами телефон.

– Привет! Живой? – улыбнулась она, дождавшись, когда на экране вместо надписи «Антон» появилась знакомая физиономия.

– Это я должен первым звонить! – возмутился Антон. – Привет. С твоим днём.

– И всё?

– Желаю много-много счастья.

– И всё?

– Денег и бананов.

– Ещё?

– Нууу… Чтобы «Корвус Коракс» приехали к нам с концертом и ты взяла бы автограф у солиста.

– Годится!

– Ну что ещё? Ну, чёрный пояс получить.

– Вот это уже что-то! – одобрила Евдокия. – Я тебя жду? Как обычно?

– Эммм… – лицо Антона сместилось в нижний угол экрана, потом вовсе исчезло: он положил телефон. – Тут такое дело, Дось…

– Ненавижу, когда ты так меня называешь!

Но Антон на это не обратил внимания.

– Я занят сегодня. Весь день. У меня собеседование и… Занят, в общем.

– В эту твою онлайн-школу для гениев?

– Ну да, – он снова появился на экране.

– А папа?

– В командировке. Так совпало неудачно, прости.

– Ну и ладно. Съем все вкусности без тебя!

Антон отключился. Евдокия задумчиво побарабанила пальцем по тёмному глянцевому прямоугольнику экрана. Хорошо дружить с собственным сводным братом. С братом-ровесником. Они бы даже учились в одном классе, но у Евдокии со школой не задалось. Мама почти сразу забрала её на домашнее обучение. Когда она пыталась выспросить подробности, мама напрягалась и переводила разговор на другую тему. У самой Евдокии о том периоде жизни не сохранилось вообще никаких воспоминаний. Никаких! Вот просто чёрная дыра! Неужели всё было настолько мрачно, что мозг решил обнулиться?

Чтобы уж совсем не одичать, Евдокия ходила в разные секции. Но почти все побросала. Никакое рукоделие её не интересовало, для художественной и музыкальной школ нужны были таланты, танцы она как-то совсем не рассматривала, а вот секция рукопашного боя оказалась тем, что нужно! Мама, конечно, волновалась, потому что там, где учат драться, всегда есть риск получить травму. Но она же сама в телефонном разговоре с подругой-психологом (какова профессия, таковы и подруги, ага) обмолвилась, что рукопашка «разбудила» и даже «вернула к жизни» её странную дочку. Евдокия случайно подслушала.

И вот это был единственный раз, когда в ней что-то шевельнулось из прошлого. Она действительно вспомнила радость движения, которую ощутила… когда-то. Радость имела цвет, золотой и зелёный, и даже чёрная дыра не могла её поглотить.

И папа, кстати, одобрил.

– Принцесс и ванильных барышень вокруг пруд пруди, – заявил он. – А ты у меня одна такая. Амазонка!

Вот папа у них с Антоном вообще отличный!

Пора уточнить: когда-то, ещё давно, папа Евдокии ушёл к маме Антона. При этом все дети и взрослые в этой цепочке остались друзьями. Так бывает.

Окно захлопнулось, прищемив штору. Евдокия кинулась её вытаскивать и заметила залетевшую внутрь пчелу. Пчела несильно ткнулась в стекло, повторила манёвр и успокоилась – то ли сберегала силы, то ли смирилась.

Евдокия затащила штору и замахала на пчелу рукой, чтобы улетала. Та вроде поднялась в воздух, но потом сделала красивый разворот и вернулась.

– Ну и оставайся, – буркнула Евдокия.

Она поняла, почему ей не по себе. Это её первый день рождения без Антона. Папа мог быть в отъезде, как сейчас, мог быть страшно занят в период летней сессии (он преподавал в университете), мог прислать подарок с тётей Лилей, но брат приходил всегда!

Щёлкнул замок – мама вернулась.

– Привет, дочь! С днем рождения!

– Ты куда умчалась с утра пораньше?

– Так за подарком же! По пути встретила Лилю, и лучше бы не встречала.

– Ну это да…

Тётя Лиля страшно любила выбирать и покупать. А мама это всё ненавидела. Понятно, почему она выглядела усталой.

– Какой-то кошмар, – пожаловалась она. – Входим в супермаркет, и начинается! Я иду смотреть сноуборды – ты вроде хотела. А она тащит меня к платьям. Мне нравится колье из яшмы, а она кричит: смотри, какой рюкзак! Так и не выбрали ничего, чуть не поругались.

– Папа не придёт, – сообщила Евдокия.

– Я знаю.

– Антон тоже.

– Я знаю. Пакеты разбери.

Мама прошла на кухню. Евдокия помедлила и взялась за пакеты.

– Может, сходим куда-нибудь?

– Можно, – кивнула мама. – Если ты с друзьями ничего не планируешь.

С друзьями? С какими друзьями? Она что, издевается?

Евдокия стиснула зубы. Чувство раздражения и тревоги, непонятное и неприятное, поднималось изнутри, как разбухающее тесто, из которого будет пирог. Невкусный, конечно.

– Ай! – вскрикнула мама. – Откуда здесь пчела?

Пчёлка, привлечённая лакомствами, описала круг и устроилась на крышке кофейника. Мама схватилась за полотенце.

– Не трогай! – вдруг вскинулась Евдокия. – Это домашняя пчела!

Мама прищурила глаза.

– Что-то не нравится мне твоё настроение.

Евдокии самой не нравилось её настроение. И тут в дверь позвонили.

– Открой! – встрепенулась мама.

На пороге стоял курьер в форме, с большой коробкой в руках.

– Евдокия Светлова? – он улыбнулся.

Евдокия смотрела на курьера. Долго и выразительно. Улыбка его стала неуверенной, потом растерянной.

– Так вы Евдокия? – повторил он.

– Нет, вы ошиблись. Меня зовут Ева.

Она, точно, именно так представлялась с тех пор, как поняла, что ей не нравится имя. А оно ей очень сильно не нравилось! До такой степени, что она иногда думала, что в борьбу стоило пойти из-за одного этого. Чтобы в ответ на какую-нибудь «Дуньку» или приторную «Дуняшу» сразу в нос! Поставленным ударом. Мама её в этом не поддерживала. Вот и сейчас…

– Всё в порядке, вы по адресу!

Мама выхватила у курьера коробку, которая оказалась большой, но не тяжёлой, поставила на пол, захлопнула дверь.

– Ты опять? – обернулась она к Евдокии.

– Ну, я не знаю, какая секта тебя заставила дать мне такое имя! Я от него страдаю!

– Я не могла назвать тебя по-другому!

– Почему?

– Потому… Потому что! Окно закрой, страдалица! А то ещё целый рой домашних пчёл прилетит. И подарок распакуй, это от Лили.

Мама развернулась и ушла в комнату. Она всегда так делала, когда не хотела ссориться.

В коробке оказался новенький баскетбольный мяч. Хороший вообще-то подарок, только с кем играть? Евдокия постояла в смятённых чувствах, нащупывая полоску шрама на правом запястье. Праздник что-то совсем не удался и, главное, непонятно, кто виноват. Мама в спальне расстроенная, надо бы извиниться, но за что?

Правда, что ли, сходить куда-нибудь? Она потопталась на пороге. Потом принялась обуваться. Достаточно было прыгнуть в сандалии, но Евдокия нарочно выбрала кроссовки, тщательно и долго их зашнуровывала. Потом повертела самодельный браслет на правой руке. Он помогал скрывать шрам. Евдокия вовсе не считала, что он её уродует, но всё-таки предпочитала, чтобы шрам оставался незамеченным. Всё это время она ожидала, что мама её окликнет. Не дождавшись, крикнула:

– Пойду прогуляюсь! С друзьями.

Последние слова она произнесла сквозь зубы. Сдувшийся было внутренний ком снова вернулся к жизни. Погулять-остыть и вправду было не самым плохим решением.

Она подхватила мяч и вышла на улицу.

3.

Обычно на спортивной площадке в любое время суток было много народу. Кто-то нарезал круги по беговым дорожкам, кто-то потел на тренажёрах. Ну и просто так сидели на лавочках.

Сейчас никого не было. Наверное, всех отпугивал ремонт, который затеяли на территории прилегающего лесопарка. Частично ремонт влез на саму площадку. Так, вдоль тренажёрной зоны тянулся деревянный забор, сколоченный до того небрежно, что страшно к нему подходить: или какая-нибудь доска отвалится, или вообще всё рухнет. А за забором, между прочим, ров.

Евдокия забралась на ограждение и погрузилась в мрачные раздумья. Однако всё очень быстро менялось сегодня. Она повернула голову, и пространство мучительно, со скрипом сузилось до размеров туннеля. В конце туннеля светлым пятном маячило лицо Антона. И это не было никаким обманом зрения. И стоявшая рядом с ним девушка тоже обманом не была.

Вот, значит, в чём дело, – осознавала Евдокия, хладнокровно приближая обзор. – Никакая у братца не онлайн-школа, а натуральное свидание. Что-то подобное она подозревала: если при тебе парню кто-то звонит и он не отвечает по телефону, как обычно, а отходит в сторону на десяток метров, а когда возвращается, лицо у него равнодушнее водосточной трубы – тут не без романтизма. Девушка красотка: натуральная блонди, с серыми глазищами, похожая на героиню аниме. В другое время Евдокия порадовалась бы за брата. Только врать-то зачем?

Туннель расступился, Антон приблизился. Он выглядел смущённым и растерянным. Так и должен выглядеть человек в его положении. Ну не сбежал хотя бы.

– Я могу объяснить. Дося…

Опять! Опять это дурацкое имя! А вот девушку зовут красиво: Ангелина. «Откуда я это знаю?» – поразилась Евдокия и перестала дышать от внезапного приступа головной боли. Мозг едва не разорвало зелёной вспышкой, и Евдокия замерла, боясь пошевелиться.

– С тобой всё в порядке?

– Да.

Стараясь не двигаться резко и поспешно, она попыталась обойти этих двоих. Глубоко в душе она злилась на Антона, но сейчас её больше волновало собственное странное состояние. Что это за приступ такой?

– Ты совсем не изменилась, – произнесла девушка.

Ангелина? Мы знакомы? Мы, может быть, даже общались? Ответов Евдокия не знала, но они, несомненно, находились в Чёрной Дыре.

– Дося, постой! – Антон схватил её за руку.

Голова гудела, Евдокии хотелось, чтобы это поскорее кончилось, а для этого надо выпустить наружу зелёное пламя, выпустить его наружу, выпустить наружу, выпустить…

Их отбросило к краю площадки, к самому строительному забору. Ангелина вскрикнула и закрыла руками уши. Антон заметался между ней и сестрой. А Евдокия, скользнув через прорехи забора, упала в ров. На краю ямы она успела заметить, что на дне вода.

Она погрузилась с головой, а дна так и не достала. Забарахталась, боясь нечаянно вдохнуть, изо всех сил зажмурила глаза – и снова ощутила мгновенную и болезненную вспышку. Как будто в голове что-то взорвалось и рассыпалось. Только теперь не зелёными, а золотыми искрами. Потом ей показалось, что её несколько раз перевернуло – и она наконец нащупала дно.

Тот же ров, та же вода, но рядом никого. Она кашляла, глаза слезились.

– Вот ведь… – выругалась она и попыталась топнуть ногой.

Ничего не вышло. Жижа под ногами равнодушно чавкнула, а Евдокия едва не лишилась кроссовки.

– Вот ведь, – повторила она в замешательстве. – Как же выбираться теперь?

Яма была глубиной в три-четыре её роста, а то и больше. Цепляясь за выступы, она достигла едва ли середины пути. Коварная глинистая почва неожиданно скользнула одновременно из-под рук и из-под ног, и Евдокия съехала вниз прямо на животе. Точно так же второй и третий раз.

– Да что же это такое! – со слезами воскликнула она.

Над головой издевательски прокричала какая-то птица.

– Антон! – позвала Евдокия.

Никто не отозвался.

Рука потянулась в задний карман брюк за мобильником. Но карман оказался пуст. Выронила, конечно!

Евдокия принялась лихорадочно себя ощупывать, одновременно осматривая дно проклятой траншеи, там, где было посуше. В грязи она искать не стала, рассудив, что в этом случае телефон всё равно погиб.

Ей стало страшно. Поняв, что без посторонней помощи не выбраться, она решила двинуться вдоль траншеи, чтобы позвать затерявшихся в той стороне людей или, по крайней мере, найти более доступный выход.

Стараясь не наступать в жидкую грязь, она побрела намеченным путём. Здесь, внизу, она не слышала никаких звуков, кроме собственного дыхания да чавканья под ногами. Траншея несколько раз поворачивала, то расширялась, то сужалась. Шмыгая носом и едва сдерживаясь, чтобы не зареветь в полный голос, Евдокия не заметила, на каком отрезке пути отвратительная жижа под ногами исчезла, сменившись густой и упругой травой.

Теперь она шагала по дну довольно пологого зелёного оврага. При желании можно было без особого труда выбраться наверх. Опомнившись, она так и сделала.

4.

Первое, что увидела Евдокия, точнее, чего не увидела, вытерев слёзы, – никаких признаков знакомого квартала. И лесопарка тоже не наблюдалось.

Вокруг простиралась равнина. Совершенно незнакомый лес темнел справа. Над верхушками деревьев вдали возвышались то ли дома, то ли башни – Евдокия не смогла разглядеть. Очень далеко и совсем не в той стороне, откуда, как ей казалось, она пришла. Краем леса тянулась дорога.

– Куда же это меня занесло? – вслух подумала она. – И как теперь добираться до дома?

Думала она недолго. Самым простым ей показалось вернуться назад тем же путём. Конечно, не по дну траншеи, а поверху. Кое-как почистившись и переведя дух, Евдокия двинулась обратно.

Путь тянулся по цветущему лугу. Луг был по-полуденному золотым, ещё и из-за обилия цветущих одуванчиков, которые казались непомерно большими. Присев отдохнуть, Евдокия, однако, убедилась, что это не обман зрения. Цветы и впрямь были огромными, с ладонь величиной. То же самое оказалось и с пастушьей сумкой, и с душицей, мелкие островки которой ютились в тени росших поодиночке деревьев.

Евдокия ступила вперёд и испуганно отдёрнула ногу, потому что в воздух взлетело несколько пчёл, тоже невероятно крупных. Она замерла.

– Это вы во всём виноваты, – прошептала она, стараясь не шевелиться.

Почему она так сказала? При чём здесь насекомые-то? Но пчёлы возражать не стали. Им было всё равно. Они покружились немного и улетели.

Евдокия выдохнула. Что-то надо было сделать, чтобы хоть немного себя подбодрить. Она нарвала букет. Потом отправилась дальше.

Овраг кончился, постепенно расплывшись по лугу.

– Очень интересно, – произнесла Евдокия.

Не могла же она пропустить границу, где овраг переходил в безобразную траншею. Или могла? Совсем ослепла, что ли, из-за этих одуванчиков?

Ничего не оставалось, как отправиться обратно. Вот оно, знакомое место: дорога, лес, башни…

– Ага. Здесь мы уже были. Ну, и на том спасибо.

Она вышла на дорогу и двинулась наугад, рассудив, что наезженная колея (асфальтом здесь и не пахло) куда-нибудь приведёт. Дорога пошла в гору, и Евдокия порядком утомилась, пока взошла наверх. Зато с вершины холма она увидела крыши небольших опрятных домиков. Внутри, за забором, всё утопало в зелени и цветах. Хоббитания какая-то.

Она услышала тихий смех у себя за спиной. Обернулась. Из зарослей вышел странный человек. С ног до самой шеи, несмотря на жару, он был закутан в дырявую клетчатую попону. В тёмную спутанную гриву была вплетена трава и крошечные медные колокольчики, которые почему-то не звенели, а шелестели, когда он совсем по-лошадиному встряхивал головой.

– Почуяла дом, коняшка! Цок-цок-цок, – он защёлкал языком, изображая скачущую лошадь, – И понесла-ась!

Плавно раскачиваясь и раздвигая руками траву, доходившую ему чуть ли не по пояс, он направился к Евдокии. Она была достаточно осторожной, чтобы не доверять странного вида мужчинам, внезапно появляющимся из леса. Поэтому оглянулась и приготовилась бежать, если что.

Но он не пытался её преследовать. Заметив, что Евдокия напряглась, он остановился. Взгляд его упал на букет, и он заулыбался:

– Это для коняшек?

– Это для комаров. Но могу и кого покрупнее ушатать! – на всякий случай предупредила Евдокия.

Её неожиданно разозлило это неуместное умиление со стороны незнакомца. Да ещё дурацкое слово «коняшки»…

Незнакомец несколько секунд продолжал улыбаться, потом осознал, что это была грубость, и лицо его изменилось. Он нахмурился и встряхнул головой. Колокольчики возмущённо зашелестели.

– Зачем обижаешь хорошего человека?

И он неожиданно бурно разразился слезами.

Сумасшедший, – подумала Евдокия, начиная паниковать. – Надо уходить, пусть сам утешается.

Незнакомец поднял голову.

– Ты в чужом доме! В чужом! И пчелиный рой тебе не поможет, он далеко!

Евдокия снова попятилась, стараясь не делать резких движений. С умалишёнными надо осторожно и бережно. Если они не… Ох ты ж!

Незнакомец одним прыжком очутился на дороге, Евдокия опустила глаза и обомлела. Трава больше не скрывала его ног, и теперь видно было, что это не ноги, а копыта. Лошадиные. Незнакомец переступил с ноги… то есть, с копыта на копыто.

Евдокия взвизгнула, кинула в него букетом и, не помня себя, побежала прочь. К дому, который она увидела сверху. Больше некуда.

Первой на шум выскочила собака. Большая и лохматая, она с удовольствием кинулась облаивать нежданную гостью, то и дело с рычанием кидаясь к забору, временами даже становясь на него передними лапами, но не делая попытки перепрыгнуть, хотя это не составило бы никакого труда.

На крыльцо вышла хозяйка. Быстрым шагом подошла к Евдокии.

– Что? Что такое?

– За мной гонятся! – быстро проговорила Евдокия.

– Кто?

Евдокия обернулась. Её никто не преследовал.

– Так кто за тобой гонится, милая? – переспросила хозяйка.

– Сумасшедший с колокольчиками и с… – Евдокия запнулась, внезапно раздумав говорить про копыта. Вдруг ей просто почудилось, и её, чего доброго, саму сочтут ненормальной. – С-страшный такой! – добавила она.

– А! Игруша, – улыбнулась женщина. – Не стоит его бояться. Лайда, фу! – прикрикнула она на собаку, – А ты сама, прости, откуда?

– Я заблудилась. Мне нужно в город, вы не подскажете дорогу?

– В го-ород? – недоверчиво протянула хозяйка. – Это далеко.

Она подняла руки и неторопливо поправила волосы. На ней была длинная юбка и светлая просторная блуза. Смотрела она по-доброму, и Евдокия почувствовала себя увереннее.

– До города тебе сегодня не добраться, – продолжала женщина. – Тем более пешком.

Она оглядела Евдокию и всплеснула руками:

– Великий Мастер, на кого ты похожа! Пойдём-ка в дом. Отмоешься, поужинаешь, а там посмотрим. Уже поздно.

Солнце и в самом деле клонилось к горизонту.

Евдокия вывернулась из-под мягкой руки хозяйки:

– Я не хочу! Мне домой надо, к маме!

Она готова была заплакать. Хозяйка растерялась.

– Но, детка, до города ехать дней десять хорошим шагом!

– На чём?

– На лошади, конечно.

– А что, автобусы у вас не ходят?

– Нет. Ничего такого у нас тут не ходит. Пугаться некого.

– Я заметила, – произнесла Евдокия.

– Ты про Игрушу? – хозяйка усмехнулась. – Да он безобидный. Просто на лошадях помешался. А вообще у нас пока всё обычно. Это тебе не Серая пустошь.

– Где такая? – насторожилась Евдокия.

– Не бойся. Это далеко отсюда. А ты, видно, не местная?

– Да похоже на то, – озадаченно проговорила Евдокия, разглядывая куст шиповника. Ростом он был с хорошее дерево, и бутоны на нем наклюнулись – с теннисный мячик.

– Вот видишь! Ближайшее жильё тут – ферма наших соседей. Вон там, – хозяйка махнула рукой в сторону уходящей дороги.

– Ферма? – переспросила Евдокия.

– Ну да. Они, конечно, тоже гостеприимные люди, но стоит ли тащиться ещё куда-то, если ты и так с ног валишься? Пойдём, пойдём.

Евдокия последовала за хозяйкой, на ходу нервно дёргая браслет. Собака Лайда, при ближайшем знакомстве оказавшаяся довольно дружелюбной, сопровождала их до крыльца. По пути, что-то учуяв, она сунула нос в траву. Потом фыркнула и отпрыгнула.

Из травы показалась голова крупной ящерицы. Осмотревшись, ящерица юркнула обратно. Лайда фыркнула ещё раз и, опустив нос, потрусила в том направлении, куда скрылось животное. Но в её движениях не было никакого охотничьего азарта. Судя по всему, ящерку она видела не первый раз.

– Меня зову Фёкла, – представилась хозяйка уже в доме, усадив Евдокию на кухне. – Близкие зовут меня Феклуша. А тебя?

– Евдокия.

– Какое красивое имя! – восхитилась Феклуша.

Она что, издевается? Впрочем, у самой-то…

Феклуша вручила ей полотенце, чистый халат и отправила мыться. Через полчаса Евдокия, чистая и посвежевшая, вышла обратно.

Хозяйка что-то торопливо шила, держа работу на коленях. При появлении Евдокии она подняла голову и приветливо улыбнулась.

– Примерь-ка, – сказала Феклуша.

Потом перекусила нитку и, к изумлению Евдокии, развернула платье.

– Бери, бери. Это дочки моей. Сейчас его носить некому.

– А где дочка? – спросила Евдокия.

– Нету её дома. Давно уже, – кратко ответила хозяйка, отвернувшись к печке.

Евдокия запоздало спохватилась. С дочкой явно что-то не так, разве так, напрямую, спрашивают? Сама деликатность она, конечно! Платье оказалось впору. И фасончик ничего: слегка завышенная талия, рукав фонариком. Чуть покороче – и было бы вообще идеально. Но Евдокия решила, что сойдёт и так.

5.

За окном громыхнуло, раздался собачий лай, а затем крики и громкий смех. Евдокия взглянула на хозяйку. Та покачала головой:

– Мальчики вернулись.

Погремев на крыльце, – судя по всему, с таким шумом они снимали сапоги, в дом ворвались «мальчики». Увидев гостью, они остановились на пороге.

– Чего встали? – с ласковой ворчливостью воскликнула Фёкла. – Это Евдокия.

– Здрасьте, – откликнулся старший.

Евдокия не поняла, насмешливо это прозвучало или приветливо. Она молча кивнула, рассматривая обоих. Братья, но друг на друга совершенно не похожи. Старший – темноволосый, у младшего – светлые торчащие вихры и конопушки. Но оба широколобые, и оба на две головы выше матери. Один примерно ровесник Евдокии, другой чуть постарше. Просто вымахали удачно.

Феклуша прогнала обоих к умывальнику, а сама кинулась хлопотать у печки.

– Пламя-полынь, смотри не остынь, – проговорила она, проведя рукой перед печным окошком.

Это звучало как заклинание. И сработало как заклинание. В очаге моментально заплясал огонь. Евдокия моргнула. Она не заметила, чтобы хозяйка пользовалась спичками или зажигалкой. Но не мог же огонь вспыхнуть от одного только слова? Она решила, что эта странность ей только показалась.

В окно Евдокия видела, как по двору ходили ещё какие-то люди.

– Работники, – пояснила Феклуша. – У нас большая ферма. И работников много.

Тут дверь открылась, и вошёл хозяин, одетый в широкий запылённый балахон. Он был такой же широколобый, как сыновья, и, как сразу показалось Евдокии, человек суровый.

– Это Фома, муж мой, – представила его хозяйка.

Фома хмуро посмотрел на Евдокию, перевёл взгляд на жену и молча прошёл в комнаты.

– Кажется, мне здесь не все рады, – заметила Евдокия.

– Не обращай внимания, – легко откликнулась Фёкла, ставя на стол огромную сковороду с дымящейся жареной картошкой. – Он почти всегда такой. Устаёт очень.

– М-м, – протянула Евдокия, с интересом поглядывая на сковороду.

Она вдруг почувствовала, что жутко проголодалась.

Вернулись братья, Филипп и Федот.

Федот, помогая матери, выставил в центр стола круглый каравай. Фома грозно откашлялся. Парень торопливо дёрнул хлеб обратно, Феклуша ловко отхватила от него треугольный кусок – так, как обычно режут круглые пироги. И только потом вернула хлеб на место.

– Сколько раз можно повторять, что хлеб на стол целиком не ставят, – недовольно пробурчал Фома.

Обычай какой-то, сообразила Евдокия. Странноватый обычай. Но вдаваться в подробности не стала. Мало ли суеверий существует у людей!

Фома по-прежнему смотрел неприветливо. Надо было мне Фросей назваться, – с раздражением подумала она. – Глядишь, ко двору бы пришлась.

Ели молча. Несмотря на суровые взгляды Фомы, Евдокия ела с аппетитом. Всё, что заботливая Феклуша подкладывала на тарелку. Картошка, жареные грибы, сочный редис, пирог с рыбой, оладьи со сметаной – к концу ужина она едва могла дышать.

Поужинали. Фома утёр рот чистым полотенцем, отодвинул в сторону тарелку и взглянул на Евдокию.

– Ну а теперь рассказывай: кто ты, откуда пришла, куда направляешься.

Филипп и Федот с любопытством уставились на неё. Приготовились слушать.

– Заблудилась, – начала Евдокия, стараясь погасить раздражение.

– Предупреждаю сразу, – рука Фомы тяжело легла на стол. – Если ты из Лесной школы, тебе тут делать нечего. Нам не нужны проблемы с именитыми.

– Я вообще в школе не учусь, – сказала Евдокия. – Но так-то у нас школы в городе, а не в лесу.

Парни переглянулись и засмеялись. Евдокия вспыхнула и кинула на них возмущённый взгляд.

– Идите к себе, мальчики, – мягко, но настойчиво произнесла Фёкла.

Братья ушли. Кажется, по-настоящему, а не остались подслушивать за дверью.

– Значит, ты не из школяров. Тогда, случаем, не безымянная?

– Н-нет.

– Как зовут твоего отца, помнишь? – продолжал Фома.

– Александр.

Теперь переглянулись Фома с Феклушей. Евдокия потянулась к шраму, который вдруг страшно зачесался, как всегда, когда она начинала злиться. Она не могла понять, почему каждый её ответ вызывает у хозяев удивление.

– А живёшь ты где?

Евдокия назвала город, не уточняя адреса.

– Не знаем мы такого места, – сказал Фома. – Ну да ладно. За постой платить собираешься?

– Что? – не поняла Евдокия.

– Ну, постель, ужин, горячая вода – даром тебе, что ли?

– Но у меня нет денег. И я вообще не собираюсь у вас жить. Я хочу домой! Мне быстрее нужно домой. Меня уже ищут, наверное!

– Надо думать, ищут! – сказал хозяин со странной интонацией.

– Да будет тебе, Фома! Нам не в убыток! – снова вмешалась Феклуша.

Фома посмотрел на жену и покачал головой.

– Ну и дура ты, мать, – сказал он. – Приводишь в дом неизвестно кого, в такие-то времена!

– Нашел кого пугаться! Она же совсем ребёнок!

– Парню в Терра-Мегерра тоже было не больше тринадцати, – сумрачно возразил Фома. – В наше время почти не осталось детей, жена!

Феклуша промолчала.

– Разве что наши оболтусы, – еле слышно добавил он.

Феклуша бросила на него быстрый взгляд и выпрямилась.

– Кем бы она ни была, Фома, я всё равно не выгоню на ночь глядя беспомощного реб… – она запнулась, – беспомощного человека!

– Так и я не гоню. Пока. Только пусть никто не говорит, что на Хлебной ферме бесплатный приют.

И он ушёл – осматривать хозяйство, потом, очевидно, спать.

– Пламя-гора, усни до утра, – проговорила хозяйка, наклонившись к печному окошку.

Пламя стихло, словно по волшебству. Евдокия открыла рот, чтобы расспросить про эти фокусы с огнём, но отчего-то оробела.

Феклуша стала прибирать со стола. Евдокия принялась помогать ей. Женщина улыбнулась.

– Иди спать, детка. Я сама управлюсь. Не в первый раз.

– Ничего. Мне не трудно.

Вообще-то, конечно, Евдокия с ног валилась от усталости. Но надо было занять себя хоть чем-то, чтобы не думать о доме. Да и обременять хозяев ей совсем не хотелось. И надолго задерживаться здесь она не собирается!

– Ты на Фому не обижайся, – продолжала Феклуша. – Он ведь мужчина, хозяин. За семью переживает. А времена сейчас правда неспокойные.

– А что это за история с мальчиком? – полюбопытствовала Евдокия.

– А ты не слышала? Мальчика звали Ян, и был он сыном известного рукодела из рода оружейников. Сделал отец меч для самого короля Макса, по его приказу…

Они принялись за тарелки. Феклуша мыла, Евдокия вытирала. На улице совсем стемнело. И тут Евдокия увидела по ту сторону окна давешнюю ящерку. Та оказалась действительно довольно крупной, со средних размеров кошку. Она сидела и с любопытством смотрела на людей. Очень умный взгляд для животного, отметила Евдокия.

Ящерка отвернулась, выгнулась, и вдоль её спины распустился ярко-красный гребень. Покрасовавшись, ящерка вновь уставилась на них. Всё это время Евдокия не отрывала глаз от окна. Поймав её взгляд, Феклуша повернулась.

– Это Феликс, – пояснила она. – Он ручной, но в дом мы его пока не пускаем. Потому что плюётся, где хочет. Молодой, не приучен ещё. Подай-ка мне вон ту чашку.

– Ну, а что дальше? – потребовала Евдокия.

– Король за работу расплатился щедро, истинно по-королевски. А потом приказал рукодела убить.

– За что? Ему меч не понравился?

– Наоборот, – вздохнула Феклуша. – Меч был настолько прекрасен, что король не захотел, чтобы оружейник повторил подобное. Так он и семье его объявил. Они промолчали скорбно, вдова да трое сыновей. Только младшенький, тот самый Ян, говорит, мол, ошиблось твоё величество, потому как мы, трое братьев, точно такой же меч сможем сделать. А не справимся – казни и нас, как отца нашего казнил.

– И сделали?

– Ох, сделали, – со вздохом кивнула Феклуша. – Старший и средний братья мечи годные принесли, почти как у отца. А Янка последним явился к королю. Меч в руках держит. Да только видно сразу, что отца в ремесле не превзошёл. Мал ещё. Король Макс над ним посмеялся, а Ян говорит: мой меч не так красив, зато он другим славен будет, тем, что голову тирана срубит! Меч из ножен вынул, да куда! И замахнуться не успел.

Феклуша скорбно умолкла.

– И где это было? – спросила Евдокия.

– В столице.

– А наша столица… – осторожно начала она.

– Терра-Мегерра, – ответила Феклуша.

Она поставила на полку последнюю тарелку и вздохнула.

– Ну, всё. Теперь можно и ко сну.

Странное представление о мире, – отвлечённо подумала Евдокия. – Или это со мной что-то не так?

В это время ящерка, то есть, получается, ящер, смотревший в окно, поднял голову и выпустил вверх тоненькую струйку алого пламени. Совсем крохотную струйку, но Фёкла, стоявшая спиной к окну, уловила отблеск огня на стенах и повернулась к ящеру.

– Я тебе! – пригрозила она.

Но тот уже испарился. Только копоть на стекле осталась.

Евдокия тряхнула головой и сморгнула.

Точно. Со мной, – подумала она.

Спать её положили в крохотной комнатке, где умещались только кровать и тумбочка. Над тумбочкой висела картина: женщина с ребёнком на руках, а по обе стороны от неё – два мужчины. Один нормальный, а второй какой-то прозрачный. Странный портрет.

А на соседней стене висело зеркало, как раз напротив окна. Лёгкие занавески на окне колыхались, отражаясь в зеркале. От этого казалось, будто в комнате происходит какое-то движение.

Евдокии стало неуютно, и она подошла к окну, чтобы закрыть его.

Двор пустовал. Почти все работники уже спали. Евдокия заметила невдалеке старшего брата. Несмотря на позднее время, Филипп бодрствовал. Орудуя длинной палкой, он сражался с невидимым противником, отрабатывая какой-то замысловатый удар. Что же, тренировка – дело хорошее.

Окно закрылось, и шторы успокоились.

Она легла в постель, накрылась одеялом. Её легонько потряхивало от обилия мыслей и необычных впечатлений. Шрам она расчесала почти до крови.

Всё произошедшее с ней за день временами казалось неправдоподобным. Однако оставило в памяти заметные отпечатки, вполне реальные, как полоска закопчённого стекла, оставшаяся после ручного дракона – даже ящером его уже не назовёшь – Феликса.

Так.

Евдокия попыталась сосредоточиться. Что мы имеем?

Началось всё со злополучной канавы, которая привела её неизвестно куда.

Абсолютно незнакомая местность.

Гигантские цветы на лугу. Ну, пусть не гигантские, всё равно необычайно крупные.

Дальше – ещё чуднее.

Помешанный Игруша с копытами.

Фермерская семейка.

Странные истории.

Огнедышащий ящер.

Голова опять пошла кругом. Евдокия чувствовала, что перестаёт ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. В доме на Хлебной ферме понятия не имели об общественном транспорте и вообще об автомобилях.

Ещё они никогда не слыхали о её родном городе, а столицей называли непонятную Терра-Мегерра. Евдокия, как ни старалась, не могла вспомнить ни одного цивилизованного государства с такой столицей.

Одно из двух. Либо она попала в сумасшедший дом, либо… в какой-то другой мир. Конец мысли она додумала, зажмурившись.

Нет, это было бы слишком невероятно. Евдокия, разумеется, много слышала о разных параллельных мирах. И фэнтези читала, и фильмы смотрела. Но так это же сказки, выдумки!

Евдокия упрямо помотала головой. Завтра всё станет на свои места. Завтра. А теперь – спать. Утро вечера мудренее, как говорится в сказках.

Однако сон не шёл. Евдокия пробовала расслабиться и глубоко вздохнуть. Не помогло. Она пролежала некоторое время, бесцельно бодрствуя, и наконец открыла глаза. В изголовье кровати на тонкой верёвочке висел небольшой арбуз. Не настоящий, разумеется, что-то вроде комнатного украшения. Евдокия сразу не обратила на него внимания. Зато теперь, когда глаза привыкли к темноте, можно было разглядеть его хорошенько.

Арбуз висел над самой головой. Ломоть у него отъели, прорезав ровнёхонько до самого центра, так что видно было, какой он спелый. Она крутанула игрушку. Арбуз стремительно завертелся, так что отрезанный ломоть потерялся. Теперь она видела перед собой целый, нетронутый плод. А её наконец потянуло в сон. Мельком она вспомнила, что похожими штуками, кажется, погружают в гипнотический транс.

Арбуз стал огромным, как Земля, и Евдокия уже стояла на нём, как на земле. Голова у неё закружилась. Чтобы прекратить это, она стала искать земную ось, чтобы ухватиться за неё. Но потом вспомнила, что за земную ось ухватиться нельзя, потому что это такая воображаемая ось, и стала просто искать неподвижную точку, а когда нашла, то внезапно потеряла почву под ногами и стала проваливаться.

Она закричала, замахала руками и ногами, словно пытаясь выплыть, но падение под землю продолжалось.

Она кувыркалась в воздухе, уже не разбирая, где верх, а где низ, пока её не опустило на твёрдую поверхность.

Теперь перед ней ничто не вращалось, у самых ног плескалось море. Она упала на четвереньки, и вначале так и двинулась дальше, потому что голова кружилась. Но потом встала, сделала два шага от берега и угодила в зыбучий песок. Её засосало стремительно, она даже крикнуть не успела, только руки вытянула вверх, будто можно было ухватиться за что-нибудь, кроме воздуха.

Но Евдокия не задохнулась в песке, как она предполагала, а прямо, что называется, провалилась сквозь землю, и под ней уже плыли плотные облака, а сквозь них она угадывала очертания новой земли. И ей уже не было страшно, наоборот, она радовалась, что такая лёгкая, и, кажется, умеет летать.

Приземлившись, она принялась прыгать и радостно кричать на разные голоса.

Кукареку! Кукареку! На последнем возгласе её заклинило, она так и продолжала кукарекать, пока до неё не дошло, что это не она, а настоящий петух.

6.

Петух сидел на подоконнике и, вытянув шею, кричал прямо ей в лицо. Окно было распахнуто, занавески неряшливыми рукавами свешивались по краям.

– Вот зараза! – пробормотала Евдокия, поднимаясь с постели и ещё окончательно не проснувшись. – Пошёл! Пошёл!

Она замахала руками, вынуждая петуха покинуть комнату. Тот склонил голову, свесив гребень набок, осуждающе посмотрел на неё одним глазом и вылетел наружу.

Евдокия услышала довольное ржание братьев и топот удаляющихся ног. Дураки, неприязненно подумала она.

Рассвело недавно. В окно тянуло утренней прохладой. Фома с сыновьями и работниками собирались идти в поле. В хлеву мычала корова.

Евдокия поёжилась и вернулась в постель, прикрыв окно и поправив занавески. Дома она никогда не вставала так рано. Но здесь всё было по-другому.

Вскоре послышался стук открываемых ворот и скрип телеги. Фома напоследок крикнул что-то, Феклуша ответила, и всё стихло. Евдокия выждала ещё минуту и спустила ноги с кровати.

В углу стоял таз и кувшин с чистой водой. Она налила воды в таз, поплескала в лицо. Посмотрела в зеркало, прищурилась. По крайней мере, отражение было знакомым и привычным. Теперь надо бы размяться, но места в комнате мало. Она посмотрела на портрет, который при свете утра выглядел вполне обычным: люди как люди, а прозрачного, наверное, художник не дорисовал – могло ведь случиться такое? Евдокия заставила себя сделать с десяток наклонов и приседаний, села в шпагат, постояла в балансе. Снова обернулась к зеркалу, показала отражению язык и вышла к хозяйке.

Та уже бесшумно ворожила на кухне. Увидев Евдокию, приветливо кивнула.

– Молочка попей парного, – предложила Феклуша.

Евдокия уселась за стол и налила в кружку молока. От него тянуло едва уловимым цветочным ароматом. Но на вкус молоко оказалось непривычным и слишком густым. Евдокия из вежливости отпила пару глотков, больше не смогла.

– Мне надо в город, – сказала она, отодвигая кружку.

Феклуша месила тесто для пирогов. Ответила она, не прерываясь и не оборачиваясь:

– Я уже говорила, до столицы десять дней ходу.

– Я думала, меньше. Башни-то отсюда видны.

– Это заброшенный город, там никто не живёт.

– Почему?

– Нашествия не пережили. Король Макс так решил.

– Что решил? Людей переселить? И что за нашествие?

– Ох, не спрашивай! Мы, может, тоже не переживём. Никто не знает, пощадит тебя король, или казнит, или на каторгу отправит.

– Что за беспредел! – возмутилась Евдокия.

– Тише! – шикнула на неё Феклуша. – Разве об этом кричат?

– Ну хорошо, – сказала Евдокия, помолчав. – Но не может же король бесцельно истреблять население. Есть же люди, которые спасаются.

– Есть, – согласилась хозяйка. – Филипп вот думает, что королю нужны самые сильные. Тренируется целыми днями, когда не занят. Фома думает, что уцелеют самые преданные. Потому и опасается всего, королю боится не угодить. Только я полагаю, что королю всё равно угодить нельзя.

Евдокия невольно следила за движениями красивых Феклушиных рук, усиленно разминавших тесто.

– Конечно, приютить кого-то из Лесной школы – это не то что не угодить, это уже настоящее преступление. Только там уж, я полагаю, никого не осталось.

– Почему?

– Разогнали Лесную школу. Насовсем.

– За что?

– Чтобы бунтовщиков не плодили. Так говорят, – добавила Феклуша, помолчав.

Движения её рук замедлились. Она ткнула обеими кулаками в центр пухлой белой массы и остановилась передохнуть.

– Расскажите! – попросила Евдокия.

– А что тут рассказывать? Не нужны Максу Мастера. Если король сам из Мастеров, зачем ему чьи-то слова и советы?

Она вновь принялась за тесто, только мяла его теперь с такой силой, что стол сотрясался. Евдокия молчала, надеясь на продолжение рассказа. И Феклуша продолжила.

– Прежний король, Александр, с Мастерами дружил. Только он правил недолго. Пришёл срок, женился, а через год молодая королева родами умерла. И дочка новорождённая тоже умерла, даже имени не получила. Король Александр с горя бросился с самой высокой королевской башни. И убился. А к власти пришел король Макс, и тут же объявил Мастеров вне закона.

– Откуда он взялся?

– То-то и оно! Взялся, – Феклуша снова помолчала, она как будто и хотела высказаться, и что-то её сдерживало. – Никто не знает толком, откуда. Вроде тоже Мастер, но со своими рассорился, вот и мстит теперь.

– А школы при чём?

– При том, что только в школах поднимались настоящие Мастера.

– А теперь?

– А теперь ни Мастеров, ни учеников. Кто в тюрьме, кто на каторге. Остальные сами разбежались.

– У-у-у, как всё запущено, – протянула Евдокия. – И давно такое творится?

– Да уж… – Феклуша прикинула в уме. – Не один десяток урожаев собрали с того времени.

– И что, никто не взбунтовался?

– Почему? Бунтовали, конечно. Ох, пополнились рудники после тех бунтов! Да только с королем Максом не поспоришь. Так и правит – кому кусок в зубы, кому кандалы на ноги. Одно слово – сила! А некоторым это даже нравится. Зато порядок, говорят. Вот хоть Филипп мой…

Она не договорила и махнула рукой. Евдокия молчала.

– Мы простые фермеры. Не нашего ума это дело, – закончила Феклуша. – Давай-ка пироги ставить.

Она похлопала вспухшую плюху ладонью, белой от муки.

– А мне что делать? – жалобно спросила Евдокия. – Я домой хочу!

– Тебе-то? А ждать. Вот Фома в город соберётся, или из соседей кто, с ними и поедешь.

– Так это когда ещё будет!

– Ну так… Из-за тебя одной лошадь гонять не станут. Лето – пора горячая.

В голосе Феклуши послышалось раздражение, и Евдокия решила не продолжать расспросы. Обиженно засопела, рубя капусту для начинки.

Хотя чего обижаться, рассудила она минуту спустя. Обязаны они мне, что ли? И правда – пришла неизвестно кто, неизвестно откуда, ничего не знаю…

За окном подала голос Лайда. В печи потрескивал огонь, а в доме пахло цветами. Букеты и горшки с домашней растительностью красовались во всех комнатах. Цветочные горшки были, судя по всему, домашней лепки и обжига. Евдокия рассмотрела некоторые из них и умилилась наивным попыткам украсить домашнюю утварь. Цветочки, незатейливые узоры, какие-то зверюшки… Интересно, Феклушиных рук дело или кто-то ещё постарался?

7.

Евдокия вышла во двор.

Корову с утра выгнали на пастбище, лошади уехали вкалывать вместе с людьми. Только свиньи похрюкивали в хлеву, да птичий двор озабоченно гомонил о чем-то своём.

В двух шагах Евдокия заметила роскошный красный гребень и увидела ящера Феликса. Гребень на солнце искрился, Евдокия залюбовалась.

Поймав её взгляд, Феликс прошествовал мимо. Именно шествовал, подлец, вытягивал шею, гордо нёс свою узкую голову, а направлялся к совершенно конкретной цели. Но тут подоспела Лайда, которая преградила ему путь к этой самой цели. Она бесцеремонно оттеснила его мордой от сеновала.

Собака была права. Среди сухой травы этой ходячей зажигалке делать нечего. Дракончик возмущённо пыхнул, впрочем, не причинил собаке никакого ущерба. Видимо, они давно научились ладить друг с другом.

С тем же высокомерным видом дракончик исчез в другом направлении. Евдокия подошла к пустующей конюшне. Дверь была заперта, а над самой крышей, над входом, висел круглый фонарь. Ущербный, в форме давешнего арбуза. Какой-то символ, что ли?

И тут из конюшни донесся чей-то тихий плач. Евдокия насторожилась. Кто бы это мог быть?

– Эй! – негромко позвала она и постучала в дверь.

Плач прекратился.

Евдокия приникла к дощатой двери конюшни, надеясь что-нибудь разглядеть. Но уловила только смутное шевеление и услышала всхлип. Она снова прильнула к двери. Щели в ней не позволяли разглядеть пленника, но видно было, что внутри довольно светло. Значит, откуда свет? Правильно, сверху. А как мы попадём наверх? Правильно, для этого есть… ну хотя бы вот эта пустая бочка.

Вот за что Евдокия себя ценила, так это за умение думать и действовать одновременно. Она прикатила бочку к конюшне и пристроила к доступному краю крыши. Собственно, в хозяйстве имелась нормальная деревянная лестница, но она была слишком тяжёлой.

Евдокия влезла на бочку, подтянулась. Осторожно заглянула в широкое отверстие под самой крышей. Присмотревшись, Евдокия увидела чистенькие стойла. В одном из них стояла лошадь. Небольшая лошадь, не жеребёнок, но и не взрослая. Она была укрыта плотной попоной.

Евдокия сунула голову внутрь и позвала:

– Эй!

Лошадь в ответ заржала, негромко и мелодично.

– Ты кто?

Лошадь всхрапнула.

– Глупый вопрос, – согласилась Евдокия. – Вижу, что лошадь. Ты девочка или мальчик? Тебе не жарко в этом одеяле? Или ты болеешь?

Лошадь промолчала. Только грустно посмотрела на Евдокию. Кажется, это всё-таки был мальчик, конёк: с неровно постриженной мальчишеской чёлкой и непомерно большими подвижными ушами.

– Бедный! – посочувствовала Евдокия. – Это ты плакал?

Вместо ответа конёк поднял на неё глаза. Но тут до Евдокии донесся Феклушин голос.

– Ещё увидимся! – торопливо пообещала Евдокия, соскальзывая с крыши.

– Евдокия, детка, покорми птиц, ты ведь справишься? – попросила Феклуша, кивая на огромный чан с намешанным в нём кормом.

– Постараюсь, – ответила Евдокия.

Ничего страшного, чан стоял на колёсах, словно тачка. Евдокия покатила его на птичий двор. Однако ей стало не по себе, когда куры, гуси, утки, индюшки лавиной устремились к остановившейся тележке.

– Эй, эй! Только меня не съешьте, – предупредила Евдокия, отступая в сторону.

Собственно, полагалось разгрузить эту тележку, рассыпав содержимое по кормушкам. Но она решила, что сойдёт и так.

Некоторое время она наблюдала за птицами. Потом ей стало скучно. Ну, едят и едят, ничего особенного. Она поспешила к жеребёнку.

– Это снова я, – сообщила она. – Хочешь, я тебе сахару принесу?

Жеребёнок покачал головой и фыркнул.

– Не любишь сахар? – удивилась Евдокия. – А что любишь? Может, ты погулять хочешь?

Жеребёнок печально посмотрел на неё и вздохнул. Потом отвернулся к стене.

– Я тебя чем-то обидела? – встревожилась она. – Ты совсем ещё маленький, да? Тебя работать когда-нибудь заставляли?

Никакого ответа.

– Ну чего ты, радоваться надо! Знаешь, как взрослые лошади небось впахивают!

Жеребёнок молчал.

– Разговор окончен, – поняла Евдокия. – Ладно. Я ещё приду.

К обеду приехали Фома с сыновьями, как и вчера, запылённые и усталые. Феклуша выбежала во двор, Евдокия ушла к себе. Не то чтобы она не жаждала видеть неприветливого Фому. Просто хотела переодеться в свои родные джинсы с майкой, вычищенные и постиранные заботливой Феклушей.

Хотя, если честно, и видеть не жаждала. И братьев, с их готовностью подстроить какую-нибудь пакость, – тоже.

Но прятаться, пожалуй, не стоило. Слабость показывать нельзя. Это правило она усвоила на тренировках. Покажешь слабость, заплачешь – и всё, сомнут и втопчут в грязь. И будут втаптывать раз за разом.

Поэтому, сменив одежду, она с независимым видом вышла из дома.

Филипп с Федотом топтались возле крыльца. Завидев гостью, Филипп что-то негромко сказал брату. Тот покивал и весело посмотрел на Евдокию.

– Эй, ты! – позвал Филипп. – Набери-ка яиц к обеду.

Он протянул ей большую плетёную корзину. Евдокия стиснула зубы.

– А волшебному слову вас не учили? – подойдя почти вплотную к этому переростку, негромко сказала она.

– Нас – не учили, – ухмыльнулся Филипп, глядя на неё сверху вниз.

– Я вам не прислуга, чтобы мне приказывать – это раз! И у меня есть имя. Это два! – отчеканила она.

– Ух ты какая! – сказал Федот. – Ладно, как тебя там… Евдокия? Понимаешь, яичницы к обеду хочется. Набери яиц. Пожалуйста.

Евдокия помолчала. Потом выхватила у него из рук корзину.

В курятнике было просторно и относительно чисто. Куры рядами сидели на насестах и переговаривались. При её появлении наступила тишина. Птицы будто чего-то ждали.

– Та-ак! – сказала Евдокия, перехватив ручку корзины.

И уставилась на яйца. Они были не простыми, а золотыми. Все. То есть выглядели они, конечно, не слитками благородного металла, но скорлупа искрилась, словно покрытая лаком с золотыми блёстками. Ну, золотые же!

– Вот ведь! Их есть-то можно?

Она протянула руку и взяла одно яичко. Куры вокруг неё возмущённо зароптали. На ощупь это было обыкновенное яйцо, по весу вроде бы тоже. А что внутри? Евдокия поднесла его к уху и потрясла. Ничего, естественно, не услышала, потом зажала его между пальцами и посмотрела на просвет. Но не удержала.

Яичко хлопнулось о деревянный пол.

Она охнула.

В тот же момент перед глазами мелькнуло что-то чёрное с красным, неожиданный удар сбил её с ног, и она чуть ли не носом ткнулась в яичницу на полу.

Евдокия моментально перекатилась на спину. И зря. Потому что чёрно-красная молния, в которой она смогла разглядеть того самого утреннего петуха, налетела снова, целясь в лицо.

Она едва успела прикрыться.

Яростная птица полоснула её по руке, забила крыльями по голове, с обеих сторон, отчего Евдокия буквально оглохла. Снова перевернувшись, она вслепую угодила опять в разбитое яйцо, чудом увернулась от мощного удара шпорами – по спине царапнуло, тоже, впрочем, небезболезненно. Уже не разбирая, где что находится, она завизжала, закрывая руками лицо, и двинулась ползком, сама не зная куда и давя по пути драгоценные яйца.

Петух продолжал атаковать, и к нему, кажется, присоединились куры, которые прямо взорвались, увидев, что она творит с яйцами.

Евдокия поняла, что ей пришёл конец. Живой или, по крайней мере, невредимой, отсюда не уйти. Она продолжала вопить, когда чья-то рука сгребла её за одежду и выволокла наружу.

8.

Спасителем оказался Федот. Ему тоже досталось: куры увлеклись и в процессе выяснения отношений не признали хозяина.

Евдокия сидела на кухне, всё еще всхлипывая и дрожа. Феклуша смазывала и бинтовала её многочисленные ссадины. Майку пришлось выбросить: от неё остались одни лоскуты. Штаны тоже пострадали, они теперь даже для домашнего пользования не годились.

Фома на дворе отчитывал сыновей.

– Мы не думали, что она ни одного верного слова не знает! – оправдывался Федот.

– А надо было думать! – гремел Фома. – Да и ваш Стратим не всякого слова послушается. Вырастили бестию! Я ему когда-нибудь шею сверну!

– Не надо! – вскинулся Федот.

– Стратим не виноват, что она такая недотёпа, – вступился Филипп. – Кинулась к яйцам без разрешения. Слова не сказала. Что ему было делать?

Евдокии стало обидно. Она же ещё и виновата! Оказывается, чтобы собрать яйца, нужно было спросить разрешения у его величества петуха по имени Стратим. Да чтоб ему в лапше плавать!

Обедать она не стала, ушла в свою комнату и залегла в кровать скорбным кульком. Царапины всё ещё саднили. Одежда погибла. Её считали никчёмной. И, главное, она здесь совсем одна. Поводов жалеть себя было предостаточно.

В комнату постучала Феклуша.

– Иди поешь, детка, – предложила она. – От обеда яичница осталась. И пироги.

При упоминании о яичнице Евдокию передёрнуло.

– Не хочу! – пробурчала она, не оборачиваясь.

Феклуша вздохнула.

– Надумаешь – приходи.

Евдокию кольнула совесть. В конце концов, Феклуша ни в чём перед ней не провинилась.

– Спасибо, – сказала она уже мягче.

Евдокия провалялась в постели до самого вечера. Размышляла о своей печальной жизни, пока её не встревожило цоканье копыт, раздававшееся, кажется, совсем рядом.

На улице стемнело. По двору вели знакомого жеребёнка, всё в той же попоне, морда чем-то укутана. Впереди шагал Федот, держась за уздечку. Они шли молча, только копыта выстукивали по мощёному двору: цок-цок. Видимо, и этот звук показался хозяину слишком громким, потому что парочка свернула с дорожки к дому, где росла трава.

Теперь они приближались прямо к окну, за которым притаилась Евдокия. Окна располагались высоко, так что ни жеребёнка, ни паренька она теперь видеть не могла. Так же, как и они её.

Перед самым окном конёк, видимо, заартачился, потому что Евдокия услышала голос Федота.

– Что с тобой, Лопушок? Успокойся, всё хорошо. Вот так. Молодец.

Затем всё стихло.

Евдокия немного посидела у окна, затем выглянула наружу, но ничего не увидела.

Она вышла из спальни. В доме было тихо и пусто. Только на кухне ещё горела лампа. Там сидела Феклуша. Она читала книгу.

– Это ты, Евдокия? – произнесла она, взглянув на подошедшую девочку. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Вообще-то она только сейчас вспомнила про боевые раны, полученные в схватке с петухом. Ничего уже не болело. Ну и хорошо.

Евдокия уселась за стол и принялась за поздний ужин. Женщина то и дело поглядывала в окно. Видимо, поджидала сына.

– Про что книга? – спросила Евдокия.

Феклуша начала рассказывать, история была знакомая, вроде про рыбака и рыбку, но заканчивалась совершенно по-другому. Жадная старуха становилась владычицей морской, но оказывалась навсегда прикованной к своему трону, украшенному жемчужинами и раковинами.

Евдокия хотела сказать, что всё закончилось совсем не так!

Но тут вошел Федот. Он молча взглянул на мать и прошёл наверх. Феклуша тоже не проронила ни слова. Она захлопнула книгу и засобиралась спать.

Евдокия тоже прошла к себе. Думать не хотелось, вспоминать не хотелось. Несмотря на жару, окна на ночь она плотно закрыла.

9.

И утром проснулась спокойно. Никаких петухов в комнате и ночных кошмаров.

Откровенно говоря, Евдокия предпочла бы, чтобы всё, что случилось с ней за прошедшие дни, оказалось одним продолжительным сновидением. Но увы! Если это и был сон, то она упорно не желала просыпаться.

Она потянулась и ощутила давящую тяжесть повязок, которые вчера Феклуша наложила на особо пострадавшие места. А боли не ощутила. Она сняла повязки. К её удивлению, на руках не оказалось никаких царапин. Она ощупала лицо и оглядела ноги. Кожа везде была гладкой.

– Чудеса! – пробормотала Евдокия. – Интересно, здесь всё так быстро заживает?

Она ещё раз посмотрела на руки. И вдруг обнаружила, что с правой исчез браслет. В курятнике потеряла, больше негде, решила она, но идти туда снова – ой-ой-ой! Да знай она тридцать верных слов, её туда больше никакими золотыми яйцами не заманишь!

А браслет отчего-то стало нестерпимо жалко. Феклушу попросить…

Феклуша, сидя за столом, расписывала очередной горшок. Обернувшись, она вздрогнула и выронила своё изделие.

– Великий Мастер и тридцать три его имени! – воскликнула она. – Ты на себя в зеркало смотрела?

– Это вы о том, что царапины сошли? – небрежно спросила Евдокия. –Сама в шоке.

Феклуша принялась прибирать черепки, покачивая головой. Судя по осколкам, горшок обещал быть очень красивым.

– Я браслет потеряла. Скорее всего, вчера в курятнике. Вы не видели?

Феклуша подняла голову.

– Я ничего не находила. Дорогая вещь?

– Нет. То есть, да. Дорога как память.

Как память о настоящей жизни. К которой Евдокия не теряла надежды вернуться.

Выйдя из дому, она отправилась к конюшне. Вчерашняя бочка стояла на месте, её никто не отодвинул.

– Привет, Лопушок! – позвала Евдокия сверху.

Конёк приветливо заржал.

– Я вчера подслушала, как тебя зовут, – пояснила Евдокия. – Очень мило. Мне сразу понравилось. А куда тебя водили ночью?

Конёк промолчал.

– Ну да, – согласилась она. – Как ты мне можешь ответить, если не умеешь разговаривать?

При этих словах конёк вскинул голову, встал на дыбы и гневно заржал.

– Ты чего? – удивилась Евдокия.

Лопушок продолжал бить копытами и ржать. Евдокия испугалась, что его беспокойное поведение привлечёт внимание хозяйки. Ей может не понравиться, что гостья суёт свой нос, куда не следует.

Соскочив с бочки, Евдокия заметила, что неподалёку торчит головка Феликса. Дракончик внимательно посмотрел на неё и спрятался в траву.

Сегодня ни мужчины, ни работники на обед не приехали, решив перекусить и передохнуть в поле. А Феклуша с Евдокией после обеда взялись за стирку-штопку-глажку. Вот влипла, подумала Евдокия, ворочая угли в тяжёлом чугунном утюге. Она такие только в музее видела.

Дома она по большому счёту была освобождена от хозяйственных забот. Конечно, имелись всякие обязанности: заправлять по утрам постель, поддерживать порядок в комнате, мыть за собой посуду и пылесосить по мере загрязнения.

Но, во-первых, при удачном подходе можно было увильнуть и от этого. Сославшись, например, на то, что много уроков, что скоро контрольная – на домашнем обучении их даже больше, чем в обычной школе, – что после тренировки совсем не осталось сил… Ну и потом, комфортная квартира не шла ни в какое сравнение с хлопотным хозяйством фермы.

Здесь все её отмазки не имели силы. Да, в общем, Евдокия и сама не смогла бы сидеть сложа руки, в то время как Феклуша работала, рук не покладая.

После того, как они покончили с делами, она захотела вновь проведать Лопушка. На её всегдашней бочке восседал Феликс.

– Привет! – поздоровалась Евдокия. – Можно я влезу наверх?

Вместо ответа дракончик соскочил на землю и обвился вокруг ноги. На ощупь он оказался бархатным и тёплым.

– Спасибо, – поблагодарила Евдокия.

Она собралась было закинуть ногу на бочку. Но Феликс обхватил её за щиколотку, оказывая мягкое, но вполне ощутимое сопротивление.

– Что? – не поняла Евдокия. – Ты меня не пускаешь?

Дракончик отбежал в сторону и призывно оглянулся.

– Ты зовёшь меня? – догадалась она. – Куда?

Феликс побежал вперед. Евдокия – за ним. Они миновали двор, вышли за ворота и двинулись по лугу. Не обращая внимания на тропинку, Феликс нырнул в траву.

– Эй! – возмущённо окликнула его Евдокия. – Как, интересно, я тебя разгляжу?

Трава и в самом деле доходила едва ли не до пояса. Евдокия шагнула наугад и попала ногой в яму. Пытаясь удержать равновесие, отступила назад и почувствовала, как кто-то больно схватил её за ногу.

Она взвизгнула.

А когда опустила глаза, стало ещё страшнее. Нога попала в капкан. На зуб ему, к счастью, удачно попала ещё какая-то мощная коряга, и это помешало ему сомкнуться полностью. Нога Евдокии оказалась лишь слегка закушенной стальными челюстями. Но высвободить её не было никакой возможности.

Евдокия попыталась дотянуться до основания коряги, чтобы сработать ею, как рычагом, но деревяшка, наискось застрявшая в хищной пасти, слегка выпрямилась, и челюсти сдвинулись плотнее. Евдокия закричала ещё громче.

Вскоре прибежала Феклуша: то ли на шум, то ли её привел Феликс, который сообразил, что прогулки по лугу не получится. Феклуша лишь руками развела.

– Подожди. Сейчас.

Феклуша нащупала пружину, но раскрыть капкан не удавалось. Евдокия продолжала скулить. Ей было страшно.

– Замолчи! – не выдержала Феклуша.

Ей удалось чуть-чуть ослабить железную хватку упрямого механизма. Евдокия дёрнулась, вырвала ногу. И коряга тоже выскочила. Зато Феклушина рука оказалась зажатой страшными зубами.

Теперь Евдокия кинулась к капкану и попыталась совладать с заевшей пружиной.

– Сильнее, – сдавленным голосом произнесла Феклуша.

Наконец пружина подалась. Они обе повалились на землю, тяжело дыша.

– Хорошо ещё, капкан… до конца не закрывается. И не такой тугой, – проговорила Феклуша. – А то бы раздробил сразу: и деревяшку, и ногу твою. Я говорила, всегда говорила, что эти игрушки до добра не доведут! Что за пакость!

Выглядела она не очень. Кровь обильно текла из глубоких порезов. Феклуша обернула ладони передником и так дошла до дома.

– Сегодня твоя очередь меня лечить, – сказала она Евдокии.

Та почувствовала себя виноватой. Ведь Феклуша пострадала из-за неё. Евдокия кое-как справилась с повязками и облегчённо перевела дух.

– И всё? – Феклуша недоумённо подняла на девочку глаза. – Разве ты не знаешь слов исцеления?

– Нет.

– Как же ты сама так быстро залечила свои раны?

– Это не я. Они сами. Я думала, здесь у всех так.

– Не у всех, – с сожалением проговорила Феклуша.

В общем, хозяйственные заботы Евдокии пришлось взять на себя. Она приготовила ужин, помыла посуду. Потом пошла в огород нарвать редиса и зелёного лука.

Издали она заметила посреди огорода странное приспособление, что-то вроде огромной вертушки, столб с колесом наверху. Колесо быстро вращалось, издавая бодрые клацающие звуки. Заинтересовавшись, Евдокия решила подойти поближе.

В нескольких шагах от вертушки она споткнулась. Взглянув под ноги, содрогнулась от ужаса и отвращения. На земле валялось разрубленное пополам птичье тельце. Поодаль распластались крылья ещё одной птахи.

Евдокия медленно подняла глаза, поражённая ужасной догадкой. Жизнерадостное клацанье стало зловещим, потому что она увидела, что стремительно вращавшееся колесо во все стороны щерилось остро отточенными лезвиями. Если птица имела несчастье сунуться поближе, лезвия рубили её пополам. Ещё одна мерзкая игрушка?

Забыв о редиске, Евдокия кинулась в дом.

– Это пугач, – пояснила хозяйка, выслушав Евдокию. – Птиц отгоняет.

– Почему бы просто пугало не поставить? – возмутилась Евдокия. – Зачем убивать-то?

– Фома говорит, так надёжнее, – неохотно ответила Феклуша.

Евдокия закусила губу. Искалеченные птицы до сих пор стояли перед глазами.

– Это изобретение короля Макса и его рукоделов, – пояснила Феклуша после некоторого молчания. – Фермерам нравится, хотя и не всем. Ты ещё не видела погоняла для лошади?

– Нет. Что ещё за погоняло?

– Плуг такой. Или телега. Почти не отличить от обыкновенных. Только по бокам две длинные дощечки. Как только лошадь останавливается, оттуда выскакивают хлысты и принимаются животину охаживать с обеих сторон. Чтобы работала без остановки.

– Но это ужасно!

Евдокия вспомнила, какими взмыленными возвращались лошади с работы. Ещё бы – ни минуты отдыха!

– Вот и я говорю: нельзя так с живым существом! Это всё после Разлома! Макс видел кошмары другого мира, когда Брешь расступилась. Но вместо того, чтобы ужаснуться, притащил их к нам! – и Феклуша тут же утихла, будто спохватившись. – Ладно. Пойду сама в огород.

Эх, а Евдокия хотела подробностей. Что за Разлом такой? Она уже даже рот открыла, но Феклуша ушла, слишком поспешно для женщины, ослабевшей от потери крови.

А вечером Евдокии пришлось доить корову. Феклуша всё-таки сдалась и легла болеть, а одна из вернувшихся работниц вручила девочке ведро, велела покрыть голову и отправила в хлев.

– Но я… – начала Евдокия.

Она хотела было возразить, что никогда в жизни не доила коров, что она вообще к ним близко не подходила. Но уставшая работница не стала её слушать. Еще и Фома, проходивший мимо, вновь посмотрел сквозь неё своим хмурым и подозрительным взглядом, так что все возражения пришлось проглотить.

– Корову зовут Фрида, – сообщил Федот.

Он стоял у крыльца, отряхивая сапоги, и смотрела на неё, не скрывая насмешки.

– И что мне делать с этой информацией? – мрачно пробормотала Евдокия.

Интересно, они здесь мысли не допускают, что можно не уметь доить корову? Она вошла в хлев. Фрида, значит. Впрочем, может быть, замечание в самом деле ценное. Если тут принято животных просить…

– Здравствуй, животное! – поприветствовала она корову и тут же поправилась. – Фрида. Ты дашь мне молока, Фрида?

Корова посмотрела на неё своими огромными спокойными глазами и шумно втянула носом воздух.

– К тебе, небось, тоже без особого слова не подойдёшь? – спросила Евдокия, опасливо косясь на коровьи рога.

Они у Фриды были очень красивые, белые, гладкие, будто отполированные.

Корову загораживал крепкий барьер. Если что, Евдокия готова была дать дёру. Корова не петух, молниеносно напасть не успеет. Во всяком случае, Евдокия на это надеялась.

Однако надо было как-то приступать к делу. Евдокия поставила ведро поближе к коровьему вымени. Подвинула его ногой и уже собиралась пристроиться рядом. Но корова молча опрокинула ведро, пнув его задней ногой.

– Ты чего? – вскричала Евдокия. – Я же попросила!

Корова молчала. Так же молча она опрокинула ведро второй раз, и третий. В четвёртый раз обиженно замычала, задрав голову вверх.

– Тьфу! Ну чего тебе ещё нужно? Какого слова ты от меня ждёшь? Ну, хочешь, я тебе песенку спою? Тридцать три коровы, тридцать три коровы, – запела она, вытряхивая из ведра попавшую туда траву и в очередной раз пытаясь подпихнуть его к упрямой Фриде. Бесполезно!

– Далеко, далеко на лугу пасутся ко… – начала она другую песню. – Пейте, дети, молоко…

Ведро снова полетело в угол.

Евдокия только зубами скрипнула.

– Из райо-она Тропарё-ова шла на северо-восток, – в отчаянии запела она, прищёлкивая в такт пальцами, – симпатии-ичная коро-ова, и во рту несла цветок…

Она уже не надеялась на успех, как вдруг Фрида одобрительно замычала. Евдокия осторожно подняла ведро и, не переставая петь, поставила его на нужное место.

Корова ничего не имела против. Ритмичный мотивчик и слова про симпатичную корову пришлись ей по душе.

– Великий Мастер и двенадцать его подмастерьев! Ты сама нашла верное слово!

В дверях стоял Федот.

– Ты что, следил за мной? – недовольно произнесла Евдокия.

При мысли о том, что он наблюдал за всеми её мучениями, ей стало не по себе.

Федот пожал плечами.

– Если уж придётся снова тебя спасать, лучше сделать это вовремя.

Евдокия смотрела в сторону.

– Ну, – произнёс Федот. – С Фридой ты смогла договориться. Чего стоишь? Доить надо.

– Я не умею, – призналась Евдокия.

– Смотри!

Федот действовал умело и быстро, и вскоре ведро было наполнено ароматным пенящимся молоком. Фрида благодарно замычала. Парень ободряюще похлопал корову по боку.

– Поняла? – спросил он Евдокию.

Ох уж это превосходство в голосе! Федот подхватил ведро и понёс его к выходу. Помедлив, Евдокия последовала за ним. В дверях она обернулась.

– Спасибо, Фрида, – сказала она.

Если здесь животных принять о чём-то просить, то не лишним будет и поблагодарить. Корова кивнула головой. Действительно, не лишнее!

А ночью Лопушка снова выводили гулять.

10.

Биже к обеду пошёл дождь.

Всё вокруг завертелось. В небе клубились тучи, внизу суетились люди, разгоняли лошадей, поспешно захлопывали двери и ворота. Время от времени раздавались раскаты грома – совсем не сильные. Будто кто-то огромный и недосягаемый разражался добродушным смехом, снисходительно глядя сверху на человеческую возню.

Евдокия видела, как к конюшне приставили лестницу и закрыли ставни на крыше. Теперь там внутри темно. Интересно, Лопушок боится темноты? Или грозы?

Евдокия боялась, когда была маленькой. И того, и другого. Она пряталась и закрывала глаза. Но потом поняла, что это ещё страшнее и нужно поступать как раз наоборот. Она приучила себя досчитать до семи и открывать глаза. Сначала сделать это было неимоверно трудно, зато потом страшные призраки, притаившиеся в комнате, оказывались небрежно разбросанной одеждой или непривычно расставленной мебелью. А гроза… Евдокия вспоминала, что это всего лишь электричество. Мощные разряды, да, но ничего сверхъестественного. Нужно быть осторожным, вот и всё.

Евдокии вдруг ужасно захотелось проведать Лопушка, успокоить конька, если он тревожится. Она набросила на голову какой-то плащ и выскочила во двор.

В дверях конюшни она столкнулась с братьями.

– Ты куда? – Филипп преградил ей путь.

– К Лопушку.

– Зачем?

– Я ему обещала.

– Что!? – вскричал Федот. – Ты с ним разговаривала?

Он тут же будто спохватился, бросил тревожный взгляд на брата и замолчал.

– Туда нельзя! – отрезал Филипп. – Лошади волнуются. Нельзя, поняла?

Он грубо развернул её за плечо и толкнул наружу.

Евдокия решила возмутиться, но поймала взгляд Федота. Его нельзя было назвать приветливым, и всё же в нём было больше тревоги, чем неприязни. Она сдержалась. Только сердито посмотрела на обоих и кинулась в дом.

Гроза разбушевалась не на шутку. Кто-то могучий и невидимый уже не смеялся добродушно, но метал молнии и взрывался гневом. Значит, было за что.

Чем же провинился этот несчастный жеребёнок, что его лишают света и общения с друзьями? – думала Евдокия. – Или наоборот, слишком берегут?

К вечеру гроза стихла. Небо очистилось, и солнце ещё успело наспех осветить мокрые крыши и влажную листву деревьев.

На кухне послышались голоса. Разговаривали Фома и Феклуша. Евдокии показалось, что прозвучало её имя. Она зажмурилась и попыталась уловить интонацию. Она ей не понравилась. Фома густым басом гудел что-то сердитое, голос его наступал, пытаясь заполнить всё вокруг. Феклуша вступала в разговор редкими взволнованными репликами, в них временами звучали нотки сомнения… Угадать, о чём они спорят, было невозможно.

Евдокия задумалась. Фоме она явно не нравилась, сыновьям тоже. С Федотом еще можно было как-то поладить, но вот Филипп…

Евдокия распахнула окно и вдохнула полной грудью. Свежий после дождя воздух охватил открытую шею, плечи, наполнил тело тревожным ознобом. Эта гроза была не последней, почувствовала Евдокия. Всё только начинается.

Она зашагала по комнате из угла в угол. Что же делать? Рвануть, куда глаза глядят? Но куда? Не факт, что на любой из соседних ферм её ждет иной приём. Здешние фермеры, как и все сельские жители, суеверны, боязливы и недоверчивы.

Идти наугад через лес? Но кто знает, какие неведомые зверюшки встретятся ей на пути. Сумеет ли она найти с ними общий язык, подобрать верное слово: правильно и, главное, вовремя, пока её не съели?

И, наконец, просто уйти, никому ничего не сказав, было бы с её стороны прямой неблагодарностью. Фома с сыновьями её не волновали, но Феклуша и Лопушок…

Евдокия прикинула, что ещё мешало ей покинуть Хлебную ферму прямо сейчас. Нашлось еще несколько причин, вроде отсутствия походной одежды и незнания местных обычаев, пока Евдокия не поняла, что просто боится.

Действительно, пока проще было спрятаться в первом попавшемся гостеприимном (ну хотя бы со стороны некоторых его обитателей) доме и ждать, пока чужие люди соизволят принять участие в твоей судьбе. Или пока всё не устроится само собой.

Нет уж! Хочешь попасть домой – надо действовать! Прямо сейчас.

Евдокия посмотрела в окно. Там совсем стемнело. Одинокие звёзды еле заметно поблескивали в бездонном небе, да откуда-то сбоку, вместо спрятавшейся луны, светил единственный фонарь, висевший над конюшней.

Ну ладно. Завтра, – пообещала она себе.

11.

Тут фонарь погас. А потом послышалось громыханье засова и скрип открываемой двери. Со стороны конюшни! Евдокия насторожилась.

Минуту спустя, как она и ожидала, Федот вывел Лопушка. Когда парочка, следуя обычной дорогой, скрылась за воротами, она выждала несколько секунд, потом выскользнула из окна и, повиснув на руках, соскочила на землю. Получилось почти бесшумно.

Пригибаясь и стараясь ступать неслышно, она кралась за мальчиком и конём. Приходилось следовать очень изощрённым маршрутом, прячась за деревья и кусты, потому что светлое платье в темноте можно было без труда увидеть.

Они сошли с большой дороги и двинулись по дну большой промоины. Евдокия вспомнила, что почти тем же путем её вел дракон Феликс. Опасаясь снова попасть в какой-нибудь забытый капкан, Евдокия старалась идти след в след за Лопушком и Федотом. Наконец они вышли на ровное место, к лесу. Федот негромко и коротко свистнул. Потом развязал коньку морду. Тот довольно всхрапнул.

– Ш-ш-ш, – предостерегающе зашипел Федот и оглянулся.

Лопушок послушно замолчал. Евдокия присела, чтобы её не заметили. Примерно минуту все трое провели в молчаливом ожидании. Потом Евдокия услышала знакомый шелест колокольчиков, и из лесу вышел… Игруша!

– Здравствуй, Игруша! – поздоровался Федот.

– Здравствуй, здравствуй! Опять пришёл? С коняшкой пришёл?

– Это Лопушок.

– Хороший коняшка! Это ему нужен вьюн-говорун?

– Да.

– Что ж, Игруша даст, Игруша не жадный. Есть у Игруши вьюн-говорун. Вот, возьми.

С этими словами Игруша вытянул из своей взлохмаченной гривы какую-то траву. В темноте Евдокия не могла разглядеть её хорошенько, но, судя по движению его рук, это была длинная плеть вьющегося растения. Вьюн-говорун.

– Спасибо, Игруша! – сказал Федот, принимая траву и пряча её за пазуху. – А вот это прими в подарок.

Он что-то протянул Игруше.

– Подарок? – обрадовался человек с копытами. – Игруша любит подарки!

Он принял из рук мальчика какую-то вещицу и пристроил её… тоже у себя в волосах. Лопушок подошел к нему и добродушно ткнулся в плечо. Но Игруша вдруг потупил голову и отступил.

– Не пойдёт Лопушок к Игруше. Хороший коняшка, а не пойдёт.

– А ку… куда же ему идти, Игруша? – взволнованно спросил Федот.

– Скоро узнаешь, – ответил Игруша.

Это было последнее, что он сказал. Потом повернулся и пошёл обратно в лес своей раскачивающейся походкой.

Федот похлопал Лопушка по спине.

– Ну что… коняшка? Порезвиться хочешь? Только недолго.

Попона упала. Лопушок радостно заржал. А Евдокия громко ахнула, напрочь забыв о конспирации.

На спине у жеребёнка проклюнулись крылья. Совсем маленькие, не больше голубиных, но самые настоящие!

– Кто здесь? – Федот молниеносно набросил попону обратно.

Скрываться дольше не имело смысла. Евдокия поднялась с земли.

– Ты? – изумился Федот. – Ты всё видела!

Наверное, теперь он вынужден меня убить, отстранённо подумала Евдокия, продолжая смотреть на спину Лопушка.

Тот, почуяв свободу, снова сбросил попону и теперь с явным наслаждением расправил крылья.

– Как ты сюда попала? – не унимался Федот.

– Уймись! От тебя шума больше, чем от нас обоих. Я всё знаю! – Евдокия решила пойти в наступление. – Я с ним разговаривала.

– Врёшь ты всё! Он ещё не пробовал побеги вьюна, он не может разговаривать!

– А мне не нужно, чтобы он говорил на нашем языке! Мы и так друг друга понимаем!

– Если ты собираешься использовать коня в своих целях, то это подло!

– А не подло держать взаперти такое чудо?

– Это не твоё дело!

– А это не тебе решать!

– Да ты просто наглая выскочка!

– А ты самоуверенный тупица!

– Неумёха!

– Хам!

Обмен любезностями прервал Лопушок. Он вклинился между спорщиками и примирительно заржал. Евдокия погладила его по шее.

– Я не враг, – сказала она.

– Тогда зачем следишь за нами?

Евдокия пожала плечами.

– Пытаюсь разобраться, что происходит. Ведь пока я не попала домой, мне приходится жить здесь.

Она снова залюбовалась жеребёнком. Крылья у него разве что формой напоминали птичьи. Никакого оперения на них не было. Еще меньше они походили на перепончатые крылья летучих мышей. Евдокия скорее сравнила бы их со стрекозиными: такими они были светлыми, прозрачными, чуть серебристыми.

– Почему ты скрываешь его ото всех?

– Лопушок – не простая лошадь. Он, как видишь, из породы пегасов. Если его обнаружат, ему вырежут язык и обрубят крылья.

– Почему?

– По приказу короля Макса. Никому не нужны говорящие лошади.

– Варварство какое! – возмутилась Евдокия.

– После такой операции пегасы долго не живут.

– А для того, чтобы он заговорил, ему нужна вот эта травка? – Евдокия ткнула пальцем в грудь Федота, где он прятал стебель чудесного вьюнка.

– Вьюн-говорун. Очень редкая трава. Не каждый может её найти. Вот Игруша знает, где она растёт. Ладно, пойдём домой, – забеспокоился он. – Поздно уже.

Он кликнул Лопушка, и они пошли обратно. На конька снова накинули попону. Крылья, плотно прижатые к спине, были совсем не заметны. Еще не выросли. Если всё так, как говорит Федот, пегас в настоящей опасности!

Евдокия, по-прежнему опасаясь капканов, осторожно ступала за Федотом, глядя в землю.

– А про то, что Лопушок крылатый, знаешь только ты? – спросила она.

– Мама ещё, – признался Федот. – Если до отца дойдёт, хорошего не жди. Он вопреки королевской воле пегаса скрывать не станет. А уж если Филипп узнает… Ты смотри, не говори никому! – спохватился он.

– Мог бы не предупреждать.

– Не то прилетят Максовы слуги на корхунах, и конец Лопушку. А заодно и хозяевам, которые его скрывали.

– Что еще за корхуны? – заинтересовалась Евдокия.

– Страшные птицы. Не едят, не пьют, убивают просто так. Они слепые, поэтому ими управляют наездники – именитые.

– Кто такие именитые?

Федот цокнул языком, сокрушаясь, что она не знает таких простых вещей.

– Приближённые государя. Люди, заслужившие громкое имя, – пояснил он. Они носят шестиконечную звезду на алой перевязи. Вот так, – показал он.

Евдокия покивала.

– Филипп мечтает выбиться в именитые, – неохотно сообщил Федот.

Они вернулись во двор. Федот завёл пегаса в стойло, и они вместе прошли в дом. Их никто не встретил.

12.

Утром Евдокия проснулась от громового голоса Фомы. Поспешив на кухню, она увидела, что он распекает Федота. Тот стоял красный и смотрел в пол.

– Откуда это, я тебя спрашиваю? – орал Фома, размахивая рукой перед лицом сына.

В руке он сжимал обрывок плети вьюна-говоруна. Федот упорно молчал.

– Думаешь, я не знаю, для чего нужна эта травка? – надрывался Фома.

Филипп сидел за столом. Наблюдал молча и не вмешивался, но взгляд у него был недобрый.

– Последний раз спрашиваю: зачем тебе вьюн-говорун? – снова приступил к сыну Фома.

– Это моё, – неожиданно вмешалась Евдокия.

Все обернулись к ней.

– Твоё? – изумлённо переспросил Фома.

– Ну да. Это я принесла. Я люблю цветы. А что такого в этой травке? – невинно спросила она. – Она ядовитая?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.