Ольга Погожева
Благородна и благочестива

ГЛАВА 1. Караван

Солнце ещё не взошло над горизонтом, и последние приготовления к долгому пути совершались в предрассветных сумерках – торопливо и с неизбежными восклицаниями, когда кто-то ронял кошель или не мог завязать впотьмах бесчисленные бечёвки на тугих мешках. Лошади фыркали и потряхивали гривами, не то прогоняя сладкую дрёму, из которой их столь бесцеремонно выдернули, не то выказывая животное раздражение. В последнем с ними согласились бы почти все путешествующие люди – выдвижение в путь затягивалось, что не могло не сказаться на нервном настроении хозяина каравана и его людях, которые подгоняли замешкавшихся путников злобными окриками.

Город ещё не проснулся, когда последняя суматоха наконец улеглась, и караван тронулся в путь. Скрипящие повозки двинулись с места, вывозя с собой людей, припасы, товар и оружие, и огромные деревянные колёса загрохотали по каменной дороге, ведущей прочь из Старого Сорпигала.

– Рыбой воняет, – недовольно проронила молоденькая девушка, выглядывая в прорезное оконце повозки. Из-за сумерек ничего не разглядела и, вдохнув ещё раз бодрящего ночного воздуха с ароматом морепродуктов, плотно запахнула полог.

– Ллейна Камилла, – укоризненно обратился к ней пожилой, сухонький наставник с жилистыми, словно перевитыми верёвками, руками. – Вам следовало бы сказать: «тяжёлый запах» или «душный аромат». Слова с корнем «вонь» благородные ллейны не употребляют.

– От соседней повозки исходит душной аромат, – покорно повторила Камилла. – Видимо, хвалёная сорпигальская рыба стухла.

– С душком товар, – поддакнула крепкая, полная компаньонка, поправляя седой пучок на голове. – Значит, далеко везти не станут: в ближайшей деревне сбросят. А то кто ж его, такой душной, купит? Вот вы, пэр Нильс, тухлую рыбу любите?

– А следующая деревня далеко? Платье провоняется же! – девушка покосилась на пэра Нильса, наткнулась на очередной кротко-укоризненный взгляд, вздохнула, задумалась, нахмурилась и уточнила, – а как иначе-то?

– «Прошу прощения, друзья, известно ли вам, когда ближайшее поселение? Имею некоторые основания для беспокойства: боюсь, как бы тяжёлый запах из соседнего экипажа не принёс платью значимого вреда», – без запинки выговорил пожилой пэр с лёгким поклоном.

Камилла закрыла рот, намотала рыжевато-каштановую прядь на палец и надолго задумалась. Пожилая спутница фыркнула, покачала головой и удобно расплылась в низеньком, обитом шкурами походном креслице. На ближайшей кочке подпрыгнула вместе с сидением и мигом приняла прежнюю настороженно-ровную позу, поперхнувшись отнюдь не женским словцом. Камилла посмотрела на мэму Софур с искренним восхищением: присутствие пэра Нильса действовало, не иначе. Няня не только удержалась от долгой забористой тирады, но и ухитрилась единственное чувственное восклицание сделать крайне невнятным: не придерёшься.

А ведь ещё месяц назад ни мэма Софур, ни Камилла о таких тонкостях и не задумывались. Какой этикет на Рыжих Островах? Разошлись без крови да каждый при своём – уже большой успех. Много ли ожидать от пиратских поселений, вороватых торгашей, угрюмых шахтёров да их жестоких хозяев, беглых заключённых и сбежавших с большой земли неумелых знахарей? Другого народа, такого, как благородный да почтительный пэр Нильс, на Рыжих Островах не водилось.

Да и слава про Острова шла сомнительная – так Камилла слышала в порту, от заезжих торговцев. Но ни разу, до появления нежданного гостя в их уютном каменном домике на холме, об этом всерьёз не задумывалась.

– Отец Небесный! – воскликнул тогда дрожащий от трудного пути, усталости и страха старый Нильс. – Как вы тут выживаете, светлейшая ллейна? Одна, без охраны, смотрителя, учителей и родительского наставления! Мэма Софур, я восхищён вашей самоотверженной заботой о наследнице светлого ллея Золтана! Где же он сам? Отец Небесный, я не видел его уже почти два десятка лет! Где же мой мальчик?

Мэма Софур в посёлке славилась как женщина, не лишённая смекалки, и потому мигом спровадила портового попрошайку, который провёл пэра Нильса к ним в дом. Камилла так поняла, чтобы прежде неё самой слухи по посёлку не разносил. Затем нянька усадила дрожащего путника к огню, помогла избавиться от пропитавшегося туманной влагой плаща и влила в него сразу несколько кружек ароматного грога с настойкой из злыдня. Местная трава ценилась на большой земле – от неё язык у собеседника быстро развязывался, и утаить что-либо становилось совершенно невозможно. Никакая выпивка не справлялась лучше!

Вот и в тот вечер, убедившись, что пэр Нильс уже начал долгий и многословный рассказ, Софур и Камилла расположились у огня, затаив дыхание.

– Я и не мечтал вас повстречать, светлейшая ллейна, – прижимал руки к сердцу пэр, потрёпанный за время пути, в грязной одежде и прохудившихся сапогах. – Отправился в путь наугад, лишь памятуя о том, куда сбежал мой дорогой мальчик… то есть, светлый ллей Золтан. Его батюшка, да смилуется над ним Отец Небесный, всё собирал слухи по крупицам, чтобы только убедиться, что опальный сын жив и здоров…

Камилла переглянулась с нянькой и недоверчиво сощурилась.

– О, бедный ллей Тадеуш так горевал, когда непутёвый… ох, да что же я несу… когда ллей Золтан по малолетству пригрозил батюшке собственным умерщвлением! Какой скандал, как сейчас помню! Как же мне было стыдно за воспитанника! Ведь заявил, стервец, что женится на шельмоватой девице Районе и без родительского благословения, и что давно волен выбирать сам, и что на кислых дворцовых дамах не женится, пусть его хоть сегодня четвертуют, и что даже ллейну Бианку – подумать только! – всегда любил только как сестру! А ведь мы уже и свадьбу готовили, и сама ллейна Бианка… Ох, не такой судьбы ждала!

– Ллейна Бианка? – уточнила Камилла, пока водоворот невнятных мыслей окончательно не захлестнул пэра Нильса.

– Прекрасная ллейна Бианка, – горячо подтвердил тот. – Детская любовь вашего отца, юная ллейна! Золтан с Бианкой были неразлучны – до появления вашей матушки… – тут пэр Нильс отчего-то замолчал на мгновение, даже губами беззвучно пожевал, – ведь как сегодня помню, сущее исчадие! Смугла, черновласа, в мужской одежде, да хитра, как тысяча себов, сиречь злых духов! Отец ваш молод ещё был, доверчив… спас девицу от гильотины да и поверил в невиновность! Влюбился, словно в омут ринулся, и слушать никого не захотел! Не испугали его ни лишение наследства, ни отсутствие родительского благословения, ни позор всему Эйросскому семейству! Из которого он оставался единственным наследником и продолжателем рода…

Пэр Нильс вдруг покосился на Камиллу, с жаром оглядывая юную дочь бывшего воспитанника, и разочарованно вздохнул. Вслух, впрочем, ни слова не проронил, только словно протрезвел наконец от дурманного зелья.

– Светлый ллей Тадеуш первое время от ярости места себе не находил, владения Эйросские наглухо закрыл, даже торговые караваны в обход пускал. Тяжко ему приходилось! Насмешки терпеть да позор… Я и сам едва в землю не зарылся – ведь я, я, – ударил себя кулаком во впалую грудь пэр Нильс, – воспитал этого сорванца! Я не углядел! А он, ишь, наслушался романтических сказок да сорвался с места, едва эту бестию повстречал… Простите, ллейна Камилла, – тотчас повинился пэр, – сам не понимаю, отчего разболтался, как старая кошёлка! Разморило, что ли… А ведь вам пришлось столько пережить! Я ещё в портовой таверне разузнал – матушка ваша, сказывают, уж десять лет, как померла?

– Одиннадцатый пошёл, – ненатурально всхлипнула мэма Софур, утирая сухие глаза несвежим передником. – Красавица была! Первая на Рыжих Островах! За то и погибла, – уже искренней вздохнула нянька. – Хозяин-то в очередной поход отлучился, Острова от нечисти да разбойничьего люду зачищать, а Района в лавке осталась. В тот год вино хорошее завезли, все на него накинулись, но хозяйка была не промах! Всех жадных до поставки запугала, сама ящики в погреб перетаскала. Ну, драка, само собой, случилась… Бегал тут такой ещё, охочий до её красоты… помощь предложил, всех торгашей да ворьё повышвыривал, а потом за платой явился. Хозяйка даром что с хозяином собачилась, любила его всё равно до безумия. Не далась этому-то… Как так получилось, что сама на нож напоролась – до сих пор никто не ведает! Хозяин-то вернулся, большую резню в городе устроил – всем досталось!.. Ух, сколько живу, такого не видела! С тех пор Острова Рыжими-то и назвали… Раньше всё Ржавыми на картах обозначали, из-за шахт да ржавой водицы. А теперь вот Рыжими – в честь благородного воина с огненными волосами, который пролил в городе багровые реки…

Камилла, хоть и знала историю семьи наизусть, снова заслушалась. Отца она помнила плохо, но всё же получше, чем матушку: ллей Золтан исчез пять лет назад. Странно исчез: познакомился в порту с молодым пиратом, привёл в дом, представил Рафаэлем и сказал, что должен срочно и непременно доставить его домой. На материк. Симпатичный молодой пират, в которого тринадцатилетняя Камилла почти влюбилась, тогда рассмеялся, сказал, что басням Рыжего барона, как величали ллея Золтана на Островах, не верит, но готов и попробовать, коли тот так уверен в успехе. Тот был уверен – впрочем, как и во всём, что делал. Загорелся, собрался в тот же день и отбыл с пиратом на большую землю, пообещав вернуться к весне.

Какого года, не уточнил, но Камилла давно перестала ждать: хотел бы, уже вернулся. Да и пирата того звали, как Софур выяснила у капитана корабля, Элларом, а вовсе не Рафаэлем. Обознался батюшка, с кем не бывает?

– Ужас какой, – пробормотал пэр Нильс, – мальчик пал ещё ниже, чем я предполагал! Стал наёмником! «Зачищал Острова»… «Вырезал город»… «Рыжий барон»… А покойная супруга пала в поножовщине за – стыдно сказать – выпивку да отбиваясь от незваных ухажёров! Хорошо, что ллей Тадеуш этого не слышит… Какой позор!..

– Позор или нет, а хозяина тут крепко помнят, – решительно перебила мэма Софур, – и нас по его памяти ни одна скотина не трогает! Рыжий барон навёл шороху среди местных недобитков – простому народу после его прихода поспокойнее жилось. Да и твари из диких лесов на побережье больше не лезли, вот уж несколько лет как! А что исчез… верно, храброй смертью сгинул, про то все говорят…

– Жаль только, батюшка денег немного оставил, – поддакнула Камилла, стрельнув взглядом в размякшего пэра Нильса. – На первое время хватало, а теперь кругом всем должны…

– Ой да, – мигом подхватила нянька, – торгаши местные уже недобро смотрят, да и учителям забыли, когда плату приносили…

– Учителям? – встрепенулся пэр Нильс, икнул, густо покраснел и многословно извинился.

– Само собой! Камилла – девица благородная и благочестивая, роду знатного, стало быть… – мэма Софур едва не потеряла мысль, но так же быстро и нашлась, – достойна лучшего! Науки всяческие, полезные; письмо, чтение, пустословие…

– Риторика, – подсказала Камилла, вовремя вспомнив нужное слово.

– И она тоже, – важно кивнула нянька.

– Помилуйте, светлая ллейна, – изумился пэр Нильс, – да разве есть на Ржавых… Рыжих Островах хоть один приличный учитель?

– И не один! – с жаром подтвердила мэма Софур. – Сюда лучшие съезжаются, кто на большой земле не прижился!

– Не один, – подтвердила Камилла, чинно сложив руки на коленях. Даже лгать не пришлось: и впрямь целых два. – Доблестный пэр Никлас обучал чтению и священным текстам, а мэм Фаиль – основам счёта и домоуправления.

Нянька одобрительно посмотрела на воспитанницу и согласно кивнула. Оба «учителя» юной Камиллы, верно, сильно удивились бы столь тонкому определению их наук. Мэм Фаиль два года назад отобрал у мэмы Софур и юной Камиллы лавку, оставшуюся от матери, положив за неё грабительскую цену. Оставалось только согласиться: если не взять, что предлагают, отберут силой. Так зачем упорствовать? Камилла сама вызвалась помогать новому хозяину. Нянька пыхала злобой и предлагала отравить нечестного торгаша, воспитанница оказалась чуть более рассудительной.

Уже через полгода Камилла считала в уме доходы, расходы и прибыль старой лавки, а также вела складской учёт да прислушивалась к разговорам мэма Фаиля и поставщиков. Новые слова, которые воспитанница приносила потом домой, нянька использовать запретила.

Такое положение дел устраивало довольного Фаиля, который расплачивался с бывшей юной хозяйкой едой из лавки, саму Камиллу, которая училась торговому делу да быстрому счёту, и мэму Софур, которая, хотя и пыхтела недовольством, работать воспитаннице не запрещала. Во-первых, какая-никакая оплата, с голоду не сдохнут. Во-вторых, Фаиль хоть рук не распускал и другим не позволял: всё-таки, ценная работница растёт. И в-третьих, Камилла день ото дня становилась всё уверенней в себе, общаясь с разным народцем, а это, как ни крути, качество верное для любого жителя Рыжих Островов.

– Священные тексты? – умилился пэр Нильс. – И вправду? Что же, пэр… как бишь… Никлас и сам служит в храме Отца?

– Служил, – грустно улыбнулась Камилла. – По правде, милый пэр Нильс, пошатнувшееся здоровье пэра Никласа не позволяет ему более участвовать в богослужениях.

Мэма Софур прокашлялась, успешно подавив смешок: ещё бы здоровье бывшего священника не пошатнулось, после таких-то объемов вина да дурманного зелья. К нему Камилла ходила лишь по наставлению пропавшего батюшки: ллей Золтан оказался в вопросах образования непреклонен. Других учителей на Островах не нашлось, а пэр Никлас всё же помнил многое, когда выныривал из хмельного тумана. И рассказывал священные тексты так, что истории перед глазами прямо в красках вставали.

Даже жаль, что в единственном деревянном храме на Островах он так и не провёл ни единой службы. Отец, помнится, по этому поводу сильно тосковал. Для обряда приобщения дочери к пажити Отца ллей Золтан сам отправился на соседние Зелёные Острова, где и храм, и община Небесного Отца процветали. Камилла не помнила, кто читал над ней журчащие молитвы. Только и запомнила лучистые глаза и сухие руки, поднимавшие её, маленькую, из воды…

– Ах, вы провели огромную работу, мэма Софур, – с восхищением склонился в кресле пэр Нильс. Старая нянька попыталась неуклюже склониться в ответ, но получилось только кивнуть: мешал живот. – Столько труда вложено в светлейшую ллейну! Не думал, что здесь, на Рыжих Островах, такое возможно. По правде, когда я сюда плыл, не рассчитывал найти моего мальчика Золтана в живых, ни тем более обрести его наследницу… родную кровь…

– А что ж тогда плыли? – уже не слишком вежливо поинтересовалась мэма Софур. Зоркий глаз няньки уже вычислил небогатое происхождение благовоспитанного пэра, и уважение мэмы к нему резко поубавилось. Софур даже взяла бесполезное рукоделие, досадливо повертела в руках. С иголкой играться не стала: пальцы няньки уже давно ничего тоньше кухонного тесака не держали. – Верно, долгий путь проделали – чего ради?

– Кого! – назидательно поднял палец пэр Нильс. – Светлого ллея Тадеуша! Мой дорогой бывший хозяин в большой беде, и да сожрут себы мой дух, если я останусь в стороне! Я провинился перед ним раз – воспитав эдакого негодника – и не оплошаю дважды! – гордо выпрямился в кресле учитель ллея Золтана.

Камилла с нянькой неуверенно переглянулись.

– Ллея Тадеуша? – накручивая рыжую прядь на палец, рассеянно переспросила девушка. – Моего деда?

– Верно, светлая ллейна! Не нужно обряда крови, чтобы увидеть, что вы – Камилла Эйросская, внучка светлейшего ллея Тадеуша и дочь блистательного и опального ллея Золтана! – пэр Нильс шумно хлюпнул носом, вспомнив о пропавшем воспитаннике, но тут же встрепенулся. – Я хочу просить у вас многого, дражайшая ллейна: немедленно отправиться вместе со мной на большую землю, во владения Эйросских ллеев, и предъявить права на наследство!

Мэма Софур отложила рукоделие и закрыла рот. Камилла ахнула и откинулась на жёстком стуле. Подумала миг или два и тут же подалась вперёд, закусив губу от нетерпения.

– Что за наследство, пэр Нильс?

– Как же, – удивился тот. – Замок Эйросских ллеев и все земли, что к нему прилагаются!

– Ой! – сказала мэма Софур, снова хватая рукоделие. Замахала, обдувая раскрасневшееся лицо.

– Я так понимаю… – чуть запнувшись, проронила Камилла, – мой дед помер?

Пэр Нильс даже застыл.

– Отец Небесный, что за выражения? Юной ллейне не пристало… Хотя что же это я? Верно, вы поражены таким известием! Ллейна Камилла, следует говорить «скончался» либо «испустил дух»…

– Так он испустил? – нетерпеливо уточнила дочь Золтана Эйросского.

– Нет, хвала Отцу. Иначе у нас не осталось бы ни шанса, будь проклят этот Салават с его племянничком! Давно уж глаз на владения ллея Тадеуша положили…

– Есть пре-тен-денты? – сощурилась Камилла, вновь вспомнив меткое слово. Фаиль от торговцев с корабля подцепил и козырял теперь по поводу и без.

– А как же! Такой лакомый кусок, – вздохнул пэр Нильс. – По правде, я рассчитывал на помощь моего дорогого Золтана, но раз его нет… Я не мог оставить светлейшего ллея Тадеуша в беде! Вы должны, юная Камилла! Времени у нас мало, я оставлял вашего деда в жутком состоянии…

– Он болен? – нахмурилась Камилла.

– Разумом, – грустно кивнул учитель. – Когда мне доложили, что с ллеем Тадеушем творится неладное, я не поверил. Потом в Эйросский замок прислали королевского регента – убедиться. Убедился и остался, – помрачнел пэр Нильс. – И когда я попросил у ллея Тадеуша аудиенции… тот даже не узнал меня! Всё смотрел в стену и не проронил ни слова, как заворожённый… Пищи почти не принимает, чахнет день ото дня всё больше, – старый учитель всхлипнул и встряхнул платок, промокая влагу в уголках глаз.

– То есть, если мы… я… не заявлю права на наследство, регент его передаст кому-то ещё?

– Сразу же, как только ваш дед представится, – кивнул пэр Нильс. – А зная настырность проклятого… помилуй Отец… ллея Салавата, он всё же посадит племянничка в Эйросский замок, не дожидаясь смерти дорогого Тадеуша! Ах, какие там земли, юная ллейна, лакомый кусок!..

Камилла резко поднялась, порывисто прошлась из угла в угол, но четырёх шагов не хватило, чтобы успокоиться.

– Итак, у меня есть безумный дед, – подытожила дочь Золтана Эйросского. – И титул. Не какая-то там дочь Рыжего барона, а ллейна Эйросская. И замок.

– С землями, – чуть хрипловато поправил пэр Нильс, глядя на девицу расширенными глазами.

– И королевский регент, который их пока охраняет от пре-тен-ден-тов. И у меня есть вы, пэр Нильс, который и засвидетельствует моё родство с батюшкой.

– Ах, цвет волос вас выдаст с головой, юная ллейна…

– Как же вы нас нашли, пэр Нильс? – резко остановилась Камилла. – И отчего дед не искал раньше?..

– Гордость сгубила не одно поколение Эйросских ллеев, – грустно вздохнул старый учитель. – Гордость, упёртость и нежелание признавать свои ошибки. Ведь и мой сорванец… то есть, светлый ллей Золтан прекрасно знал дорогу домой – и так и не явился. Не повинился перед отцом. А ведь Тадеуш ждал. Про то я могу лично засвидетельствовать – ждал…

– Вы не ответили на первый вопрос, – педантично уточнила ученица торговца. – Как?..

– Ллей Тадеуш как-то открылся мне, – понизив голос, обронил пэр Нильс. – Сказал, что поступили известия, будто его сына видели на пиратских… то есть, на Ржавых Островах. И будто даже назвали архипелаг в его честь – в благодарность за помощь с бандитами да тварями из лесу. Ах, ллей Золтан всегда славился воинским упорством и звериной силой… Я отправился на поиски вслепую, дважды едва не был ограблен и чудом добрался сюда, на главный остров. Отправился в таверну, и тут вы, прелестная мэма Софур!..

Нянька, в этот момент вытиравшая рукоделием потекший нос, вздрогнула, выпрямилась и благосклонно кивнула, проглотив непривычное обращение. Если бы тогда, в таверне, она прислушалась к заезжему чудаку, выспрашивавшему у хозяина, где живёт какой-то эйросец, то пэру Нильсу не пришлось бы платить портовому попрошайке за указанную дорогу к каменному дому Рыжего барона. А тогда мэма лишь пригрозила местному ворью, чтобы не грабили в первый же день, да чтобы дали отдохнуть с дороги. Один из окруживших пэра Нильса карманников и горлорезов приходился няньке внучатым племянником, а потому нехотя отпустил рассыпавшегося в благодарностях гостя.

Софур подумала, что перед ней блаженный, и поспешила обратно домой, унося за пазухой бутыль прикупленного по дешёвке вина. И неприятно поразилась, увидев того же блаженного у себя на пороге несколько минут спустя.

Бутыль до сих пор грелась под подушкой, подальше от внимательных глаз Камиллы да посягательств случайных гостей.

– Мы едем, пэр Нильс, – медленно и раздельно проговорила Камилла, сжав побелевшими пальцами ткань юбки. – С завтрашним кораблём. Ты, няня, – обратилась ко вскинувшейся мэме Камилла, – едешь тоже. Сопьёшься же без меня в посёлке.

Пэр Нильс ахнул, но Камилла не дала себя сбить:

– Я – собирать вещи. А вам – советую хорошенько отдохнуть перед дорогой. – И пояснила очевидное, – возраст же!

Мэма Софур возмущенно захлебнулась подавленным словцом, пэр Нильс проводил порывистую наследницу Эйросского замка увлажнившимся взглядом и только головой покачал:

– Ах, кровь Золтана! Вижу, что взяла от батюшки всё то же непробиваемое упрямство! – допил настойку, поклонился, не вставая с кресла, и блаженно прикрыл глаза. – Помоги Отец Небесный нашим врагам! Если юная ллейна хоть вполовину так же упёрта, что и светлый ллей Золтан, то сражение выйдет беспощадным!..

…Пока что беспощадной оказалась долгая и мучительная дорога – вначале почти седмицу на корабле, затем в торговом караване, следующем от портового города Сорпигала к столице. Ещё и эта суматоха с утра, когда несколько прибывших кораблей с путешественниками не могли пришвартоваться. И спешно разбираемые места в караване. В борьбе за лучшую повозку мэма Софур едва не сбила с ног пожилого священника, следовавшего в сопровождении высокого паладина, но своего таки добилась.

И если бы не рыбный запах из соседнего обоза, на этом дорожные неприятности можно было бы счесть завершёнными.

Отсутствие денег не в счёт – последние сбережения бедного пэра Нильса ушли за места в караване.

– Не переживайте, дорогой пэр, – хлопала расстроенного учителя по спине мэма Софур, отчего тот едва не зарывался носом в пышную грудь островитянки, – деньги найдутся! У Камиллы – всегда находились…

Дочь Золтана Эйросского благоразумно промолчала, сделав вид, что не слышит удивлённых вопросов пэра Нильса. Им бы только добраться до ближайшей стоянки, а там что-то подвернётся.

Устланная булыжником дорога скоро закончилась, уступая место мягкой накатанной земле, и караван двинулся ещё веселее. Камилла распахнула полог окошка, подставляя лицо ласковым солнечным лучам, вдохнула душной аромат из соседней повозки и улыбнулась, рассматривая яркую зелень большой земли.

После унылых пейзажей Рыжих Островов мир королевства Айрон казался поистине восхитительным.

***

Первое поселение оказалось, по меркам Камиллы, целым городом. Тот раскинулся в долине у начала горной гряды, которую, судя по всему, им предстояло обойти, вновь выворачивая к побережью.

– Цельную седмицу, – охнула Софур, без воодушевления глядя на то, как споро разводят костры у своих повозок более удачливые путешественники, с запасом снеди, денег и терпения. – Как же мы протянем эдакий-то путь! Недавно лишь седмицу в море качались, рыбам на потеху, и снова!.. А кушать, кушать-то что будем, дорогой пэр Нильс?..

– И впрямь, няня, – усмехнулась Камилла, спрыгивая с повозки и наспех приводя себя в порядок, – не доведи Отец, похудеешь ещё.

– Иди, злыдня, – убедившись, что пэр Нильс отвлёкся, выпрашивая у соседей ведёрко для питьевой воды, шикнула Софур. – Время-то уходит!

Камилла заколола медные пряди у висков, бросила беглый взгляд в серебряное зеркальце с рубиновым ободом – подарок отца перед памятным прощанием – и, улыбнувшись ласковому весеннему солнцу, вышла на главную караванную тропу.

Всего в торговом караване оказалось несколько десятков повозок, так что стоянка получилась растянутой. Даже пройтись из одного конца в другой, и то замаешься. Впрочем, горожан это не смущало, а бывалых торговцев в караване – и вовсе. К моменту, когда Камилла вышла к главному проходу между повозками, там уже выставили товар менялы да бродили вдоль рядов местные поселяне, предлагая нехитрую домашнюю снедь. Караванщиков и путешествующих ждали: рынок на окраине, у въезда в городок, разросся стремительно и неумолимо, и зевак набежало прилично.

Впрочем, их соседей, расположившихся в хвосте каравана, гуляющие обходили стороной.

– Что, не идёт торговля? – сочувственно кивнула Камилла на рыбу с душным ароматом.

Пожилой рыбак из Старого Сорпигала только насупился.

– Ишь, носами крутят! Хорошая рыба, мы с племянником сами ловили!

– Месяц назад? – уточнила Камилла, прижимая платок к носу.

– А тебе-то какая разница, девка? – обиделся рыбак. – Иди себе, куда шла!..

– Если продать помогу, десятину дадите?

У старика глаза на лоб полезли от наглого предложения, а здоровенный детина в его повозке только в затылке почесал: не понял грабительских взаиморасчётов.

– Ну, думайте, – милостиво разрешила Камилла, не дожидаясь брани. – До следующего-то поселения точно не доедете, да и кому она там нужна? Мы ж снова на побережье выворачиваем. Это у местных выбора только два: отравиться вашей рыбой или пожалеть животы и отведать чудного вяленого мяса. Вон, через три телеги продают.

– Стой! – быстро сообразил дед. – Слышь, девка? И впрямь назад поворачивать поздно: мы ж почти до столицы едем… сбыть товар надобно. Пять! – решился старик. – Пять медных с каждого серебра!

– Да тут едва ли на три серебра и наскребём, стоит ли и возиться, – поморщилась Камилла, придирчиво осматривая неприглядный товар.

– Три серебра – уже трижды ночлег там, под столицей, – аж подпрыгнул от нетерпения рыбак. – Сумеешь продать всё – по семь медных с монеты дам! Ну, что молчишь? По рукам?

– Восемь, – вздохнула Камилла. – Или кушайте сами.

– Себ с тобой, пусть восемь, – сдался рыбак. – Продавай!

– По рукам, – кивнула Камилла, вновь выворачивая на основную тропу.

Местных отличала более нарядная одежда, чем у путешествующих – как-никак, рынок и всеобщее развлечение – а ещё сдержанность и неторопливость. Камилла постояла в тени приземистого деревца, обмахиваясь платочком, оценила толпу, выбрала самого богато одетого горожанина с самым брезгливым выражением на бородатом лице, понаблюдала ещё, оценила двух слуг позади и двинулась в сторону цели.

– Ищете выгодный товар, доблестный пэр? – учтиво обратилась к горожанину Камилла.

Грубо польстила: на пэра, человека умственного труда, обладатель внушительных размеров и крупных волосатых рук похож не был. Да и мэмом, то бишь обученным мастером в тонком деле, вряд ли являлся. Зажиточные простолюдины зачастую имели больше и жили лучше, нежели пэры и мэмы вместе взятые, и Камилла без труда записала целевого покупателя именно в это обширное сословие. А с ними разговор выходил сложнее всего: хитрых ловушек простые люди не замечали, долгих бесед не вели, и действовать приходилось всегда в лоб.

– Вижу, человек вы деловой, – продолжила щебет Камилла, оценив тяжёлые корзины, которые тащили за «пэром» работники. – Ищете, что выгодно купить, чтобы потом выгодно продать?

– Тебе что за интерес? – нахмурился тот, с лёгким удивлением оглядывая Камиллу с ног до головы. Учтивые манеры, приличное платье и миловидное лицо не позволили ни прогнать грубым словом, ни отвернуться: глазу всё-таки приятно. – Продаёшь что?

– Пять бочек свежайшей сорпигальской рыбы, да ящик крабов с южного побережья, – солнечно улыбнулась Камилла. – Праздники на следующей неделе, доблестный пэр! Самый ходовой товар к доброму элю станет! Сказывают, у вас тут и дивный пивной напиток варят?

– Дивно, что не отравились им ещё, – буркнул горожанин, сплетая пальцы на животе. – Варильщиков местных я бы… на Ржавые Острова за эдакую халтуру отправил!

– Рыжие Острова, – с улыбкой поправила Камилла. – Так отчего бы вам не взять в оборот прибыльное дело? Горожане спасибо скажут, а к вам заработок рекой потечёт!

– Дык… – богач задумался, почесал бороду и пожал плечами, – вроде есть, кому варить. У меня и своих лавок да хозяйств хватает…

– Бывает ли много денег, доблестный пэр? – удивилась Камилла.

Тот задумался.

– Начните с рыбы, – подсказала дочь Золтана Эйросского. – Вяленой – ещё седмицу простоит! А к ней на пробу пивной напиток сварите да попробуете, как торговля пойдёт. Золотая жила, доблестный пэр, особенно перед праздниками!

– Веди, – сломался горожанин. – Посмотрю, что за свежатина…

– Дядя хочет четыре серебра, – проворковала Камилла, приподняв юбки платья для ускорения: как бы не передумал.

– Ах, шельма!.. – даже с шага сбился перекупщик. Остановился. Рабочие с корзинами едва не влетели в обширную спину хозяина и обильно вспотели. – Сколько?!

– И я о том же, – миролюбиво поддакнула Камилла. – Говорю: дядя, за весь товар столько не заплатят, вот разве что если в розницу…

Горожанин медленно возобновил шаг.

– Но ведь охота и продаться поскорее, и в накладе не остаться, и хорошему человеку с прибыльным делом помочь, – лучезарно улыбнулась Камилла. – Вы согласны, пэр?..

– Какой из меня пэр? – поморщился горожанин. – Ещё бы благородным ллеем обозвала!

– Как угодно, – согласилась Камилла. – Вот, прошу!

Перекупщик остановился у повозки с душной рыбой и подозрительно принюхался. Камилла скорчила страшное лицо за его спиной, чтоб старый рыбак рта не раскрывал, и предусмотрительно отступила на шаг назад, когда бородач отпрянул от повозки.

– А говорила – свежайшая! – гаркнул раздражённый перекупщик.

– Так и есть, – обиделась Камилла, – из Сорпигала почти свежевыловленной выезжала! Если вы о запахе, так то водоросли – дядя их для соку добавляет, рыба после него нежная, мягкая!..

– Тухлая.

– Но не в копчёном виде, – пошла на маленькую уступку Камилла. – А уж сушёной пойдёт, как семечки в базарный день!

– Четырёх не дам, – отрезал честный делец.

Камилла позволила перекупщику рвануть прочь от повозки, и догнала только далеко за пределами слышимости хозяина душной рыбы. Рабочие опустили тяжёлые корзины на землю и недобро покосились на рыжую девицу, погонявшую их с ношей вдоль всего торгового ряда.

– Три с половиной, – сбавила девушка.

– За такой товар даже трёх не дам! – фыркнул торговец.

– Что ж, ступайте с миром, – махнула рукой Камилла. – Поищу ваших пивоваров – они-то от выгодной сделки не откажутся! У кого закуска – у того и выпивка, благородный ллей! Пособлю их прибыльному делу…

– Шельма, – ругнулся перекупщик, как только Камилла шагнула прочь. – Последнее слово: три с четвертью!..

Как только перекупщик с работниками погрузили товар на свою телегу и укатили прочь, торопясь просушить закупленный товар, Камилла чинно достала три серебра из кошеля и вручила старому рыбаку.

– А теперь двадцать четыре медных, – требовательно протянула ладонь дочь Рыжего барона. – Как договаривались.

– Договаривались на шесть с каждого серебра, – хитро сощурился рыбак. – Бери шестнадцать и уходи, пока караванщиков с охраной не кликнул!

– Шестью три – восемнадцать монет, дядя, – ледяным тоном проронила Камилла.

– Бери, что даю, девка, – предупредил старик, – или племяннику своему велю пинка отвесить!

Камилла молча сгребла с подноса монеты, перевязала кошель и осмотрела опустевшую повозку. Рыбой от неё воняло теперь гораздо меньше, и уже за одно это стоило потрудиться.

– Сколько ни обманывай, всё равно честным помрёшь, – задумчиво проронила ученица мэма Фаиля. – Свидимся ещё, старый хрыч.

***

Мэма Софур осталась довольна и ужином, и накупленными припасами: не придётся голодать в дороге. Хозяин каравана предупредил путешествующих, что вторая стоянка будет на закате следующего дня, так что мэма Софур вооружилась тыквенными семечками и наслаждалась вечерним костром. Торговля свернулась ещё до сумерек, так что теперь путешествующие и караванщики отдыхали перед ночным сном.

Пэр Нильс самоотверженно занимался лошадьми днём, так что теперь дремал в повозке, мужественно продержавшись до темноты. Конечно же, пожилой наставник долго и горестно вздыхал, узнав, что ллейне Камилле пришлось ради их пропитания «продать» дорогую вещь из отцовского наследия, но и предложить взамен ничего не мог: скудные сбережения доброго пэра ушли ещё во время морского путешествия. Зато как только пэр Нильс отправился на ночной покой, Камилла и Софур дружно выдохнули и даже ослабили шнуровки платьев: держать спину ровно и говорить складно, как к тому привык учтивый пэр, обеим давалось непросто.

– Вкушать мясо несвойственно человеку, – вдохновенно вещал Густав, молодой повар с Ближних Островов. В караване он путешествовал в одиночку и явно искал компании. – Мы давно не древние люди, и нам есть, чем питаться, и помимо несчастных животных! Вдумайтесь, как проливается невинная кровь…

Мэма Софур, которую угостил вином всё тот же ушлый рыбак, тоже подсевший к костру, благосклонно и туманно улыбалась молодому повару, обмахиваясь несвежим платком. Романтического интереса старика нянька с должным умением не замечала.

– Вот вы! – ткнул пальцем во вздрогнувшего рыбака Густав. В одной руке застигнутый врасплох старик держал кусок жареного мяса, в другой – локоть мэмы Софур. – Понимаете ли вы, что поглощаете мёртвую плоть невинного ягнёнка?

– Баранина это, – насупился рыбак, отпуская локоть дамы сердца. – А что мёртвая, так не живым же мне этого барана жрать?

Густав побледнел не то от возмущения, не то от брезгливости, взмахнул руками.

– Ах, да рассудите же головой – травоядные звери живут дольше хищных! Взгляните, сколь прелестны лани, до чего величественны олени, как забавны зайчики…

– Курицы, – ласково сощурилась на одну из соседних повозок мэма Софур, откуда доносилось осторожное кудахтанье. – Клюют пшено, а живут мало. И тупы, что винные пробки.

– Снова ты о вине, – нахмурилась Камилла. Сощурилась в сторону ухмыляющегося рыбака, прячущего бутыль под отворотом телогрейки. Всё же верно говорил пэр Никлас, что со святыми свят будеши, а с грешниками развратишися. Горький опыт подсказывал юной ллейне, что утянуть грешника от развязной компании не в пример сложнее, чем разогнать саму компанию.

– Помилуйте, но курицы клюют и червяков! – горячо возразил Густав. – Кто знает, откажись они от сего презренного мяса, возможно, и стали бы жить дольше?

– Или сдохли бы, – пробасил племянник рыбака. – На одном пшоне много яйцов из себя не выдавишь!

– Никто не знает, как сработали бы законы природы, – гордо вскинул голову молодой повар. – Бесспорно же, что вкушать мясо – бесчеловечно, дико, отвратительно, и скоро люди осознают это! Вот вы как думаете, прелестная Камилла? – с благоговением обратился Густав к самой юной спутнице.

Дочь Золтана Эйросского торопливо проглотила тайком откушенный кусок копчёного мяса и покосилась на няньку. Мэма Софур благосклонно потрепала прилипнувшего к ней рыбака по впалой щеке, от чего тот, кажется, лишился последнего зуба, и теперь силилась подняться с низкого пенька.

– Думаю, мэм Густав, что некоторые из наших предков, кто остался всеядным и не отказался от мяса – в конце концов как-то да стали людьми, – вздохнула Камилла, помогая няньке подняться на ноги. – А кто решил перейти на зелень – теперь по деревьям лазают. На соседних Зелёных Островах, сказывают, зверушки такие есть, сильно на людей похожие. Фрукты едят, по лианам прыгают. Кто-то решил, что род человеческий с ними как-то связан…

– Чушь какая! – возмутился Густав, вскакивая, чтобы помочь Камилле подсадить мэму Софур в повозку. – Хорошо, что служители Храма Отца этого не слышат! Ах, это что, запах копчёного мяса?..

– Верно, от соседей несёт, – поморщилась Камилла. – Свезло так свезло: то тухлая рыба, то копчёная мертвечина!

– До чего я понимаю вас, милая Камилла! – почти прослезился Густав. – Надеюсь, вы станете первой посетительницей моей зелёной таверны в столице! Я уверен в успехе, как никогда! Дядюшка даже подарил мне медальон везения – его передают в нашей семье из поколения в поколение, самым успешным…

– Доброй ночи, мэм Густав, – вежливо попрощалась Камилла, надёжно прикрыв полог.

Из-за плотной ткани раздалось ответное невнятное бормотание.

Ночь прошла беспокойно, но Камилла не слишком тревожилась о собственном отдыхе: до следующей стоянки целый день, успеет отоспаться. Зато рассвет осенился воплями из сразу трёх соседних повозок.

– Медальо-он! Мой медальон! – в панике метался вокруг повозки Густав, поднимая на ноги всех, кто ещё не успел порадоваться новому дню. Лицо паренька побледнело от ужаса, и на нём явственно проступили веснушки. – Украли, украли!..

– Да с чего ты взял? – недовольно пробурчал снаружи старый рыбак. – Может, сам потерял где-то?

– Я его в кошеле носил, у пояса, и кошель обрезан! Вечером был… сейчас нет!

Камилла села на своем лежаке, пихнула в бок расползшуюся няньку, чтобы та вставала, и обхватила колени, прислушиваясь к поднявшейся снаружи суматохе. Ценностей лишились ещё двое соседей: лавочник – кожаного кошеля, а в бедной семье переселенцев не досчитались единственной дорогой вещи – серебряной булавки с дорогим камнем.

Прибывший на место глава каравана с охраной, раздражённый задержкой и тем, что его отвлекают от приготовлений к скорому отбытию, выслушал всех и отмахнулся:

– Ваши проблемы! Следовало лучше смотреть за вещами!..

Переступив через спешно одевавшуюся мэму Софур – как, снаружи скандал, а она ещё не в курсе?! – и красневшего от вида нижних женских сорочек пэра Нильса, Камилла распахнула полог.

Глава каравана умолк на полуслове, глядя на девицу с распущенными волосами в одном ночном платье.

– У меня… зеркальце пропало, – запинаясь, выговорила Камилла. Взглянула на хозяина каравана почти умоляюще. Закусила губу от отчаяния. – Отцовский подарок. Серебряное такое, с рубинами…

– Тут вор где-то! – решительно рявкнул глава семейства. – Раз нас всех подряд потрясли! Хозяин, посодействуй! Ты ж тоже доброй славой дорожишь!

– Медальон, – горестно всхлипнул Густав.

– Да что медальон и булавка ваша! – взорвался обчищенный лавочник. – Я дневной выручки лишился, а это десять серебряных!..

Поднялся шум, к которому Камилла добавила показательное лишение чувств: присела на ступеньку повозки, приложила ладонь ко лбу, позволяя распущенным прядям соскользнуть с плеча. Хозяин плюнул, глянул ещё раз на томную девицу и кивнул охранникам. Камилла потеснилась, позволяя им осмотреть их повозку под возгласы пэра Нильса и возмущённой вторжением мэмы Софур, и за дальнейшим наблюдала с уже живым интересом.

Награбленное нашли быстро, в повозке недоумевающих рыбаков, которых тут же, невзирая на крики, ругань и заверения в невиновности, скрутили и выделили охрану, дабы сопроводить в город на суд.

– Ах, может, не стоит? – встревожилась Камилла. – Омрачать начало путешествия столь нелицеприятным событием! Оставим же разбойников здесь, добрый хозяин, и предупредим местных, что на дороге остались воры. А там всё в руках Отца Небесного!

– Прелестная Камилла, – умилился Густав, но завершить мысль ему не дали.

– Пусть гниют в тюрьме! – сплюнул лавочник, спешно пряча вновь обретённый кошель. – Заслужили!

– Вы слишком строги, – принимая из рук хозяина каравана фамильное зеркальце, вздохнула Камилла. – Вспомните о завете милосердия! Да и о времени тоже, – выразительно кивнула на солнце дочь Рыжего барона. – Люди ропщут…

Люди и впрямь роптали, не приветствуя задержку. Встали даже самые ленивые, и теперь все ожидали только отмашки хозяина каравана.

– Милая Камилла права, – вступился Густав, – хвала Отцу, мы вернули свои вещи, а эти несчастные пусть раскаиваются в содеянном. А ведь это всё баранина! – укоризненно добавил повар, с осуждением поглядывая на ошарашенного рыбака. – Люди, вкушающие мясо, всегда буйнее тех, кто этого благоразумно не делает…

Хозяин каравана сплюнул и махнул рукой охранникам. Перепуганных рыбаков прогнали прочь, оставив с пожитками на дороге, рыбную телегу забрали для нужд каравана, а на их место подогнали чистую и опрятную повозку других путешествующих.

– Ллейна Камилла, – обеспокоенно позвал из повозки пэр Нильс. – Возница наш пришёл, выдвигаемся!

Дочь Рыжего барона спрятала в карман ночного платья зеркальце, задумчиво позвенела ещё восьмью медяками, честно отобранными у рыболовов в ходе ночных блужданий – договаривались-то на двадцать четыре монеты, как ни крути, а уговор выполнять нужно – вдохнула посвежевший после отбытия рыбной телеги воздух и замерла: из новой повозки спрыгнул наземь молодой мужчина, одетый в глухие тёмные одежды.

Новый сосед оказался высок, гладко выбрит и коротко стрижен, так, что тёмные волосы не скрывали спокойного, чистого лица, на котором ни дрогнул ни один мускул, когда он заметил Камиллу. Не последовало ни сладострастных блужданий взгляда по мало прикрытому телу, ни откровенных восклицаний – ничего. Он коротко склонил голову в молчаливом приветствии и отвернулся, подталкивая повозку из выбоины. Длинный плащ частично скрывал ножны у пояса, а из-под капюшона выбивалась рукоять двуручного меча – на этом воинственный вид соседа заканчивался. Ни злобного выражения на угрюмом лице, ни нарочито размашистых движений. Отдав короткий приказ вознице, воин запрыгнул обратно в повозку, опуская полог.

Камилла вспыхнула, нахмурилась, запахнула ночное платье на груди и юркнула обратно в повозку.

Караван выдвинулся в путь.

ГЛАВА 2. Паладин

– Уж не заболели ли вы часом, светлейшая ллейна? – обеспокоенно спрашивал пэр Нильс. – Мэма Софур, что с вашей прелестной воспитанницей? Отказывается от еды…

Софур прищурилась, глядя, как дочь Рыжего барона придирчиво оценивает спутанные медные пряди в зеркальце, и отозвалась сразу же:

– Девичьи дни, пэр Нильс! На всякую по-разному действуют.

Пэр Нильс ахнул, покраснел и, смято извинившись, пересел к вознице. Камилла только головой покачала, выглядывая в прорезное оконце повозки.

– Зачем ты его так, няня? Ветрено там, замёрзнет ещё.

– А я его гнала? – пожала круглыми плечами нянька, притягивая к себе тарелку воспитанницы. Холодное вяленое мясо и затвердевший хлеб – не самое аппетитное угощение, однако же получше желудочного сока. – Пущай проветрится, больше аппетиту нагонит. Ему, тщедушному, полезно… Ты мне лучше не темни, злыдня, а сразу выкладывай: который?.. Ну? Неужто Густав?

По отсутствующему взгляду мэма Софур и сама поняла: вовсе не чудной повар с Ближних Островов.

– Да кто же? – изумилась нянька, быстро перебирая в голове имевшихся претендентов. – Говори, злыдня, не то на возницу подумаю!

Камилла вспомнила угрюмого дядьку с проплешинами, вздрогнула, выпрямилась и тяжело уставилась на любопытную спутницу.

– С этого дня, няня, зови меня «ллейна» или «Камилла», можешь добавлять «светлейшая», когда поблизости покажутся важные люди, – спокойно проронила дочь Рыжего барона. – И на ближайшей стоянке разведай, у которого из торгашей лучшие накидки.

– Да откуда у нас деньги-то? – поразилась Софур. Круглое лицо няньки покраснело от возмущения, затем побледнело и наконец остановилось на пятнистой окраске. – Того, что ты на ярмарке огребла, надолго не хватит, какие наряды?..

– Лучшие, – повторила Камилла. – Накидки. Не наряды. Платье купим в столице. А пока что надо прикрыть этот позор, – и ллейна развела руками, указывая на второе из своих лучших платьев. Всего их у Камиллы два и насчитывалось.

Мэма Софур помолчала, тяжело дыша и оглядывая воспитанницу, затем покачала головой.

– Если женщина молчит – слушай внимательно! – вздохнула нянька. – Раз не ответила, кто в сердце запал, значит, серьёзно всё… ллейна Камилла! А ведь ещё до столицы не добрались, и замок отцовский из жадных рук не вырвали!

– Про накидку поняла ли? – уточнила Камилла, принимаясь за гребень. – Я купаться на привале пойду. Сказывают, на берегу встанем, дорога-то к морю снова повернула. Волосы как пакля…

– У-у-у, – только и протянула мэма Софур, отставляя тарелку. – Да кто ж энтот красавец? Хоть одним глазком бы… Ты не воротись от меня, не воротись, всё равно до привала в одной повозке сидеть, тут друг от друга никуда не деться. Ты ж, ллейна Камилла, не забывай: ежели плюнешь на соседей, те утрутся, а ежели соседи плюнут на тебя – ты утонешь!

– На людях – на «вы» и с уважением, – напомнила дочь Золтана Эйросского, отворачиваясь от няньки к смотровому окошку.

К побережью выехали почти на закате, и путешествующие тотчас принялись за обустройство кострищ и приготовление пищи. Караваны тут останавливались не раз: почти всем нашлись ямы для костров, отделанные камнем. Мэма Софур успела отобрать лучшее место и споро принялась за стряпню, сумев ненавязчиво и без права на отказ привлечь в помощь пэра Нильса.

– Я скоро, – пообещала Камилла, захватив из повозки узелок с относительно чистым бельем. Оглянулась на соседние повозки, откуда уже выпрыгивали уставшие за тряскую дорогу путники. Нахмурилась, увидев единственный походный мешок у повозки новых соседей. Кажется, сохранностью имущества те не особо заботились.

– Гляди, – воровато оглянувшись, махнула мэма Софур. – Чего у наших новеньких-то из мешка выпало!

– Няня, – нахмурилась Камилла, разглядывая ровную коричневую пластинку. – Что это?

– Попробуй, – Софур отщипнула кусочек, ткнула в зубы воспитаннице. – Само во рту тает!

Камилла не удержалась от искушения, надкусила ворованную сладость и даже глаза зажмурила от удовольствия. Сладко! Тёрпко! Пахнет…

– Нельзя так, няня, – распахнув глаза, с сожалением проглотила остатки лакомства Камилла. – Чужое. От соседей. Нельзя…

– Но вкусно же, – возразила Софур.

– Но вкусно, – признала Камилла.

Кроме неё, купаться и стираться отправились ещё несколько женщин. Место выбрали подальше от стоянки и с холмистым склоном, загораживающим лагерь караванщиков от желающих искупаться. Свет от костров сюда не доходил тоже, мылись при свете звёзд и спешили, кто как мог. Поселений поблизости не было, а вот гавань с контрабандными судами имелась, и нежеланные встречи, как предупредили возницы, здесь случались. Оттого задерживаться тут не собирались тоже: глава каравана предупредил, что выдвигаются на рассвете.

– Мыло обронила, – недовольно пыхтела жена лавочника, хлопая по мокрым камням. – Тут где-то…

– Я поищу, – мило отозвалась Камилла. – Если найду, так занесу тотчас.

Дальнейшие бесплодные поиски расстроенной лавочницы ни к чему не привели. В конце концов женщина решила поиски продолжить на рассвете, перед выступлением, и припустила вслед за прочими соседками обратно в лагерь.

– Я скоро, – махнула Камилла. – Догоню вас!

Убедившись, что осталась одна, дочь Рыжего барона подняла руку над водой с зажатым в ней мылом и принялась с удовольствием водить им по длинным, густым медным волосам. Отмывалась тщательно, улыбаясь мыслям, так, что от мыльного куска почти ничего не осталось к концу омовения. Возвращать лавочнице оказалось нечего, при себе оставлять опасно, поэтому остаток мыла был благополучно растворён в солёной воде. Выйдя из моря, Камилла наспех отёрлась тряпицей и быстро, дрожа от ночной прохлады, накинула нижнюю сорочку – самую свежую из двух, что имелись. Встряхнула и расчесала волосы, надела платье, с наслаждением чувствуя сухую ткань на чистой коже. Нагнулась, чтобы подобрать с камней постиранные вещи.

– Помочь, красавица?

Камилла метнула взгляд на подобравшихся со стороны гавани безликих наблюдателей – в темноте не разглядеть лиц, да не больно-то и хотелось – и медленно выпрямилась. Прикинула неутешительный исход в голове.

– И не страшно одной? – хмыкнул один из развязных парней, подходя ближе. В свете луны блеснула кожаная безрукавка да засаленные штаны. – Компанию составить, девка?

Камилла медленно поджала губы.

– Я бы вас послала, доблестные пэры, да вижу – вы оттуда, – процедила сквозь зубы дочь Золтана Эйросского, отступая к воде.

– Далеко не уплывёшь, рыжая, – осклабился второй, нарочито медленно расстёгивая пряжку на обвисших штанах. – Плавать-то мы, чай, получше твоего умеем. Да и в юбках не запутаемся. А плыть-то тебе и некуда – вона корабль наш на рейде болтается… и лодка в гавани – тоже наша. От каравана не услышат – море надёжно хоронит крики. Проверено, красавица…

От злости перехватило в горле. Мерзавец был прав: одной против четверых не справиться. Не докричаться, не сбежать по скользким камням и не уплыть. Великой получилась цена за краденое мыло.

Камилла предприняла попытку – всего одну – бросившись вдоль берега к холму, за которым скрывалась стоянка караванщиков. Догнали сразу: бегать у морских контрабандистов получалось тоже лучше. Дочь Рыжего барона двинула локтем по зубам первому преследователю, получила по лицу от второго и упала бы на камни, если бы жадные руки не подхватили, не рванули на себя.

– Ну, не рыпайся, – хрипло запыхтели над ухом, пока Камилла молча отбивалась от чужих рук. – Попортишь же себя, дурная…

– Тварь ударила меня, – злобно рыкнул неудачливый преследователь. – Попортить всё равно придётся!

Больше всего в тот момент стало жаль свежего белья и чистого после омовения тела. Это стало первой и последней мыслью перед тем, как с холма их окликнул громкий, чистый голос:

– Прочь от неё!

– Это кто ещё? – не впечатлился державший Камиллу контрабандист, щурясь на спускавшегося с холма высокого мужчину. – Герой-любовник? А, рыжая? Твой, что ли?

– Безоружный, – просветил товарища подельник, отступая от Камиллы. Махнул второму, развязно отходя от берега к приближавшемуся незнакомцу. – Слышь, полюбовник? Шёл бы отсюда, ничего твоей крале не сделается, если полежит тихо. И на тебя потом хватит! Не пойдёшь, гладенький – переломаем ноги да сдадим на невольничий рынок на Дальние Острова. Там на гладких и борзых большой спрос! И берут без разбору что девок, что парней.

Контрабандист, державший Камиллу, гыгыкнул, а приближавшийся к ним мужчина резко остановился и сложил руки в молитвенном жесте, опуская голову.

– Не, ты столбом не стой, – фыркнул переговорщик. – Пшёл отсюда, болезный. Ну, кому говорят? У меня при тебе якорь не подымется.

– Его и корабельной цепью не поднять, – хохотнул его напарник. – Чего на юнца-то валишь?..

Скабрезные шуточки перешли в позорный визг, когда из-под плотно прижатых друг к другу ладоней мужчины резко вырвался слепящий поток света. Мощным лучом отбросило сразу двух контрабандистов – только и свистнуло в воздухе, когда тяжёлые тела пролетели над головой, с хлюпаньем падая в морские воды далеко от гавани.

В воздухе остался тёрпкий запах горелого мяса.

Державшие Камиллу мерзавцы отпрянули мгновенно, как по команде, отчего дочь Рыжего барона рухнула прямо на прибрежные камни, не удержавшись на ногах. Она ещё успела обернуться и увидеть, как исказились лица мучителей в свете луны, прежде чем оба бросились наутёк. Далеко не убежали – сверкающий незнакомец развёл руки широким круговым движением, собирая слепящие лучи в единый сияющий золотистый щит – и метнул призрачное оружие в убегавших.

Злое гудение пролетело мимо Камиллы, врезаясь кромкой слепящего щита в морских грабителей. Обоих постигла та же участь, что и товарищей: тела с хлюпаньем упали далеко за пределами гавани, а в чистом ночном воздухе вновь потянуло гарью. Камилла пригляделась и решила, что всем четверым легче, пожалуй, доплыть до корабля, нежели возвращаться к собственной лодке у берега. Это если, конечно, все живы и в силах грести обожжёнными руками.

– Вы целы?

Незнакомец уже подбежал к ней, протянул руку, позволяя девушке опереться о крепкую ладонь. Бережно поддержал второй рукой под локоть, помогая подняться на ноги. Камилла могла бы и сама, но отчего не воспользоваться, если предлагают? Особенно, если предлагает такой… Если по-добрососедски предлагают, в смысле.

– Да, благодарю, – быстро прочистив горло, певуче поблагодарила Камилла. – Если бы не вы…

Показательно пригляделась, вроде как не узнала сразу, и ахнула:

– Ведь вы… наш новый сосед! Хотя, верно, вы и не запомнили, мы всего раз, мельком, виделись…

– Отчего не помню? – улыбнулся в темноте мужчина. – Я видел вас и раньше. В Старом Сорпигале, в порту. Ваша добрая тётушка отбила у нас повозку. А ведь мы за неё наперёд заплатили.

Камилла вспыхнула, вспоминая безобразную сцену в порту, когда мэма Софур и впрямь выдворила пожилого священника из последней приличной повозки, кроя тем, что хозяин каравана духовное лицо без повозки не оставит и что-то да придумает. Вспомнила и высокого паладина с глубоким капюшоном, который сопровождал священника. Кажется, паладин хотел тогда возразить, но священник не дал. Что-то тихо обронил сопровождавшему воину, и тот смирился.

– Мне очень неловко, – пробормотала дочь Золтана Эйросского, с трудом подавляя раздражение на няньку и злость на себя. – Право, пэр… я… я не…

– Пэр Доминик не в обиде, – заверил воин. – Сказал, что нам повезло вашими трудами не ехать рядом с рыбацкой телегой. А ещё хозяин отдал нам свою повозку, во избежание конфликта с Храмом Отца. Видите, всё прекрасно разрешилось.

Камилла улыбнулась, медленно выдыхая сквозь сцепленные в улыбке зубы. Непростое дело – понравиться молодому человеку, когда за спиной уйма неблагообразного народа, который скрыть бы от людских глаз на период знакомства.

– Могу я узнать ваше имя, доблестный пэр? – несмело поинтересовалась Камилла. Даже губу прикусила в знак трепетности и смущения. – Вы спасли мою честь и, возможно, жизнь тоже. Я до конца дней буду благодарна, и если я хоть чем-то…

– Благодарите Отца Небесного, не меня, – прервал её паладин. – Как видите, я пришёл к берегу безоружным и едва ли совладал бы с ними, не будь мне дарована часть силы Храма.

Камилла улыбнулась снова, на этот раз – искренне.

– Это было прекрасно, – просто обронила она. – Я никогда прежде не видела ничего подобного.

– А я, к сожалению, насмотрелся, – без улыбки отозвался паладин. – Патрик.

– Просто Патрик? – уточнила Камилла, потирая пылающую скулу. Первый шок прошёл, и тело не замедлило напомнить о себе.

– Родовое имя в Храме Отца не имеет значения, – коротко улыбнулся паладин. – Вам больно?

– Немного, – призналась Камилла, прижимая ладонь к скуле. Как есть опухнет, и назавтра всё лицо от набрякшего синяка перекосит! И локтём при падении больно ударилась…

– Погодите.

Патрик осторожно положил ладони ей на плечи, коснулся большими пальцами подбородка. Камилла замерла, впитывая неожиданную ласку. Вот только прикосновение не оказалось ни нежным, ни требовательным: паладин просто держал её, пока руки его вновь не разгорелись мягким золотистым сиянием, и весёлые искры не перебежали на её плечи и щёки.

Свет озарил наконец и самого паладина, так, что Камилла не выдержала, вскинула глаза, разглядывая одухотворённое и по-мужески суровое лицо, глаза, тёплые, светло-карие, и тёмные волосы, стриженные непривычно коротко. Большинство воинов, каких встречала дочь Золтана Эйросского на Рыжих Островах, космы не стригли, и те так и болтались спутанной паклей, путаясь в кольчуге, шлемах и тесёмках.

– Легче? – встревоженно спросил Патрик.

От ладоней его всё ещё исходило тепло и сияние, но щекотно больше не было. Камилла неопределенно пожала плечами, дёрнула щекой, тотчас скривившись от боли.

– Не особо, – не подумав, брякнула она, тотчас спохватившись.

Патрика, впрочем, волновала вовсе не ворчливость спасённой девицы.

– Странно, – пробормотал паладин. – Обыкновенно моей силы хватает на столь лёгкие ранения. Либо вера моя слабеет, либо… вы позволите? Хочу показать вас пэру Доминику. Возможно, он подскажет, в чём дело.

– Не стоит, – смутилась Камилла: общение со священством всегда давалось ей тяжело. Духовники, ежели хорошие, видят людей насквозь, а в её-то случае прозорливости только и не хватало.

– Уверен, он не откажет, – Патрик отстранился, предложил руку, чтобы Камилла могла опереться в темноте. – И мне будет спокойнее, если я провожу вас до лагеря. Пэра?..

– Камилла, – представилась дочь Золтана Эйросского, не поправляя необычное обращение. К «ллейне» она и сама ещё толком не привыкла. – Как скажете, пэр Патрик. Надеюсь, я не слишком нарушила ваши планы на омовение.

– Омовение подождёт, – немного смущенно рассмеялся паладин. – А вы – нет. Прошу?..

***

Когда паладин с Камиллой рука об руку приблизились к разведённому на стоянке костру, и сидевшие вокруг разглядели парочку, первой охнула мэма Софур. Добрый пэр Нильс, верно, подумал, что от волнения, но Камилла знала точно – нянька наконец угадала предмет любовного интереса воспитанницы. Вопросов ночью стало не избежать.

– Что случилось, прекрасная Камилла? – подскочил Густав, едва не опрокинув миску лавочника. Тот поперхнулся нехорошим словцом, но из опасения перед незнакомцем – сдержался, не разразился целой тирадой.

– Пэра Камилла повстречала нехороших людей на побережье, – помог ей паладин. – Я объяснил молодым людям, что места для ночных прогулок хватит каждому.

– Ах, ллейна Камилла! – позабыв об осторожности, выпалил пэр Нильс. – Да как же это!.. Вы в порядке? Низкородные ничего вам не сделали?..

– Ллейна? – напряжённо уточнил паладин.

Камилла вздохнула.

– Это долгая история, пэр Патрик.

Паладин помолчал, затем усмехнулся и склонился в коротком поклоне.

– У всех нас свои секреты. Ллейна Камилла. Я позову пэра Доминика.

Патрик исчез прежде, чем Камилла успела добавить хоть слово, и девушка лишь тоскливо посмотрела ему вслед. Желанное знакомство оборвалось внезапно, а всё болтливые спутники!..

– Двигается бесшумно, – заметил лавочник, допивая бульон. – Недаром про воинов Храма говорят, будто они скользят, словно солнечный луч, неслышно и незаметно. Паладинов вообще нечасто увидишь посреди простых людей.

– Он священника сопровождает, – откликнулся переселенец, глядя, как жена отходит к детям в повозку. – Оттого вынужден. Духовник-то стар, верхом ехать уже не может. Пойду, пожалуй: время уж отдыхать, а места у костра, глядишь, не всем хватит.

Места бы хватило, но его не задерживали: и лавочник, и Густав, зачарованный близостью Камиллы и появлением паладина, сдвинулись потеснее, уступая новым знакомым.

– Скулу задели, – заметила глазастая мэма Софур, как только Камилла опустилась рядом. – Ох, ллейна Камилла… ну уж ты и выбрала…

– Кого я выбрала – не твоя забота, няня, – едва слышно отозвалась дочь Рыжего барона. – Да и вашими совместными стараниями не много шансов у меня на успех.

– Делаешь – не бойся, боишься – не делай, – хмыкнула мэма Софур. – Знаю, что не слишком меня уважаешь, шустрая ты вошь, но уж в одном я разбираюсь крепко: мужского взгляда не пропущу. Вот и этот, хоть и воин Храма, а смотрел на тебя внимательно. Хорошо так смотрел…

Камилла только отмахнулась.

Паладин вернулся не один: к костру медленно, с трудом передвигая ноги, направлялся старенький духовник. Гостям успели и место подготовить, и горячего фруктового напитка разлить, а пэр Доминик всё ступал, шелестя ступнями и плотным балахоном, от повозки к общему костру. Камилла смотрела не на священника. Пэр Патрик вновь накинул чёрную рубашку под горло да перепоясался, разве что плаща не надел. И сопровождал невыносимо медленного, сухонького духовника с таким необыкновенным терпением и искренней заботой, что и у Камиллы на миг дрогнуло сердце. Паладин, воин Храма, наделённый особым даром, у которого, верно, другие стремления и заботы имелись – терпел и не раздражался. А вот у неё совладать со злостью на собственную няньку не всегда получалось. Впрочем, этот старенький священник наверняка не хлестал столько вина, сколько мэма Софур.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – захлопотала последняя, без церемоний подхватывая духовника под второй локоть и помогая усесться на лучший пенёк, покрытый, стараниями лавочника, мягкой шкурой. – Вот, испробуйте! Вам прогреться в самый раз…

Пэр Доминик оказался стариком с белой, словно облако, бородой, и выцветшими голубыми глазами. Совершив благословение, он с трудом опустился на пенёк и опёрся обеими руками на трость, отпустив наконец локоть паладина и крепкую, словно ковш, ладонь мэмы Софур.

– Которую ты исцелить не смог? – едва слышно прошелестел духовник, не сводя светлых глаз с Камиллы.

Дочь Золтана Эйросского поёжилась, но взгляда не отвела.

– Ну, тут понятно, – как только Патрик указал на Камиллу, слабо и светло улыбнулся пэр Доминик. – Взгляни на неё внимательно, Патрик Блаунт. Тут наука нехитрая. Огненная кровь Эйросских ллеев…

Восхищённо ахнул Густав, хитро прищурился торговец, заворчала мэма Софур, покраснел пэр Нильс, тревожно поглядывая на спутниц, а пэр Доминик внезапно тихо рассмеялся.

– Подросла, – всё ещё улыбаясь, прошелестел духовник. – В последний раз я тебя на руках держал, доставая из освящённой воды… Как сейчас помню: пустой храм, я, уставший после службы… Только подхожу к двери, как та распахивается. На пороге – воин благородной крови, с огненной головой, а на руках – младенец. Прелестная девчушка с глазами-изумрудами и улыбкой лукавой и очаровательной… И ямочки на щеках…

Пэр Доминик улыбнулся, потрепал подвинувшуюся к нему Камиллу по ещё влажным прядям.

– Жив ли ещё твой опальный отец, дитя?

Камилла старательно не смотрела по сторонам, неопределенно поводя плечом.

– Не знаю. Думается мне, был бы жив, уже бы объявился.

Патрик осторожно опустился рядом с духовником на корточки, внимательно вгляделся в лицо Камиллы.

– Так вот почему я не сумел её исцелить, отец? – тихо спросил он.

– Почему? – тут же вскинулась Камилла, потому что пэр Доминик лишь молча кивнул чуть трясущейся головой.

– Ведь ты из рода Эйросских ллеев, – откашлявшись, с трудом пояснил священник. – В мире осталось не так много благородных родов, в ком сохранились остатки древней магии. Это, безусловно, королевский род – род нашего величества Родрега Айронфисского – его кузена ллея Тадеуша Эйросского и их младшего кузена, ллея Салавата Рэдклиффского. Есть также род Ватерлисских, однако там давно не рождалось магов. Четыре благородных рода, чья сила по-прежнему велика и неугасима. Вот только передается лишь по мужской линии, первенцам от древа…

– А по женской? – нахмурилась Камилла. Новости не порадовали. С магией дочь Рыжего барона на Островах не сталкивалась, если не считать ярмарочные трюки колдовством, и то, что впереди, помимо зла знакомого, поджидало зло незнакомое…

– Женщины благородной крови этих родов устойчивы к магии, – коротко улыбнулся пэр Доминик. – Даже к благословенной силе Храма, дарованной каждому, кто служит Отцу. Вот и ты, Патрик, – полуобернулся к паладину духовник, – не сумел. Будь её кровь разбавлена, тогда, вероятно… Но это дитя – прямая наследница Эйросских ллеев, ведь у Тадеуша нет других потомков. И у благородного Золтана, очевидно, других детей не появилось…

– О, хозяин был верным супругом, – горячо поддержала мэма Софур, едва ли поняв с половину того, о чём толковал духовник. Нянька относилась к тому благословенному типу людей, кто, слушая до конца, забывал начало, а забыв начало, не понимали конца. – А как любил покойную жену! На Рыжего барона заглядывалась каждая первая! Но хозяин хранил верность даже после того, как красавица Района, упокой Отец её душу…

– Няня, – не выдержала Камилла. – Не думаю, что это кому-то интересно.

– Отчего же, – мягко улыбнулся паладин. – Я полностью разделяю чувства вашего отца, ллейна Камилла. Верно, он следовал блаженной заповеди о том, что жить днём нужно так, чтобы ночью спать спокойно. И где бы он сейчас ни был, я верю, что душа его спокойна.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Камилла.

– Да вы кушайте, – подсунула духовнику миску с тёплой похлёбкой мэма Софур. – Эдак они вас разговорами уморят! На вас же смотреть больно – кожа да кости. И хлеб берите, мягкий покуда…

Камилла покраснела, но Густав вовремя отвлёк внимание духовных лиц от настырной няньки.

– Пэр Патрик, – задыхаясь, позвал повар, – я слышал, что паладины бессмертны. По правде, я впервые встречаю… воина Храма. Утешьте моё любопытство… это правда?

– В чём ценность жизни, если не понимаешь, что впереди ждёт смерть? – пожал плечами паладин. – Так ты едва ли задумаешься о последствиях собственных поступков. И без того не каждый десятый это делает.

– То есть – нет? – разочарованно протянул Густав. – И вы можете умереть, как и всякий человек?

Патрик тихо рассмеялся.

– Я и есть «всякий человек».

Молодой повар недолго переваривал разрушенный образ идеального воина.

– И часто приходиться вам сражаться?

– Работы хватает.

– И с чудищами с Дальних Островов встречались? – разошёлся Густав, раскрасневшись от собственной смелости.

– Приходилось.

– Тогда вы точно бессмертны! – ахнул повар. – Из тамошних пещер живым никто не уходил!

– Это преувеличение.

– Я восхищаюсь вами, – выдохнул Густав. – Разумеется, такой человек, как вы, даже говорить о смерти брезгует… Ах, да что вам смерть? Только трусы боятся смерти!..

– Так то геройской смерти, – коротко улыбнулся паладин. – А обыкновенной смерти боится каждый, даже герой.

Камилла улыбнулась, впервые по-настоящему вглядываясь в воина Храма. Глаза оказались не просто карими – тепло-карими, лучистыми и очень внимательными. И улыбка совсем не вязалась с образом грозного и сурового воина. Светлая, быстрая и тёплая… так и тянуло коснуться кончиками пальцев… Не улыбки, а изогнутых губ, разумеется.

Тотчас вспомнились собственные смуглые, загрубевшие от путешествия и работы руки, и Камилла поспешно спрятала их в рукава платья.

– …благородна, образована, благочестива, – настойчиво нашёптывала тем временем мэма Софур на ухо священнику. Тот, несмотря на почтенный возраст, на слух не жаловался, а громкий шёпот слышали все присутствующие, так что пэр Доминик невольно пытался отодвинуться от напирающей няньки. Получалось у сухонького духовника, ограниченного пеньком, плохо. – При таком багаже в столице уж какой-нибудь жених да сыщется! И собой недурна, а, отец? Вы что скажете? Небось вы уж в этих делах разбираетесь…

Камилла медленно прикрыла глаза, едва справляясь с раздражением. Усилиями мэмы Софур образ благородной и нежной девицы явно рушился на глазах у внимательно слушавшего паладина, и терять, вскорости, окажется нечего.

Отвлечь внимание – задача не из простых, но только не для воспитанницы мэма Фаиля. Голосом Отец Небесный не обделил, но даже если бы напрочь обошёл вниманием – Камилла была готова сейчас на всё, чтобы только заставить няньку умолкнуть. И сделать это… благородно.

– Мне говорили, терпение – дар,

Что не даётся бунтующим духом,

Но что же мне делать, если, по слухам,

В крови моей дара другого пожар?

Мне говорили, вперёд – лишь с надеждой,

Благодаря за всё то, что сбылось,

Но как же унять в сердце глупую злость,

Когда всё не будет так же, как прежде?..

Мне говорили, вверх смотреть с верой,

По сторонам – лишь с любовью; но вот

Снова поток горькой правды несёт,

Сердце окутав пепельно-серым.

Я расскажу всё тебе, дивный странник,

Не расспросив – кто, откуда, зачем, –

Вывалю на тебя ворох проблем

И поделюсь самой страшною тайной.

Я расскажу всё, как было; пусть стыдно!..

Я за чертой, где могила гордынь,

Словно жую от досады полынь,

Расковыряв старый шрам ненасытно.

Я расскажу, – ты услышишь, я знаю!..

Может, на всю жизнь запомнишь меня,

Только на сердце не станет огня,

В день, когда снова тебя повстречаю.

Здесь начинаются наши дороги,

Скрестятся ль снова – попробуй пойми,

Ты на прощанье подарок возьми,

И не давай места в сердце тревоге.

…Мне говорили, что лучше молчать, -

Тишина сердца любви помогает.

Жаль, что так поздно порой расцветает,

Жаль, что так больно потом вспоминать…

…Тишина у костра не нарушалась даже одышкой мэмы Софур. Нянька промокала глаза несвежим платком, бесшумно, явно задумавшись о своём, а восхищение на лице Густава освещало собравшихся ярче, чем уголья затухавшего костра. И всё же их света оказалось достаточно, чтобы Камилла встретилась взглядом с Патриком.

– Отец щедро одарил тебя, дитя, – судя по голосу, пэр Доминик улыбался. – А значит, щедро и спросит. И пригодится тебе, чадо, каждый из твоих талантов…

Паладин мгновенно вскочил на ноги, едва уловив слабое движение кистью. Старый духовник тяжело опёрся на посох, на локоть пэра Патрика, и, благословив присутствующих, отправился в медленный путь обратно к повозке. Вслед за ним задумчиво разошлись остальные, единодушно, но немногословно выражая восхищение голосом молодой спутницы.

Камилла вяло улыбалась в знак благодарности, беззастенчиво отвернувшись от восторженного Густава. Подцепив расчувствовавшуюся няньку под локоть, дочь Рыжего барона кивнула пэру Нильсу, который тотчас услужливо подставил плечо мэме Софур с другой стороны, и двинулась в сторону повозки.

– Ох, ллейна Камилла, – только и вздохнула нянька, укладываясь спать.

Ни слова больше не прибавила, что для словоохотливой мэмы Софур оказалось верхом деликатности, шумно повздыхала перед сном, но, уставшая за день, заснула быстро. Камилла смотрела в темноту ещё долго, прежде чем наконец смежить веки.

Богатое наследство, жажда отобрать своё, предвкушение борьбы и сладкой жизни внезапно отступили. Ехать в столицу хотелось всё меньше, сидеть у костра – всё больше. И смотреть, смотреть в теплоту ореховых глаз, с грустью понимая, что слишком другой, слишком чистый, слишком…

Слишком видит насквозь, а оттого – какими ухищрениями перехватить хоть частичку этого тепла? Видно же.

Дочь Золтана Эйросского перевернулась на другой бок, спрятала лицо в рулоне собственной одежды, служившей подушкой, и затихла.

Утром караван тронулся рано. День прошёл тоскливо: караван сделал привал лишь единожды, и повидаться с пэром Патриком Блаунтом, как ни выглядывала Камилла, не удалось. Да и то сказать – теперь стесняло и собственное не слишком изысканное платье, перешитое из запасов покойной матери, и старая шаль, которую самое время на половую тряпку пустить. Даже купленная мэмой Софур новенькая накидка, и впрямь прехорошенькая, бежевая, с тонкой вышивкой по краю – отчего-то не порадовала.

Немного скрасила долгий и тряский день тоненькая плиточка заморской сладости, которую мэма Софур, воровато оглядываясь на задремавшего пэра Нильса, протянула воспитаннице.

– Снова у соседей стащила? – хмуро поинтересовалась дочь Рыжего барона.

– Да у них много, – успокоила Камиллу нянька. – Сколько тащу, а из мешка не убывает. Не заметят даже!

Настроение и так скатилось ниже некуда, а оттого на выволочку старой няньке сил не осталось. Камилла сгрызла коричневое лакомство и немного повеселела.

К вечерней стоянке настроение снова ухудшилось. Камилла посмотрелась в серебряное зеркальце, поправила то, что можно поправить, закрыла накидкой то, что нельзя, выпустила несколько медных локонов из нехитрой причёски, и со вздохом выбралась из повозки.

Костёр в этот раз устраивал Густав, блеснув кулинарным талантом из снесённых к общему котлу харчей. Каша у повара с Ближних Островов получилась и впрямь потрясающей – ароматной, с душистыми травами, без единого комочка – и буквально таяла во рту. К каше повар приготовил и лепёшки, странного зеленоватого цвета, но на вкус нежнейшие, мягкие и отдающие мёдом.

– Для тебя старается, – буркнула мэма Софур, улучив минуту.

Камилла отставила тарелку с кашей и оглядела спутников. В их части каравана тех ни прибавилось, ни убавилось: всё те же лица у костра. Камилла вздохнула и вскользь глянула на оставленные повозки.

И улыбнулась, не владея враз посветлевшим лицом.

– Вечер добрый, отец! – первым поздоровался Густав. – Только вас и ждали!

Пэр Доминик улыбнулся, присел на спешно принесённое торговцем полено, и кивнул паладину, показывая, что дальше справится сам.

Тот огляделся и сел на единственное свободное место, рядом с пэром Нильсом. Поставил на расстеленной тряпице мешочек с засахаренными фруктами:

– Угощайтесь.

Густав попробовал первым, за ним потянулись остальные. Мэма Софур буркнула на ухо Камилле, что лучше бы принёс того, коричневого и сладкого, а Камилла не сводила глаз с паладина. Тот, кажется, тоже лицом не владел, потому что улыбался в ответ так же открыто, не сводя с неё внимательных глаз.

Спеть в этот раз Камиллу упрашивали сразу все. Она не отнекивалась: отчего не спеть? Если и голосом Отец не обделил, и настроение появилось, и впечатлить ещё больше хотелось.

В этот раз пелось о весёлом, лёгком и возвышенном; торговец ухмылялся, набивая трубку табаком; семья переселенцев дружно хлопала в ладоши, пэр Нильс многословно и витиевато восхищался, мэма Софур хмыкала, а Густав не сводил влюблённых глаз ни на минуту. Даже вскипевшие в котелке фрукты едва не прозевал.

– До столицы два дня осталось, – вздохнул молодой повар, подсаживаясь к Камилле. – Дорогая Камилла… я хотел…

Дочь Рыжего барона вскочила, быстро извинилась и юркнула к повозке. Ох, не вовремя влез Густав со своими признаниями да прошениями!..

Там, у повозок, куда почти не доходил свет костра, её и нашёл паладин.

– Вас что-то гложет, ллейна Камилла. Я заметил.

Дочь Золтана Эйросского обернулась, вгляделась в спокойное лицо преследователя и медленно выдохнула. Нет, с таким серьёзным лицом к девушкам не подходят. С романтическим интересом – не подходят. Наверняка его только что-то особое интересует – паладины, они такие, всё должны знать.

– Вы когда-то стремились к чему-то, только чтобы на полпути понять, что и не хотите этого больше, пэр Патрик? – тяжело поинтересовалась она.

– Сомнения – случались, – признал Блаунт. – Но это только сомнения. Нужно уважать свой выбор, сделанный однажды.

– Но ведь тогда, однажды, вы могли и ошибиться, – заметила Камилла. – Что теперь?

– Надо признать ошибку. Но для этого нужны действительно веские причины. О чём вам жалеть, ллейна Камилла?

Дочь Рыжего барона тяжело вздохнула, вгляделась в звёздное небо и заговорила:

– Да о том, что своими ногами иду посмешищем становиться. Взгляните на меня, пэр Патрик, – Камилла развела руками, отчего новая накидка соскользнула с плеч, повисла на локтях. – Разве я похожа на благородную ллейну? Пэр Нильс говорит, следует первым делом отправиться во дворец, потому как не в правах и интересах регента разбираться с нищенками у порога. Он может и запереть в казематах, чтоб не ломать голову над непрошеным явлением. Идти надо к королю Родрегу Айронфисскому, выбивать приём, благо, у пэра Нильса сохранились связи… И если нас допустят к его величеству до того, как мы состаримся – кого он увидит перед собой? Даже почтительный пэр Нильс не отрицает, что и кожа у меня цвета неблагородного, и на голове не волосы, а пакля рыжая. И руки у меня грубые, и говорю не так, как во дворце принято… На Островах меня принимали за благочестивую девицу, но потому лишь, что папенька мой пол-города вырезал в качестве предупреждения. Да и я как-то по мордас… отпор давала. Едва ли этим, – Камилла снова без воодушевления кивнула на старенькое платье, помотала в воздухе ногой в стареньком кожаном башмаке, – сразишь придворных советников и его величество наповал…

– Не рыжая.

      Камилла даже с мысли сбилась, чего никогда с дочерью Золтана Эйросского прежде не случалось.

– А?

Патрик шагнул ближе, почти вплотную, коснулся волнистого локона кончиками пальцев.

– Цвет ваших волос, ллейна, называется медный… В высоком обществе есть десятки названий для различных оттенков одного и того же цвета… И вам повезло, потому что… это очень красиво.

Рука паладина замерла, словно в нерешительности, и, кажется, от кончиков пошло слабое сияние. Камилла замерла, но бесконечно долгий миг не перешёл ни в прикосновение, ни в… другое, чего и хотелось, и боялось.

– Вы очень красивая, ллейна Камилла, – негромко проговорил паладин, опуская руку. – И невероятно сильная. Вы… буквально светитесь изнутри, хотя… верю, что жизнь ваша не была похожей на сказку. И тем не менее, вы не растеряли ни смелости духа, ни бесстрашной улыбки…

Камилла вздохнула – скорее разочарованно, нежели облегчённо.

– Если я не буду смеяться, я буду плакать, пэр Патрик.

Паладин улыбнулся уже открыто, помолчал, прежде чем обронить:

– Много лет назад я попал в скверное положение. Лишился родителей, попал в дурную историю, сотворил страшные вещи, утратил состояние и впал в отчаяние. Я был очень молод, моложе, чем вы сейчас, ллейна Камилла, и подсказать мне оказалось некому. Пэр Доминик помог. Он тогда сказал, что, когда тебе плохо, найди, кому ещё хуже, и помоги.

– И сработало? – без воодушевления спросила Камилла.

– Вполне, – улыбнулся Патрик. – Я с тех пор больших глупостей не делал.

Камилла усмехнулась, с удивлением разглядывая молодого паладина. Верно, не менее десятка лет старше, чем она, а… светлый такой. В то, что пэр Патрик Блаунт был способен на глупости, отчаянно не верилось.

– Вернусь к костру, – словно сомневаясь, обронил Патрик. – Не задерживайтесь, ллейна Камилла.

Она только кивнула, провожая высокую фигуру взглядом. Вздохнула разочарованно, прошлась вдоль повозок, остановившись у соседней, где ночевал старый священник с паладином. Удивлённо покосилась на походный мешок прямо у ступеней деревянной лесенки, по которой пэр Доминик, поддерживаемый Патриком, обычно забирался внутрь.

Рука сама потянулась – ну, не завязано же? И возьмёт она немного, только понюхать самую малость…

Мэма Софур не солгала – в боковом кармане мешка оказалось сразу несколько плиток коричневого и сладкого. Камилла подумала, осторожно вытащила одну, быстро спрятала у своей повозки и, вздохнув ещё раз, уже из-за того, что не удержалась от соблазна, вернулась к костру.

***

Замок на горе оказался прекрасен. Огромный, что скала, с сияющими белыми стенами, куда вела устланная светлым кирпичом широкая дорога. Караван туда не направился – остановился в изножье горы, где раскинулась портовая столица королевства.

Караванщики тотчас принялись распрягать животных да следить, чтобы кто чего не утащил ненароком, а переселенцы да путешествующие – споро выпрыгивать из повозок, забирать скарб и так же живо двигаться каждый в своём направлении. Короткое путешествие подошло к концу, равно как и завязанные в пути знакомства да привязанности.

– Куда вы теперь, ллейна Камилла? – благоговейно спросил Густав, пока мэма Софур туго затягивала тесёмки небольшого мешка, а пэр Нильс с трудом разминал затёкшую спину и ноги.

– В гостиный двор, – медленно отозвалась Камилла. – Помыться. В приличный вид себя привести.

По глазам Густава можно было сказать, что его в Камилле и так всё устраивает, но повар сдержался.

– А я к дяде пойду, в повара, – быстро проговорил Густав. – Тот уж и место для меня приготовил. Вы заглядывайте, таверна «Столичная», одна из лучших в Стоунхолде!

– А как же зелёная таверна? – без интереса спросила Камилла.

– Будет всенепременно, – с жаром пообещал повар. – Как только обживусь да соберу достаточно денег, чтобы выкупить у дяди старый курень у берега. Пора показать людям, что пища растительная лучше пищи падальщиков и…

– Рёбрышек бы жареных, – не слушая повара, мэма Софур шагнула к воспитаннице, беря её под локоть. Несколько мешков с вещами нянька удерживала одной рукой, на плече. – Да пожирнее, можно с кровью. Это первым делом! Затем разместиться, отдохнуть… наутро бы крылышек в меду или, на худой конец, сердечек куриных, в соусе… Что у нас по монетам, ллейна Камилла?

Камилла кисло улыбнулась оторопевшему повару, кивнула на прощание:

– Свидимся, пэр Густав, – и замерла, увидев осторонь, у самой дороги, ожидавшего её паладина.

То, что Патрик Блаунт ждал именно её, никем и не оспаривалось: слишком уж внимательно, не отрывая глаз и не стирая лёгкой улыбки с лица, паладин смотрел на Камиллу. Мэма Софур вздохнула, отпустила локоть воспитанницы и подцепила плечо пэра Нильса, подбоченившегося от такой чести. А может, крепкая хватка няньки повлияла: старый пэр вдохнуть боялся.

– Я должен сопроводить пэра Доминика в монастырь, – проронил Патрик, как только Камилла подошла. – И продолжить службу в Храме. Я… не знаю, где буду завтра, ллейна Камилла, я… себе не принадлежу. И всё же позвольте сказать: я нашу встречу не забуду. Правда, не забуду. Я ничего не могу предложить вам… и оттого ничего не прошу. Но хочу сказать: вы останетесь со мной. В молитвах. В путешествиях. Я буду помнить…

Камилла поверила. Как-то мэма Софур, разглагольствуя о мужчинах, обронила, что женское чутьё или есть, или нет, а то, что приходит от опыта, уже ничем не поможет. И когда чутья нет, мол, то и совершаются бабьи глупости, а коли оно есть – то с мужчинами проблем не будет. Воспитанницу мэма с гордостью и по праву считала «хитрой злыдней, у которой язык самим себом подвешен», и потому на её счёт не беспокоилась.

Вот только ничем Камилле её чутьё сейчас не помогало. Что с того, что паладин говорил правду? И что с того, что он к ней и впрямь неравнодушен? Здесь начинались их дороги – и скрестятся ль снова, попробуй пойми…

– Пэр Патрик, – грустно отозвалась Камилла, не глядя в лицо паладина. Слишком опасно: в глазах предательски и непривычно щипало. – Вы старше меня и, верно, знаете лучше. Возможно, даже встречали раньше… Так подскажите… Что такое любовь?

Паладин не отзывался достаточно долго, чтобы Камилла всё-таки подняла на него глаза. Лицо Патрика Блаунта оставалось серьёзным и спокойным, когда он ответил:

– Я – не лучший советник, ллейна Камилла, ведь у меня нет никакого опыта… Но думаю, что любовь – это когда каждый вечер у меня из мешка воруют шоколад, а я продолжаю класть его на одно и то же место.

ГЛАВА 3. Столица

Народ в столице оказался пуганый и деловитый, да и кошельки носили в поясах, так что не подобраться. Едва не попавшись страже в сутолоке на местном рынке, Камилла отчаялась обрести дневной заработок, стащила с прилавка сочный персик и отправилась на пристань – наблюдать за прибывавшими в столичную гавань кораблями. Заход судов в порт Стоунхолда стоил баснословно, потому не каждый капитан мог его себе позволить, и не каждый торговец пользовался услугами столичной гавани. А ещё – столичная гавань не принимала суда с Островов.

Даже с Зелёных, давно освоенных королевством Айрон, с обширным приходом Храма Отца, откуда плыли пэр Доминик и сопровождавший его паладин Патрик Блаунт. Даже с Ближних, ещё не до конца изведанных, но споро осваиваемых, откуда прибыл молодой повар Густав. С Дальних Островов, известных только невольничьими рынками, дикими племенами и жуткими чудовищами, кораблей не принимали даже отдалённые порты. Да и с Рыжих Островов, оплота контрабандистов, шахтёров и мародёров, родины наследницы Эйросского замка, корабли зачастую разворачивали. Только две гавани и принимали – в Сорпигале и в крупнейшем городе королевства Айрон, славившейся свободной торговлей и необычайно сплочёнными гильдиями.

Сегодня же день в порту был явно неторговый. У пристани покачивался небольшой богатый корабль, и слуги сносили по трапу сундуки и тяжёлые узлы с вещами. Камилла, устроившись на ограде у самой кромки воды, обсосала персиковую косточку и прицельно запулила ею в воду, выбив несколько водяных «блинчиков». Местечко, которое облюбовала дочь Золтана Эйросского, оказалось востребованным: здесь в шумные дни торговали цветами, рыбой и пирожками, встречая прибывающих, но сегодня, ввиду единственного корабля, торгующих оказалось мало. Всего одна торговка цветами, сидевшая в порту до поздней ночи, и Камилла.

– Шла бы отсюда, – посоветовала сухонькая, но на удивление крепкая цветочница. – Нашла, где кусочничать. За портовую девку ещё примут.

– А тебе что за дело? – без особого жара поинтересовалась Камилла, пристально наблюдая за богатыми тюками и ящиками. Тяжеленные! Если и останутся без присмотра, не то что стащить незаметно – с места сдвинуть не получится.

– Да не похожа ты на местных девок, – пожала плечами цветочница. – Явно не твоё ремесло. Так и шла бы, покуда не попутали. Как стемнеет, так и не посмотрят, согласная или нет.

– Светло ещё, – огрызнулась Камилла.

– Ну хоть отодвинься от меня, – нахмурилась соседка. – Вон, вишь, покупатель летит! Явно при деньгах, небось встречать приезжих!

Камилла оглянулась на въезд на причал. И впрямь прилетел удалец, верхом на роскошном вороном жеребце – целое состояние стоит, как пить дать! – да с целой свитой сопровождающих. Увидев, что разгрузка корабля уже началась, тот спрыгнул на дощатый настил пристани и размашистым, нарочито уверенным шагом направился к трапу. Камилла успела разглядеть болезненно-бледное молодое лицо, обрамлённое светлыми волосами, прихваченными серебряным обручем. Руки оказались унизаны драгоценными перстнями поверх кожаных перчаток, богатый плащ не скрывал ни дорогого камзола, ни дорогих украшений на нём.

– Купите цветы прекрасной даме! – встрепенулась торговка, как только тот приблизился. – Свежие, лучшие розы во всём Стоунхолде!

Благородный её даже взглядом не удостоил, проходя мимо ограды к пристани. Камилла фыркнула, покачав головой.

– Тут и сил тратить не стоило, тётушка, – с интересом приглядываясь к экипажу, остановившемуся у въезда в порт, усмехнулась дочь Рыжего барона. – Видно же, человек при деньгах и встречает подобную же девицу. Что ему твои чахлые бурьяны? У него своего добра навалом, от собственных, поди, садовников.

Торговка проводила взглядом роскошную корзину свежайших душистых лилий, которую нёс за богатым господином слуга, и даже руки с букетами опустила.

– За седмицу едва ли с дюжину продала, – пожаловалась цветочница. – Чем внучку сегодня кормить буду?

Камилла пригляделась к хваткой, загоревшей почти до черноты женщине, и устыдилась: тяжким трудом давался той хлеб, и насмешек поверх и без того несладкой жизни цветочница не заслуживала.

– Может, хоть этот купит? – с надеждой глянула торговка на вышедшего из экипажа господина в чёрном камзоле. Сощурилась подслеповато, пытаясь разглядеть возможного покупателя.

– Вряд ли, – не стала обнадёживать Камилла, рассматривая холодное и уже немолодое лицо, зачёсанные назад волосы и аккуратную круглую бородку, обрамлявшую тонкие, плотно сжатые губы. Этот мужчина двигался неторопливо, заложив руки за спину. Простой тёмный плащ с алым подбоем не служил украшением к обманчивой простоте убранства, а украшений благородный не носил вовсе, но Камилла буквально кожей ощутила исходящую от него опасность. – Этот вообще садовников не держит. И в садах у него вместо цветов и благоухающих кустов – слизь да болота, судя по кислому виду. Такое ощущение, что болотная вонь ему в кожу въелась – морщится, словно навозу нюхнул.

Цветочница не выдержала и прыснула, тотчас опустив голову, когда мужчина в сопровождении двух воинов прошёл мимо. Тот, в отличие от молодого предшественника, остановился. Медленно повернулся к женщинам, от чего цветочница склонила голову ещё ниже, а Камилла, напротив, вскинула лицо повыше, чтобы рассмотреть нежданного собеседника.

Вблизи тот оказался ещё неприятнее: ухожен да намаслен, натянутая кожа на черепе благоухала непонятной мазью; лоб, высокий и умный, и глаза, тёмные и неподвижные. Мог бы быть прочти привлекательным, лениво подумалось Камилле. Мог бы – но степень презрения в немолодом господине оказалась столь высока, что пробивалась и в пустом взгляде, и в опущенных уголках губ, и даже в морщинах у глаз. Это, увы, портило все черты благородного лица.

Их взгляды пересеклись, и Камилле показалось, будто от близкой морской глади потянуло холодом. Вот только ученица мэма Фаиля, рождённая на Ржавых Островах, в таких молчаливых перепалках участвовала не раз. Нельзя показывать ни тени неуверенности, тем более – страха. Вызова во взгляде тоже не должно быть. Просто пристальное спокойствие, готовность к действию – так растолковывал ученице мэм Фаиль, уча премудростям обращения со сложными покупателями.

Сейчас Камилла не чувствовала ни неуверенности, ни почтения. Да и богатого господина не боялась тоже. Не того полёта птица, чтобы тратить на неё, уличную нищенку, драгоценное время.

Потратил.

Шагнул почти вплотную, склоняясь над сидящей девушкой.

– Нельзя так смотреть на людей, – не то проговорил, не то прошелестел мужчина, не отрывая взгляда от Камиллы. – Может случиться несчастье.

– Простите её, светлейший ллей Салават, – пробормотала торговка, не поднимая головы. – Она из приезжих, достойных господ в глаза не видела, сама без роду и племени…

Дочь Золтана Эйросского нахмурилась, оглядывая странного собеседника. Тот медлил, разглядывая Камиллу с головы до ног. Такое внимание к портовой попрошайке оказалось непонятным, но Камилла редко задавалась непонятными вопросами. Нравится – так пусть смотрит. Чай, не он первый, не он последний. Рук не распускает, и ладно.

– Дядя, – позвали с пристани, и ллей Салават словно встрепенулся. Медленно, тяжело он оторвал взгляд от лица Камиллы и так же неторопливо направился к трапу.

– Ты что, – пихнула Камиллу в бок торговка, – это же сам ллей Салават! Главный советник его величества Родрега! И милостью Отца главный претендент на престол, после несчастья, постигшего светлого ллея Тадеуша Эйросского…

Камилла спрыгнула с бортика, пропуская стражу ллея Салавата и его племянника. Обхватила себя за плечи, напряжённо наблюдая за собранием на пристани. Шагнула ближе, не слушая шиканий цветочницы.

Пэр Нильс уже третью седмицу пробивался на приём в королевский дворец, и каждый день возвращался с неутешительными новостями: старые связи ничем не помогли пожилому учителю, а в живой очереди на приём пэр Нильс оказался не в первой сотне. Мэма Софур скучнела с каждым днём, особенно когда пришлось им съехать из довольно приличной таверны в клоповник подешевле, а оттуда – в хижину на берегу рыбацкого посёлка, раскинувшегося чуть в стороне от города. Рыбак, владелец лачуги, оказался падок на выпивку и за бутылку вина согласился их пустить. Пэр Нильс едва не плакал, утверждая, что это недопустимо для светлейшей ллейны Камиллы, и что он рассчитывал на помощь столичных друзей, и что так не должно было случиться…

Камилла только крепче сжимала губы. Няньке полезно посидеть на рыбной диете, пэру Нильсу не повредит закалка характера, а ей позарез нужен собственный замок, земли и всё, что к ним прилагается. Пути назад не было – дочь Рыжего барона не собиралась возвращаться на родину.

Вот только пэр Нильс не выдерживал столь тяжёлых условий – сказывался возраст; нянька выпивала с хозяином лачуги всё чаще, и времени у Камиллы оставалось всё меньше. Во владения Эйросских ллеев её не пустят без высочайшего распоряжения, и все пути так или иначе упирались в замок Стоунхолда. И короля Родрега Айронфисского. А значит, ей требовалась аудиенция – и не когда-нибудь, а сегодня. Или вчера, потому что добывать средства на существование у Камиллы получалось всё хуже: местное ворьё свои рынки стерегло жёстко.

– Ллейна Одетта, – расплылся в холодной улыбке молодой господин, подавая руку спускавшейся по трапу молоденькой девушке в богатой одежде. Плащ на тоненькой фигурке казался тяжелее самой ллейны, а светлые волосы, короной обрамлявшие хорошенькое личико, добавляли облику ллейны Одетты воздушности и трогательной беззащитности.

Камилле та показалась совсем ребёнком, ни к жизни, ни к учтивому пустословию не приспособленным.

– Ллей Ленар, – губы ллейны Одетты дрогнули, нерешительно и словно от страха, а не от радости лицезреть встречающего.

– Счастлив видеть свою прекрасную невесту в добром здравии, – склонил голову ллей Ленар, и по губам его тоже скользнула улыбка. Камилла бы сказала – неприятная. – Безопасным ли было путешествие? Море благоволило вам?

– От Новой Гавани в Стоунхолд – всего два дня пути, ллей Ленар, – отозвались с палубы. – Мы не успели бы ни устать, ни заболеть за столь короткое время.

Ллей Ленар выпрямился, отпуская руку невесты, и тотчас вновь склонился в почтительном поклоне. Из-за его спины шагнул ллей Салават, а Камилла тихо выдохнула, наблюдая, как по трапу спускается самая прекрасная из женщин, которых она когда-либо видела.

Светлые волнистые волосы оказались уложены просто, но с таким изяществом, что каждая прядь лишь подчёркивала совершенство и без того изумительного лица. Глаза, глубокие, серые, казались расплавленным серебром, а правильные черты словно наносили акварелью – ни единой резкой линии, ни одной тёмной краски. Платье на прибывшей оказалось длинным, в пол, скрывавшем лодыжки, но открывавшим совершенные плечи. Даже накидка вместо походного плаща оказалась светло-серой, не скрывавшей ни красоты убранства, ни плавных изгибов женственных форм.

– Ллейна Бианка Ватерлисская, – тонко усмехнулся ллей Салават, поднимаясь по трапу и подавая ей руку. – Рад приветствовать вас в Стоунхолде.

Ллейна Бианка приняла руку, но тотчас и отдёрнула, спустившись с трапа. Вовремя, потому что ллей Салават потянул ладонь прибывшей к губам.

Камилла скользнула ближе, унимая нервную дрожь. Как он сказал?..

«Ллейна Бианка… детская любовь… Золтан с Бианкой были неразлучны…».

Надо признать, вкус у батюшки имелся. Правда, на покойную маменьку прекрасная, как сон, ллейна Бианка и впрямь похожа не была. И что только нашёл в смуглой и диковатой Районе юный ллей Золтан? Пожалуй, теперь Камилла хорошо понимала и разочарование, и недоумение старого учителя.

– Вы прибыли поздно, большинство гостей уже размещены в восточном крыле замка, – проронил ллей Салават, ничуть не смущённый холодностью гостьи. – Но я придержал лучшие покои для вас, ллейна Бианка, и для вашей очаровательной дочери.

– Вы очень добры.

– Это самое малое, что я мог сделать для невесты моего племянника.

– Об этом я и хотела с вами поговорить, ллей Салават, – чуть запнувшись, решительно продолжила ллейна Бианка, привлекая к себе дочь. – Ваша договорённость с моим покойным мужем…

– …остаётся в силе, – почтительно склонил голову ллей Салават, но Камилле показалось – по тонким губам королевского советника скользнула быстрая усмешка. – Не переживайте, ллейна Бианка: я не нарушаю данного слова. И мой племянник, я уверен, будет счастлив соединиться с ллейной Одеттой законным союзом. Прошу вас – экипаж ждёт.

По лицу ллейны Бианки Камилла бы сказала, что той есть, что добавить, но благородная не стала выяснять отношения прямо на пристани. Коротко кивнув, ллейна Бианка отдала слугам распоряжения, ллейна Одетта с трепетной улыбкой приняла из рук жениха роскошную корзину с цветами, и вся процессия двинулась к выходу из порта.

Развернувшись, Камилла выхватила цветы из рук торговки.

– Ты что?.. – только и ахнула та, не успев ни разгневаться, ни разразиться бранью.

– Продать хочешь? – только и бросила ей Камилла.

Дочь Рыжего барона спрыгнула на ступени, ведущие с пристани к выходу из порта. Протянула почти увядшие цветы отпрянувшим ллейнам.

– Порадуйте себя в этот непростой день, – быстро выдохнула Камилла. – И нас порадуйте тоже! Хорошие цветы, собирались лично и с любовью… а не понравится – заменим! Завтра соберём и лично в руки доставим! Возьмите, прекрасные ллейны!

Ллей Ленар нахмурился, поднял руку, делая знак страже, но ллейна Бианка опередила.

– Возьмём, – кивнула она. – Порадуем… вас в этот непростой день.

Подскочившая торговка приняла опущенную в ладонь серебряную монету, расширенными глазами глядя на Камиллу, слуги забрали цветы, но дочь Рыжего барона всё ещё не двигалась с места. Щёки полыхали, сердце плясало в груди, как сумасшедшее, а ещё Камилла чувствовала на себе слишком много взглядов – пристальный Салавата, раздражённый – его племянника, удивлённый – ллейны Одетты, внимательный – ллейны Бианки…

Но она слышала достаточно, чтобы не рискнуть здесь и сейчас.

– Это вы та самая ллейна Бианка, в которую был влюблён мой отец, ллей Золтан Эйросский? – громко выпалила Камилла, следя за лицом прибывшей.

Ллей Салават сузил глаза, и холодом от воды потянуло уже явственно. Даже ллейна Одетта поёжилась, кутаясь в плащ. Ллейна Бианка не пошевелилась, только лицо разительно побледнело, потеряв всякие краски.

– Верно, это городская сумасшедшая, дорогая, – протянул Салават, выступая вперёд. Камилла не отступила, так что едва не уткнулась носом в крепкую грудь королевского советника. – Дитя моё, – ледяным тоном обратился к ней Салават, – знаешь ли ты, кто я?

– Вы – пре-тен-дент на отцовское наследие, – не отводя взгляда, без запинки выговорила Камилла сложное слово. – И, судя по слухам, имеете большие планы на Эйросский замок. Я здесь, чтобы заявить свои права на наследство, ллей Салават!

Рисковый шаг себя оправдал. Уж по крайней мере, ллейна Бианка побелела ещё больше, ллей Ленар обеспокоенно глянул вначале на дядю, а затем на рыжую девицу, выскочившую перед процессией, а сам ллей Салават внезапно посерьёзнел.

– Ложь – великое зло, дитя.

Камилла дёрнула плечом.

– Так не лгите, ллей Салават.

Лишь благодаря вмешательству ллейны Бианки воины, рванувшиеся по приказу ллея Ленара, не швырнули наглую девицу прочь.

– Погодите, ллей Ленар, – надтреснуто проронила ллейна Бианка. – А если она не лжёт? Взгляните на неё…

– Рыжие волосы – не гарант родства, моя дорогая.

– Медные, – поправила Камилла, вспомнив Патрика Блаунта. Прокашлялась и добавила уже решительнее, – и это – очень красиво.

Ллейна Одетта улыбнулась, тайком глянув на мать, а ллейна Бианка внезапно отвела взгляд.

– Ненадолго, – усмехнулся Салават, вытягивая руку.

Камилла могла бы поклясться, что её груди коснулись чужие пальцы – но глазами видела, как черты королевского советника дрогнули, и рука его, от плеча и ниже – выстрелила мощным водным потоком, пронзая её насквозь. Таким потоком можно снести к праотцам, пожалуй, целый караван – но она устояла. Тело пронзил неприятный холод – и только. Гадко, склизко – но терпимо. Настолько, что Камилла не стала и дожидаться конца странных фокусов и без колебаний отбросила чужую руку с плеча.

Поток холодной слизи иссяк, а Камилла тряхнула головой, поправляя выбившиеся из косы медные и абсолютно сухие пряди.

Ллей Салават медленно опустил руку.

– Сухая, – ахнула ллейна Одетта, распахнув светло-серые глаза. – После такой водяной бури! Я думала, весь порт затопит…

Камилла опустила взгляд: по дощатому настилу и впрямь стекали целые ручьи воды, убегая обратно к ллею Салавату. У его сапог терялись, словно впитываясь в крепкую кожу. Ллей-маг теперь молчал, стиснув побелевшие губы. Если бы могла, Камилла бы отступила – рядом с Салаватом становилось всё холоднее. Не по зубам оказался соперник, но и сделать ничего он не мог – не здесь и не при всех.

– Устойчива к магии, – сквозь зубы процедил ллей Ленар, удивлённо оглядывая голодранку с головы до ног.

Камилла только плечами пожала: благодаря пэру Патрику и пэру Доминику, новостью это для неё уже не являлось.

– Как… тебя зовут? – нарушила молчание ллейна Бианка.

– Камилла, – дочь Рыжего барона подумала мгновение и добавила, – ллейна Камилла Эйросская, дочь Золтана Эйросского и внучка светлейшего Тадеуша Эйросского. Прибыла просить аудиенции у его величества короля Родрега Айронфисского. Вот только пробиться к уважаемому монарху оказалось чуть сложнее, чем мы предполагали, – добавила Камилла. – А между тем, время уходит, и я рискую потерять наследство…

– Мы? – тихо перебила ллейна Бианка. – Твой отец… с тобой?

– Мой отец пропал пять лет назад, – неохотно признала Камилла. – Сказал, что ему срочно надо доставить домой некоего Рафаэля, и что мы затем вернёмся на большую землю. Мы-то вернулись, а вот батюшка – пропал.

Ллейна Бианка отшатнулась, безмолвно принимая помощь поддержавшего её ллея Салавата. Нервно стиснула чудесную накидку на груди.

– Как ты сказала? – ещё тише переспросила она. – Рафаэля?..

– Батюшка так сказал, – подтвердила Камилла, не утаивая козырей: любая цена годилась, только чтобы проникнуть во дворец. – Но, верно, ошибся: на пиратском корабле его называли Элларом.

Ллейна Бианка выпрямилась, разглядывая Камиллу.

– С кем же ты прибыла в столицу, дитя?

– С няней и учителем, светлейшая ллейна, – припомнив, как обращался к ней пэр Нильс, ответила Камилла.

Ллей Ленар усмехнулся, ллейна Одетта смущённо покраснела, а ллейна Бианка грустно улыбнулась.

– Твой учитель, верно, не слишком много времени уделял этикету. Светлейших родов, сохранивших магию, осталось лишь три…

– Девица права, – внезапно проронил ллей Салават, отрывая наконец взгляд от Камиллы. – Пусть в роду Ватерлисских давно не рождалось наследников мужеского пола, способных к магии, однако именно в вашем роду родился последний из магов воздуха, дорогая Бианка.

– Вы можете называть меня «ллейна Камилла», – важно поправила дочь Рыжего барона. Скользнула взглядом по роскошному убранству присутствующих ллейн и успешно подавила завистливый вздох. – Внешность обманчива.

Ллей Ленар хмыкнул, но ллейна Бианка внезапно решилась.

– Я с большим удовольствием послушаю, как жил светлейшей ллей Золтан эти годы, – коротко улыбнулась она. – И позабочусь о том, чтобы его величество услышал твою просьбу. Приходи во дворец завтра поутру…

– Я понимаю, что прошу многого, ллейна Бианка, – выпалила Камилла, чувствуя, как сердце бьётся сильнее, а кровь в ушах шумит ещё громче, – но я бы хотела отправиться с вами сегодня. Если потребуется, я подожду до утра под дверьми ваших покоев, но я буду уверена, что никакие обстоятельства не помешают нашей встрече.

Этому тоже мэм Фаиль учил: покупателя нужно брать, пока он на месте и сомневается, а не рассчитывать на завтрашнюю выручку. Всякое может случиться. С такими людьми, как светлый ллей Салават под боком – точно может.

А ещё хитрый торговец утверждал, что если идти и просить, то шансы на выгодное дело увеличиваются втрое против того, чем нежели сидеть и молчать.

– Ллей Салават, – обернулась к магу Бианка, – ллейна Камилла теперь моя гостья. Я надеюсь, мы не стесним дворцовых слуг, если разместим в покоях на одну персону больше?

Тёмные, неподвижные глаза мага-советника встретились с глазами Камиллы. Дочь Рыжего барона не привыкла отступать, но после такого взгляда – не погнушалась бы и бегством. Вот только и бежать было уже поздно. И некуда.

– Ну, разумеется, дорогая Бианка, – медленно проговорил ллей Салават. – Я буду счастлив, если окажется, что сия особа и впрямь внучка моего дорогого кузена, светлого ллея Тадеуша. А вашим гостям всегда рады в замке Стоунхолда. Прошу в экипаж, дражайшие ллейны.

Быстро нашептав подбежавшей цветочнице послание для мэмы Софур и пэра Нильса, да растолковав, где их найти, Камилла присоединилась к благородным ллейнам. Ступая шаг в шаг рядом с ллейной Одеттой, украдкой бросавшей на потрёпанную девицу удивлённые взгляды, Камилла не чувствовала ни стыда за собственное убогое убранство, ни страха перед неизведанным.

В крови полыхала злая радость первой победы, разгоняя по жилам жидкий огонь. Впервые за время странствий и голодных скитаний дочь Рыжего барона почувствовала, что не зря решилась на путешествие – и не зря покинула родные Острова. Сдаваться без боя Камилла Эйросская не собиралась!..

…Вот только война, судя по быстрым взглядам ллея Салавата, только начиналась.

ГЛАВА 4. Дворец

Вид на столицу из окна богатого экипажа, поднимавшегося вверх по устланной белым камнем дороге, оказался восхитительным. До этого дня Камилла считала столицу ничем не лучше, а во многом и хуже безымянного родного городка на Рыжих Островах. Потому как людей больше, все кричат, шумят, толкаются и спешат, цены выше раза в четыре, торговаться никто не любит, стражи много, а крышевателей на рынках столько, что легче прожить честным трудом, чем перейти дорогу кому-то из местных щипачей.

А ещё – так и не увидела Камилла ни роскошной жизни, ни прочих благ, за которыми болваны и простофили едут в столичный город. Ну то есть, издалека видела: богато одетых господ и пышно разряженных женщин здесь хватало. Только они, верно, и могли себе позволить золотые – не по составу, по цене – украшения, диковинные сладости, дохлых зверей на пушистые воротники, толстенные книги без картинок, изящные письменные принадлежности, названия которым Камилла и не знала, и прочее добро, в избытке наполнявшее столичные прилавки.

И лишь теперь, глядя на город, раскинувшийся у подножия горы, сверкавший светлыми крышами, позолоченными флигелями и слепящим серебром столичной гавани, Камилла невольно признавала: оплот королевства был воистину прекрасен. Пожалуй, даже самый прекрасный из скудного списка городов, виденных дочерью Рыжего барона.

Напряжённая тишина в экипаже Камиллу не особо смущала: излишний стыд мэм Фаиль вытравил из ученицы ещё в первый год работы, заставляя стучаться людям в двери и предлагать ненужные товары.

Правда, ругань и захлопывающиеся перед носом створки оказалось легче снести, нежели пристальные взгляды всех, находившихся в экипаже. Особенно напрягали неподвижные глаза ллея Салавата: королевский советник как повернулся в её сторону, так и не отворачивался до конца пути. Хорошо, что ллей Ленар отправился за ними верхом, иначе избыток превосходящих сил в экипаже оказался бы не под силу даже дочери Золтана Эйросского.

– Полагаю, его величество в добром здравии? – нарушила тишину ллейна Бианка, с трудом отводя взгляд от рыжей девицы. Полуобернулась к ллею Салавату, растянула бледно-розовые губы в вежливой улыбке. – Я удивилась приглашению. Король Родрег редко устраивал празднества в честь своего дня рождения.

– Уверяю, для меня это тоже стало неожиданностью, – ллей Салават вынужденно оторвал взгляд от Камиллы, вернул собеседнице тонкую усмешку. – Дорогой кузен пожелал увидеть всех приближенных лиц.

Ллейна Бианка явно проглотила последующий вопрос, потому что серые глаза тревожно вспыхнули, но тут же и погасли, когда она отвернулась к окошку. Они въезжали в замковые ворота, и Камилла постаралась успокоить дыхание. Стража у ворот узнала всадника перед экипажем и пропустила ллея Ленара и всех гостей. Следом за ними въезжала грузовая телега с вещами прибывших и слугами; Камилла разглядела их на повороте.

Экипаж въехал во внутренний двор, тотчас отъезжая в сторону от главной дороги, ведущей к замку. У королевских конюшен они наконец остановились, и услужливый кучер спрыгнул наземь, отворяя дверцу.

Руку ллейне Бианке и ллейне Одетте подавал уже спешившийся ллей Ленар. Когда в экипаже осталась лишь Камилла с ллеем Салаватом, последовала неловкая заминка: королевский советник вынужден был пропустить последнюю из женщин вперёд, но снаружи никого, кроме кучера, уже не оказалось: ллей Ленар отошёл в сторону вместе с прекрасными ллейнами, не обращая внимания на показавшуюся в проёме Камиллу.

– Я польщён столь сомнительным обществом, но мне не хотелось бы сидеть в экипаже до вечера, – холодно усмехнулись за спиной. – Мой племянник, разумеется, забыл о мужском праве подать руку помощи, однако его можно понять. Руку подают лишь высокорожденным ллейнам.

– Вашему племяннику следовало бы проверить зрение у лекаря, светлый ллей Салават, – хмуро разглядывая близкую землю, столь же неласково отозвалась Камилла. – Он только что упустил последнюю возможность получить моё расположение.

Удивлённое хмыканье за спиной можно было расценить и как возмущение, и как восхищение. Коротко выдохнув и подобрав юбку так, чтобы не мешала при размашистом шаге, Камилла спрыгнула наземь. Причиной неудовольствия послужило вовсе не презрение ллея Ленара, и не откровенная неприязнь королевского советника: можно подумать, без их помощи не справилась бы. Но чтобы удержать равновесие, пришлось делать более широкий шаг, а для этого – поднять юбку так, что стали видны сильно поношенные и местами прохудившиеся походные сапоги. То ещё зрелище для неподготовленных.

– Я начинаю думать, что ошибся, дитя, – неспешно выходя из экипажа, проронил ллей Салават. Остановился рядом, отряхивая невидимую пыль с плеча. – Внешнее сходство ничего не стоит, но опальный Золтан тоже не утруждал себя подобающим внешним видом. Даже на приёмы являлся в охотничьем костюме да кожаных сапогах. Возможно, вы и впрямь родственники.

Камилла обернулась на королевского советника. Тот смотрел на ллейну Бианку, делая вид, что уличной выскочки рядом с ним нет, но как только дочь Рыжего барона отвернулась, обронил:

– И долгими речами твой батюшка тоже себя не утомлял. Верю, что от скромности, не от необразованности.

– А я верю, светлейший ллей, что много говорить и много сказать – не одно и то же, – вежливо отозвалась Камилла. – Жаль, что вы этого мнения не разделяете.

Ллейна Бианка обернулась, и Камилла поспешила к ней с радостью: беседа с ллеем Салаватом давалась непросто. Несомненно, влиятельнейший человек при дворе; но что толку стараться, если и дереву ясно, что он её невзлюбил и помогать не станет? И с чего бы? Замок и земли – не та вещь, которую можно с лёгким сердцем подарить первой встречной. Даже если она окажется истинной наследницей.

– Ллейна Камилла, следуйте за нами.

Дважды повторять не потребовалось. Слуги уже разбирали мешки да сундуки, а ллей Ленар предложил руку ллейне Одетте, первым направившись с ней ко дворцу. Ллей Салават протянул ладонь ллейне Бианке, и Камилла уже приготовилась шагать за чужими спинами, когда ллейна Бианка обернулась.

– Ллей Салават, с нами ещё одна гостья, – мягко напомнила она.

Камилла ответила на натянутую улыбку королевского советника не менее кислой миной и коснулась его локтя пальцами, принимая навязанную вежливость.

Тропа, усыпанная мелким жёлтым песком и ведущая к боковому входу дворца, показалась вечностью.

Камилла не только ощущала неприятный холод напряжённой руки советника под рукой – она почти не слышала, о чём переговаривались в их процессии, и оттого чувствовала себя не менее далёкой от высоких ллеев, чем если бы плелась позади. Но зато невольные наблюдатели так не думали. Пока они шли, им встретились несколько прогуливавшихся пар, с каждой из которых ллейна Бианка здоровалась кивком, не останавливаясь для переговоров. Но удивлённые взгляды придворных, скользнув по высокорожденным ллейнам, неизменно останавливались на неизвестной им гостье, которую почему-то вёл под руку сам королевский советник.

Даже Камилла слышала шепотки за спиной, когда они проходили мимо, но не слишком переживала. Помогали мысли о замке, землях, богатстве и о том, что она сделает всё, чтобы прибрать это добро к рукам. Второго шанса не будет – это Камилла тоже понимала. Если покупатель уходит – рассчитывать на скорое возвращение не стоит.

– Омуш проводит вас в отведённые покои, прекрасная Бианка, – улыбнулся королевский советник, едва они поравнялись со дворцом. У входа уже ждал немолодой и неулыбчивый слуга, коротко поклонившийся, когда его назвали. – С нетерпением ожидаю вас за ужином.

Путь по дворцовым коридорам, полным цветов в подставках, гобеленов, мраморных лестниц, скульптур и стражи, показался Камилле очень длинным – но очень разнообразным. На встречающуюся челядь и высокорожденных дочь Золтана Эйросского глазела уже не так откровенно. Её больше интересовали огромные окна, из которых лился свет предзакатного солнца, роскошное убранство и такие широкие залы, что в них одних, казалось, уместился бы весь её родной городишко.

В коридоре жилого восточного крыла, где, по словам Салавата, разместили гостей, случилась заминка: сидевшие на мягком диване богато одетые ллейны приподнялись при появлении ллейны Бианки с дочерью, и почти одинаково всплеснули руками.

– Ллейна Бианка!

В ожидании, пока благородные девицы обменяются шумными приветствиями, Камилла осмотрела обеих. Платья оказались богатыми, со множеством блестящих камушков и в кружевах, замысловатые прически пестрели цветами и перьями, а лица оказались разукрашены, похожи друг на друга и приятны глазу, только уж больно простоваты. Перед ллейной Бианкой, впрочем, обе растекались патокой.

– Мы уж переживали, что вы не успеете на праздник, – трещала одна из них. – Но когда светлейший ллей Салават велел отвести вам с дочерью лучшие покои…

– Нас с сестрой переселили в другой конец, – подключилась вторая. – Хотя мы при дворе уже полгода и имеем право на собственные комнаты!

– Гостей много, – поморщилась первая. – Его величество созвал всю знать, даже из дальних провинций приехали местные… пэры. Вот покоев и не хватает!

– Желаете разместиться в наших? – с доброй улыбкой предложила ллейна Бианка. – Нам с дочерью… и нашей гостье не нужны большие комнаты.

Слуга ллея Салавата, Омуш, обеспокоенно переступил с ноги на ногу, глянул на встрепенувшихся девиц.

– Вы серьёзно? Уступите? – едва не взвизгнула от переигранного восторга одна из них. – Ах, ллейна Бианка, вы сама доброта и щедрость! Но мы не можем… ведь ллей советник велел вам, лично…

– Это самое малое, что я могу сделать для кузин покойного мужа, – мягко улыбнулась Бианка. – Прошу вас, Ромина, Рогнеда… не отказывайтесь.

Ромина и Рогнеда отказываться от роскошного подарка не собирались. В коридоре тотчас воцарилась суета: обе кликнули слуг да принялись за переезд, в то время как носильщики уже заносили сундуки новоприбывших в указанные комнаты. Лишь когда за дворцовыми окнами стемнело, великое переселение закончилось, невзирая на ворчание Омуша, который угрюмо предупреждал, что ллей Салават останется недоволен.

Ллейна Бианка велела горничной затворить общие двери в их смежные покои и распорядилась подать воды для омовения. Камилла, которая всё время суматохи тихонько простояла в углу, с интересом разглядывала богатую приемную выменянных у сестёр покоев. Осторожно заглянула и в две смежные спальни. В одну, побольше, ллейна Бианка распорядилась перенести мягкий диван из приемной, и собиралась занять её с дочерью. Вторую любезно предоставили Камилле – по словам ллейны Бианки, пока ей не отведут собственных покоев.

– Я похлопочу об этом, сразу после аудиенции, – пообещала она. – Как только его величество проведёт обряд крови.

– Всё ещё сомневаетесь, что я говорю правду? – догадалась Камилла. – Это ничего, – тут же заверила нахмурившуюся Бианку она, – мэм Фаиль тоже всегда проверял монеты на зуб.

– Мама, – позвала Одетта, позволяя камеристке снять с себя плащ и ослабить шнуровку платья, – почему же ты отдала лучшие покои кузинам отца? Ведь сам ллей Салават отвёл их нам.

– Именно поэтому, – вздохнула Бианка, снимая с плеч чудесную накидку. – Не желаю, чтобы нас слушали чужие уши, а через потайную дверь приходили ночные посетители. Ступай, – кивнула дочери ллейна. – Приведи себя в порядок перед ужином.

Одетта, как и предполагала Камилла, оказалась на редкость тихой и послушной дочерью. Младше самой Камиллы года на три, Одетта казалась ей ребёнком, воздушным и нежным, как мягкое облачко.

Камилла не помнила, чтобы она сама хоть когда-нибудь была такой же. Тихой, послушной или же мягкой.

– На ужин ты не пойдёшь, – проронила Бианка, как только дочь с камеристкой отошли в небольшую смежную залу, служившую купальней. – И я попрошу тебя не покидать покоев. Ведь о твоём присутствии во дворе никто, кроме Салавата, не знает. Я обращусь к его величеству после ужина и попрошу, чтобы он провёл аудиенцию до празднества, иначе после – станет не до тебя. Эдна, наша камеристка, поможет с омовением и побудет рядом, на случай, если что понадобится.

– Это верно, – кивнула Камилла. – Незнакомому человеку доверять не следует. Но вряд ли я пробралась в самое сердце дворца с дурной историей, чтобы стянуть у вас драгоценности, светлейшая ллейна.

– Я не беспокоюсь о драгоценностях, – нахмурилась Бианка. – Я беспокоюсь о тебе.

Камилла насторожилась, мигом понимая: благородная не шутит. И встревожена, судя по потемневшим глазам, всерьёз.

– Я верю, что вижу перед собой дочь Золтана, – тяжело, через силу выталкивая слова, выговорила Бианка. – И дело не в твоей устойчивости к магии. Привычки и движения сложно подделать, дитя. Твой отец… мы росли вместе. Никто не знал Золтана лучше, чем я. И я… прекрасно помню, как он точно так же, как ты, поджимал губы… как дёргал щекой… как опирался плечом о косяк – вот так, как делаешь это сейчас ты, хотя это совсем не по-женски и пахнет дурным воспитанием…

Камилла дёрнула щекой и выпрямилась, неохотно отрываясь от косяка.

– И если глаза и сердце не обманывают меня, то ты в большой опасности, дитя.

– Из-за прений с Эйросским замком? – понятливо кивнула Камилла. – На Рыжих Островах из-за наследства тоже частенько дрались. Даже до кровопролития доходило. В смысле, – задумавшись, поправила себя дочь Рыжего барона, – каждый раз доходило.

Ллейна Бианка покачала головой, с горечью и недоумением разглядывая Камиллу – так, словно вновь увидела.

– Твой отец совсем ничего не рассказывал? Про род Эйросских ллеев? Про королевство Айрон?

Камилла отвела взгляд и привычно дёрнула щекой, некстати вспомнив, что именно так Рыжий барон и делал, когда избегал откровенных бесед.

– Батюшка сторонился праздных разговоров о прошлой жизни, а потому и не рассказывал. Да и дома не так уж часто появлялся, – не стала церемониться Камилла. А что? И правду сказала, и на жалость пробила. – Всё леса от нечисти зачищал да местным помогал. Полагаю, сбегал от неудачного выбора да грязного быта, как мог, светлейшая ллейна.

– Ох, Золтан…

Бианка сокрушённо покачала головой, прислушалась к плесканиям в купальне и решительно выпрямилась.

– Я распоряжусь, чтобы в покои принесли ужин, – быстро заговорила она. – Эдна поможет с одеждой. Не покидай покоев, – снова предупредила ллейна Бианка. – Мы поговорим сразу, как только я и Одетта вернёмся с ужина. Услуга за услугу, Камилла. Так, кажется, говорят на Островах? Я помогу тебе с аудиенцией у его величества, а ты – расскажешь мне всё, чем жил твой отец до того, как исчез.

– Дело, – согласилась Камилла. – Можно вопрос?

– Разумеется.

– Батюшка, верно, обошёлся с вами не очень учтиво, когда сбежал себ знает куда, – проницательно заметила Камилла. – Возможно, даже помолвку сорвал. Почему вы мне помогаете?

Бианка обречённо выдохнула и потёрла виски пальцами. Взглянула на Камиллу бесконечно усталым взглядом.

– Твой отец всегда был мне дорог. Его выбор – не причина для ненависти. Я всё так же любила Золтана и желала ему лучшего, даже когда он объявил о собственном выборе прилюдно. Как сестра может желать брату дурного?.. Я надеялась только… что Золтан не жалеет о скоропалительном решении – и что он счастлив. Но даже если бы я и хранила обиду – с чего бы мне желать зла тебе? Ты едва ли в чём-то виновата, дитя.

Камилла подумала, что редкие из её знакомых полагали бы так же. Пожалуй, даже никто бы не полагал. Вслух дочь Рыжего барона заметила:

– Учитель говорил, что мой дед жив. Вы знаете ллея Тадеуша?

– Знала, – снова погрустнела ллейна Бианка. – После моего замужества мы почти не держали связь, а теперь, после приключившегося с ним несчастья… мне до сих пор сложно в это поверить. Впрочем, я верю, что он сильно страдал из-за сумасбродства сына. Возможно, это в конце концов и лишило его разума.

– Нерадостно, – заметила Камилла, подсчитывая собственные шансы на успех. Все они так или иначе сходились на ллейне Бианке – и на невиданном шансе, отпущенном ей судьбой. – Не смею вас задерживать, светлейшая ллейна. Из комнат – ни ногой, – предвосхитила замечание Камилла, чинно усаживаясь в углу.

***

Сборы благородных ллейн продолжались не менее двух часов – Камилла даже задремать на стуле успела, и уже не стыдилась требовательного урчания в желудке. Кто ж знал, что еда во дворце строго под расчёт и в оговоренное время, она здесь как бы неучтённый гость, и под сень королевского замка лучше вообще приходить с набитым животом?

– Мы готовы, – задержалась на пороге ллейна Бианка, а дочь Золтана Эйросского вздрогнула и проснулась. – Прости, что тебе придётся в одиночестве коротать вечер.

– Ночь уже, – не подумав, сонно отозвалась Камилла. – Не заскучаю.

Дочь Золтана Эйросского разглядела наконец ллейну Бианку, в серебристом платье и с богатым ожерельем на шее, затем ллейну Одетту, виновато улыбавшуюся ей из-за спины матери, в нежно-сиреневом платье и без всяких украшений; скользнула взглядом по тщательно уложенным волосам благородных и невольно выпрямилась, одёргивая засаленный рукав собственного платья.

– Хорошего вечера, ллейна Бианка, – вежливо пожелала Камилла. – Ллейна Одетта.

Обе улыбнулись ей на прощание, а камеристка Эдна и личная горничная ллейны Бианки принялись за уборку. Двери закрылись, оставив шлейф духов и воздушных тканей снаружи, и Камилла облегчённо выдохнула, тотчас выдав своё местоположение.

– А, гостья! – вспомнила Эдна, с прищуром оглядывая девицу. Хозяйка общалась с Камиллой учтиво, но у камеристки оказалось собственное мерило человеческой ценности. – Что ж… значит, будем и из вас делать ллейну.

– А я кто? – поразилась такой наглости Камилла.

– А по вам, дорогая, этого ещё не скажешь, – поставила точку в беседе Эдна, не вдаваясь в подробности.

Спустя целую вечность омовения и прихорашивания Камилла признала, что камеристка, верно, дело своё знала и была не так уж и неправа, отпуская своеобразный укол в сторону дочери Рыжего барона. Потому что отражение, которое Камилла видела теперь в зеркале, столь сильно отличалось от привычного, что она крутилась возле него так и эдак, веря и не веря собственным глазам.

Кожу, натёртую до скрипа, горничная и камеристка умаслили благовониями и воздушными белыми снадобьями, после которых та стала мягкой, шелковистой на ощупь и невероятно ароматной. Лицо подверглось куда более сложным ухищрениям, после чего брови Камиллы стали чуть тоньше, ресницы – гуще, а кожа приобрела удивительный персиковый оттенок. И самое главное – на ней каким-то чудом не проявлялось больше ненавистных веснушек.

– Госпожа предложила вам собственное домашнее платье для ночного отдыха, – сухо, коротко, но вежливо просветила Камиллу Эдна, помогая ей надеть светло-зелёное одеяние небесной красоты. Оно оказалось расшито мелкими блёстками у ворота и волочилось по полу, да и в рукавах подвисало, но Камилла отказалась его снимать и примерять что-либо более подходящее. В таком не дома – на бал не стыдно идти.

Волосы камеристка уложила «просто»: умастив душистыми маслами, от чего медные кудри стали послушными и сами ложились, как надо, и сплетя их в свободную полукосу, да оставив в волосах шпильки с мелкими камушками. Под бликами от светильников те сияли, будто драгоценности, и Камилла впервые поняла, сколь глубоко заблуждалась она – и все простофили на Рыжих Островах – почитая её местной красавицей. Рядом с такими, как ллейна Бианка и её дочь, она годилась разве что в посудомойки. И вот – сама стала наконец… хоть отдалённо похожей на женский идеал в лице благородной Бианки.

– Долго над вами колдовать не буду, – устало завершила Эдна: после украшения трёх ллейн руки у камеристки, верно, горели. – Скоро отойдёте ко сну. Поутру уж возьмусь, как следует.

Камилла мудро проглотила множественные вопросы, вертевшиеся на языке, и с удивлением воззрилась на поднос, принесённый горничной: есть почему-то уже не хотелось. Хотелось – нескромно и откровенно – показать миру, сколь красивой она может быть. Да и попросту впервые хотелось чего-то большего, чем просто набить желудок.

– Я в галерее прогуляюсь, – сообщила о намерении Камилла. – Здесь, у покоев, далеко не уйду.

– Аппетит вам нагуливать, верно, не надо, – подметила зоркая Эдна. – А госпожа велела из покоев – ни ногой.

– И я помню об обещании, добрая пэра Эдна, – учтиво склонила голову Камилла. – Но здесь душно после стольких-то омовений. Подышу свежим воздухом – и назад.

– Свежим, – прыснула горничная и тут же одёрнула себя под строгим взглядом камеристки.

– Свежий воздух во дворце – только в наших покоях, – недовольно подметила пэра Эдна. – Ллейна Бианка духоты и дурных запахов не выносит, мы отведенные комнаты проветриваем сами, от дворцовых не дождешься.

– Это верно, – согласилась Камилла, отступая к двери. – От дурных запахов и заболеть недолго. А светлейшая ллейна Бианка всё же хранительница магии воздуха, оно неудивительно, что взаперти ей дышать тяжко.

Камеристка явно удивилась, а Камилла воспользовалась заминкой, чтобы отворить тяжёлую створку и выскользнуть за дверь. Далеко уходить не собиралась: лишь прогуляться по коридору, ощутить, каково это – быть тут полновластной… да хотя бы гостьей! Впитать, так сказать. Прочувствовать. И, может, щегольнуть перед кем-нибудь новым нарядом, столь пренебрежительно названным Эдной «домашним».

Галерея, в которую упирался коридор, оказалась пустынна и темна, освещаемая лишь редкими светильниками да лунным светом из широких окон. Гости ещё не вернулись с позднего ужина, наслаждаясь, видимо, приятным обществом и умными беседами. Камилла вздохнула, потрогала пальцем позолоченную колонну – не отколупывается! – и завернула за угол колоннады, оглядывая очередной полутёмный коридор. Ничего интересного не обнаружила, кроме запертых дверей и подсохших цветов в тяжёлых мраморных вазах, и уже повернула назад, когда внимание привлёк сдавленный звук из-за неплотно прикрытой двери.

Любопытство погубило не одну кошку, но Камилла считала себя проворнее любого зверя. Прокравшись на цыпочках к тяжёлой створке, дочь Рыжего барона приложила ухо к щёлке и прислушалась.

– Ллей Ленар, прошу вас… мне… мне пора… маменька сказала…

– Вы – моя невеста, и в этом нет ничего предосудительного… разве вы не желаете узнать меня поближе?

– Да, но… но прошу вас…

Камилла нахмурилась и отстранилась от двери, угрюмо пожирая взглядом резной узор на створке. Затихающий лепет ллейны Одетты не позволял даже надеяться на приличный исход: столь беспомощной казалась дочь Бианки, столь непонимающей и неискушённой. Всё же ей не доводилось, верно, шнырять по кабакам да выискивать загулявшую няньку. И по липким рукам тоже давать не приходилось.

– Добрый вечер! – с грохотом распахнув тяжёлые двери, звонко выкрикнула Камилла. – Ллей Ленар, какая неожиданность! А я как раз в поисках ллейны Одетты, – холодно улыбнулась дочь Золтана Эйросского, в упор глядя на покрасневшего от гнева и недовольства ллея Ленара. Благородный ллей судорожно заправлял тонко вышитую рубашку обратно в штаны. – Пэра Эдна попросила меня встретить светлейшую ллейну, ведь ужин, судя по всему, давно закончился. Что же вы делаете здесь, в пустой и холодной зале, где темно, неуютно и, к тому же, опасно?

– Ллейна Одетта со мной, – отрывисто отозвался ллей Ленар, раздражённо застёгивая манжеты, в то время как Одетта, красная, смущённая и со съехавшим платьем, неуверенно смотрела то на жениха, то на рыжую девицу на пороге. – Что может ей грозить?

– С вами – что угодно, – вежливо отозвалась Камилла, протягивая руку дочери Бианки. – Ллейна Одетта, боюсь, пришла пора прощаться с вашим учтивым женихом. Уже поздно; пэра Эдна не успеет убрать вас ко сну. Доброй ночи, ллей Ленар!

Ллейна Одетта наконец сделала правильный выбор: подобрав юбки и сделав неловкий поклон в сторону жениха, она поспешила к спасительной двери и протянутой ладони. Приняла её, вцепившись в предплечье Камиллы мертвенной хваткой. Стиснула ледяные пальцы, не замечая, что больно сжимает чужую руку.

Камилла насмешливо склонила голову, отворачиваясь от разъярённого жениха. Оказалось, что поспешно, потому что уже в следующий миг её дёрнули за плечо, разворачивая лицом к себе.

– Простолюдинка, – прошипел ллей Ленар, нависая над Камиллой. Ллейна Одетта слабо вскрикнула и, отпустив предплечье Камиллы, тотчас вцепилась тонкими пальчиками в запястье жениха, пытаясь оторвать его от спутницы. – Кем ты себя возомнила, мразь? Бианка тебя подобрала на помойке, и ты решила, что уже гостья? Тварь… – встряхнул Камиллу за плечо Ленар. – Дорожная шлюха…

Одетта охнула, отступила на шаг и закрыла лицо руками, содрогнувшись в бессильных рыданиях. Лицо дочери Бианки уже пылало от стыда и непотребных слов, которыми покрывал Камиллу высокородный жених, но как себя вести в подобных ситуациях, юная Одетта ещё не знала.

– Запомни, гадина, – встряхнув Камиллу ещё раз так, что у той клацнули зубы, прошипел Ленар, – ты не смеешь обращаться к высокорожденным! Слышала, уродина? Не смеешь даже взор поднять на благородных!..

Камилла увернулась в последний миг от жёсткой пощёчины, наверняка лишившей бы её передних зубов, и двинула коленом в ответ – коротко, без размаха. Затем вырвалась из ослабевшей руки благородного, отступая к двери – и резному столику рядом с нею.

– Может, и не смею, – тяжело дыша, подтвердила дочь Рыжего барона. – Но обращаюсь!

Ллей Ленар всё ещё стоял, скрючившись и держась руками за пах, когда сверху прилетел тонкий подсвечник, опущенный с силой и отнюдь не лилейной ручкой. Отчаянно сквернословя, ллей Ленар повалился на ковёр, а Камилла дёрнула Одетту за локоть, оттаскивая к двери.

– С подручными средствами обращаюсь, – пропуская Одетту вперёд, пояснила запыхавшаяся Камилла. – А вам, ллей Ленар, следует поработать над благочестием. Ибо без него благородства не бывает, родись ты хоть трижды от светлых ллеев!

Выскочила в коридор Камилла споро: пока не очнулся от неожиданного отпора благородный ллей, да пока не прибежал с ответной лаской.

– Поскорее, ллейна Одетта, – напутствовала перепуганную спутницу Камилла, оглядываясь назад. – Ведь и впрямь время позднее, как бы совсем не опоздать…

На счастье, успели. Пэра Эдна, едва увидев ввалившихся в покои девиц, даже присела, а затем спешно принялась за ллейну Одетту. Девушка оказалась предсказуемой: вначале разрыдалась, разразившись несвязной исповедью, потом быстро успокоилась и позволила себя переодеть в домашнее платье, а затем уж прилипла к Камилле, как банный лист к непотребному месту. Так и ушла с нею в покои новой подруги, распорядившись перенести поднос с угощениями на кровать. Подозрительный взгляд Эдны сверлил спины обеим, словно острие стрелы, засевшей между лопатками.

– Я за ужином почти ничего не ела, – взволнованно и нервно делилась Одетта, постепенно успокаиваясь. Ужин с подноса стремительно исчезал, и Камилла тоже занервничала: эдак и впрямь останется один на один с урчащим желудком. – Кругом важные гости, его величество, вопросы сыплются слева и справа, всем улыбаться нужно, а ещё ллей Ленар… глаз с меня не сводил… Кусок в горло не лез!

Зато сейчас – влезало, кажется, всё подряд, и немного сверху. Камилла тревожно покосилась на исчезающий ужин и ввязалась в гонку на опережение. Со снедью покончили быстро, и дочь Золтана Эйросского лишь вздохнула, понимая, что добавки в столь позднее время ждать не приходится.

– Вы такая отважная, ллейна Камилла, – восхищённо и устало вздохнула Одетта. – Я бы так не смогла. Сейчас понимаю, что даром пошла с ллеем Ленаром. Маменька сказала обождать её в галерее, пока она переговорит с его величеством, но Ленар настоял, сказал, пройдёмся недалеко, заодно и проводит… Ничего не понимаю, – вздохнула Одетта.

Камилла тоже вздохнула, но не потому, что не понимала. А потому, что Одетту стало и впрямь жаль: ведь так и не поняла бы, дурочка, к чему дело скатывается. Уразумела бы, только когда девичества лишилась, а до того всё за ухаживания жениха почитала бы. И в последний миг отказать бы тоже не посмела: как же, старший, взрослый, такой красивый молодой человек… да и жених к тому же! Может, и впрямь так надо, а она и не знает? Лучше делать, как говорят, а то ещё разгневает или разозлит ненароком…

К мэме Софур как-то прибегала одна из её многочисленных бывших воспитанниц. Плакала, заламывала руки, и всё несвязно говорила, говорила… что так до конца и не понимала, к чему дело идёт…

Камилла слушала.

Уже в который раз слушала. И так же, как делала это мэма Софур, поглаживала ллейну Одетту по спине. Мягко, легко. Почти невесомо.

К приходу ллейны Бианки та уже совсем успокоилась, наелась и угрелась, сидя на ложе Камиллы, так что и сама не заметила, как уснула, уткнувшись в плечо старшей подруги. Камилла будить не стала: укрыла покрывалом, выскользнула из спальни. Пэра Эдна с горничной как раз покидали покои, отправляясь в комнаты для прислуги, и о чём-то тихо шептались на пороге с ллейной Бианкой. Переговорив с обеими, ллейна отдала последние тихие распоряжения и плотно закрыла дверь – на двойной замок. Заглянула в комнату Камиллы, подошла к кровати, легко поцеловав дочь в лоб. Тихо вышла, поманив Камиллу за собой.

Дочь Рыжего барона наблюдала за сценой молча. Образ матери совсем смазался в воспоминаниях. Камилла только и запомнила, что громкий задорный смех, крепкие смуглые руки, вздымавшие её в воздух, белые зубы в счастливой улыбке, да крупные смоляные локоны, выпадавшие из-под красного головного платка, повязанного лихо, на затылке. Кажется, были поцелуи перед сном. И ссоры с отцом. А иногда – и то, и другое вместе. А порой – вот как сейчас – лишь мутное воспоминание. Далёкое, тёплое и отчаянно-болезненное.

– Эдна рассказала мне о произошедшем, – остановившись у туалетного столика, проронила Бианка. – От себя добавишь?

– Ллейна Одетта, верно, расскажет больше, как проснётся, – откликнулась Камилла, усаживаясь на низкий диванчик у камина. – А от себя только то добавлю, что жених у вашей дочери – как есть дрянь.

– Это для ног.

Камилла удивилась. Жених для ног?

– Пуфик, – мельком обернувшись, уточнила Бианка. – Это пуфик для ног. На нём не сидят.

– О, – понятливо кивнула Камилла, перебираясь на диван побольше. – Это ж какие ноги должны быть, если тут вся моя ж… вся я помещаюсь.

Ллейна Бианка улыбнулась, качая головой. Услугами камеристки она в этот раз не воспользовалась: сама ловко доставала из причёски шпильки да драгоценности, сняла дорогое ожерелье, пряча в шкатулку. Обернулась.

– Спасибо.

Камилла только вытянула ноги, сняв туфли и положив ступни на мягкий пуфик, но от неожиданной благодарности тотчас вздрогнула и всунула их обратно.

– Спасибо, что спасла честь моей дочери, – тяжело повторила Бианка. – Про ллея Ленара мне лучше твоего известно. Он ужасный человек, и ничуть не лучше своего дяди.

– Зачем же эта помолвка? – искренне удивилась Камилла. – Ведь Одетта будет с ним глубоко несчастна, ежели тот уже сейчас клешни распускает, будто с дворовой девкой!

Бианка грустно улыбнулась, заходя за ширму. Заструился серебряный водопад сброшенного на перегородку вечернего платья.

– Ты умная девушка, Камилла. Замужество высших сословий – это сделка, а не любовь. Мой покойный супруг позволил мне и Одетте пользоваться его поместьем и сбережениями лишь на одном условии: Одетта выходит замуж за ллея Ленара, наследника ллея Салавата. Волю покойного не в силах изменить даже король, таков закон.

– Глупый закон, – пробормотала Камилла, накручивая прядь на палец. – А что же у светлого ллея Салавата, детей совсем нет?

– Нет, – отозвались из-за ширмы. – Слухи ходят, он бесплоден, поскольку был уже трижды женат, и ни одна из супружниц не произвела на свет наследника. Но Салават не оставляет надежд. Обеспечивает будущее Ленара, племянника по брату, выискивает новую партию…

– Настойчивый дядька.

– И меня нисколько не радует его настойчивость, – тихо обронила ллейна Бианка, выходя из-за ширмы.

Камилла обернулась и застыла: даже ночное одеяние светлейшей Бианки казалось ей верхом совершенства. Даже бесформенная рубашка с кружевами подчёркивала хрупкость точёных плеч, а ночной халат повязывался поясом с тёмно-синим узором. Дочь Рыжего барона подавила завистливый вздох и вновь посмотрела в огонь, чтобы не таращиться так уж откровенно.

– Я бы отказалась от наследства мужа даже в убыток собственной дочери, – негромко проронила Бианка, присаживаясь в кресло напротив. Камилла быстро спустила ноги с пуфика и спрятала их в туфлях. – Но без владений отца Одетты мы становимся беззащитны: мой род обеднел задолго до моего рождения, у нас почти ничего не осталось, кроме имени и магии крови. Да и та… подпорчена. Покойный муж рассчитывал, что в его роду появится наследник магии воздуха, но из-за старого проклятья наши женщины рожают лишь девочек…

– Чудно, – удивилась Камилла. – Кто это вас так?

Бианка улыбнулась – искренне, светло, отчего усталое лицо стало чуть моложе и ещё прекраснее.

– Согласно преданью, кто-то из мужчин нашего рода обесчестил девушку из бедной, но благородной семьи на севере королевства. Мать девушки, видя страдания несчастной, прокляла род Ватерлисских, предрекая, что никогда более у нас не родится наследник мужеского пола, способный к магии воздуха.

– И как, сработало? – заинтересовалась Камилла.

– Мальчиков у нас и впрямь больше не рождалось, – согласилась Бианка. – Но наши женщины по-прежнему устойчивы к магии стихий. Как и ты.

Камилла задумалась о своём, поэтому следующий вопрос ллейне Бианке пришлось повторить дважды.

– Как ты думаешь, погиб ли твой отец?

Дочь Золтана Эйросского неопределенно пожала плечами.

– Пять зим – долгий срок, светлейшая ллейна. Хочется верить, что батюшка заплутал и скоро появится, но рассчитывать на это тоже глупо.

Бианка потёрла висок.

– Его величество склонен считать так же, – обронила она. – Сказал, что если ты – и впрямь наследница Эйросских ллеев, мы не имеем права не заметить твоего появления. Иначе, по словам Родрега, сам престол взбунтуется.

– Причём тут престол? – удивилась Камилла. – Главное, чтобы меня пустили в фамильный замок! Клянусь, ллейна Бианка, если у нас всё получится, там хватит места на всех! Плевать на наследство вашего мужа, со мной вы будете в безопасности! – разошлась дочь Золтана Эйросского. – И Одетте не придётся выходить замуж за этого убогого, и мужа ей найдём приличного, и вы будете спокойны, и няню к делу пристрою – а за делом и пить ей будет некогда – и пэр Нильс тоже…

– Камилла, дитя моё, – подалась вперёд Бианка. Взяла тонкими руками её, смуглые и всё ещё грубые, несмотря на старания пэры Эдны. Впилась взглядом в раскрасневшееся лицо, стиснула её пальцы своими. – Дело совсем не в Эйросском замке! Милостью Отца Небесного, теперь у нас есть ты, и если обряд крови подтвердит, что ты – дочь Золтана, ллей Салават спустит всех убийц королевства, чтобы добраться до тебя – во дворце ли, в замке или по дороге!

– С чего бы ему? – пробормотала Камилла, испугавшись такого напора со стороны всегда сдержанной и спокойной ллейны Бианки. – Других дел нет? Или ему так сильно глянулись батюшкины земли и Эйросский замок?

– Дело не в замке и не в землях, – успокаиваясь, повторила Бианка, и серые глаза полыхнули плавленым серебром. – Дело в твоём праве на престол.

ГЛАВА 5. Обряд

Его величество король Родрег Айронфисский был уже немолод, когда зачал единственного сына, светлейшего ллея Рафаэля. Наследному принцу едва исполнилось два года, когда корабль его величества, на котором королевская семья возвращалась с Ближних Островов, попал в шторм. Сказывали, что такого шторма обыкновенно спокойное Сапфировое море не знало ещё никогда.

В тот день королевский корабль разбило в щепки, несмотря на усилия команды и самого Родрега, взывавшего к магии земли. Увы, море в тот день взбунтовалось не на шутку, и спустя сутки на берег неподалёку от столицы выбросило лишь короля, его телохранителя, и несколько человек команды. Светлейшую супругу Родрега, равно как и младенца Рафаэля, спасти не удалось.

Тщетно обыскивали королевские фрегаты успокоившееся море; тщетно кричали глашатаи и разыскивали выживших вдоль всего побережья. Море не выплюнуло больше никого, а приходившие во дворец шарлатаны, приводившие фальшивых сыновей, окончательно подкосили надежды Родрега обрести горячо любимую супругу и единственного наследника.

В день, когда проводился обряд крови, Камилла поняла, почему его величество не пытается ни жениться заново, ни продолжать собственный род.

– Как он ещё на части не разваливается? – шёпотом поинтересовалась дочь Рыжего барона у ллейны Бианки, ступая с ней под руку по длинному мягкому ковру. В просторной зале, кроме стражи, королевского советника Салавата, нескольких важных ллеев в креслах и его величества не оказалось больше никого, так что Камилла не отвлекалась, вовсю разглядывая правителя королевства Айрон. Что ей доверенные лица? Сегодня даже королевский совет не осмелится ни оспорить обряд, ни помешать ей.

Родрег Айронфисский выглядел не просто старым – он едва не светился выцветшими глазами, белыми, словно туман, волосами и редкой бородой. Верно, что четверть века назад король был ещё способен на чудо зачатия; теперь Камилла сомневалась даже в том, чтобы тот мог встать самостоятельно.

– Его величество – последний маг земли, – одними губами отозвалась Бианка. – Веди себя повежливее, дочь Золтана.

Королевский совет оказался немногочисленным: в креслах у трона расселись пятеро богато одетых немолодых ллеев; Салават оказался шестым. Вот только старший советник не сидел – он стоял у самого трона, опершись локтем о короткий посох, и не отрывал неподвижного взгляда от приближавшихся ллейн.

Камилла лишь самодовольно вздёрнула нос: в этот раз не подкопается к дырявым башмакам, старый хрыч! Платья ллейны Одетты оказались ей малы, наряды Бианки – чуть велики, так что Эдна с горничной полдня перешивали самое подходящее из имеющегося. Ллейна Бианка вздыхала и морщилась, но в конце концов махнула рукой, проронив, что новый убор ждать придётся седмицами, а обряд назначен уже на завтра. Камилла искренне не понимала неудовольствия своей покровительницы: ладное, по фигуре, лимонное платье оказалось восхитительным, а уж о туфельках и говорить нечего! На низеньком каблучке, да с бантиком, а уж как цокают по гладким плитам дворца!

Украшений, впрочем, дочь Золтана Эйросского не дождалась. Ллейна Бианка сказала, что всякая стоящая драгоценность у благородных даётся либо в наследство, либо в подарок, а прибывшая с Рыжих Островов девица не могла бы рассчитывать ни на первое, учитывая сложную историю опального Золтана, ни на второе. Да и украшения, по словам Бианки, подобали скорее зрелым женщинам, нежели юным девицам. Камилле, в отличие от Одетты, не перепали даже серьги, потому как мэма Софур в своё время не озаботилась проколоть воспитаннице уши, а позже уже сама Камилла не позволила, опасаясь заразы от рук местных мастеров.

– Ллейна Камилла, ваше величество, – негромко проронила ллейна Бианка, останавливаясь перед троном.

– Проверим, ллейна ли, – вежливо ввернул ллей Салават, пока его величество внимательно и чуть подслеповато разглядывал гостью.

Камилла покорно ждала, рассматривая короля в ответ. Теперь, вблизи, Родрег Айронфисский ей, пожалуй, нравился: невзирая на седину и уставшие от жизни выцветшие глаза, король обладал также и довольно крепким для его возраста сложением, благодаря которому его величество, очевидно, и протянул столь долго. Даже руки Родрега, хоть сухие и морщинистые, всё же были смуглыми и цепко держались за подлокотники, выдавая отнюдь не старческую хватку.

– Я плохо помню Золтана Эйросского, – прошелестел по зале сухой, как осенний лист, надтреснутый голос. – Но прекрасно помню моего старшего кузена, ллея Тадеуша, которого постигло столь ужасное несчастье. Глаза могут обманывать, дитя, но мне впервые хочется им верить.

– На неё не подействовала магия воды, – негромко проронила ллейна Бианка. – И насколько могу судить я, ваше величество, эта девушка не лжёт.

– Проверим, – невыразительно согласился Родрег, простирая высохшую, смуглую длань.

Камилла всё-таки отступила на шаг, наступив на ногу ллейне Бианке, когда прямо из каменных плит пола, повинуясь властному движению последнего мага земли, вытянулся постамент. Прямо на глазах принял форму каменной чаши, и старший советник шагнул к нему, положив на дно круглый белый камень.

– После вас, ваше величество, – склонился ллей Салават, оборачиваясь к королю.

Родрег поднялся, тяжело опираясь о подлокотники, и сделал несколько шагов к чаше, простирая над ней ладонь. Протянул вторую, с крепко зажатым в ней лезвием.

– Ой, – проронила Камилла, когда на дно чаши, обагряя гладкую поверхность белого камня, упали первые капли крови.

Выстрелил в высокий свод залы яркий золотой луч, озарив вспышкой всех присутствующих; ллейна Бианка неловко пошевелилась, выдёргивая свою туфельку из-под ноги Камиллы.

– Это – амулет четырёх стихий, – прошелестел голос старого короля. – Лишь этот камень способен вместить нашу силу и воплотить в себе истинную, неограниченную магию.

Белый камень ещё слабо светился жёлтым, когда к чаше шагнул ллей Салават, полоснув лезвием по собственной руке. Взвился вверх ярко-зелёный луч, осыпая светящимися искрами членов совета и его величество. Ллейна Бианка разжала судорожно сведённые пальцы Камиллы и подошла к чаше.

– Я буду бережен, прелестная ллейна, – коротко улыбнулся Салават, протягивая руку.

– Что вы, – вернула улыбку ллейна Бианка, забирая у советника ритуальный нож. – Это я буду осторожна.

Ллейна Бианка сделала короткий надрез у самого запястья, провернув тонкую кисть над чашей. Сорвалась вниз первая капля, отчего белый камень выпустил в воздух сноп ярко-голубых искр.

– А-а, спящая магия воздуха, – грустно улыбнулся король Родрег. – Верно, не доживу я до дня, когда в вашем роду появится маг воздуха… Надеюсь, хоть род огня не покинет нас. Светлый ллей Тадеуш владел магией, но опальный Золтан, если помню верно, оказался её лишен. Что ж, дорогая, – Родрег поднял седую голову, глянул на Камиллу в упор, – на вас одна надежда. Если вы – та, за кого себя выдаёте, у рода Эйросских ллеев есть шанс.

– А что будет, если оно не сработает? – опасливо кивнула на камень дочь Рыжего барона, принимая из рук Бианки нож.

– Отправитесь восвояси, дорогая, – откликнулся король Родрег, тяжело переступив с ноги на ногу. – Я не преследую детей. Даже если они жестоко обманули меня в очередной раз.

Камилла глубоко вдохнула, поднимая нож.

– А это больно? – без особой надежды спросила она у Бианки.

– Не больнее, чем жить в неведении на Ржавых Островах, – коротко ответила носительница магии воздуха, вытирая руку платком.

– Рыжих Островах, – поправила Камилла по привычке, перехватывая нож поудобнее. – А как знать, что оно сработает?

– Камилла, – не выдержала ллейна Бианка, оборачиваясь к своей протеже.

Его величество мягко усмехнулся.

– Девочка имеет право знать, Бианка… Однако же ты увидишь и сама, дорогая. Одна капля скажет больше, чем тысяча слов.

– С вами не договоришься, – вздохнула дочь Рыжего барона, вновь глубоко вдохнув и делая быстрый надрез. – Не капает, – подметила очевидное Камилла, помотав рукой.

– Чуть глубже, – посоветовала Бианка, внимательно глянув на запястье Камиллы. – И ближе к сосуду.

– У меня кожа смуглая, – помрачнела Камилла, вглядываясь в собственную ладонь. – Тут так сразу и не…

Ллей Салават не выдержал первым. Размашисто шагнув к Камилле, он схватил её руки, делая быстрый замах. Пальцы Камиллы онемели от жуткой хватки, когда ллей Салават сделал глубокий болезненный порез её же рукой. Зато кровь хлынула тут же – старший советник едва успел отпрянуть, чтобы не заляпать одежду.

– Салават, зачем!.. – только и успела возмутиться ллейна Бианка, когда густая струя крови плеснула на камень.

Амулет взорвался целым вихрем ослепительно-красных искр. Взвился вверх огненный ураган, осыпая плечи и головы присутствующих болезненным дождём. Про боль Камилла догадалась, когда советники повскакивали с мест, с невнятными возгласами отряхивая одежды и хлопая по тлеющим волосам.

Даже ллейна Бианка вскрикнула, отпрянув от постамента и стряхивая с себя обжигающие искры, пока Камилла наспех перевязывала собственную ладонь платком. Крохотные язычки призрачного огня, пляшущие на кончиках волос и одежде, не доставляли дочери Золтана Эйросского ни малейшего неудобства.

– Кровь Эйросских ллеев… – прошелестел голос Родрега Айронфисского. – Кровь магов огня…

Советники уже окружили их полукругом, и каждый заговорил одновременно. Камилла видела встревоженные, ошарашенные лица, потрясённые взгляды, но больше всех запомнился взгляд ллея Салавата. Ледяной, пристальный и очень спокойный.

– Амулет стихий! – указал кто-то из советников на притихший камень на постаменте. – Амулет стихий!..

– Всем шаг назад! – внезапно громко велел король Родрег, первым отступив от постамента.

Бианка дёрнула Камиллу за локоть, когда белый камень внезапно изменился, потемнев до угольной синевы, и выстрелил в свод залы мощным колдовским потоком. Расписной потолок треснул, осыпав советников и ллейн осколками мозаики, а затем магический луч так же внезапно угас.

– Амулет сохранит заряд ещё несколько часов, – просветил короля старший советник, поглядывая на камень на постаменте. – Вы воспользуетесь им?

– Таким амулетом может воспользоваться только очень сильный маг, всех прочих он убьёт. Я же не готов к путешествию в обитель Отца Небесного, Салават, – внезапно посерьёзнел король Родрег, вглядываясь в гладкий чёрный камень, гудящий от напряжения и пролившейся магической крови. – Кроме того, важно решить другой насущный вопрос: оказывается, я поторопился с завещанием.

Камилла чувствовала на себе взгляды присутствующих, когда его величество простёр руку, и постамент дрогнул, подчиняясь воле последнего мага земли. Закрылась дивная чаша каменным куполом, и встали плиты пола на привычное место, скрывая место обряда. Теперь дочь Рыжего барона оказалась лицом к лицу с королём Родрегом, и неловко переступила с ноги на ногу под пристальным взглядом монарха.

Рядом снова поморщилась ллейна Бианка, выдёргивая свою туфлю из-под ступни Камиллы.

– Ты слишком молода, – вздохнул наконец Родрег, опуская плечи. – Как я могу доверить тебе престол, дитя? Проворные советники непременно набьются тебе в наставники, и править Айроном будет не кровь Эйросских ллеев, а изворотливые умы прихлебал. Нет, нет, дитя… Престолу нужен опыт и мудрость, а не только благородство и право рождения.

– Опыт у меня как раз есть, – нахмурилась Камилла, не слишком понимая главного, а потому оттягивая внимание на детали. Покуда отвлекутся, она и поймёт, что к чему. – Я с тринадцати лет лавкой управляла.

Ллей Салават откровенно фыркнул, даже ллейна Бианка потупилась, скрывая досаду. Камилла лишь нахмурилась: важности-то! А по сути, лавка – это тот же дворец в миниатюре, как говаривал мэм Фаиль. Столько лиц ежедневно, мол, и ни одного приятного.

– Молодые думают, что все старики – дураки, – вздохнул король Родрег. – Старики же знают, что когда-то ими были. А скажи мне, дорогая: ведь ты не знаешь, про что мы толкуем? И отчего я заговорил о престоле?

Камилла пожала плечами.

– Видимо, надо вам, ваше величество.

– Отчего не спросишь? – усмехнулся Родрег, в то время как от советников раздался неодобрительный гул.

– Если мне про то знать следует, сами скажете, – миг помолчав, ответила Камилла. – Моё дело – замок и земли Эйросские. Ведь дело решённое? Обряд подтвердил, что я – законная наследница?

– Подтвердил, – тоже не сразу откликнулся его величество. Поманил за собой Камиллу, повернулся к трону. – Видишь ли это место? Обряд подтвердил также, что оно должно достаться тебе, дорогая.

Напряжение в зале дочь Рыжего барона кожей почувствовала. Даже смуглой и огрубевшей.

– П-почему? – прочистив горло, хрипло уточнила Камилла. – Шутите? З-зачем… оно мне…

Король Родрег тяжело опустился на мягкое сидение, сделал знак Камилле подойти ближе.

– Я понимаю, что ты жила далеко от столицы, дитя. Понимаю также, что на Ржавых Островах едва ли интересуются тайной наследования Айронского престола. Жаль, что отец твой не рассказывал… ведь он прекрасно знал, в какое тяжкое положение ставит Тадеуша, когда сбегал от ответственности без благословения, безрассудно и необдуманно, вместе с твоей матушкой. Разумеется, почти два десятка зим назад Тадеуш был в силе, и мог бы управлять королевством, случись со мной неприятность. Но что, если бы неприятность случилась с ним? И ведь случилась же.

– Я слышала, – неуверенно проронила Камилла. – Мой дед очень плох?

– Светлейший Тадеуш, мой дорогой кузен, к несчастью, лишился рассудка, – вздохнул Родрег. – И тем самым едва не отправил меня в могилу. Я рассчитывал на него, после того, как лишился единственного наследника. По закону, если королевская ветвь магов земли иссякает, следующим в престолонаследии становится род Эйросских ллеев. Магов огня. Однако же светлый ллей Золтан ослушался воли отца и исчез, так что даже Тадеуш не знал, как сложилась его судьба, и произвёл ли опальный сын наследников. Мне даже приносили слухи, что твой отец мёртв. А дорогой кузен Тадеуш недавно помутнел рассудком, так что выбора ни у меня, ни у совета не осталось: трон переходит к роду младших кузенов королевской крови. К Салавату Рэдклиффскому и его прямым потомкам, магам воды. Но с твоим появлением всё изменилось. Род Эйросских ллеев жив, значит, встаёт вопрос о наследии престола. По закону – трон твой, дитя.

– Ваше величество, это безумие, – возмутился один из советников, поглядывая отчего-то в сторону ллея Салавата, а не короля Родрега. – Девица не имеет ни образования, ни понимания о том, как следует править королевством! Айрон, если мы проявим достаточно твёрдости, скоро станет империей, и здесь нужна твёрдая рука, ум, сила, умение управлять и отдавать приказы – порой неприятные! – следить за двором и настроениями в народе…

– Уж последнее у меня лучше вашего получится, – воспользовалась заминкой Камилла. Новость о престоле ошарашила, но не настолько, чтобы дочь Золтана Эйросского в неё тут же поверила, а потому и дар речи у неё не отнялся. – Чтобы понимать настроения в народе, добрый ллей, нужно его хотя бы выслушать. Когда вы, да, лично вы принимали кого-то из простолюдинов?

Ллейна Бианка тихо выдохнула за спиной, ллей Салават сощурился, разглядывая её с долей не то презрения, не то интереса, а король Родрег рассмеялся. Тихо и хрипловато, словно шорох листьев в осеннюю пору.

– А чтобы понять народ ещё лучше, нужно спуститься к нему своим пешком да послушать его как равный и босый, а не как знатный властоимец, рядом с которым даже дети простолюдинов лукавить обучены, – продолжила Камилла, не обращая внимания на опасную тишину. – Про твёрдую руку спросите на Островах, там за меня каждый ответит, а что до образования – получено лучшее. Про то у пэра Никласа, священника с нашего прихода, справьтесь.

Лучшее из неимевшегося – всё равно лучшее. Справедливо же?

Ллейна Бианка даже одёрнуть её не посмела – тишина из пугающей превратилась в звенящую.

– Пожалуй, я поспешил, – усмехнулся его величество. Полуобернулся к главному советнику, – так ли, Салават? Обознались мы?

– Юная ллейна, разумеется, лишена должного знания этикета и едва ли понимает, как устроена дворцовая жизнь…

Камилла нахмурилась, а король Родрег нетерпеливо отмахнулся.

– Не то, Салават. Хоть юная Камилла и молода, если она сядет на престол, править Айроном будет всё же кровь Эйросских ллеев, а не регенты да советники. Я признаю, что недооценил магию огня в крови светлой ллейны Камиллы… Любопытно, весьма любопытно будет посмотреть, что натворит за время правления будущая королева Айрона. Как вам такая наследница, дорогие советники?

Камилла обернулась, чтобы посмотреть, что на самом деле думают про неё «дорогие советники». Мнение ллея Салавата её не слишком волновало: здесь и так всё ясно. А вот остальные…

Мнения остальных разнились, потому как поднялся шум, гам и бурные споры с не слишком благородными выражениями. Двое из пяти утверждали, что это безумие – ставить на престол проходимку, пусть и Эйросской крови, один молчал, а двое оставшихся – спорили с первыми, поскольку есть закон, и закон гласит, что право наследования престола, в случае гибели Айронфисской ветви, принадлежит по старшинству роду Эйросских ллеев.

Камилла слушала с каменным лицом, больше переживая отчего-то за ллейну Бианку, которая заметно побледнела. Замок и земли, за которыми она ехала в столицу, кажется, оспаривать никто не собирался, а в престол она по-прежнему не верила. Потому и важность момента в неё не проникала, и панике дочь Рыжего барона не поддалась.

Мэма Софур едва ли обучила свою воспитанницу хоть чему-нибудь дельному, однако тому, как выживать на улице хорошенькой девице, у которой врагов и среди незваных ухажёров, и среди завистливых подруг могло оказаться немало, она натаскала крепко.

Когда окружают всей стаей, главное – не бежать. Ибо бегство – прямое дозволение на то, чтобы тебя ловили. Загоняли, как дичь. Травили. То же и в словесных баталиях. Чувствуешь, что идёшь против толпы – так либо не иди в лоб, либо стой накрепко. С каменной рожей. Непробиваемой уверенностью. Напором, который должен стать тем сильнее, чем больше неуверенность в себе.

– Да будет так, – прервал словесные излияния Родрег, едва заметно шевельнув сухими пальцами. Вместе с ними шевельнулся и пол всей залы, так что разговоры мигом утихли. Камилла понимала разгорячённых спорщиков: как-то неуютно становится, когда твердь уходит из-под ног. – Властью, данной мне Отцом Небесным, законами и народом Айрона, я нареку тебя, светлая ллейна Камилла Эйросская, наследницей престола, и про то прилюдно заявлю на празднике нынешним вечером. Что до умения править – проверим, как ты управишься с собственными землями, дитя. Мой регент сейчас в Эйросском замке – он и подтвердит, каково твоё умение. Наведи порядок в родном доме и возвращайся во дворец с отчётом. Регент прибудет следом да подтвердит. Либо опровергнет. Сроку тебе – шесть лунных оборотов, дитя. Там и определимся, готова ли ты к престолонаследию. Справишься ли?

– Это даже щедро, – подумав, отозвалась Камилла. – Я справлюсь быстрее, ваше величество.

Презрительное фырканье от советников, поддерживавших ллея Салавата, Камилла благоразумно пропустила мимо ушей.

– Что ж, ступай, – улыбнулся Родрег. – Ожидаю увидеть тебя на празднике, дорогая девочка. Двор будет счастлив увидеть наследницу Эйросских ллеев и всего Айрона. Как, признаюсь, счастлив и я, видя тебя во дворце. Дорогой кузен Тадеуш, верно, даже не поймёт, кто ты такая, но всё же… увидит свою кровь. Уже ради этого стоило ему жить.

Ллейна Бианка тронула Камиллу за локоть, и дочь Рыжего барона неловко присела в неуклюжем реверансе, прощаясь с его величеством. Далеко уйти под давящими взглядами советников ллейны не успели: их вновь остановил оклик короля Родрега.

– Ллейна Бианка сказала, что отец твой исчез пять зим тому. Вместе с молодым человеком, которого он обязался доставить домой. Как звали этого юношу?

– Рафаэлем, – откликнулась Камилла, оборачиваясь лицом к его величеству. Родрег выдохнул, невольно потирая сердце. – Так отец сказал. Добавил ещё, что поспешить надобно, и доставить его домой вовремя. Но капитан пиратского корабля, где тот молодец служил старшим помощником, сказал, что среди пиратов его знали как Эллара. Так что, верно, ошибся батюшка.

Его величество ничего не ответил, так что Камилла развернулась и поспешила к ллейне Бианке, забыв о повторном реверансе. Учитывая её талант в данном вопросе, может, и к лучшему.

ГЛАВА 6. Бал

Мэма Софур и пэр Нильс стараниями Камиллы попали во дворец до празднества. Точнее, в комнаты для слуг, чтобы ожидать воспитанницу в условиях и компании лучшей, нежели в рыбацком поселении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.