Ольга Ольсен
Папы создают принцесс

Глава 1

История об одном отце и его дочери, в жизни которых был свет, но не столь сильный, чтобы он сумел ярко осветить им путь.

Введение

В просторном холле средней школы суета и превращенные в ор детские голоса – так здесь почти всегда по вечерам. Одни отучившиеся приходят, занимающиеся гимнастикой и прочими полезными развлекаловками приходят. Мой сын среди них – в сотый раз пришел на занятие по карате, все так привычно и обыденно, ничего нового, все знакомо и изведано. Водрузив огромную не по размеру для второклассника сумку на яркий диванчик, он глазами ищет друзей и соратников – многие из которых уже сбились в мельтешащую кучку и пялятся в один на всех телефон, параллельно жарко обсуждая что-то. Я стою на расстоянии шага, не ожидая ничего от процесса переодевания, в то же время давая возможность сыну сделать все абсолютно самостоятельно: сменить уличную одежду на форму японского борца. Все так привычно для нас в этот вечер. Но вдруг я понимаю, что все мое внимание устремлено на них двоих, ничего нет больше вокруг – ни этих шумных детей, ни их суетных и тревожных родителей, ни моего неторопливого сына, заблудившегося в штанах и завязках на них. Есть только эти двое, я их вижу впервые и не забуду уже никогда, и без особого усилия воли образ этого чудесного дуэта будет стоять у меня перед глазами как свет из того другого мира, которого в моей жизни не было никогда. Как отчетливое доказательство, что этот другой мир существует. Волшебный сказочный мир, где принцессами не рождаются, а исключительно становятся. Ведь папы делают принцесс. Эта маленькая крошка подбежала так торопливо и уверенно к большому спокойному дяде с бородой, ожидающему свою малышку вместе с остальными взрослыми. Едва увидев дочку, он, будто пушок от одуванчика, подхватил ее на руки, прижав так сильно и самозабвенно на несколько секунд, что даже я прочувствовала всю силу притяжения между ними – любящими папой и дочкой. Рутинное и обыденное для них действие, уверенна, что они ежедневно проделывают нечто подобное несколько раз, сразило меня ощущением чего-то экстраординарного. Меня не подхватывали и не летала у меня в руках, я не могла вот так игриво обхватить папино лицо и рассказать ему самые важные в жизни глупости пятилетней девочки, зацеловать его нос до посинения и скуксить лицо, выказывая капризы, требуя очередного подтверждения безграничной любви отца к дочке до беспамятства. А эта маленькая девочка – могла. И проделывала со своим таким большим и спокойным папой все эти манипуляции гармонично и уверенно. Мне было дано увидеть свое возможное непрожитое действо, так же, как и детство миллионов девочек, где наши папы даже и намека не имели на тех волшебников, что способны нежными руками, любящим взглядом и всепринимающей душой сделать из нас принцесс. Наши папы – другие, иногда просто другие, но часто и очень другие – ближе к монстрам и злым колдунам. Иногда мы получаемся смелые, сильные, бывает даже, что чересчур и самостоятельными, а часто – замкнутыми, неуверенными в себе и очень-очень слабыми перед этим миром, ведь в нем нет того, самого главного спасителя и защитника, что способен избавить нас от всех бед.

И большие крепкие руки этого совсем еще молодого отца так резво и трогательно превратили лохматую голову девчушки во вполне опрятную прическу – буквально парой движения, а я так и продолжала стоять и смотреть на этих двоих, осознавая вдруг, чтобы была бы у меня дочка, мой муж непременно смог бы подарить ей то самое сказочное детство принцессы. Сын уже проскользнул с толпой остальных мальчишек от моего взора, я едва расслышала, как он сказал свое стандартное «все, пока», а я под предлогом для самой себя оставалась наблюдать за семейной идиллией, буквально проводив их до выхода из школы. Эх, папа мой, папочка. Что бы было, если бы и ты был таким.

В детстве и до самого зрелого отрочества сколько бы слов мы не услышали, все они готовы вихрем пролететь мимо ушей, ускользая из фокуса сознания – если не подкреплены силой эмоций. Ну ведь и запоминаем мы только то, что действительно оказывается для нас важно. Порой мы сами сразу и не разделяем, даже будучи взрослыми дядями и тетями, а что уж говорить про детство, когда мы делаем не то, что слышим, а лишь то, что видим в качестве примера. И если видим злость, агрессию, бранную речь в свой адрес и неуважение – это вряд ли заставит нас поступать иначе. А иногда и без ярких проявлений можно обойтись, куда сильнее бьет по душе равнодушие и тихая ненависть, природу которой невозможно осознать и принять. Можно получить ремнем, когда тебя наставляют на истинный путь, но знать, что все от любви безграничной, а можно и иначе – быть отвергнутой и одинокой в молчаливой тревоге. Одна из основных потребностей ребенка, взрослого, впрочем, тоже – потребность в безопасности. Прекрасно, когда у тебя есть дом, а в нем тепло и сытно. Но если ты чувствуешь опасность и страх, едва перешагиваешь порог типовой квартиры. Тут небезопасно, думаешь ты, но не понимаешь, почему. Никто не бьет руками, не грозит поставить на горох и даже не ставит в угол. Но каждую минуту подстерегает опасность – сделать что-то не так. Невовремя включить телевизор, забыть убраться в квартире, не помыть посуду, помешать во время просмотра телевизора, открыть дверь, когда папа делает зарядку или разговаривать по телефону очень громко. Едва ты сделаешь что-то не так, как этот взгляд пронзает тебя насквозь, делая до боли в конечностях уязвимым. Главное, не помешать – вот, что звучит в твоей голове каждый день и минуту. Как бы не помешать! Тихо войти и остаться незамеченной, не привлекай внимание и не давай повода.

Сейчас, спустя несколько десятков прожитых людей, я знаю точно: любовь отца дело не наживное. Но она, любовь, бывает разная. И ее отголоски, которые я жадно выцепляю из своих воспоминаний, убеждают меня с годами в этом все больше и больше. Любовь – это искусство и навык. Папа не очень умел, я попробую сделать это за нас двоих.

1

Уже так светло за окном – пару часов властвует утро, но я еще пытаюсь нырнуть в ощущение сумерек, чтобы успеть проскочить в новую реальность, в новую жизнь. Не увидев, не ощутив того, что есть на самом деле. Мое вчера мне не нравится, я это четко понимаю. И нет никакого желания, чтобы оно становилось сегодняшним днем. Но уже суета вокруг – проснулась сестра, на кухне, виновато готовя чай и бутерброды с колбасой, суетится мама. Натягиваю слегка севший в основных округлостях тела школьный костюм, поправляю фартук. В прозрачной хрустальной вазе величаво ждут меня гладиолусы- они вечный след моей памяти о мирном дне. Когда может случиться многое, даже то, чего вспоминать не хочется, но все плохое сотрется из жизни одним лишь присутствием этих замысловатых и таких устаревших в качестве букета к 1-му сентября цветов. Они меня ждут – значит я обязательно войду в новый день. Совершенно другой и новый.

Но и гладиолусы не спасают, когда открывается дверь. Открывается тихо, будто безболезненно прорезая пространство, пытаясь преодолеть невидимую силу. Я все еще пытаюсь оправить на себе школьное платье с торжественным фартуком, который вовсе не белоснежный – некогда было его приводить в чувства. Я пытаюсь, но мне дается с трудом не замечать кожей, что мое сегодня- это не отдельная реальность, а продолжение вчера. В нос ударяет резкий запах. Я не хочу быть груба.

–Олюш, в школу собираешься. Ты в какой класс то?

–Угу, – отвечаю я, почти не поднимая глаз.

–Большая уже, – папе даже понравилась на секунду эта роль заботливого папы, который уж точно всегда знает, сколько его ребенку лет каждый год и может, не сбиваясь, ответить на этот вопрос, останови его неожиданно репортер на перекрестке для опроса или просто посмеяться. Все ли отцы знают? Мой вот спрашивает.

–Ты в какой класс то сейчас?

–Иди, бесстыжий. Володь….– резко обрывает его мама, но в ее голосе не слышно отпора – того отпора, что слышится в стальном, властном, уверенном голосе, дающем понять собеседнику и всем вокруг, что все, что было вчера, позавчера, позапозавчера, не исправится вот так вот просто одной фразой: Ты в какой класс то?

Я не хочу отвечать. Мне хочется дать отпор – показать, что мне не все равно, что он не знает, в какой я иду класс и сколько мне лет, что ему сложно даже притвориться и посчитать продолжительность моей жизни, стартовав от года рождения. Поднимаю глаза на сестру – она смело красится, словно макака в зоопарке, отхватив диковинный подарок в виде пластиковой косметички. Пусть красится – мне так спокойней.

И все-таки я успеваю буркнуть, что пора бы уже знать, сколько мне лет и в какой класс я иду, причем так, что это не мысли в голове, в вполне себе оформленные слова. Успеваю – и выдыхаю. Характер у меня был всегда. Я – не мама, мне не нравится мое вчера, я хочу вырваться из него.

Но оно лишь скрывается из виду, не уходит совсем – за также тихо закрывающейся дверью под давлением мамы: Иди, иди уж! Я делаю вид, что вполне себе собралась. Провожать меня никто и не собирался. Я беру гладиолусы и иду в 1 сентября 1992-го года. Иду неуверенно, в грудной клетке очень тесно, живот урчит и беспокоится. Но в моих руках – гладиолусы.

Мы с ними выходим из квартиры и с грохотом закрываем дверь.

2.

Когда вся девятиметровая кухня пропитывалась запахом уксуса и томленных овощей, открывалась форточка – свежий воздух ударял в мозг, от чего ароматный шлейф от кастрюль на плите становился вполне себе сносным и аппетитным. Мне обязательно доставалось «снять пробу». Мама была креативна по созданию закруток – с каждым годом в шкафу гостиной, где внизу хранились консервы, покупные и домашние, коллекция пополнялась. В тот вечер «на пробу» мне достался рис с болгарским перцем в каком-то совершенно умопомрачительном соусе. Мама умела. Но любая дегустация должна была всегда быть приправлена байками из прошлого. Прошлого, как будто создававшего и державшего основу всего настоящего, такого шаткого и непредсказуемо. Мы не знаем, что будет завтра, – так мог сказать практически каждый житель нашей страны и нашей семьи тоже. Мы не знали, но эти рассказы из прошлых дней создавали опору.

Я же, слушая часами под скрип закручивающейся крышки рассказы о том, в какие приключения (ох, как громко сказано) попадали мои мама с папой, пыталась составить свой портрет отца. Если с мамой мне все было более менее понятно, и ее образ внутри меня не менялся кардинально, то с папой все было иначе. То, каким я его видела сейчас и периодически, таким ли он был в те годы, когда они встретили друг друга? Как тогда мама смогла полюбить его? Но мама так сильно закатывала глаза, говоря о том, как он ей понравился в тот самый день, когда пришел с друзьями к ней в магазин, что было очевидно – женщина влюблена вроде как и по сей день. Что не могло у меня, подростка, не вызывать бурю противоречивых чувств: вот и здорово, что все по любви, но как это возможно?

Мама в молодом своем возрасте много лет проработала в магазине «Охотник и рыболов». Ничего не зная про эту область знаний, она случайным образом попала туда сначала в качестве продавца, достаточно быстро и будучи еше юной (по меркам руководящих должностей), стала директором. Статус, о котором я тоже любила упоминать в кругу друзей, даже значительно позже, когда этот статус и пост оставались лишь штрихом в биографии. И вот, как рассказывала мама, не забывая помешивать густой отвар из помидор и еще какой-то нечисти, вошел ОН в окружении двух друзей. Разумеется, что сопровождающие были не столько красивы, как ее персональный греческий бог. Да, все эпитеты о моем папе (это точно о моем папе?!) могли сложиться в единый образ греческого бога.

Но больше всего меня настораживал тот факт, что ей очень понравился вставной золотой зуб.

–У меня же такой же был! – восхищенно восклицала она, ничуть не придуриваясь.

Да, всю жизнь она считала это благостным знаком и знамением, что им быть вместе. И ведь не ошиблась. Кому расскажи – понравился золотой зуб. Нет, ее не смутило, что в 25 у него уже не было несколько зубов: чего ж смущаться, когда и у самой такая же история. Но маме явно нравилось, что он золотой. Золотой мужчина ее жизни был найден на просторах люмпенской жизни на территории Преображенского рынка. Посреди вполне себе солнечного, но все-таки серого июньского дня, буквально ворвавшись в быт обычной подмосковной девушки, снимавшей квартиру в соседних Сокольниках вместе с подругой и мечтающей покорить этот город, жизнь и саму себя. Ворвался, сверкнув золотым зубом, и остался там на 33 года, натворя и сотворя много чего.

Вечер приготовления закруток тянулся долго, но перелистывался, как книжные страницы. Я дегустировала новые салаты и слушала о большой и светлой любви, вполне себе объяснимых и понятных мечтах, о желании жить хорошо и красиво, обязательно не хуже, чем остальные. И сложно было удержать в голове мысль, что все произносимые речи о моем сегодняшнем папе – грубом, неулыбающемся, тяжелом, смурном, агрессивном и единственном. Тем томнее были эти мамины воспоминания, которые я ей помогала укоренять в дне сегодняшнем.

3.

Все наши Новые года были похожи. Они традиционно отличались богатым столом (как Новый год встретишь, так и проведешь), обязательной сменой блюд и к полуночи обессиленной от приготовления этого всего мамы. Конечно, я помогала резать кубиками овощи, раскладывать селедку и ждать торт, но этого было недостаточно. От закусок до щербетов – все лежало на маминых плечах. Груз, который ежегодно она самолично забрасывала себе на плечи, чтобы в 12 ночи под бой курантов, подперев рукой щеку, клевать носом. Зачем на нашем столе было столько еды, ведь нас тогда было уже трое, – вполне объяснимо. Чтобы саму себя разуверить, что все идет не по плану. Что наша жизнь – благополучная, местами счастливая и сытая. У нас все есть, все – пусть совсем не то, что хочется. Но не будем признаваться себе эту новогоднюю ночь, давай же скорее накроем стол. Расставим фарфоровые тарелки, что весь оставшийся год стоят в серванте, аккурат над ящиком с консервами и закрутками. Да, они достаются лишь по большим событиям, торжествам – не каждый день этого заслуживает. Есть из хорошей дорогой посуды – это привелегия, которую мы можем себе позволить. Пусть не каждый день, но главное, что мы знаем – мы можем!

Накрывать на стол мы начали еще с вечера, далеко до полуночи. В ожидании благополучной сытой жизни сидел на просевшем диване папе, заинтересованно отсматривая заготовленную телевизионщиками программу передач. Ему было хорошо, он улыбался – от этого всем нам, маме и мне, тоже как-то становилось легче дышать. Я даже периодически с легкостью влетала в комнату с очередной тарелкой, не забывая спросить что-то вроде: папа, чего смотришь? Такой вроде бы непринужденный диалог двух близких любящих сердец. И порхала обратно в кухню за новой порцией благостной жизни.

Но случались и плохие Новые года. Они все были похожи один на другой, все 24 года моей жизни в семье – все Новые года, лишь за редким исключением, были под копирку. И когда в жизнь вихрем врывались другие дни, то, чего так не хватало – это спокойных тихих новогодних ночей. Когда папа наелся уже в 9 вечера, а в 11 пойдет спать, а мама в полночь клюет носом. Да здравствует свободная жизнь: ты одна за столом изобилия и можешь позволить себе все. Но уже ничего не лезет.

Эти другие дни начинались за несколько дней до 31 декабря. Плохим предзнаменованием становилось отсутствие папы дома после 6 вечера. Всю мою сознательную жизнь папа жил по расписанию. Строгому и жестко очерченному для самого себя. Очень ранний подъем, обязательная зарядка с утра и сразу после работы, возвращение домой в одно и то же время. Даже если автобус задерживался на маршруте, папа приходил домой в один и тот же час. Как ему это удавалось – одному богу известно.

И его приход домой позже означал лишь то, что все начинает идти наперекосяк. Быть беде – папа уходит в запой. Такое случалось раз в несколько лет, ведь все остальные года папу держали иди вроде как он сам себя держал под грузным увесистым замком из морали и ценности трезвого сознания. Хотя, уж будем откровенны, все это время скованных мыслей и чувств мечтал лишь о том, чтобы, как говорилось, в нашей семье и подобных семьях-соплеменников, – развязать.

Это могло начаться 28 декабря. Тогда шаткой походкой совсем не в шесть вечера, как положено по четко очерченному графику, папа, подталкивая дверь торсом, впадал в квартиру. И мы понимали все – достаточно было шороха, совсем не такого, что раньше, звуков, говорящих, словно трели птиц перед приходом весны, к чему нам готовиться. Мы понимали – быть беде. Мама в слезы, папа в мычание, после нужной концентрации спирта в крови переходящий в агрессивный рык и рев. Я в кокон. Сестра ушла из дома в 18 лет после очередной ссоры с родителями- конфликт интересов. Наша разница ровно в 8 лет позволяла мне большую часть жизни наблюдать все папины катаклизмы и взращиваться на почве сомнительного благополучия с периодическими «цунами» и «пожарами».

Мама все-таки старалась все сделать для того, чтобы привычное завершение года было неизменным и хотя бы очень приближенным к оному. Но все это чрезмерно приправлено бесконечным звоном стекла, весьма сентиментальных песен из запыленного магнитофона и липкого пола на кухне, сотворенного широкой папиной ступней, накануне побывавшей в разлитом супе или киселе.

Все сворачивалось в один большой ком из тревоги и беспокойства. Но нарядная елка, Огоньки по телевизору и ожидаемые эклеры все же давали надежду, что рано или поздно все будет хорошо. Надо просто переждать. Обычно – недели две.

4.

Почти у всех моих подружек были папы. Разные, и с годами, по мере того, как мы сами больше начали понимать, они раскрывались совершенно иначе. Когда ты маленькая, папа – это те самые большие руки, поднимающие к небу, резким рывком заставляя тебя парить в воздухе. Страшно, аж жуть. Но как же весело! Папа обязательно ловит обратно и повторяет ритуал. Ты – его дочь, он тебя любит, он тебя подбрасывает и ловит, потому что любит. А тебе, маленькой, страшно и весело. И очень хорошо, потому что у тебя есть папа, который способен на все, и он очень сильный. С годами папа продолжает тебя периодически подбрасывать в воздух, ты теряешь опору, но уже совсем не точно – найдешь ее вновь.

Когда ты маленькая, папа тебя купает и целует. Ничего из этого я не помню, обо всем рассказывала мама, говоря, что его любовь ко мне была настолько безмерна, что никто, имеется в виду мама, не имел права купать меня вечерами – папа сам приходил с работы и проводил ритуал. Лет до трех, а потом, не знаю, по каким причинам, папа перестал это делать. Возможно, по его мнению, я уже большая стала для таких вещей. Еще мама уверяла, что он меня нацеловывал и обнимал, но, увы, и это моей памятью не зафиксировалось. Видимо, трехлетняя граница была жестко очерчена по всем фронтам. Никогда позже, вплоть до его смерти, я не получила ни единого поцелуя – ни в щеку, ни в лоб, ни в нос, ни в руку, ни в плечо. Ни на один день рождения или Пасху, что в нашей семье считалось праздником светлым и благодатным – готовились к нему не меньше, чем к новому году.

Да, я росла без папиных поцелуев, как цветок, не знавший солнечного луча. Не было принято, было неловко, да я и не думала уже к определенному возрасту, что как-то может быть иначе. У всех же так. Нет, серьезно, не так? Бывает по-другому?

То, что бывает совсем иначе, я узнали значительно позже. То, что девочек подбрасывают в небо и целуют даже в пятнадцать лет. Невыносимо было для меня осознание, что папа забаррикодировался сам и спрятал в панцирь меня. Копаться в причинах в юности не было желание и ума, а во взрослой жизни много встала на свои места само собой. По мере того, как приходилось решать собственные уравнения отношений с мужчинами и в принципе с людьми, медленно формировалось понимание, что же такое непонятное сделало моего папу таким. Странным, нелюдимым, агрессивным, грозным – от него страшно, когда он морщит лоб, но так хочется дождаться его улыбающихся глаз и спокойно выйти из панциря на свет, проникнув в кухню без боязни быть ударенной молнией.

Но ничего время не лечит: да, ты становишься старше и местами понимаешь, почему твой папа такой. Уже и не злишься, но и не прощаешь: ведь, приложи он даже слабые усилия над собой, наша жизнь могла быть совсем не такой.

Разные папы были и у моих подружек. У Юли папа был ювелир. Как-то она мне показала несколько его работ – увесистые серьги и кольца из грубоватого металла и подобия камней. Интересная работа. И Юля была интересная – уже тогда мечтала стать патологоанатомом. Говорят, что стала. И вела себя весь подростковый возраст, начиная лет с 10, как человек, почитающий больше дьявола, чем бога. Выпивка, сигареты, шумные компании, поздние приходы домой. А папа ее любил. И даже целовал.

У Тани папа был военный, что чаще всего синомично строгости законов в семье и воспитании. Так и было, но еще Тане не повезло почти так же, как и мне: почти полное отсутствие объятий и поцелуев. Но и знала я мало – внешнее благополучие не принято придавать огласке. У Наташи тоже папа был военный, они даже жили в других странах не несколько лет – в детстве на Кубе, позже – в Сирии. Но папа-военный был другим. Да, я начинала понимать, что папы бывают разные, что бывают мягкие и добрые, любящие свои нежные создания-цветочки. Поначалу это, правда, было сродни шоку, увидеть, как достаточно взрослую дочь заключают в объятия крепки руки и целуют на дорожку или просто так, потому что она есть. И много позже для меня не переставало быть откровением, что к папе можно просто так подойти, обнять, даже сесть на колени! Папа – это же какое-то мистическое существо, живущее в пещере, выходящее на свет строго по циклам матери-природы. Как же можно просто вот так войти, вторгнуться в это жуткое пространство силы, коснувшись своей нежностью? Это же нарушение баланса, так нельзя, стойте – вы что, очень опасно! Вы живы, с вами ничего не случилось? Почему же, папа, у нас было не так, почему? Почему твоя пещера была завалена глыбами, что ты таскал все эти годы? Осознавал ли ты, мой папа, что я, как и все другие цветочки, нуждалась в легком порыве ветра в виде твоего дыхания, солнечном свете, что, если сдвинуть твои грузные глыбы, легко проник бы и в твою пещеру? Стоило попытаться, наверно, папа. Но мы рисуем то, что умеем или что хотим видеть на холсте. Наверно, ты был не таким смелым, как казался.

5.

Лет в двенадцать мне поставили брекеты – ужасная вещь в расцвете 90-х. Мама за них расплачивалась, наверно, деньгами тоже, но чаще всего через меня передавая колбасные изделия и отборные куски мясной вырезки – мама долго работала на мясном комбинате, что открыли какие-то французы в середине 90-х. Брекеты были жуткие, ужасно меня, итак не красавицу в очках, портили и придавали совершенно сумеречный вид. Если бы не природная харизма, спасения мне бы не было. мало того, что вид у металлической конструкции был не презентабельный, так еще и технически проволоки и железки доставляли массу неудобств – часто случались казусы, доставляющие болезненные ощущения. В общем, к врачу приходилось ходить регулярно и систематически.

Позже маме пришла в голову мысль, наверно, по предварительной договоренности с доктором, что можно показать и папу на предмет состояния полости рта. Видимо, тот самый золотой зуб и другие сородичи с годами теряли былую роскошь, требовалась коррекция.

Но мой смелый папа (ну, разве накаченные ноги и торс – не признак силы и смелости?) очень боялся ходить один к этому врачу. И мама мне, двенадцатилетнему ребенку в очках и брекетах, доверила водить папу на лечение. Папа требовалась поддержка, он нуждался в опоре. Он превращался в маленького испуганного мальчика, которого некому защитить – рядом нет плеча, за которым он может спрятаться от страшного монстра. Не помогали ни мышцы, ни крепкие руки – с этим страхом ты один на один, такой, какой есть на самом деле, скрытый за мощными глыбами внутри пещеры.

Мне никогда не забыть дрожащего дыхания и дергающейся ноги со ступней сорок шестого размера. Мне хотелось, чтобы папа был смелый и спасал меня от злых драконов. Но я отбивалась сама, а теперь еще и его должна спасать. Я – маленькая девочка, которую папа ни разу не провожал 1 сентября в школу и не обнимавший на день рождения, должна была стать плечом, закрыв его от собственного страха.

Мне не хотелось быть плечом. Мне нравилось, что я ощущаю его слабость, так он переставал быть грозным монстром, при виде которого требуется в ту же минуты ступать на пальцы ног, а не на полную ступню, и едва слышно проникать в собственную комнату. Я едва улавливала, что мой папа что-то может чувствовать, и так он был чуть-чуть понятен и ближе. Совсем чуть-чуть, но для меня это было много: где-то в душе зарождалась мысль, что я нужна своему папе. Пусть так, совсем не так, как мне нравится и хотелось бы – в виде плеча и опоры, но есть шанс. У нас есть шанс. У нас с папой есть шанс, что МЫ можем быть.

Когда зубы пролечивались, оставалось ждать других событий, чтобы дать жизни новый шанс, ведь все предыдущие – сначала не спеша меркли, а потом и вовсе гасли окончательно. Все разошлись по своим пещерам до лучших времен.

6.

Годами позже мой папа снова попал в тюрьму. Я очень этого хотела. Каждый раз, когда звучало это страшное «папа развязал», где-то в области желудка начинало тревожно ныть. Не будет больше спокойных вечеров и приятных просмотров перед телевизором в теплой комнате, укатанной коврами со всех сторон, не будет чистой кухни и свежезаваренного кофе в турке по утрам мамой папе или папой маме – признак семейного благополучия. А будет – едкий запах противных сигарет, гуляющий по всей шестидесятиметровой квартире, потому что папе нужно непременно курить не в форточку, а везде; громкий крик и непроизносимые нормальным человеком фразы, вечная папина абракадабра при переходе из одной реальности в другую. Будет много противного запаха алкоголя, пустых бутылок, маминых слез, пока она и сама не попробует составить компанию. И когда ей это начнет нравится, она придумает: я выпиваю, потому что на трезвый ум я не смогу с ним договориться. Мы с сестрой делали вид, что верили.

Такая схема жизни была всегда – еще задолго до моего рождения. Видимо, генетический код нашей семьи и не предполагал ничего другого. Это был как ритм жизни конкретной особи, нашедшей себе партнера из стаи, который готов идти с тобой долгие годы, подчиняясь твоему ритму и находя в этом порой даже какой-то сакральный смысл. Я не находила в этом ничего, кроме ада и самоличного спускания в этот ад. Каждый раз останавливаясь перед пропастью, чувствуя знакомые запахи, нетрезвый смех и ужасающий звон стекла в пропахшем табаком квартире, мне хотелось поскорее нырнуть в свою пещеру и сидеть там безвылазно, пока цунами и прочие стихии не подчиняться покою. Ритм – раз в несколько лет нужно было обязательно пережить бедствие.

Но порой отсиживаться в пещере из собственных мыслей, мечтаний и фантазий становилось невозможным. Оттуда начинали выдергивать невидимые силы, сопровождаемые криками, битьем посуды, падением кастрюль и сковородок с щами и котлетами на липкий линолуем. Как только рубеж был пройден, начиналась и самая страшная, часто заключительная стадия, после которой наш дом посещали люди в форме, вызываемые регулярно по причине буйного поведения хозяина семейства. Семейные конфликты – что ж, у всех бывает, сами разбирайтесь. Муж и жена, как говорится, одна сатана.

Мне было ужасно стыдно, я пряталась в себя и в комнату, но при этом всем своим видом хотела продемонстрировать «гостям», что меня это не касается. Слышите, это не про меня. Я тут не при чем, я просто живу здесь. Понимаете? Проживаю в одном помещении, я не имею к этому никакого отношения. Это не мой выбор, я совершенно против. Часто, практически всегда, спустя пару-тройку день беспробудного пребывания в состоянии коматоза и опьянения, папа начинал хватать ножи. Не смешно, но какой фетиш буквально, символ силы для него. Возможно, отец представлял, что это кинжал или мел, а он рыцарь во доспехах, и в руке сокрыта миссия – победить врага. Не хватало лишь рыцарских доспехов. В этой же реальности все выглядело куда более устрашающе – для меня, маленькой еще достаточно девочки, это было не просто стрессом. Каждый раз папа резал мою душу невидимым ножом, разделывая меня по частям – не сшить, не склеить, не собрать воедино. Резким движением выдергивался из кухонного ящика нож, летел в воздух, но буду честна – в маму, шли в ход кулаки, часто в область лица и носа, начинала идти кровь, а я – исчезала из реальности.

И однажды папу увезли. Его пытались взять за руки, а он начал ползать по полу, подобно огромной змее, извиваться и говорить, что он больше так не будет. Зрелище, которого недостойна ни одна дочь своего отца. Я смотрела на его сопротивление и молилась, чтобы силы милиции оказались мощнее. Неужели и сейчас, после всех игр с ножом, битьем мамы и устрашающих криков пьяного викинга, его оставят здесь, с нами, в этом доме? Неужели и сегодня не будет покоя и тихого вечера, а будет все, как и все эти дни до? Папа продолжал кричать и сопротивляться, люди в форме уже даже начинали сдаваться в определенный момент, бросая вопросительные взгляды на маму. А что же мама? Мама, все это время кричавшая от страха и боли от своей сломанной жизни и такого же носа, вдруг становилась податливым и растопленным пластилином. Ей было так страшно в этот момент – ведь что же теперь будет, если его действительно увезут «на трое суток», если он не простит, что она вызвала милицию в ответ на его «безобидные пьяные выходки». И потом – он же отец, нужно разбираться внутри семьи.

Маме было страшно теперь еще больше от последствий – ведь она бы просто попыталась уложить его спать, а завтра он проспится – и все поймет. Но ничего не менялось, никогда. На все был свой ритм и своя очередность. Папа всегда действовал по четкому, неведомому самому себе плану, пробираясь шаг за шагом в адскую бездну алкогольной пустоты. И, падая сам, он цеплял за собой все, что попадалось на его пути.

Но в тот вечер его забрали. То ли я стала старше и шаблонные объяснения его пьяных выходок окончательно перестали быть для меня удовлетворительными, то ли мир вокруг замкнулся на страхе с такой силой, что дальше уже невозможно было ждать спасения со стороны внешних сил. Нет, спасения просто не будет. Результат один – папу забрали. Он кричал, бился и, наверно, даже плакал – никому не нравится отвечать за содеянное, тем более, когда ты «ничего такого не сделал». Если бы я не стояла в тот день в коридоре, излучая однозначную уверенность, что так больше продолжаться не может, мама бы непременно попросила милицию уехать, убедив всех, а главное себя, что муж и жена – одна сатана.

Но его увезли. А в щель закрытой двери начал пробиваться свежий воздух, захотелось вдохнуть его полной грудью и поскорее вымыть полы. И даже не смотря на грустный взгляд мамы, было легко и свежо в нашем доме.

Папу забрали и посадили под арест на две недели. Каждый день мама носила ему передачки- чистые трусы, сигареты и какую-то еду. Отделение милиции находилось в пятнадцати минутах от дома, но мама не возвращалась часами. Видимо, долго с ним разговаривала и извинялась, как могла, что так некрасиво поступила. Я никогда ее об этом не спрашивала, потому что ответ звучал бы как приговор: ничего не изменится.

7.

Это был второй раз, возможно, и больше, но мне известны только эти два факта из его биографии, когда папу посадили в тюрьму. До того года, пока не остались вдвоем – я и он. Но это случилось много позже. История же первого раза представлялась всегда как рыцарский поединок – одна пьяная компания что-то не поделила с другой пьяной компанией, в коей состояли папины друзья и приятели. Он, увидев с балкона одиннадцатого этаже суету и переполох, непременно ринулся спасать мир, как делаю все рыцари. Ну, и, разумеется, по закону жанра, по приезду милиции, все убежали, а папу забрали. Одного. Так рождается мифология. Но история красивая и ее нестыдно даже друзьям поведать, объяснив многое в папиных вспышках гнева и агрессии.

Во второй раза папа вернулся таким же, каким и уходил. Только трезвым. Он, видимо, специально отрастил щетину – она, по его мнению, придавала ему жалостливый, но грозный вид отшельника и бунтаря. Его сведенный брови и сжатые зубы говорили лучше слов: он будет мстить, не оставит такой поступок безнаказанным и не простит, что его отправили на исправление. И ни слова прощения. Ни одного намека, что он напугал своего десятилетнего ребенка, маме которого разбивают нос и кидаются ножами. Ни капли сомнения в собственной силе, что мне тогда казалось невероятной слабостью. Папу было до неприятия жалко, он был очень жалок. И смотреть на него становилось невыносимо – я отводила взгляд и неслышно, на цыпочках, уходила в свою пещеру-комнату. Мне хотелось всем своим видом и взглядом показать ему, я тебя не боюсь, я не мама – и тебе никогда не запугать меня, не сделать податливой и трусливой. Я не боюсь тебя, а ты – плохой человек, раз обижаешь того, кто нуждается в тебе и твоей нежности. Но твои руки не созданы дарить мне эту нежность, а они могут лишь кидать ножи и сжиматься в кулак. «Я не боюсь тебя», – сказала я ему, повернув голову к серванту, около которого папа неспешно снимал поочередно все свои перстни и кольца. – «И никогда меня не пугай. Я тебя не боюсь».

Я нырнула в свою пещеру, а спустя пару часов я слышала сначала грозный рык отца, иногда перебиваемым мамиными попытками быть убедительной. Через какое-то время слышно было шипение поставленного на огонь чайник и жужжание слов и звуков.

8.

В какой-то момент утешением для меня стали долгие разговоры, заменившие меня объятия и ласку. Если мама со мной разговаривает – значит все хорошо, спокойно, можно дышать легко. Можно быть уверенной, папа рядом, ведь он сейчас говорит и даже не кричит, не ругается, не смотрит грозно. Папа меня, наверно, любит. Точно любит – ведь мама рассказывала, как он меня купал и целовал, когда я родилась. Но сейчас бывают только разговоры, когда меня допускают на диван, даже кладут руку сверху – на спинку дивана, но никогда не плечи, а я могу слушать долгие тягучие речи о самом разном. Обычно, папина болтовня была очень долгой – ведь поводом для нее могла стать любая информация из телевизионного канала, зацепившая «за живое». Папа не был глубоко образован в традиционном понимании этого слова – по-моему он даже 11 классов не закончил, ушел в ПТУ. Но много читал. Книг было предостаточно, и покупал новые все время. И газеты тогда читал, тогда все читали, даже я любила почитать после него отдельные колонки Московского комсомольца. И вот что-то из увиденного, услышанного и просмотренного могло посеять в нем зерно предстоящего разговора, походившего, признаться, больше на монолог. Передо мной стояла задача – слушать. Слушать хорошо и качественно я научилась в те времена, кивать, когда требуется или чувствуется, задавать наводящие вопросы, как бы показывающие: вот как я тебя внимательно слушаю, мне очень интересно. Много позже многих людей я этим и цепляла в отношениях – я умела слушать. Надо выслушать: айда ко мне, всех выслушаю, всем кивну. Была ли я при этом выслушана сама? Нечасто, значительно реже.

Я любила слушать папу, сидя с ним на старом диване, укрытом шерстяным ковром (а что вы знаете о советской моде?). не всегда понимая, где начало и конец повествования, я мысленно блуждала в своих фантазиях, перемешанных с выводами и умозаключениями моего отца, бродила по лабиринтам слов и мыслей, редко мне подвластных. Но я не вставала и не уходила. Редко, когда я могла сказать что-то вроде: ну все я пойду, у меня еще уроки, пойду – мне нужно дочитать параграф. Папа не отпускал, пытаясь поведать мне еще что-то крайне важное для него. Или просто ему нужны были «свободные уши». Так говорила мама. Позже и мне начало казаться, что ему просто очень важно выговориться, но не поговорить. Я могла не отвечать, просто сиди и кивай. Думай о своем или заглядывай угловым зрением в телевизор. Но сиди и слушай. Рядом сиди, близко, но на расстоянии – между вами гуляет воздух и никогда не впритык.

Меня ни о чем не спрашивали. Этого не требовалось. И я была в этом своем проявлении для него поистине удобна. Мама иногда входила в комнату, закатывала глаза и покидала ее вновь без тени сомнения – с уверенностью, что ничего сверхважного она не пропускает.

Мне же было его жаль. И я оставалась, часто больше из внутренней этой жалости и покорности, сидеть рядом, понимая, чувствуя, что вместо меня с этой ролью сейчас мог бы справиться любой, окажись он рядом в комнате. Друг ты или враг? Какая разница. Ты умеешь слушаешь, и ты сейчас сидишь. И слушаешь. Про исторические факты вперемешку с политикой ныне властвующих, про параллельные миры и космических пришельцев, о которых масоны знают куда больше, чем мы простые смертны с окраины Москвы. Тебе не нужно рассказывать о себе, тебе не задают вопросов – а так хотелось бы, чтобы папа спросил и меня о чем-то, поинтересовался, почему при виде учителя физики у меня потеют не только ладошки, а на физре я боюсь прыгать через козла. Папу никогда не интересовали такие мелочи – все суета. И я была для него суета, моя жизнь – суета. Чтобы интересоваться жизнью дочери, тем, кто она внутри самой себя, как живет, какую музыку слушает, что рисует вечерами, спрятавшись от стихий в своей пещере – нужно суетиться. Он не хотел. А я не умела сопротивляться и была слишком жалостливой. Поэтому я, отсидев свои периодические пару часов на продавленном диване, покидала место беседы, внушаемая мыслью, что иногда мы с папой разговариваем. Между нами даже есть какая-то связь, ощущаемая нами двумя, тонкая, интеллектуальная связь. Мы бываем близки. Если много раз повторять одно и то же убеждение, то рано или поздно ты вполне возможно в него сам начнешь верить. Я не помню нежных объятий, не помню подаренного букета к 8 марта, нет в моей памяти слов доченька или малышка. Даже нырнув очень глубоко на дно памяти, я не отыщу там воспоминания о шероховатой небритой плотной щеке, подставленный под девичий мимолетный поцелуй. Но я никогда не смогу стереть из памяти тот старый диван в безвкусной красно-белой обивке с толстым шерстяным паласом сверху. Бормочащий телевизор, папину расслабленную позу с рукой на подлокотнике, приоткрытый балкон напротив и пустое пространство между нами, где гуляет ветер.

9.

К какому-то моменту я уже научилась многое из отсутствующего в жизни заменять фантазиями. Сначала отсутствие вожделенной игрушки, а потом и модной одежды стало фантазиями о чудесном будущем, где у меня будет все, что я захочу: непременно красивое, дорогое и много. Даже так много, что ставить и складывать некуда. Жизнь наша была очень скромной. И времена не простые. Мама часто меняла работы, пытаясь найти получше – ей не удавалось. А для папы, как он иногда говорил, карьера не имела никакого значения. «Вот, знаешь, сколько у меня было возможностей сесть в кресло руководителя. Да я среди таких людей варился, что если бы я захотел, что я уже давно занимал пост. Но мне это зачем? Там нужно галстуки носить, я же с ума сойду». И я росла в атмосфере такого бесстыжего вранья не мне даже, а самому себе, что в жизни было столько возможностей, но все они – не упущены вовсе, а отвергнуты самолично из-за желания быть свободным, никому не подчиняться и следовать зову сердца. Да, в то, что папа не хотел носить галстуки, я еще могу поверить – не помню на нем другой одежды, кроме спортивных штанов и свитера (или футболки), обязательные кроссовки на ногах. Правда, мама рассказывала, какой папа был модник в молодости, при их первой встрече и еще потом пару лет – носил какие-то ажурные рубашки и штаны-клеш. Наряду со спортивным костюм в шкафу уживался и костюм – цвета слоновой кости и старомодного фасона. Вычурный стиль и броский вид, который он моментально придавал фигуре. Вынимался он из шкафа ровно после перехода в иную реальность под действием алкоголя – вот тогда в папе просыпался модник, желавший непременно гульбанить на кухне исключительно в этом костюма. Да, и еще в черной ковбойской шляпе, которую и я ребенком часто нацепляла на себя вперемешку с двумя мамиными париками.

А в обычной жизни в костюме ходить было некуда, ибо папа был рабочим – лифтером. В какой-то момент, еще будучи маленькой, я услышала незнакомое доселе слово «бригадир», возможно, оно и относилось к деятельности моего отца. И вместо лифтер, когда кто-то меня из ребят в классе спрашивал, кем работает твой папа, я старалась с уверенностью произносить: бригадир. У него своя бригада по лифтам. Я не стыдилась тем, что папа выполняет «черную» работу, но очень долго не могла понять, почему он не пытается сделать больше. Да, он ходит на работу, но почему тогда мы так плохо живем? Он уходит очень рано, и приходит – еще рано, даже не поздним вечером, но почему мы так долго копим на новый телевизор? Папа всегда заходит домой очень уставший и очень злой, его все раздражает, и даже за фанерной дверью моей комнаты я слышу его нервные передвижения по квартире и звук металла о поверхность – это папа снимает свои золотые перстни и традиционно кладет их на одно и то же место стенки.

Потом он пойдет делать зарядку, закроется дверь гостиной – и еще несколько часов нельзя будет выйти и пойти смотреть телевизор. Папа очень занят. Потом будет чай, чтение газеты или просмотр телевизора, а там и мама придет – можно будет присоединиться.

Папа не занимал должности, но всегда был уставший. Он рассказывал, что у него очень сложная и тяжелая работа, забирающая все силы, и я удивилась, когда впервые увидела, как приходит домой папа моей подружки. Громкое: привет семье! Улыбчивое лицо и никакого напряжения. Почему она не уходит к себе в комнату, – подумала тогда я. Она не боится? Я увидела, что не у всех папы приходят домой злые и уставшие. И начала стесняться. Мой папа злой и уставший, но живем мы более, чем скромно.

С годами я все острее начала испытывать чувство неловкости за своего папу – очень стеснялась его злого выражения лица, если вдруг случайно встречу его на улице по дороге из школы – он всегда хмурил брови, и был чрезмерно сосредоточен на чем-то. Мне хотелось, чтобы он улыбнулся мне, подхватил на руки, покружил, ну, или просто хотя бы приобнял. Я начала стесняться, что он мало зарабатывает, лишь с годами разрешив себе осознать, что он просто не хотел работать. Не хотел носить галстук – придумал себе недосягаемый мир, где чтобы работать и хорошо зарабатывать, нужно непременно носить костюмы и галстуки. А он уж никак не может себе этого позволить, у него физиология, видите ли, совсем другая, чтобы заковывать себя в тиски тесных одежд ради денег.

Мне было легче думать о том, что все возможности папа отсек сам. Что это не они прошли мимо него, пролетели вихрем, даже не коснувшись его судьбы, а это он сам все решил и выбрал. Он, мой гордый и сильный духом папа решил отречься от любой карьеры, требующей подчинения и поклонения вышестоящим. И это его выбор – носить тренировочный костюм, а не галстук, потому что он не хочет терять свое драгоценное время жизни на просиживание в душных залах и кабинетах, пустословя о суетных вещах.

Это никогда не был выбор папы. Его выбор был – страх. Тотальный страх, который жил в каждой клетке его мощного накачанного тела. Страх – синонимом которого он стал сам, поэтому в присутствии папы было страшно. Ведь он всегда так строг и недоволен, нельзя его расстраивать чем-то еще. Страх жить и быть свободным по-настоящему. И дело вовсе не в галстуке. Папа до дрожи любил богатство и деньги, очень завидовал всем, кто имеет деньги и умеет их зарабатывать. Поэтому был зол на них, на себя, что вместо того, чтобы ездить с водителем, вынужден ежедневно проделывать один и тот же короткий пятнадцати минутный маршрут на одиннадцатом троллейбусе до работы и обратно. Он, так же, как и я жил в мире своих иллюзий, пытаясь фантазиями заменить реальность. Но только в его фантазиях кругом были враги и нехорошие люди, а он – один из немногих, кому удалось осуществить выбор в пользу истинной свободы.

Стоило папе выпить, как непременно вместе с костюмом цвета слоновой кости и ковбойской шляпой, всеми золотыми перстнями, чтобы были приобретены еще до моего рождения, вызывалось такси черного цвета – Волга, скорее всего, или Москвич. А ехать было некуда. Поэтому папа решал забрать меня из школы, идти до которой пешком было от силы шесть минут. Едва завидев его в окне или услышав его нетрезвое «Ольгуша», я пыталась поскорее выбежать из школы, чтобы никто нас не увидел, и, наотрез отказываясь садиться в машину, прибежать домой, укрывшись в пещере.

Пьяный папа, мечтающий казаться богатым, куда хуже, чем папа бедный и свободный.

10.

У меня очень долго не было парня. Никогда в детстве или в юности меня мальчик не приглашал на танец во время редких школьных дискотек, никогда никто не подмигивал мне в школе и уж тем более не хотел со мной встречаться. Достаточно рано и скоро я перестала проводить какой-либо анализ сложившегося и просто жила в ожидании большой любви. Я достаточно рьяно погрузила в мир иллюзий такой степени сложности, чтобы активно переносила образы своих мечтаний и в реальную жизнь. Воображала, представляла -и часто обманывала немногочисленных подружек о наличии тех или иных мальчиков в моей жизни и их симпатии ко мне.

Возможно, в обычной жизни я и нравилась кому-то из сверстников, но явно этого не замечала. Нет, я никуда не спешила. Но ощущение, как ты стоишь одна посреди поветшалого актового зала с дешевыми желтыми занавесками, покрытыми пыльным слоем скуки и дремоты, а вокруг тебя – подобие дискотечной суматохи и непроявленного веселья – сопровождало меня долго. Вероятно, я и сейчас, спустя десятки лет, продолжаю периодически впадать в иллюзорное пространство школьной дискотеки с одиноким стоянием у окна. Я научилась тогда, в юные свои годы, делать незаинтересованное скучающее лицо, демонстрирующее окружающим свое обширное нежелание как-либо участвовать в этом до тошноты скучном мероприятии. Что еще остается делать, когда у ни одного мальчика нет смелости или желания хоть как-то проявить к тебе интерес?

Я не пыталась научиться танцевать одна. Я научилась томно стоять у окна или демонстративно отвлекать подружек от происходящего действия своими смешками или болтовней. Так мой крепкий невидимый скафандр защищал меня от поражающего действия равнодушия. А вечером, дома перед сном, или просто по пути из школы я представляла, как в один прекрасный день моя жизнь изменится настолько кардинально, что ничего из того, что в ней есть сейчас, не будет сопровождать меня ныне. Большая любовь, бесконечное счастье, покой, красивая жизнь. Ничего из этого не имело прорисованных очертаний и стойких определений, но витало в воздухе легким манящим притяжением, касаясь меня каждый раз, когда реальность поглощала зудящей тоской.

Я верила в свое будущее, и что оно будет совсем другим. И даже я в нем буду другая – красивая, легкая, любимая. Вокруг меня будет непременно крутится мир, как тогда – в зале с желтыми пыльными занавесками. Но крутится не равнодушно, а поглощая меня полностью, вихрем подхватывая каждый раз, когда случатся чудесные события моей жизни.

Впадая в иллюзии, я пряталась от пьяного папы, с храпом заброшенным на крепкую кровать поверх покрывала. От страдающей и несчастной мамы, усиленной продолжающей видеть в своем спутнике жизни того молодого мускулистого рыцаря с золотым зубом и благими целями. От гуляющей допоздна сестры, возвращающейся домой поздно вечером с шлейфом сигаретного дыма и мимическим подтверждением распивания спиртных напитков – непременно будет скандал с криками, падениями на пол и ором на всю квартиру.

Затянутая в этот водоворот суеты и громких голосов, я не пыталась вырваться наружу – это не представлялось возможным, но я искренне не понимала, почему мама не хочет вырваться вместе со мной. Почему она не сопротивляется, а просто живет от года к году в ожидании новой трагичной для всей семьи «развязки». Не только страх неизвестности пугал ее, больше, чем пьяные первобытные крики мужа. Сказать самой себе правду, осознать, чтобы ее иллюзии, созданные образами много лет назад, о прекрасной, красивой жизни, полной искусства и самореализации, счастливых дней с благополучной семьей за круглым столом с красивой посудой – рассыпались и рухнули еще очень давно. Она была очень смелой, чтобы каждый день продолжать любить своего мужа, веря в то, что завтрашний день будет лучше предыдущего, но была абсолютной трусихой, слабой и безвольной, чтобы признать, мой папа – агрессивный, несчастный человек, жизнь рядом с которым становится невыносимой и мучительной, похожей на бесконечно

тянущийся плохой сон.

11. В старших классах мне особенно хотелось иметь больше модной одежды, да и в целом выглядеть хорошо. Но, к сожалению, мои яростные желания совпали с абсолютным безденежьем семьи и в целом сложными временами для всей страны. Денег в семье хватало на маломальские нужды, а на излишества, чем по мнению родителей, были кофточки и джинсы, не выделялось финансов вовсе.

Я донашивала куртки, купленные еще года три назад на вырост, имела в гардеробе две вязаные мамой кофты на молнии, едва ли соответствующие тогдашним модным веяниями, но с нужного ракурса все же их можно было принять за стильные – и очень этим гордилась. У моей подружки ситуация была не лучше, а таких кофт не было. Еще незадолго до моего взросления были куплены дешевые джинсы на рынке, которые стали коротки – но растеряться смысла не было, поэтому внизу они были распороты и украшены по заметным следам от бывшего шва пластиковыми цветными бусинами – благо стиль неохиппи снова был будто бы актуален.

Я пыталась выглядеть хорошо, но у меня это получалось плохо. Я ловко подмечала красивые вещи у девочек в школе, обращала внимание на удачно подобранные наряды, хотя в целом во времена моей юности особого разнообразия и шикарного ассортимента для простых детей не наблюдалось. И все же для меня одежда значило не мало, хоть и была она, как и многое, лишь в моих иллюзиях. Однако мама считала, что я слишком уж много внимания уделяю таким ненужным вещам, но хорошая учеба и беспроблемное с моей стороны проживание школьных лет, не доставляющее ей хлопот, нивилировало беспокойство о моей забитой «ненужными вещами» голове.

Я же продолжала жить фантазиями – погружалось в свое обозримое будущее, верила, что оно будет безоблачным, но вполне размытым.

12.

Мы стремительно остались одни. Практически один на один, не глядя друг в другу в глаза, мы погрузились в совершенно новый мир в старых невыносимых декорациях. Судьба не приготовила для нас ничего нового, но сама наша сущность – стала иной. Новой субстанцией, прозванной душой, сотканной из старых мыслей, наполовину бестолкового опыта и великих надежд и терзаний.

Будто на пару мгновений нас погрузили в кромешную тьму без кислорода и возможности видеть, чувствовать и осязать. А потом – резко вытащили наверх. Могли ли мы дышать? Мы задыхались вдвоем, но сил спасать друг друга у нас не было. И если я еще робко, совершенно не умело пыталась откачивать его каждый раз во время приступов и очередных погружений во тьму, то моему папу не было никакого дела, тону ли я.

Мы остались вдвоем – я и мой отец. Еще сестра, но, не вынося новых условий, а особенно ответственности, она, старательно веря в собственную жертвенность, не желала разделять с нами пространственного единения. И где-то там, из-за закулисья, она периодически пыталась руководить процессом папиной жизни, будто бы спасая его, вытягивая, доставая его из тьмы, но все это было очередной ролевой игрой. Игрой, где каждый сам за себя, а задача роли – не показать тебя настоящего, истинного. За роль можно спрятать свои реальные чувства и потрясения. Сестра бесконечно спасала, но не стояла с ним на одной земле. Она появлялась, кружилась в обозримом пространстве, наводила суету и порхала дальше.

Мы же с ним продолжали стоять друг напротив друга. Но не были друг за друга. Каждый был сам за себя, отдельно. Он не смотрел мне в глаза, он не держал меня за руку. За весь тот год, что мы прожили с ним один на один, я не чувствовала опоры, куда могла опереться и немного отдохнуть. Когда вихрь бесконечных страхов и невыносимо тяжелых мыслей бить по голове, отдавая острой болью в висках, я пыталась удержать равновесие. Меня шатало и разматывало, но не за что было схватиться, чтобы не поддаться мощному вихрю и не позволить унести себя туда, во тьму.

Наш год на двоих состоял из пустоты, иллюзий, одиночества, жалости и алкоголя. Смотря, как папа сразу же впал в трансовое состояние безумия, эгоистичного и беспробудного, я удивилась сама себе, что теперь тоже могу стать, как он. Будто бы раньше меня сдерживали мнимые оковы из морали и нравственности: «Ты же девочка», – говорила мне мама. Говорила всегда и при любых обстоятельствах, рисуя тем самым черту, выйти за которую не позволительно и просто безнравственно. И вот я все та же девочка, смотрю на бездыханное тело на кухонном линолиуме, и у этой девочки в тот момент очень много вопросов, бурлящих в обезумевшей от горя голове одновременно. Сначала вопросу к богу, потом к врачу, потом к маме, которой больше никогда не будет. Потом очередь доходит и до отца. Не стыдно ли ему сейчас впадать в состояние овоща, позволяя врачам делать серию успокоительных уколов, оставляя меня здесь совсем одну. Мой большой папа, состоящий из натренированных мышц, превращается в невзрачного человека, сознательно позабывшем о собственном маленьком ребенке, девочке, которая теряет равновесие, но не может опереться о крепкую руку, вовремя подставленную для спасения. И совсем скоро я смогу, как и он, забываться в алкоголе и подаренном им кратковременном забытии.

Я смотрю по сторонам, растеряно и зло. Злость – единственное честное чувство, позволяющее быть самой собой и не скрываться под личиной. Я злюсь, и окружающие в тот момент думаю, что они тому причиной. Объяснять и погружать в свою тьму не представляется возможным. Вокруг много людей, они сменяют друг друга, не оставляя следа в нашей жизни: кто-то уходит почти сразу, выполнив свою роль -врача или похоронного агента. Кто-то пытается задержаться подольше, изображая страшное сочувствие и эмпатию. Что они могут? Они не могут быть рядом, у них нет такой привилегии. Они могут делиться словесными воспоминаниями о том, каким хорошим мама была человека, какая это невосполнимая потеря – ее уход.

Разве могут они подставить мне плечо? Разве могут эти люди удержать вместе со мной равновесие, едва ли покачнувшись. Они отыгрывают свою роль и растворяются во тьме, откуда и появились. Многих из них я не видела никогда прежде – они не приезжали к нам в гости, не разделяли с нами праздники. Это были незнакомые лица, толпа из незнакомых лиц. Очень скоро они теряются из виду. Но я по-прежнему наблюдаю отца – как в первое мгновение он погружен в страдание и абсолютно безукоризнен в нем. Он видит себя центром этого страдания, главным повелителем всех страданий мира. Никому сейчас, да и никогда прежде, не было так мучительно проживать каждую секунду времени, как ему. Разве мог бы сейчас кто-то понять всю ту боль, которая сосредоточена в его грудной клетке, но отдает навязчивым стоном по всему телу – внутри и на коже?

Даже мысли нет в его голове, что моя боль ничуть не меньше. Я теряю папу окончательно, не оставляя себе никаких иллюзорных надежд. Мамино тело на полу кухни ожидает наших законных действий – время растянуто до бесконечности. Но папа исчезает вместе с ней: он не цепляется за жизнь и меня. Он не смотрит мне в глаза и не протягивает руку. Он вполне гармоничен в своей новой роли. А моя земля ушла из-под ног, оставив мое тело висеть в состоянии невесомости.

Мне было 24, когда умерла мама. Резко и в одночасье. Она любила отца или все тридцать три года отчаянно верила в это. Моей же любви к родителю явно было недостаточно, чтобы смотреть снисходительно на все его грехи. Она упала в вечность, а мы – остались болтаться бездыханными душами в земном пространстве. Один на один, но, как и прежде, не вдвоем.

А. В душном офисе в величественном, но изрядно пыльном сталинском здании не царило ощущение творчества и созидания. По всей вероятности, мы все ощущали себя не на своем месте – я, моя симпатичная коллега и наша начальница. И если нам просто-напросто надоела вся эта дребедень целый день, то Ирина явно рассчитывала на скорое повышение, но его ей, увы, не светило. Солнце светило нам периодически в окна, и этим мы и довольствовались, надеясь на то, что совсем скоро в жизни каждой из нас случится что-то такое значимые, что непременно перевернет с ног на голову наши жизни. А пока мы стучали по клавиатуре, отвечали на звонки и реализовывали. в полной мере свое офисное предназначение. Дни плыли медленно – я приняла решение не пытаться вброд преодолеть течение. Все шло своим чередом.

После смерти мамы настал странный по своему величию этап абсолютной свободы. Я в один час перестала быть ребенком и стала взрослой женщиной, отвечающий не только за себя, но теперь, увы, за беспутного отца, что впал в беспамятство, трагизм и бесконечную тоску вместе взятые. По вечерам, как только я появлялась на пороге квартиры, он читал мне Омара Хайяма -я поначалу слушала с увлечением – знакомство с новым добавляло к моей свободе терпкий привкус привлекательности.

После, спустя пару месяцев, мне это надоело. Отец перевернул фотографию мамы, годами стоявшую на полке польской стенки, дабы не лицезреть ее лица, якобы, не дающего ему спокойно спать, жить и даже дышать. Впрочем, отец спал плохо, не засыпая без алкоголя в принципе. В сочетании с многочисленными успокоительными средствами эффект для папы все равно был кратковременный, а для меня – мучительно долгим. Смотреть на такого отца мне было не больно, но невероятно тошно и противно. Я не задавала вопрос, но периодически пыталась завести разговоры о том, что надо жить дальше и искать смысл, найти себе отдушину и пережить все, что с нами случилось. Каждый раз я проглатывала фразу: «Ради меня хотя бы». Жить ради меня. Я же есть у тебя, папа. Я есть. И я буду.

Каждый день я спешила после работы домой, как спешишь, когда знаешь, что дома тебя ждет ненакормленный любимый питомец. Иногда папа уже сам пытался хозяйничать, но с моим приходом он погружался в проваленный диван и во тьму, в которой, как мне казалось, ему было очень даже комфортно. Страдание делает нас слабее и сильнее одновременно. Страдая, мы словно лозунг держим над головой, что мир просто обязан нам соболезновать и миловать при всех случаях. Мы не можем, мы не в силах, ибо мы страдаем. Страдающего жалко. К страдающему меньше претензий – он же страдает. Ну вот и какие у меня могли быть претензии к отцу? Да у меня и не было. Единственное, чего бы мне хотелось, чтобы и мое страдание было для него очевидным. Но и страдание вдвоем было лишено шарма.

Отец был очень органичен в этой своей драме, мне же драма давалась с трудом, ибо зрителей у меня не было. Глубоко переживая все, что свалилось столь резко, я не хотела погружаться во тьму. Тьма настигала меня сама.

В один из дней мне позвонила на работу сестра. Она говорила на повышенных тонах с узнаваемыми нотами истерики: «Ну что же это такое! Ты можешь сейчас уехать с работы? Ну что зачем, что зачем? Мне позвонила соседка, сказала, что нашла отца внизу, у подъезда, он там лежит – пьяный, грязный. В крови, говорит, лежит. Ну типа морду разбил. Я не знаю где он умудрился. Она не сказала. Говорит, что пьяный на скамейке не сидит, а лежит. Ой, ладно, давай я приеду. Надоел он мне уже со своими выходками, сколько ж можно уже! Да, у меня есть ключи. Да, позвоню».

Остаток рабочего дня я провела с уже привычной тревогой в ребрах. Какой же это все позор! Сейчас опять его все увидят и будут обсуждать несколько дней, что видели Пузакова пьяным и грязным. Я буду проходить мимо подъезда, где сидят бабки-сплетницы и чувствовать на себя их противные въедливые взгляды: «Вон дочка Пузакова пошла. Ишь, нарядилась. А он опять пьет. Да, ну и семейка».

Папу в доме знали все, тогда было так принято – все знали всех, кто на каком этаже живет и чьи дети где учатся. Мне вся эта известность была не по душе. Мне было стыдно, каждый раз в детстве, видя суровый взгляд отца, мне хотелось его смягчить своим девичьим добрым взором на него. Ничего не помогало. Я хотела проскочить мимо соседей, чтобы никого из них даже не коснулась тень плохого настроения моего папы. Он хороший, просто….устал…– оправдание не самое убедительное. Другого я не находила.

И вот сейчас снова, опять – он будет лежать около подъезда, еще и пьяный, а значит к нему никто не подойдет и не поможет, потому что его все боятся. Папу все боятся – он злой и кричит каждый раз, когда ему что-то не нравится или он пьяный. И нужно скорее ждать сестру, чтобы та подняла и отвела его домой. Спрятала от взглядов. Но все и так все видели, что происходило в нашей 172 квартире, понимали всю буру проживаемых страстей. Сочувствовали ли?

Да, сейчас непременно позвонит сестра и скажет, что они зашли в квартиру, и она положила его в комнате на кровать – «чтоб продрыхся». А я так не хочу идти домой. Что меня там ждет? Свои бесконечные мысли, роем шуршащие в моем воспаленном сознании? Запахи, пропитавшие воздух жилища и не покидающие его даже после долгого проветривания? Страхи, окутавшие каждый раз, стоило мне переступить порог дома и понять, что я на один с невменяемым, грустным и усталым уже много лет человеком? Мне некуда было идти, внутри и вокруг меня была тюрьма, и мне нужно было принять свой срок – смириться с ним и со своим сокамерником. Ведь отцов ни выбирают.

13.

Помню, у папы был вполне себе элегантный костюм цвета слоновой кости – так принято называть красивый цвет, явно отличный от белой. Белый – это марко, вызывающе и броско. А цвет слоновой кости, и даже ничуть не бежевый – это высший пилотаж мастерства элегантного внешнего вида. По всей видимости, у папы было чутье на одежду, или была папа, которая периодически пыталась повлиять на отцовскую безоговорочную любовь к спортивным костюмам. О, спорт – ты жизнь. Так перенесем же эту страсть в жизнь реальную. Ботинкам – нет! Кроссовкам – межсезонное да! И в жару, и в мороз, и в дождь. Удобство – папино кредо. Все, что не удобно – всегда шло боком.

Но был в его половинке в шкафу все же один чужеродный элемент (вообще-то еще была ковбойская шляпа, но это отдельный элемент для самых-самых особых случаев). Костюм доставался по редким случаям – а поскольку отец никогда не посещал никаких светских раутов, конференций, встреч и переговоров по работе, то единственным таким способом служило излишне выпитое.

Достигая определенной кондиции – еще не буяня и не выясняя отношения, но уже постигая в определенной мере дзен, душа, видимо, требовала чего-то большего. Высокого и светлого. Отрешенного от реальности. Ну а что это могло быть в жизни моего отца? Только мир иллюзий, в который он, как мне казалось, с удовольствием погружался, пытаясь затянуть в это болото и всех остальных. Все, кто оказывался рядом. Нас было раз-два. В душе мой папа всегда был выше всей это бытовухи, этой приземленной реальности, этой извечной суматохи и скукоты. Да. Именно скукоты. Скучная жизнь убивала его так же медленно, как и он сам – он просто помогал своей жизни затянуть его глубже. Но когда душа получала просветление, то в ход шла самая тяжелая артиллерия – в виде костюма цвета слоновой кости.

Страшно признаться, но я любила этот короткий период и помню о нем всегда. Этот небольшой отрезок времени между тем, когда папа из перманентно смурного и тяжелого человека превращался в откровенного агрессивного, бессознательного, страшного персонажа моих детских страшных снов. И вот в этот абсолютно незначительный для его биографии промежуток папа обретал сам себя. Надевая свой периодически запыленный костюм цвета слоновой кости, он возвращался к себе, а тот папа, к которому мы привыкли за годы, но который же изрядно, признаться, всем поднадоел – становился человеком-невидимкой.

Волшебный костюм дарил папе улыбку. Он не прекращал выпивать, но делал это уже с большим воодушевлением, чуть-чуть подсвечиваясь изнутри, вспоминал парочку лучших лет своей жизни и верил в то, что эти воспоминаниям нравится всем сидящим за столом или на диване в этот момент ничуть не меньше его самого. Миллионы тысяч раз я слышала, как они с мамой отдыхали в Гаграх (практически единственный раз), как у него была сшитая мамой гипюровая рубашка, которую хотели приобретись все, кто встречал их на своем пути – от водителя автобуса до соседа по койко-месту (что поделать, дефицит товаров народного потребления и уж тем более одежды был повсеместным).

Эти однообразные байки иногда меня весили, иногда заставляли грустить и навивали скуку – сколько можно слушать одно и то же! Иногда мне становилось очень жаль папу, ведь ему почти и нечего больше вспомнить. Эти несчастный Гагры, подарившие ему столько радости и счастья, давным-давно прошли. Закончились и застряли острым воспоминанием на посеревших от времени фотографиях. Где и папы то практически нет – он не любил фотографироваться и практически всегда избегал этой участи. Но на карточках была мама – вот она с лошадью, вот она в смешном платье-халате и шляпе, похожей на мочалку, что вызывало у меня, ребенка, бесконечную улыбку и умиление. Мама с мочалкой на голове – смешно же как! Но папу было жалко. Я смотрела на него в этом тесноватом костюме цвета слоновой кости, как он пачкает рукава пиджака о пролитый на столе морс, как убеждает самого себя в собственной значительности и свободе – и старалась возродить теплоту к нему и нежность. Но не улавливала в себе почти ничего, кроме сожаления и грусти. И немного страха. Я понимала, что совсем скоро отец перейдет в новую стадию, тоже такую знакомую, но совсем не приятную. Когда любое слово – служит поводом для крика, агрессии и раскидывания вещей. Вот-вот жидкая закуска начнет литься на пол, оставляя на ленолиуме липкие пятна, окурки будут разбросаны, а едкий запах табака и водки наполнит квартиру ощущением безысходности.

Даже тогда, когда отца уже не станет, и пройдет много лет я всегда буду возвращаться в памяти к этому костюму цвета слоновой кости. Папа в нем был красив, элегантен и выглядел как настоящая звезда кино, или, на худой конец, тренер какой-нибудь советской сборного чего- то там на важной конференции. К примеру. В общем, как человек порядочный, в меру интеллигентный и вполне успешный. Но все быстро заканчивалось, и хрупкий мир нашей 72-й квартиры подвергался буйному нашествию стайки несостоятельных демонов, вылезавших из папиного нутра наружу. Они лезли по стенам, полу и потолку, проникали во все щели и подвергали мое сознание панике.

Со временем, это стало частью меня – состояние страха, тревожности и поиска жалкого мира, тишины и покоя. Закрыть дверь в своей комнате и укрыться от стихии – вполне себе ожидаемо. Я перестала замечать, как закрываюсь в душе, боясь, что стихия настигнет меня, а позже – и все мое тело привыкло съеживаться в бесконечной готовности дать отпор надвигающемуся тайфуну.

14.

Мои одноклассники боялись мне звонить на домашний номер. «Ой, у тебя папа дома? Вдруг он ответит! Мы боимся». Ну что вы, – говорила я, стараясь казаться как можно спокойнее и равнодушнее, – чего его бояться то? Он добрый, ну просто суровый. Работа у него такая. Какая? Ну какая у него работа? Неужели чинить лифты было настолько тяжело, физически затратно и эмоционально беспощадно, что папа ежедневно рисковал жизнью, от чего становился злым и нелюдимым? Не признавалась я ни друзьям, ни себе, что мой папа – злючка, что бояться чьего-то папа совсем не круто, совсем не классно. Как ни крути, ну не выглядит это авторитетно. Стыдно это. Ведь и домой ни с кем из одноклассников не зайдешь, если папа дома, а мамы, к примеру, нет, чтобы нейтрализовать эффект неожиданности от сурового лица для подрастающего поколения.

Я звонила сама. Но иногда, самые стойкие, все-таки проникали по телефонным проводам и через папины голосовые преграды. Он был совсем не многословен, но суров. Вот честное слово, ему почему-то казалось что ли, я не могу утверждать наверняка, что эта суровость, чрезмерная и утрированная, придавала ему значимости? Делала его сильным, абсолютно непробиваемым и неуязвимым? Как звери, что обороняются внешними атрибутами, едва вынырнув из норы, даже еще не увидев врага.

Я пыталась отшучиваться, отсмеиваться. Но получалось у меня это совершенно ужасно: ну как можно других убеждать в чем-то, если сам вообще нисколечки не веришь в то, что говоришь. Я понимала, что быть таким злым – не нормально, понимала, что так не любить всех изначально и всегда – не верно. Но пыталась оправдать и найти хотя бы для самой себя робкое объяснение всему этому. Не получалось.

Многое с годами превратилось в обыденность и привычное дело. Я и не замечала, что бывает иначе. Что должно быть иначе. Что мир может быть наполнен любовью, светом, нежностью, заботой. Что папа может дарить цветы на 8 марта и целовать на День рождения. Что папа может обнимать, когда его дочка плачет или расстроенная – даже из-за самой какой-нибудь ерунды. Не важно вообще. Папа может утирать ей слезы и обнимать долговязую фигуру. И это все вовсе не стыдно и не вульгарно, а по-настоящему. Мама частично компенсировала эту нежность, но по мере моего взросления часто наши с ней отношения натягивались тонкой струной из-за нежелания или невозможности понимать друг друга. И все же, чувствуя ее любовь, мне хотелось всегда знать об этом и быть уверенной в том, что эта любовь навсегда.

Папа же научил жить меня в мире иллюзий и одновременно собственных додумываний. Я много мечтала, предавалась фантазиям, пока реальность была гораздо серее и приземленее. До определенного возраста в моей жизни не было мальчиков, они были в моих фантазиях. Находя едва ли подходящий под выдуманный идеал образ, я тут же сочиняла всевозможные ситуации, проигрывая в голове, как могло бы быть.

Не стоит удивляться, что первому моему «мальчику» было ровно в два раза больше моего.

16. Когда тебе самой за сорок, мир перестает крутиться вокруг тебя. Объем каждодневных забот заполняет твои сутки, а ты все также робко пытаешься подглядеть через щель минутной свободы от дел на себя настоящую. Услышать, понять, прочувствовать. Бывает и так, что когда тебе за сорок – родной сестре уже примерно пятьдесят. Но это ничего совершенным образом не значит. Цифры часто остаются просто цифрами.

Помню, что еще в раннем моем детстве какой-то очередной зимний вечер – темный, сытый и спокойный. Но в воздухе все-таки витало напряжение и страх: что-то должно случиться. Вот-вот. Непременно. Сестра ушла на день рождения к какой-то подруге, но, по всей видимости, сильно задерживалась. Родители переживали. Родители ждали. Позвонить было некому – телефон девочки, виновницы праздника, им не оставили. Вдруг – хриплый лак собак в прихожей и звонок в дверь. Мы бежим встречать, но я не выхожу дальше приоткрытой двери гостиной. Смотрю и жду. Что-то будет. Суета, капошение, какие-то вопросы папы, сопровождающиеся щлепком по мягкой шубе из искусственного меха под леопарда. Сестра падает на коврик собаки – не от удара вовсе, просто не может стоять на ногах. Мама спешно пытается спрятать меня в комнате: не положено маленькой девочке видеть «нехорошие» вещи. Но уже поздно. Я увидела и пьяную 14-летнюю сестру, не способную говорить внятно и четко, ее расплывчатый взгляд, испуганную собаку, не готовую принять на своем коврике нового соседа, испуганного и растерянного папу, способного только кричать и задавать вопросы: «Где ты была? Где ты была?». Сестра повторяла односложные фразы, значение которых было трудно разобрать. Помню, как она пообещала спать теперь с собакой, потому что там ей и место. «Меня напоили, меня напоили, дуры, дуры», – повторяя как заклинание, больше похожее на самоубеждение, ее поволокли в нашу общую комнату с целью уложить спать. Через минут пять она уже храпела, а мы с мамой сидели на диване в гостиной, в смежной комнате лежал на кровати папа и еще долго смотрел в потолок. Мне было страшно и напряженно. Почему так? Почему все это происходит именно с нами? Помню, как еще совсем недавно такой же пьяной походкой заходил папа в дом, и мама лишь повторяла, повышая стиснутый страхом голос: «Где ты был? Где ты опять был?». Все вокруг казалось таким тесным и непривычным, меня запихнули в темное пространство без какой-либо возможности расправить руки, чтобы не позволить липким стенам типовой трехкомнатной квартиры задавить меня напрочь. Но я еще не знала, что уже была задавлена.

Когда тебе за сорок – новизна в ощущениях от пьяной сестры потеряна. Я привыкла, что она звонит только когда ей хочется поговорить, но все прочие свободные уши не найдены. Я привыкла, но научилась не брать трубку. Лишь изредка я шла на риск и отвечала, понимая, что часа два теперь придется слушать о печалях зрелой алкоголички, о разборках, что показывают по криминальным телеканалам, о странных мотивах жить в вечно пьяном состоянии и тотальном нежелании выбираться из темноты пространства, которое еще много лет назад пыталась зажать меня в тиски.

«Алло», – я смотрю в окно, сажусь поудобнее в кресле. Представление начинается. Главное поймать момент, когда клоуны начнут переигрывать, чтобы встать и уйти.

«Лелик, ну ты чего трубку не берешь? До тебя как до Смольного», – фразы не теряющие актуальности на протяжении уже многих лет. Я что-то отвечаю невпопад, что очень занята, а телефон в моей жизни – не приоритет.

«Ну, что у вас там, все весело?», – мне не интересно, кто кого побил и чей паспорт в очередной раз был выкинут в унитаз. Кто кого порезал, кто с кем изменил. Но я спрашиваю, потому что иного способа поддерживать отношения с сестрой и у меня уже давно нет. По ту сторону трубки начинается радостное повествование о жизни, сопровождаемое периодическими хлебками то ли из бокала, то ли из бутылки. Для поддержания беседы нужно топливо. Через полчаса у меня начинает болеть ухо, рука, держащая телефон и душа. Особенно душа. И уже не за нее и ее потерянную жизнь, растраченную как попало и не понятно на что. За себя начинает болеть душа, за себя – ту девочку, сидящую робко и напряжено на диване, втянув сутулые плечи так глубоко, как это физиологически возможно. Никуда та девочка не пропала не исчезла, я ее выкорчевываю все эти десятки лет, выманиваю из собственного нутра, а она все сидит там на продавленном диване, застеленном ковром.

Сестра моя женщина.

В нашей совместной жизни с сестрой случались и встречи, и расставания. Она уходила из дома – в первый раз в восемнадцать. Так символично! Пропадала годами, возвращалась побитой собакой, прибавившей килограмм тридцать, уходила вновь. Мы делили с ней одну комнату, но мне не доставляло это никакого удовольствия. Я была рада, когда она в очередной раз решала заночевать где-то у кого-то – дух свободы давал мне надежду. Краткосрочную и мнимую. Однажды она познакомилась по объявлению с мужчиной. Сходила на свидание – мы очень обрадовались, появился шанс, что она съедет к нему жить. И когда через несколько месяцев сестра сказала, что предложение жить вместе ей поступило, мы обрадовались настолько сильно, что всеми силами старались ее уговорить совершить переезд как можно скорее.

«Ну подождите, я еще не решила, что вы так от меня избавиться то прям хотите», – сестра понимала, что избавиться от нее действительно хотят, но на языке воспитанных людей это звучало бы как «пристроить», или еще высокопарнее «выдать замуж». Сути это не меняло. Мы предоставили все возможные аргументы в пользу нового ухажера, убедив сестру, что лучше она в принципе вряд ли сможет кого-то найти. Сама, мол, не подарок, с кучей вредных привычек. «Не хозяйственная совсем сама-то», – обязательно подчеркнула мама. Но сестра возразила: «Что это не хозяйственная то сразу? Готовить я могу, просто ты тут никого к плите никогда не подпускаешь, как должны готовить то? Локтями биться что ли? Сама ж орешь все время, гонишь». Мама закатила глаза, и мы продолжили убежать родную кровь в целесообразности ухода к мужу в квартиру для создания новой ячейки общества. Уговаривать слишком долго не пришлось, потому что для ее очередной побег из родительской квартиры был лучшим из возможных вариантов. Там не надо будет делать вид, что ты изменилась с годами, встала на путь исправления и «завязала». Можно курить в квартире и где угодно, можно варить готовые пельмени и не быть осужденной. И да – есть ли вообще эта любовь? Он симпатичный, интересный, сводил уже в магазин, купил джинсы. Одним словом, лучшая партия для почти тридцатилетней девушки с большим багажом знаний о том «как не надо».

Через какое-то время сестра действительно переехала на другой конец города. Я стала ездить к ним в гости. Очень скоро меня уже в дверях начала встречать изрядно подвыпившая женщина, вносящая сумбур и хаос, как в собственное новое жилье, так и в собственную голову. Приходилось делать перерывы на передохнуть, но затем вновь я навещала ее, приезжая туда в гости. Мне нравилось это отдельное ощущение – отделенности, такой долгожданной и приятной. Приезжать в гости куда лучше, чем делить маленькую комнату на двоих.

Потом она забеременела. Набрав почти сорок килограмм и не переставая курить, относительно благополучно родила. Я продолжала приезжать и навещать теперь уже и своего племянника – гладкокожего блондина-пухляша. Прекрасный ребенок, евший из бутылочки манную кашу вместо положенного грудного молока. «У меня молоко перегорело», – звучало как приговор, но в большей мере переводилось как «отстаньте от меня, чем хочу, тем и кормлю, я родила, и я решаю, чем кормить своего ребенка». На манной каше, а уже совсем скоро на пюре с котлетами он из милейшего малыша начал превращаться в полного мальчишку. Сестра могла спокойно выпивать, не забывая при этом экспериментировать с различными диетами. Каждую неделю новая – вот рисовая (ешь один вареный рис), вот кефирная (но на ней долго не продержишься, это ж очевидно). Больше всего по всем параметрам подходила пивная – удобно очень, чувство сытости присутствует, закуски много не требует, мозг притуманен. Легче жить с такой надеждой, что завтра станешь стройнее и красивее.

Иногда мы ходили на шашлыки, однажды крестили славного малыша. А потом он подрос, а мама ушла из семьи к новому мужчине, с которым было легче впадать в бесконечную череду иллюзий – пить, сдавать квартиры и называться риелтором, курить траву и отрешиться от воспитания ребенка. Не нести ответственность – спасение и выход, так это облегчает жизнь. Мы перестали видеться, хотя жили на расстоянии нескольких километров друг от друга, не находили ни поводов, ни причин. Собираться на праздники, устраивать мнимые посиделки и быть близкими друг другу людьми – в нашем случае нелепица. Ничего бы из этого не вышло, получилась бы сплошная наигранность. Ни к чему. Она звонила, я отвечала и висела часами в телефоне, периодически вставляя равнодушные комментарии. Пьяные разговоры все больше утомляли, а на трезвую голову у сестры не появлялось особого желания набрать номер оставшейся в живых «родной души». Веским основанием в редких случаях могла послужить потребность занять в долг пару тысяч. Я не отказывала, а она возвращала. Спустя еще пару-тройку лет звонки стали реже, а редкие разговоры, подкрепленные с той стороны крепкими напитками, часто оборачивались оскорблениями в мою сторону: нутро не могло удержать всю озлобленность, ненависть и, возможно, зависть. Мне становилось больно, неприятно и обидно – вскоре я не задумываясь все чаще нажимала «отбой» и жила спокойно без сестринского присутствия в своей жизни. Ибо присутствие ее вряд ли бы что-то внесло прекрасное и теплое.

Кончилось.

Папа уложили в черный непрозрачный пакет, словно бесхозный строительный мусор, не имевший ни ценности, ни предназначения. Я не чувствовала потерянности и отвращения, оставаясь наблюдать за механическими отработанными действиями милиционеров, прибывших после звонка моего соседа. Тот налил мне в стакан чего-то покрепче, чтобы слезы, застрявшие в гортани, перестали душить и раздавливать мое несчастное нутро. Было очень плохо до, но стало еще хуже. Когда заканчивается темнота, можно упасть еще глубже, в самую дальнюю пропасть, где шанс на то, что ты сможешь выбраться становится не то, что минимальным, просто ничтожным. Были и разговоры с человеком в форме: он о чем-то своем меня спрашивал, пустом и никому не нужном, поэтому и ответы я ему давала в тон. А когда папу унесли, меня закрутило в вихре скомканных чувств из вины и адской боли: я виновата в его смерти. Я не досмотрела, не договорила, не досочувствовала, из-за меня, из-за меня. А потом страх – как мне прожить жизнь с этим чувство вины? Как мне отсидеть бесконечный срок в этой тюрьме собственной души? У меня столько вопросов к тебе, папа, столько претензий, но осознаю я их гораздо позже. И, едва со мной это произойдет, как мир станет вполне понятным – все есть замкнутый круг. Не любили тебя, папа, ты не смог выразить мне свою любовь, я могу сомкнуть кривую в конечной точке и проложить пагубное влияние предков: не уметь любить. Я буду учиться, папа, этого не делать. А ты прости меня, папа, за все.

В тот пятничный вечер я сообщила сестре, что на дачу к ней поеду только после того, как проверю, что там делает отец. Его пьянки заходили все дальше и заводили его в глубины беспамятства. Год без мамы давался ему с трудом, и если раньше он жил, как придется, то сейчас и вовсе потерял все ориентиры. Мне приходилось это наблюдать воочию, сестра издалека давала рекомендации по выживанию, понимая, что и дня не продержалась бы рядом – спилась также или убила. Я страдала, а сердце болело, что жить в этом бытовом аду мне всегда. И в тот вечер мне вдруг стало тревожно – нужно проверить его.