Анна Кошалит
Путь в Арвейн

Пролог

Кричали отовсюду. Я прикусила губу, задумчиво глядя на новую точку, появившуюся на карте.

Совпадение? Ошибка? Сама ведь знаю, что нет, и всё же смотрю удивлённо, придвигаю огненный шар, едва не спалив пергамент.

– Ну что, огонёк? – глаза друга блестели в странном предвкушении. – Решила?

На языке растёкся металлический привкус. Я прижала пальцем раненую губу и зашипела от боли. Нужно решать, и решать поскорей.

– Горит!

– Горит! Выходим!

Свернула карту, уложила в мешок, так и не поднимая глаз. Ну же, Игния! Ты столько пережила, неужели всё было зря?! Что ждёт нас дальше? А это шанс! Только набраться смелости, рискнуть… и…

Мы оба знаем, что нужно выдвигаться, как и то, что химеру не найти, и эта карта – наш билет в будущее. Нежданное, неизвестное, опасное… к которому мы не готовились и о котором не мечтали, в отличие от тех, кто шёл сюда.

Они были подготовлены на славу: мечи, арбалеты, обувь и одежда. А мы?! У нас неудобные мешки, топорик для рубки веток, ржавый кинжал, еда на два дня и последний серебряный…

Мы вылезли из палатки. Люди живо собирали припасы, сворачивали одеяла, тушили костры.

– Скорее, скорее, загорелось! Просыпайтесь!

Арка пылала. Мраморную поверхность облизывали алые языки кровавого пламени. У нас три дня до того, как грань позволит проникнуть на свою территорию; на прохождение дадут пять часов… и того семьдесят семь часов. Боги, не о том думаю!

Кто-то трубил в рог, кто-то уже бежал в сторону леса, упал плашмя в грязь, резко поднялся и понёсся дальше. Идея сдувала с поляны народ прямо в лес, оставляя только самых устойчивых и матерых лавочников, да и они сворачивали котомки.

– Группа Десты, выходим через три минуты! Ждать никого не будут! Шевелитесь, ну же, сонные мухи!

– А ты? – я схватила лучшего друга за рукав и развернула к себе. – Ты что решил?

– Группа Вито и Себы – к арке! – орал сорванным голосом парень в меховой шубе.

– Пойду, но только с тобой.

– А если что-то пойдёт не так?

Крепкие руки опустились на мои плечи и тепло сжали.

– Если что-то пойдёт не так, то я буду рядом с тобой.

Груз ответственности придавил к земле и сковал ноги.

Может, в следующем году попробовать? Карта-то есть… только…

Как мы сюда попали? И что было бы, если бы я прошла на базар с главного входа?

Снова прокусила губу. А глаза разбегаются в панике. Нечего больше думать!

– Выходим.

Сомнения развеялись дымом, как только я сделала первый шаг. Оглушающе хрустнули ветки под ногами. Назад пути нет. И всё же – с чего всё началось? С бревна? Или с платья?С чего всё началось?! Со сломанных костей? Побега? Падения в грязь? Или ещё раньше? Когда со мной случились те изменения, заставившие ступить в тёмный зимний лес. Когда я решила для себя, что достойна большего. Когда поняла, что не хочу спокойной мирной жизни. И не дам больше никому собой управлять. – Группа Игнии Квинт! – крикнула я и, никого не дожидаясь, обернулась к лесу. – Сюда, пошевеливайтесь!

Глава 1 Шилейла

7 Аерра Йола 400 год с п.д.(Зима)

«Только тело раба принадлежит господину; ум его – самому себе.»

Сенека Погода уверенно ухудшалась. Вчерашний снежный накат и гололедицу, размывало мокрым жгучим снегом с дождем. Ветер хлестал прямо в наши посеревшие от холода лица, кусал кожу и пробирался в прорехи одежды. Правда, сестрица замоталась так, что видны были лишь покрасневшие глаза да сдвинутые к широкой переносице брови. Попона кобылы заметно намокла, мышастая злилась, дёргала головой и прибавляла шаг. Путь в Шилейлу давался нелегко: повсюду грязь, сорванные ветром сучья, зубастые камни, о которые спотыкалась лошадь.

– Давай, пошевеливайся там, – бросила через плечо Нойта.

Я бы хотела быть Джинной. Той самой Джинной, что просыпается после восхода солнца, сладко потягивается на широкой кровати – мягкой, как облако. Не на жёсткой, протёртой до дыр и набитой сеном, а на той, о которой рассказывала Пиона – набитой гусиными перьями.

– Слышь, нет?!

Джинна переворачивается на другой бок, укутывается в одеяло – не тонкое и колючее, от которого всё чешется, а в большое, тяжёлое, хрустящее от свежести. Она досыпает ещё пару минуточек.

– Отведи клячу к бабке! И чтоб сразу назад!

Нойта вылезла из телеги, свернула покрывало, утрамбовала его у стенки, а я распрягла кобылу. Повела её вдоль частокола к конюшне.

Дунул ветер, такой что дух захватывает. Мы с кобылой переждали порыв и ускорились, пока не налетел новый.Я бы хотела быть Джинной. Джинна бы в такую погоду сидела у пылающего камина с огромной чашкой взвара со сливками.

Подгнившие доски конюшни откалывались и крошились, подрагивали от порывов ветра, раскачивались и громко стукались, пугая скотину.

– Слышь, как воет? – услышала я, когда мы вошли.

Баба в фартуке расставила руки по бокам и покачала головой:

– Уж все-то идии проклятые нагнали, чтобы им всем провалиться в Раскол…

– Дак зима на дворе, – возразил мужик в высокой меховой шапке. Он передал бабе вожжи, шмыгнул забитым носом. – Ты его вглубь отведи, покорми. Туда, где потеплей.

– А щас! Разбежался! А своих куда? Ко входу, что ли?! – сварливо фыркнула она, всплеснула руками и повернулась к нам. – О, Ига, ты смотри! Кого только не приносит этот едрёный ветер! Ну что там? Не топчись – веди старушку.

Баба увела мерина мужика, пряча монеты в сумку на поясе.

– Ни стыда, ни совести у людей… Вот народ пошёл – гоняют животных без задней мысли, – причитала она, подходя ближе. – Скажешь отцу: один и три до зимнего. Сегодня народу много. И скажи, что о колбасе я ещё помню, – она погрозила мне пальцем, сморщилась, осматривая с головы до пят. – И помнить буду до тех пор, пока не отпустит по нормальной цене.

Ига, ты язык проглотила?

– Нет.

– Вот ведь доходяга… Иди, что встала? Дверь придави! Ветрище впустила, чтоб тебя…

Баба забрала кобылу и ушла.

Я вернулась к сестре. Нойта подпрыгивала на одной ноге, осматривая базар зорким, сердитым взглядом. Настроение её заметно упало и это откровенно грозило лично мне.

– Где ты шляешься, неповоротливая? – рявкнула она, порывшись в кошеле, пересчитала медные и ткнула пальцем в перчатке в телегу. – Бери скорей и пошли уже. Сколько спросила?

– Один и три.

– Вот карга… – протянула старшая и, улыбнувшись своим мыслям, добавила: – Ничего! Мы ей в зимний устроим.

Потом, будто опомнившись, вскинулась:

– Чего встала?! Тащи, говорю! Что папа велел, не припомнишь?

– Тыквы на пироги, лука, зелени, трёх кроликов. Пару мешков свёклы.

Сестра хмыкнула и поплелась на базар. Обычно, если оставалось, брала себе и брату по сладкому кренделю. Но, видимо, на этот раз не хватит – и это неимоверно злило её.

Среди рядов шатров и телег, нагруженных товарами и прикрытых мешковиной, шатались редкие покупатели, ворча что здесь хоть шаром покати. Продавцов, которые обычно приезжали задолго до рассвета, чтобы занять самые выгодные места было и того меньше.

Рядом с покосившейся постройкой – самой высокой в Шилейле, служившей постоялым двором – пристраивалась кузница, собранная из свежих досок. Напротив, самые оживленные места.

– Вот ещё, смотри, стоит. Зелейница хренова, – буркнула Нойта, кивнув в сторону лавки.

Я опустила телегу и глянула в сторону. Рядом с лавкой бакалейщика на раскладном столе под навесом, были аккуратно расставлены стеклянные бутылки с масляными настоями, разложены пучки сушёных трав, и примяты горкой листья полыни – «от дурного глаза».

Семья уже успела убедиться, что дело у девушки шло вовсе не от её крепительных настоек и отнюдь не от ядов или приворотов, о которых ходили слухи и только. Зелейница прятала под холщевой скатертью бочонок меда и горшок варенья. А порой, что особенно выводило брата из себя, она привозила вяленого мяса и колбас.

– Иди спроси, что почём, – велела Нойта.

Я подошла.

– Сколько за грибы и варенье?

Деревянные браслеты зелейницы перебирали завораживающим стуком, пока она лениво опиралась на стол.

– Шла бы ты… по-хорошему, – она не добро осклабилась: – Думаешь, не знаю, чья ты, пустышка?

Я отступила, чуть не напоровшись на овощника. Нойта уже успела с ним переговорить, и он, гаркнув что-то невнятное, ушёл за заказом.

– Что говорит? – Нойта не подымая головы глядела в мешок, на подгнившие овощи. Стянула зубами перчатку, покрутила корнеплод перед глазами и хмыкнула.

– Что нам не продаст, – буркнула я.

– Тебе не продаст, – хмуро поправила сестра, закинула свеклу обратно в мешок и сунула его мне. – Ты нас с собой не сравнивай. Ну да ладно. Мы ещё свидимся.

Она коротко вздохнула, оглядела прилавок.

– Бери всё вот это и положи так, чтобы не рассыпалось. Всё то тебя учить надо…

Овощник притащил еще мешков, сгрузил прямо под ноги и скрестил руки на груди.

– Это не возьму, – сказала Нойта, вынимая мягкие, рыхлые свеклы и выкладывая их обратно.

– Пелей две недели назад просил. Не возьмешь, скажи ему, что больше возить не буду.

– Так подгнили, на что мне такие?

– Раньше надо было приходить.

– За две недели не прогнили бы, – фыркнула она. – За пол цены возьму, голубчик, не дороже.

Овощник сгорбился подергал усами. Нойта не сводила с него решительного взгляда. Под звуки неразборчивого бурчания и сдержанной брани мы всё же сгрузили в телегу мешки с неплохой свёклой – по полцены.

Нойта подкинула на ладони оставшиеся медяки, поймала обоих со звоном в полете. Хватит на крендель, но только на один. Она обязательно разломит его пополам и отдаст брату: одна она никогда не ест. И никогда не возвращается без сдачи, даже если не всё скупит – что-нибудь да матери отнесёт. Сегодня медный и остался. И всегда идет поглядеть товар у портного из Силисия – так уж повелось. Но только мимоходом и якобы случайно, да одним глазком, пусть и ставит он свою лавку неизменно у главного входа на базар. Там дальше ничего и нет. А я, пока сестра у портного забираю лошадь, запрягаю телегу и увожу на дорогу.

– Какая барышня, – ухмылялся портной, подмечая Нойту издали. Хоть и знает, не всегда от нее выгода идет. А все топчется, круги вытанцовывает. – Огненная наша. Говорят, к удаче повстречать такую в пасмурный д… д… денёк.

– Тебе чего? – фыркнула Нойта, краем глаза всё-таки разглядывая ткани.

Продавец возил товар из Силисия. Приезжал он только к праздникам. И то возил не густо. Бывали тут и холщовые рубахи, да шерстяные накидки, домотканые полотна, бывало – привозное сукно из Дирка, дорогое и яркое, он прятал его в пузатых сундуках в самой глуби лавки. Иногда попадались меховые воротники или крашеная пряжа. Но всего понемногу, – в Шилейле он сбывал все то чего не продал в городе. А в сам праздник он уезжал скорей обратно, там у него хранился основной товар, новый. Там у него и мастерская с белошвейками и два сына, которые всем этим управляют.

– Иди что п… п… покажу. – позвал он Нойту.

Мне стало любопытно и холодно – стоять без дела и я тоже подошла чуть ближе. Но мужик рявкнул чтобы я ближе не подходила, и я осталась на дороге. Отсюда тоже было недурно видно, как он вытащил маленький короб, поковырял ржавым гвоздем замочную скважину, откинул крышку, развернул бурую тряпицу и на глаза показалась розоватая ткань, воздушная как дым.

– Что это такое? – заворожено спросила сестра, пока продавец разворачивал ткань во всю длину.

– Платье, дурёха. Гляди – розовое, аки закат.

Нойта облизывать губы, вытерла липкую руку о полные грудь и живот и потянулась потрогать.

– Не, не, не, – продавец дернул платье на себя, ткань взметнулась, полыхнула в свете лампы. Широкое платье, как раз её размера. – Без этих твоих. Подивись и будет.

– Сколько? – будничным тоном поинтересовалась сестра.

Мужичок неторопливо сложил платье, завернул в тряпицу и едко улыбнулся.

– Семь да в… в…. во… семь да восемь.

– Да ты рехнулся небось!

– Так не по твою душу красная, ты иди ковыряй колбаску, – продавец ядовито ухмыльнулся и дернул бровями закрывая замок на коробе. – А на это чудо я невесту найду побогаче.

Он дернул крышку убеждаясь, что она надёжно заперта и только тут заметил, как у Нойты дрогнули опущенные плечи.

– Ну что пригорюнилась, – спохватился он, сцепил руки на груди, расцепил, погладил меховую оторочку силиского кунтуша. – Ну ляпнул, ну б… б… бывает.

Он достал тряпицу, подал всхлипнувшей Нойте, положил маленькую ладошку на покатое плечо девушки.

– Ну, вытри нос, Нойтушка. Куда тебе?.. Приедет твой мальчишка – авось выпросишь! Где он у тебя там?

– В Дирке. – разрыдалась Нойта.

– А ну вот, не да… да…да…леко значит. Всего-то пара дней пути. Ты только гляди: я в Селисий уеду через неделю, поторапливай думу. Отца спроси не забудь, – он ласково вытолкал её из лавки, а я отошла подальше.

– И это… – уже тише добавил он, глянув в мою сторону. – Эту вшивоту сюда не води. А то потом люди т… т… товар боятся брать. Ну и славно. Беги-беги, пока не простудилась.

Путь в кедровый ничуть не легче. Тучи рассеялись, ветер в спину гонит, да и вниз с горки в разы быстрей, но я еле ковыляла, душу словно помоями облили. Торопилась кобыла в мокрой попоне, торопилась Нойта в теплый дом, торопились кролики, не подозревающие худшего. Одна я еле передвигала ноги, под тяжестью мешка и пока сестрица глядела на дорогу, схватилась окостенелыми пальцами за оглобли, стараясь не сильно нависать, чтобы серая не сворачивала.

Красавицей я не была; щеки впалые, глаза выпученные, зубы пожелтевшие от налета, кожа сухая и покрасневшая, губы потрескались до крови, руки грубые, деревенские. Телосложение мое худое, но жилистое, как у мальчишки. Грудь маленькая и под мешковиной не видна. Только волосы были моей гордостью. Такие же как у матери и Хельги моей старшей сестры. Темно рыжие, густые и блестящие. Я заплетала их в косу и сворачивала под косынку, от чего она топорщилась аки вторая голова на затылке. Открывать голову запрещали. Отец как-то сказал: волосы мой билет в возможный брак. Варн тогда долго, зло смеялся, а потом и вовсе рассердился на отца, что кормит меня пустыми, как и я сама надеждами. Оттого и особо обидно стало за "вшивую". Волосы были красивыми огненными, длинными.

Глава 2 Джинна

Я посмотрела на окно. Оно здесь было совсем крошечным, под самой крышей, но это не мешало ему пропускать сырость и холод на наш затхлый чердак. Конечно, сыро и холодно было только мне, и, как говорит бабка лишь оттого, что я такая доходяга костлявая. Я с ней не спорила. Чревато.

Ей, угретой у маленькой печки близ входной двери, на толстом матрасе, под плотным шерстяным одеялом было вполне себе уютно. А я (про себя, разумеется) каждое утро проклинала это маленькое, круглое оконце надо мной, тонкое сукно коим порадовал меня отец отобрав шерстяное, и скрипучий кушак, набитый соломой. На нем я и пошевелиться не могла, чтобы не разбудить старуху.

Проснётся она в третьем биении и начнёт бубнить какая же я ленивая. Бабка давненько выжила из ума, и говорит в основном белиберду, но на меня реагирует враждебно и, к сожалению, внятно. Если повернуться, хрустнуть соломой или скрипнуть кушаком можно разбудить её ненароком. Тогда, она начнёт орать. И этот ор перебудит весь дом.

Поэтому я просто смотрю на окно, пересчитываю стропила, или разглядываю пятно света на скате, пока не услышу глухой удар часовой башни. До тех пор время есть, и я представляю, что я Джинна. Джинна бы жила совсем одна в своём большом доме, у неё было бы много-много настоящих восковых свечей со специальными поставками, как те, которые продают семья Цихолитов. А ещё у неё бы была магия и она бы могла запросто разогнать любую темень перед глазами одним щелчком пальцев.

Послышалось биение, я вскочила на ноги так быстро, как только смогла своим окоченевшем телом. Руки затекли, спину ломит, а ноги словно налиты свинцом после тяжёлого дня. Но шевелиться нужно побыстрей, быть порасторопней, ведь чужую ложку в рот тяну, а своей не нажила.

– На что мне твои извинения? Ты перед отцом и матерью ответ держи. Моё дело – предупредить. Сама знаешь, будут последствия. Ругать тебя будут, горемычную.– Надо же, – прохрипела бабка. – Как быстро кончилась ночь. Я полетела к тлеющему углю в печи, подожгла щепку и зажгла ею фитиль сальной свечи. Залопались искры, взметнулась чёрная струйка дыма. – Если бы хоть что-то умела, я уж подумала, что это ты устроила холод этот, чтоб его кошки подрали. Бабка растирала затёкшие ноги, уныло рассматривая их. Толстые, набухшие в жуткой сети сиреневых вен. Потом обернулась ко мне, и взгляд стал мутным. – Совсем исхудала. Так не пойдёт. Людям в глаза смотреть не совестно? – Извините, – еле слышно выдавила я. Горло саднило который день, и говорить было больно.

Я оставила лампу на тумбе, набросила на плечи платок и рванула вон. День начался как нельзя удачно, раз бабку раньше времени не разбудила. Плевать на всё – я была Джинной.Будут. Не за то, так за это.

Хоб – дымчатый волкодав – шевельнул ухом на звук моих шагов по ступеням, но головы, под шапкой снега, не поднял. Редкостная семейная гордость: настоящий фамилиар. Стукнул ему одиннадцатый год, а выглядел он здорово и бодро, как годовалый, и проживёт, по подсчётам храмовников, ещё лет пятьдесят, не меньше. Единственным его недостатком считалось его полное подчинение моей никудышной персоне, что крайне раздражало брата, чьим фамилиаром и являлась эта огромная псина.Забросила в печь поленьев, раздула огонь, пока дом не выстыл окончательно, схватила корзинку, ушат – и выскочила во двор.

Поколола лёд, вода плеснула и забрызгала передник, но мне было всё равно – Джинна на такие вещи внимания не обращает. Я набрала ушат воды, прихватила заиндевелых поленьев из пристенного дровяника, подняла корзинку с пола, стараясь не вылить воду в другой руке. Верхнее полено упало, откатилось, но я спешила. Игния подберёт, когда опять выгонят на улицу. Судя по гадкой погоде, сегодня пошлют стирать. А я была Джинной, и осталось мне чуть меньше получаса.Джинна тоже встала, надела мягкую обувь, открыла тяжёлые занавески и улыбнулась новому дню. А вставала она в четвёртом биении, не раньше. Я покопошилась в курятнике, достала яйца и подлетела к бочке у входа. Быть на морозе – занятие не из приятных. К разорванным лаптям налип снег и подтаял, намочив шерстяной чулок.

Джинна неспешно спускалась по каменной лестнице, приветствуя своих верных слуг, которые все были её добрыми друзьями и часто помогали советами и поддержкой.

Там я оставляю её роскошные, пышные формы отмокать в горячей, почти обжигающей воде – и вот я снова я. По крайней мере, до полудня.Игния сбежала обратно с мороза в остывший дом. Молоко, яйца, муку да мёда ложку размешала быстро-быстро, стала жарить. На столе появилась банка яблочного варенья, сметана, деревянные тарелки и ложки. Пока я металась раненым мотыльком по кухне, доставая съестное на завтрак, пока нервно мешала кашу на молоке, надеясь, что она не подгорит, Джинна входила в специальную комнату, где на чистую узорчатую скатерть уже поставили завтрак со сладким ежевичным соком и огромными горячими булочками. А ещё поставили ей сливочного масла в красивом блюдце, накрытом расписной крышкой. Пока я нарезала хлеб, Джинна открывала книгу, чтобы почитать прямо во время трапезы – потому что она делала, что хотела, и ещё потому, что у неё было несчитанное количество этих самых книг и времени. Пока я разносила тёплую воду по комнатам и разжигала лампы, Джинна промокала специальной тряпицей губы и благодарила поваров за такое утреннее угощение. Она говорила им, что они превзошли самих себя, – пока в меня бросали жестокие реплики о моём нежеланном появлении в их комнате и на этом свете в том числе. Пока я спускала корзину с грязным бельём к двери, Джинна шла принимать горячую ванну с ароматными маслами самых красивых цветов в Шелховете.

– Поздно ты сегодня. – плотная женщина спускалась медленно, чуть покачиваясь спросонья. Крепко держалась за перила, останавливалась, осматривалась и снова опускала ногу отдающую хрустом в суставе на каждом шагу. – дом продрог, а тебе хоть бы хны.

– Доброе утро мама. – поздоровалась я. – сегодня похолодало, оттого не натопилось ещё.

– Поотвечай мне тут!

Завтрак тек своим чередом под звуки смачного чавканья, треска горящих палений и мерного обсуждения планов на день. Не имея привычки протирать штаны за завтраком ем я удивительно быстро, и как только доедаю свой отложенный заранее кусок краюхи с маслом, начинаю живо собирать на обед. Сегодняшние блины с рублеными яйцами и чесноком, заворачиваю в платок и укладываю в устланную тёплым одеялом корзинку, туда же отправляется закупоренный бутыль горячего молока. После этого убираю посуду и начинаю ее ополаскивать в тазу с ледяной водой, потому что, если не успею полетит ругань, подзатыльник от брата, или тряпкой мокрой огреют, а у меня день сегодня хороший, между прочим.

Но все хорошее, когда-нибудь кончается, потому что в дверь заколотили бойким кулаком.

– Сядь Игния. – Приказал отец.

Я нырнула за стол, сложила руки на коленях и опустила смирный взгляд, а он поднялся открывать.

– Кого это в такую рань принесло? – Нойта покосилась на маму, пришпилила торчащую прядь волос морковного цвета. В ответ мама пожала покатыми плечами и быстрым зорким взором окинула стол. – Ты! – кивнула мне. – где твоя посуда?

– Я все прибрала. – отчиталась негромко но четко.

– Совсем отмороженная? – рявкнул брат. – Неси сюда!

– Поздно. Сиди. – мама растянула губы в приветливой улыбке и поднялась. – Пиона, дорогуша, какими судьбами, да в такую рань?

– Рань то она рань. – Пиона запыхалась, ввалилась на кухню и опустила костлявой зад на скамью у мутного окна. – Меня как Бут растарабанил я прямиком сюда и помчалась. Едет душенька, едет.

– Кто едет то?

– Да больно ты не знаешь кому ехать. – голос Пионы был скрипуч, а рот беззуб. Да и выглядела она мертвенно бледной и ослабленной, а все таскалась по дворам. – Лорд наш едет устречать его надобно, а с ним и деуки твоей паренёк.

– Как так?! – ахнула мать и покачала головой – Рано едет!

– Отличников небось везет оттого и рано едет. Отдыхать удумали. А Олиан с ними подбился, вот и приехал скорей известить шоб вышли стречать.

– Так приехал? – старшая вскочила как ужаленая. – Приехал? Когда же?

– Сядь Нойта, – осек ее брат. – таким напором ты спугнешь кого угодно. Чего не понятного? Выехал заранее предупредить чтоб встречали. От нее чтоль нахваталась тупости?

Нойта глянула волком в мою сторону, покраснела и сникла.

Я неловко сжалась. Событие большое, начало праздников и Олиан наконец вернулся. Только в этот раз я больше никого не увижу.

Ну и ладно. На лошадок я таки гляну. Издали.

Раз в год на зимние каникулы наш земельный лорд приглашает к себе гостей. Путь их далёк, останавливаются они на ночь в Шилейле и уже сегодня вечером наконец доберутся до огромной чёрной усадьбы нашего лорда.

Пиона успокоив дыхание пересела к столу. Я поймала суровый взгляд матери и взметнулась за тарелкой и кружкой для соседки.

– Ты родимая девочку не мучь. – начала Пиона причитания – Пусть идёт с вами, а то ходит молва будто ты её в рабство готовишь. Да и Олька подобреет ежели увидит, что вы её не дерете и не шпыняете по чем зря. Тем паче девка у вас рукастая авось кому приглянется…

– Я наверх! – Нойта взметнулась на ноги. – И нет бабуленька, ей там делать нечего.

Не любит она когда меня жалеют, знает, что плохо кончится. Она помчалась наряжаться, подальше от грядущей ругани, а старушка макнула хлеба в кашу, испробовала и продолжила:

– Чего это нечего?!

– Не лезь в это. – предупредил соседку брат.

– В самом то деле, – кусок хлеба с кашей отправился в беззубый рот. Старушка пожевала, пошамкала губами, смотря с укором исключительно на отца. – Ну как это нечего? Вся деревня соберется, а ты свою в избе схоронишь?

– Мам! – крикнула Нойта со ступеней. – Я твой плащ беру?

– Бери!

Нойта громкой поступью умчалась на верх оставив брата разбираться самому.

– А что её на равных со всеми нами ставить? – Варн враждебно отбросил ложку, призывая старуху к вниманию. —Мало ей дома? Семьи? Ей чужую жизнь подавай? Этой гнили на пороге – он указал на меня пальцем и им же постучал по столу. – место на рабочих землях.

– Не барагозь сынок, она ж молоденькая, а все у дома околачивается. Не дело это, не по-человечески.

– Луиза тебе какой платок? – окликнула младшую Нойта.– красный цветастый или серый вязаный?

– Хочет по-человечески, хай собирает манатки и уматывает к порталу, – рявкнул брат, будто мне и в правду позволили бы это сделать. – А хочет остаться, пусть живет по правилам. Спасибо пусть скажет, что не меченая!

Благодарность ошпарила щеки, я уронила взгляд на руки, желая чтобы этот разговор поскорее закончился, к тому же собравшиеся глядели на меня в упор и это внимание давило к земле, вынуждая горбиться и выглядеть еще более жалкой чем обычно.

– Красный неси. – Вдруг мягко ответила сестре наверху Луиза а мне ласково улыбнулась. – Ига, заплети меня с плеча на плечо как вчера.

– Да заткнитесь вы! – брат гневно ударил по столу. Ложка, недавно отброшенная им, подпрыгнула на месте разделяя сие негодование хозяина.

– Меченая? – румяные с мороза щеки соседки покраснели от возмущения. – Мыж ее с пеленок знаем! никто и слова не молвит…

– Знаю я как вы и слова не молвите, – взревел Варн. – весь кедровый с Шилейлой нас высмеивают. Придут за ней, дело времени. А пока хай из дома зазря нос не высовывает.

– На людей бы глянула…

– Я сказал нет, старуха! Или ты оглохла в концы?

– Говорить будешь как отец помрет! – воскликнула старушка, трясясь в старческом возмущении, губы поджала, ноздри раздула глядя сердито на брата. Мне лично от такого взгляда стало весьма неуютно. Хотя не помню, когда мне в последний раз примерещилось это чувство…

– Ишь ты, – взъярилась соседка. – возомнил себя главой семьи! Перья распушил, петух недорезанный! Таких как ты да на суп! Негодник!

– Пиона! – вскочила мать, и обратилась к отцу – Пелей, чего молчишь?

Брат умолк, а старушка все не спускала с него гневных блеклых очей.

– Нечего ей вертеться, средь честного народа. – поддержал брата наш отец. – Дома пусть сидит дармоедка пустая. Еще захворает, а лечить ее чем?

– И дорого. Она того не стоит. – Луиза не повышала голоса. Никогда. Она знала, что ее всегда расслышат, а нет переспросят. Старушка глянула на младшую и пригорюнилась, печально прикрыла глаза, качнула головой.

– Ну как вам? – Нойта сошла вниз, пахла она приятно: хвойным лесом и шишками, серый плащ на ней расшит металлическим фигурками и серебристыми цветами.

– Невеста. – похвалила мама, радуясь, что ссору было прервали. – А ну, Пионушка, погляди на нашу Нойтушка. Что скажешь?

Я заплела старшую сестру, ловко уложила косу в корону. Мать в расстройстве ушла к окну и печально мяла занавесь глядя на соседку. Соседку она уважала, впрочем, скорее все таки побаивалась известной на округу сплетнисы .

– Пелей. – укоризненно позвала старуха моего отца, было заметно, что это ее последняя попытка воззвать к его совести, после чего она и дорогу в наш дом забудет. Отец поджал губы, глянул на мать, на брата.

– Оденься Ига, пойдешь на хвосте.

Не сразу поверив своим ушам, я несколько мгновений смотрела на него не моргая, а потом вдруг вскочила и помчалась за платком.

Скорее! Нужно спрятать волосы! Неужто и правда разрешил?!

Молнией проскочила лестницу, ввалилась в коморку, схватила тряпку уродливую, растянутую и тонкую. Наскоро замотала ею голову, глянула в маленькое зеркальце у умывальника. Щеки порозовели, в глазах веселые искорки. Приложила свой гребень к губам – на удачу, и поспешила назад. Спускалась я как можно тише, чтобы никого не смутить своей неуместной радостью. Потопталась смиренной тенью у порога ожидая остальных, замерла наблюдая за тем, как со вздохом встает отец из-за стола и коситься на меня укоризненно.

– Шаль ей дай, нормальную. Нойта.

Скрепя сердце, сестра вручила мне свою тёплую тяжелую шаль. Мама намотала ее мне на голову, так чтобы до бровей достала, и шея потолще казалась, да волосы крепко сжаты – они у меня этакого уродца в семье отчего-то шибко хороши. Нойта смотрела на все это дело краснея от возмущения, переглядываясь то и дело с братом и Луизой, но перечить отцу не стала.

После того как остальные принарядились, надели развесистые головные уборы и украсились к празднику, мать снова подошла к окну, да как вскрикнет:

– Бегом! Все уже выходят!

Нойта вскочила, торопливо одернула одежду, взметнула рукой убеждаясь, что не послушные курчавые пряди сегодня в настроении сотрудничать и хорошо прикреплены к голове и кивнула матери и младшей сестре. Пора.

Пиона тоже встала, взяла клюку и пригрозила ей брату и так качая головой, проигнорировав Луизу прошла к выходу.

Нойта выбежала первой. Но тут радость моя мимолетная оборвалась и рухнула в глубокую прорубь страха и темноты.

С улицы раздался дикий девичий вопль, а за ним и звук сильных ударов. Это Нойта полетела кувырком со ступеней во двор. Мама выбежала следом, а я за ней. Сестра лежала на снегу распластавшись на брюхе и протяжно воя.

– Нога. – рыдала она, и шипя от боли и злости вцепиласьв край юбки.

– Бревно Ига! – вскричала мать. – Иди сюда гадюка! Гляди, что с сестрой натворила!

– Она все подстроила, – услышала я за спиной голос брата и в ужасе обернулась. В его глазах вспыхнул не гнев, а нечто страшнее – угроза.

Внутри всё похолодело.

Я отступила, но лед под ногами предательски скользкий, я поскользнулась и ударилась спиной о косяк. Брат схватил меня за плечо шагнул ближе. Стальные пальцы вонзились в кожу через тонкую ткань, сжимая так, что я невольно сжала зубы. Его лицо оказалось совсем близко, ноздри раздулись, а голос стал тихим, пропитанным ненавистью.

– Я тебя сейчас убью.

Я почувствовала, как его пальцы сжались ещё сильнее, с ужасом осознавая, что он хотел сломать мне руку, но отпрянул, отошел, схватил бревно с земли и бросил прочь. А потом метнул безумный взгляд на старушку в дверях.

– Ну как вам?! Можно эту тварь к людям пускать?

Глава 3 Мост Каркаданна

Свет восходящего солнца усыпал искристый наст из вчерашнего снега. С дорожки, ведущей к мосту, доносился оглушающий хруст шагов. Я прижалась к тёплой дымовой трубе, выглядывая дальше, на дорогу, по которой пробирались жители деревни.

Жаль, что все так вышло, это все я растяпа себе делов наделала. Могла ведь пойти со всеми, а теперь придется смотреть на праздник с оледенелой тесовой крыши дома. С недавних пор меня все реже и реже выпускали из дому. Только с сестрой, да стирать. Ссор из избы не выносили, игнорировали под чистую, зато на людях не били, а значит сейчас будь я там, можно было бы просто наслаждаться началом Зимнего Празднества Скадирны

Мост длинной в двадцать шагов, полукруглый из темного, старого камня вел по ту сторону реки, разделяющей борочеев лес на двое. У подножия моста собирались заспанные жители Кедрового лала, зевали и кутались поглубже в теплые шубы и плащи.

На головах незамужних дев протянули ветвистые когти глиняные, а то и настоящие рожки оленей, украшенные у основания расшитыми бусами да красными цветами. Отцы, которым повезло иметь сыновей, надевали ворсистые шубы до самой земли с накладными широкими плечами и укрывали лица звериными деревянными масками. Сегодня они будут петь.

Скоро по нашей узкой дорожке проедет витиеватый возок нашего лорда, запряженный крупными тяжеловозами каких можно увидеть только раз в год. Сердце колотилось в трепетном предвкушении.

Нойта роптала, хромала, но упрямо шла к мосту, опершись о руку брата, который то и дело оборачивался к дому выглядывая меня в занавешенных окнах. Ему бы волю, меня и вовсе заперли в подсобке и выводили не во двор, а в дом. Я сглотнула подкативший к саднящему горлу липкий и едкий страх, подозревая что все еще впереди.

Волкодав бежал в припрыжку вперед хозяина, с интересом разглядывая деревенских своими золотистыми глазами. Подбежал к Олиану стоящему рядом со своим отцом – старостой нашей деревни, теткой и ее многочисленными детьми. Хоб обнюхал каждого, одобрил, смачно чихнув, и умчался к Варну. Я не сдержала улыбки.

Так повелось, что на зимние праздники граф ежегодно приглашает к себе гостей и требовует встречать его долгожданный приезд ликующими криками, поклонами, да лестью. Так было и во времена его отца и прадеда и считалось за открытие зимних праздников.

Дорога из Силисия до усадьбы прямиком, через Золотой лес, заняла бы у лорда и его гостей не больше дня. Но земельные лорды, исстари любили показать наши окрестности – чудесные, живописные, наполненные ароматами сосны и дымка. Поэтому едут они кружным путём – через Шилейлу и Кедровый Лал. И дорога их растягивается вдвое.

Сквозь подвывающий ветер, невнятный говор да лай собак, все четче слышался звон бубенцов, топот копыт и скрип полозьев. Минутой позже из-за поворота выбежали массивные вороные, и просторный возок на шесть персон с пятеркой высоких, застекленных окон с каждого боку и узорчатыми панелями. На крыше повозки герб нашего лорда: в червленом поле железный вран, под ним оконечность из зубца крепостной стены.

Послышался нестройный мужской хор, прорезанный тонким голоском Луизы. Она пела о белой лани, бегущей сквозь слепящую пургу, о приближающихся охотниках и стреле, что вот-вот пронзит её сердце и пробудит ярость Марены.

А на мосту выросло чудище.

Бут Вальдис с сыном наколдовали настоящего огненного каркаданна – величиной в два человеческих роста. Зрелище задумывалось настолько ошеломляющим, что на мост в этом году вывели даже стариков и детей младше двух лет. И староста не подвел.

Каркаданн рыл снег раскалённым, массивным копытом, пуская облака жгучего пара из ноздрей и воинственно мотал однорогой головой, преграждая дальнейший ход путникам.

В прошлом году Олиан наколдовал двух мостовых троллей – удивительных, гигантских, с каменными дубинами и бестолковыми рожами. Но каркаданн пробирал до мурашек.

Послышалось требовательное «Бр-р!» и возок затормозил, осыпая снегом собравшихся и остановился напротив готового к бою чудища. Гости начали лениво вылезать на мороз.

Наш лорд, важный, высокий, прошествовал к нашему старосте.

Поверх суконного плотного сюрко, лорда Вестмора опоясывал широкий кожаный ремень в три оборота, с медной пряжкой, из которой спускалась тонкая цепочка с гербовым медальоном.

Через грудь наискось спускалась кожаная портупея, на плечах длиннополый плащ, серый волчий ворот которого, густой, с длинным остевым мехом, взволнованно колыхался от порывов ледяного ветра.

На руках лорда – толстые кожаные перчатки, на ногах – высокие сапоги с высокой же и крепкой подошвой, подбитые мехом изнутри. Мороз обтекал его, не смея тревожить

Отец Олиана – Бут Вальдис поприветствовал его снятием меховой черно-бурой шапки и низким поклоном, за ним последовали и все остальные жители деревни.

Нарядные гости брезгливо оглядывали окрестности, морщась отодвигались от деревенских и прижимались, друг к другу торопясь поскорее покончить с прогулкой. На тварь эта четверка отличников глядела с неприкрытой опаской.

Покатилась ежегодная поочередность действий: Обмен парой предпраздничных реплик, похлопыванье старосты по спине, восторг девушек, сгруппировавшихся поближе к лорду, стреляющих глазками в его сторону и мило давящихся смехом.

Гости неохотно любопытствовали об особенностях местной культуры, мохноногие кони шарахались от огненной иллюзии, извозчик просил поторапливаться и пытался безрезультатно успокоить скотину.

Одна лишь Луиза – предводительница, к слову, той самой кучки мечтательниц, что беззастенчиво пожирали глазами нашего земельного лорда и не менее в этих краях знаменитого Олиана – смотрела в сторону отстранённо и надменно, но, тем не менее, стоило вниманию к ее персоне чуть затянуться, на славном фарфоровом личике проскальзывал едва заметный интерес, как искра в стогу.

Обычно сразу после этого младшенькая, взмахнув ресницами, переводила взгляд куда угодно – на любой звук или движение, тем самым вынуждая смотреть на неё ещё внимательнее, для начала как на невинное создание, столь безжалостно отвлечённое от собственной драгоценной персоны.

Это захватывало внимание. А вкупе с замешательством и неизбежной оценкой её достоинств – длинной шеи, гладкой кожи и густых, как вороньи крылья, ресниц – не могло не восхищать.

Луиза уже в свои четырнадцать была самой настоящей искусительницей. Вдобавок она подавала огромные надежды и в плане высокого третьего уровня магии, тогда как у матери первый, а у отца второй. Говорят свой дар сестричка получила по наследству от нашего прадеда – человека из весьма благородного, известного рода Квинт.

Мы одни в кедровом обладатели столь почтенного рядя родственников, нежелающего, впрочем, иметь с нами никаких дел.

Единственное, чем природа обделила мою зеленоглазую, в мать, сестру – это волосами, которые пушились и топорщились во все стороны оранжевой метелкой.

Вспыхнули огни на балюстраде, Каркаданн почтенно склонился, отошел пропуская путников и лорд велел отправляться дальше. Экипаж покатил по талому снегу, оставляя на память черные борозды, и народ, наболтавшись вдоволь, в полной мере взбодренный морозом и лордом, постепенно стал расходиться. Гасли огни на мосту, и огненное чудовище тухло, оставляя уродливые лужи на снегу, захныкал голодный ребенок, загорался день.

Одна только мама осталась стоять на дороге, махала руками чтобы шли без нее и все смотрела вдаль в сторону кареты вытирая невидимую слезу.

Отец хотел было остаться с ней, но она ему что-то сказала такое, что он попятился и закивал, потом пожал плечами, махнул на нее рукой, плюнул и пошел домой.

Я тоже глядела вслед удаляющейся процессии, представляя, что я Джинна, и сейчас меня увезут далеко, далеко и до следующего года я и не вспомню об этом месте.

В доме послышалась ругань, и образ Джинны, утопающей в мехах, смотрящий мирно из застеленного окна повозки, растаял так же, как растаял каркаданн – в грязной луже на мосту.

Нойта звала меня. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, задержала на мгновение, а потом резко выдохнула. Карабкаясь вниз, в последний раз оглянулась на мост. Мамы там больше не было.

– Ига! – орала сестра. – Где её собаки носят?!

Я соскользнула с крыши, но в последний момент ухватилась за карниз. Кожа на ладони разошлась, но падать было бы больней. Слезла и побежала в дом.

– Подглядывала? – застал меня врасплох резкий голос отца во дворе. Я кивнула.

Не заходя в дом он уже запрягал кобылу к отъезду.

– Вы, бабы, совсем умом брякнулись. – Он отвернулся, словно я ему больше неинтересна. – Иди, тебя Нойта кличет, надрывается.

В сенях я стряхнула с себя снег, стянула верхнюю одежду и прошла в кухню.

Нойта уселась в отцовское кресло, кривилась от боли, и кусала губу. Нога вздулась, покраснела, как фасоль в бадье.

– Не надо было переться с вывихом, курица! – ругал ее Варн. – Что тебе до моста?! Отец позвал их завтра к ужину, а ты безмозглая сама себе бед наделала!

– Приведу лекаря, – вздохнула Луиза. Потопталась на месте, покосилась на меня замерившей у лестницы и ушла.

– Где Ига?! – завопила Нойта снова и зарычала не найдя для ноги того положения в котором она перестала бы ее так тревожить.

– Тут я.

Мой голос подействовал на сестру крайне оживляюще – она даже выпрямилась.

– Слушай меня внимательно, – прошипела она, вцепившись в край стола. – Если из-за твоей выходки сорвётся сватовство, я из тебя чучело выкрою! Разорву на части и выкрою! Поняла?!

– Поняла.

– Гадина. Гадина!

– Тише, – в дверях появилась мать, она плотно прикрыла за собой, метнулась к окну и задернула шторы. Я напряглась.

– Она хочет Олиана от меня отвести! – с новой силой разъярилась Нойта.

– Помолчи. – велела ей мать, нервно одернула фартук и махнула на Нойту рукой, так и не отойдя от окна. – Куда ей с магами тягаться? Ни один её не возьмёт. А тем более Олиан. Я тебе вот что покажу… Щас погодь, отец отъедет.

Снова потянула за занавесь и сунула нос к окну. Мы напряженно выждали пока отец выведет клячу с боковых ворот и с лязгом запрет их за собой.

– Где Луизка?

– За лекарем побежала. – с раздраженным нетерпением отвечала сестра.

Мать фыркнула, вновь трусливо глянула за занавесь, подошло ближе, порылась в платье и извлекла монету… Золотую!

Мы обомлели.

Нойта втянула воздух сквозь зубы, глаза её расширились. Варн поднял голову.

– Выронили лордики,– Мать говорила небрежно, но я видела, как белеют пальцы сжимающие металл.

– Боги, мама! – задохнулась Нойта. – Не может быть! Настоящий? На зуб попробуй!

Варн молча протянул руку, и мать вложила монету в его ладонь.

Я стояла, не двигаясь.

– А ты чего уставилась? – Нойта метнула в меня нервный взгляд. – А ну отвернись. В стену смотри!

Я опустила глаза, сжала руки в кулаки.

– Забудь о ней, Нойта, – ровно сказала мать. – И чтобы ни слова отцу.

Она обвела нас взглядом, и мы все понимали: если проговоримся – все пропадет.

– Я вам каждому что-нибудь да подберу.

Варн небрежно бросил монету на стол, но смотрел на неё, не отрываясь.

– Тебе, сынок, хорошего коня по весне, – губ матери коснулась редкая улыбка. – Луизу в Дирк отправим. А тебе, Нойта…Приданое, да свадебку горой.

Нойта вскочила, забыв про боль в ноге.

– Нет, мама, погодь. Преданное – преданным, но я ещё понравиться должна!

– Да понравишься ты! – отмахнулась мать. – Кого ещё такую крепенькую видала? Весёлую, яркую, как солнцем литую? Все уже знают, куда дело катится. Не боись.

– Дай ей сказать. – грубо потребовал Варн и ткнул пальцем в Нойту. – Чего хочешь?

Сестра замялась.

– Раз уж на то пошло, – её голос вдруг стал осторожным, она нервно сглотнула, села обратно в кресно отца, облизала пересозшие губы. – Хочу платье. У торговца из Селисия.

Мать хмыкнула.

– Почём?

Нойта отвела взгляд, уставилась на ногу, пошевелила ей и поморщилась от боли.

– Восемь да семь.

Мать ахнула, а я сжалась так, будто это на меня сейчас обрушиться всеобщее негодование. Хотя в любом случае мне этого не миновать, ведь я поклечилила сестру и расправа не заставить себя долго ждать.

Варн рывком поднялся со стула, толкнув его ногой.

– Шарлатан! – Возмутилась мама, и грохнула кулаком по столу так, что покачнулась деревянная миска. – Шарлатан и подлец! Кто ему столько металла отвалит? Пусть не дурит головы юным девочкам.

– Это МОЁ преданное! – Нойта сжала кулаки. – Что хочу, то и делаю!

– Не сделаешь. – В голосе матери не было ни капли эмоций.

В воздухе повисла тишина.

– Совсем распустилась, – добавила она. Нойта сжалась, сгорбилась как поверженный троль, хмыкнула.

Я смотрела на монету.

Огромное, почти нереальное богатство для нас.

Она лежала на столе, такая маленькая. И в то же время способная изменить всё.

Варн посмотрел на мать, потом на монету.

– Ты её разменяешь?

– Когда придёт время. У себя передержи, там спокойней.

Я вдруг поняла, что мне ничего не пообещали.

Ни преданного, ни коня, ни учёбы в Дирке. Это было не удивительно, но отчего— то больно хлестнуло по душе.

Мне ничего не дадут.

Пламя в лампе дёрнулось.

Ветер ударил в ставни.

Монета всё так же лежала на столе, и золотые всполохи скользили по закопчённой стене, отражая всю ее значимость.

Глава 4 Дороже, чем моя жизнь

Этим вечером за поздним ужином было по— особенному тихо. Говорил один только отец – что было непривычно.

Нойта злилась на мать. Весь день она проплакала, ожидая лекаря из Шилейлы, а когда ей наконец перевязали ногу, поела и сразу же принялась гонять Луизу по дому, приставленной к ней как к тяжело больной.

Варн ушёл в лавку с отцом, мать – к соседке и я до самого вечера колотила мясо, варила колбасы, помешивала варенье в огромных котлах, на улице, стоя по щиколотку в грязи. В доме этим не займёшься – не развернуться, и вонь сестра не выносит.

Проснулась я слишком рано, хотя тело ломило от вчерашней работы. Улизнула вниз на свой страх и риск, молясь не разбудить старуху.

– Подкинь ещё дров. Дом заледенел, – раздалось из темноты.

На кухне в отцовском кресле сидела Нойта. Укутанная до самого носа, с бледным лицом и опухшими глазами. Она не спала, боялась потревожить ногу и не пожелала подниматься в её с Луизой комнатушку.

Я сунула в печь ещё полено, и вскоре пошёл жар.

– Посмотри, не оставила ли на порог очередную неожиданность. – пробормотала сестра.

– Скажешь матери, что сегодня пойдёшь к пруду. Тряпки мои отнеси, постирай. Свои тоже. Я высушу. Нечего вонять на весь дом – люди придут.

Я взглянула на корзину, набитую доверху грязной одеждой.

За завтраком я сообщила о предстоящей стирке матери, и та ожидаемо мигом вскипела.

– Никуда ты не пойдёшь, Ига.

– Мама! – возмутилась Нойта.

– А на стол кто накрывать будет? Тесто надобно поставить, стульев со двора снести, помыть. Дел не в проворот. Если тебе так печёт, когда явится суженый она наверху посидит, Но домашнее всё надо закончить.

– Не надо! Мне срочно! Почему всегда так?! Я говорю – мне срочно, мама! Ты оглохла или как?! А! Ига! – резко закричала Нойта. – Подыми меня повыше! Пойдёшь к пруду, понятно?! Неси вещи! Варн, помоги ей!

Я застыла.

Варн?

Никогда, ни разу в жизни Варн мне не помогал. И каково же было мое удивление, когда брат медленно поднялся из-за стола и послушно отправился наверх. Я, сглотнув, ком страха последовала за ним.

В его комнате было темно, окна заколочены, и только лампа что осталась у входа освещала пространство. Её я принесла сама, как делаю каждое утро.

Я переступила порог – и дверь захлопнулась за спиной.

Я резко обернулась, подумав было что меня просто напросто заперли.

Но все было гораздо хуже: брат стоял у двери.

Грудь сдавило страхом.

Я не знала, ненавижу ли его. Скорее, боялась до потери пульса. Он знал это. Это его забавляло.

Варн усмехнулся, шагнул ближе. Я дёрнулась, но спохватилась.

От него не убежать. Не спрятаться.

Он поднял мою руку, развернул ладонь к свету.

Добавил огня.

На мою ладонь легла золотая монета.

– Ты ведь и понятия не имеешь, сколько она стоит.

Я имела. Сотню серебряных.

Как дом в Шилейле – две комнатушки, огородик с жёлтыми цветами по периметру, качелька на крючьях у крыльца…

Невозможно много.

Непостижимо много.

Монета горела в моей ладони, как клеймо.

Я не осмелилась пошевелиться и все смотрела на золотой. Он пах бочкой идийского вина, он весил как жирная корова, дающая молоко целому роду, он стоил, как мешок шафрана – красного, как кровь, лёгкого, как пепел, и ценного, как жизнь.

Глава 5 Грязное серебро

Поставив корзину с бельем за забор, я вынула монету и повертела на солнце. На лицевой стороне сверкнул чеканный золотой профиль императора. Увесистый кругляш был в диаметре с половину моего указательного пальца. Редкая монетка в наших краях. Серебро и медь встречались гораздо чаще. Они были зачарованы в Аторе на монетном дворе правителя, а золотом занимался его личный помощник. Оттого и монеты названые ругиями были редки и желанны любому.

Мне выпадало только однажды держать деньги своими руками, и то, не долго: пока ждала как Нойта подвяжет крепче кошель на поясе.

Деньги были из тех магических привилегий которыми меня не баловали. Впрочем подобное каралось и законом, запрещающим "пустым" распоряжаться расчетной единицей.

Я была несказанно счастлива.

К рынку в Шилейлу шла легкой походкой сжимая монету в побелевших пальцах. Путь не долгий всего час пути, но это был самый счастливый час за прошедший год. Справа озеро продувало ледяным ветром, слева шпиль гостевого двора Шилейлы за высоким деревянным забором и широкими открытыми в это врнмя настежь вратами, выше по дорожке, часа четыре на коне Маковый Палаш, туда уехала жить Хельга – самая старшая наша сестра. Она вышла замуж едва ей минуло шестнадцать.

Зашла по привычке через боковой вход и выругала себя за это. Лавка купца из Силисии была расположена у самого въезда на рынок.

Пришлось прогуляться.

Дорожка была скользкой, протоптанной с утра. Подтаявший снег смешался с грязью в бурую кашицу.

Я осторожно приподняла подол, сетуя, что замарала поношенные ботинки.

Всюду открывались лавки. Из пекарской вышла старушка, вынесла горячий противень с румяной сдобойи стала раскладывать булки на прилавок. Сглотнув голодную слюну, я поторопилась дальше стараясь не обращать внимание на духмяную выпечку вместе с запахом каленых грецких орехов, миндаляи каштана.

У овощника толпился народ. В плетёные корзины быстро загружали репу, редис, лук, зелень, свёклу и мешочки с виноградными улитками на праздничный стол. Но сегодня я шла не к нему. Сегодня особый день, с собой я не тащу тяжелых корзин и мешков, сегодня я один на один с золотым.

Зелейница фыркнула увидев меня. Я неловко сжалась, и чудом увернулась от торговки рыбы с бельмом на глазу. Рынок оживал, а я зевала, разглядывая все так, словно видела впервые.

За углом подкатила телега мясника с коробом свежего снега. Крепкий продавец ловко и быстро расставлял разделочный стол, а его молодой, помощник лет десяти, шустро снес пень, топор, ножи, и клетки с кроликами и птицей укутанные в шерстяные тряпицы.

Лавок было множество, но то лишь из— за праздника. Всего через недельку большинство погрузят в телеги и бродячие торговцы, да коробейники отправятся в Силисий к главному тракту. Варн уже договорился что отвезет гончара, с оставшийся утварью. А останется много, он с нами сильно прогадал.

Я прошла дальше и добралась до главного входа на рынок.

У продавца тканей было как на зло людно. Лавку переполнял народ, живо трещали беззлобные споры и легкие препирательства на почве торгов.

– Да ты меня по миру пустишь такими ценами!

– Ошибочка д… д… добрый магик, не я, а женушка твоя.

В ответ мужик хохотнул соглашаясь с доводоми бородатого торговца, приблизил ткань к лицу.

– Почем тебе это тряпье только, – фыркнул он глянув на продавца качая головой. – все равно никто не возьмет. Ты глянь, тут вон пятна, а вот и дырища.

– Не шути дружок, какие п…п…пятна? Какие д…д…дыры? Этож колдовские ткани, таких и не отыщешь у золотого леса. Все из Атора, все новехонькое, заклинание свеженькое, вышивка обережная. Ну глянь. Повыше п…п…подыми, смотри сквозь нее на солнце. Ни одного изъяна…

Толпа захохота, а я неуверенно подошла ближе.

– Эй ты! Кыш отседова! – послышался возмущеный возглас, я посмотрела в сторону и увидела пузатого купца, идущего под руку с супругой прямо к продавцу тканей.

– Всех ворон стянуло.– поцокал языком другой покупатель и бросил на прилавок то полотно которое минуту назад так вожделенно осматривал.

– Пошла отсюда, что говорят?! – кинулся на меня продавец воровато оглядываясь на покупателей.

– Я к вам за платьем. – твердо сообщила ему я.

– К…к…каким еще за платьем? Ничего тут не т…т…трогай!

Я сглотнула обиду и быстро протороторила:

– Для сестры, не для меня! То розовое, что вы нам показывали.

– Ничего такого не было! – покосился он на покупателей, боясь что они заподозрят его в недобром. – А вообще! Тебе таких д…д…деньжищ в жизни не доверили бы!

Я показала золотой, свернув солнечным лучом по его бородатой физиономии. Торговец замер.

– Я в праве изъять его у тебя, пустышка!

От его слов во рту пересохло. Я испуганно отпрянула.

– Не в праве. – подал голос незнакомец, стоявший рядом со мной, и чуть мягче добавил: – Ты в праве не продать.

Лицо паренька закрывала тряпица, так что видны были только коротко стриженые волосы и глаза цвета загорелых одуванчиков.

– Проваливай, посмешище. – махнул на меня рукой дядька покупатель. – Не продадут здесь тебе ни шишки ни желудя! А ты не стревай, или куда шёл.

Люди вокруг рассмеялись.Я нервно укусила щеку изнутри, стараясь не паниковать.

– Обворовала небось кого, смотри, чтоб я стражу не свистнул!

– Подойди. – внезапно остановил меня парень и протянул ладонь. От приказного тона я сделала пару шагов в его сторону, но монетку не отдала, парень вырвал ее из моей руки сам.

– Мне продашь. – с вызовом незнакомец приподнял густые брови и протянул золотой продавцу .

– Смотри ка, защитник нашелся. – протянул плечастый дядька из Кедрового.

– А ты у нас кто вообще такой? – свысока поинтересовался купец.

Парень усмехнулся. Лёгкое движение руки – и я увидела, как лицо купца стало мертвенно— серым. Толпа расступилась переглядываясь. У меня похолодело в животе: что он только что показал? Клинок? Метку?

– Сколько? – спросил он жестко.

– В…восемь, да семь.

– Было семь, да восемь. – испуганно встряла я.

– Сдачу с семи. – потребовал парень и протянул продавцу мою монету. – Живей.

Тот насупился, но монету забирал охотно и рразвернвшись, ушел в глубь магазинчика. Там он достал тот самый сверток, развернул его, показал нам бледно розовое платье во всей красе.

– Нойта что— ли за муж собралась? – расхохоталась отчего— то не довольная этим событием жена купца – За Ольку нашего, небось?

– Та не.. скорей Луиза, чем эта… – бробурчал дядька сосед из кедрового, насупленно наблюдая за тем как продавец быстро сворачивает платье.

Жена купца ждала ответа и я неопределенно пожала плечами. Олиан в Кедровом в огромном почете у женского населения, да и в Шилейле, чего таить, особенно не замужнего, но и у замужнего тоже бывает.

Конечно, семь лет в Дирке обучается, за такое ему хорошую должность сулят, зарплату высокую и жилье в Селисии. Да, на одну его стипендию в наших краях можно жить припеваючи.

Продавец тем временем аккуратно перемотал сестрица платье грубой мешковиной. Незнакомец не терпеливо стуча каблуком о деревянный пол, стал считать передачу ему сдачу.

– Все как положено. Девяносто два и два.

– Девяносто три серебреных, а с медными сам решай. – гаркнул парень.

– Три так три! – надулся продавец и достал еще три серебреные монеты из зачарованного неподъемного сундучка.

Паренек передал мне сдачу, которую я немедленно насыпала в кожаный мешочек выданный братом этим утром, завязала его накрепко, как мне показалось, и забрала конверт с платьем.

– Спасибо. – выдавила я из себя все ещё не переживать до конца своего удивления.

Люди помалкивали а я направилась к главному входу.

На рынок заходили люди, торговка рыбой громогласно подзывала покупателей, а у меня внутри все пело.И паренек симпатичным показался. Высокий, хорошо сложный в престранной, но дорогущей одежде.

Какой он был…

Я почувствовала рывок – и в следующее мгновение полетела вниз. Грязь была ледяной, липкой, пропитала новое платье, залилась за ворот. Монеты рассыпались по земле, сверкая на солнце. Смех. Пронзительный, режущий слух. Кто— то хлопнул в ладоши. Я подняла голову и увидела, как босые пятки мелькают вокруг. Мальчишки подлетели первыми, на расхват стали подбирать монетки, кошелёк исчез в первую очередь. Я еле как приподнялась, сгребла серебряный рядом вместе с куском жижеобразной грязи, а остальные со скоростью выпущеной стрелы растасовались по карманам оборванцев. Они уже удирали, сжимая мои деньги. А я… Я лежала в грязи и чувствовала, как она впитывается в мою кожу.

Я до крови закусила губу, вертя головой. Смех не стихал, по шее стекали капли грязи. Я смотрела на платье в полном ужасе от происходящего.

– Шуруй, пустышка, по добру по здоровую. – посоветовал мне продавец.

– Вот видишь дружок, – произнес мужик. – почему мы с такими дела не имеем.

– Какой я тебе дружок?

– Остынь парень.

Я поднялась и осталась стоять в сторонке переживая душащее чувство паники и горя.

Рынок наполнялся народом, шли повозки, скот, покупатели. Они не обращали на меня ни какого внимания, но никто из них не замечал и протянутого толстого каната поперек рынка.

Ярость наполнившая кровь подавила панику.

Я схватилась за канат и рванула из— за всех сил выдирая вместе с ним желоб к которому он был привязан и отбросила его с дороги.

– Совсем рехнулась. – бросил некто.

Моя ярость растворилась быстро, разум молненной вспышкой напомнил кто я на самом деле такая и что меня теперь ждет.

Глава 6 Слезами журавля

От страха свело желудок.

Вокруг носились дети, путаясь под ногами, выкрикивали цены купцы. Хлебный магазинчик распалял голод покупателей а меня вывернуло от страха у самых ворот.

В руке все так же застыла холодная монета, на лице подсыхала грязь в лучах ленивого солнца.

Я выбралась на скользкую дорогу к дому, местами на пути встречались глубокие пробитые ямы.

Дойдя до забора нашего огорода у меня начали трястись колени.

– Ну где ты так долго? – раздался голос сестры из— за забора, – Быстрей давай, Нойта вся изволновалась.

Я представила что я Джинна, но делу помогало слабо. Не хочу впутывать ее в это. Хочу быть просто невидимой.

Калитка со скрипом отворилась и я ступила во двор.

– Нойта… – протяжно позвала Луиза, увидав меня.

Самое страшное не заставило себя долго ждать. Брат оказался дома. Хуже того – родителей не было видно.

– Вот же упырица! – Варн плюнул под ноги. – Неблагодарное, вшивое чучело. Ты же ей платье испоганила!

Он снял со стены заступ и крепко сжал черенок в огромных кулаках. Подошел ближе. Я пятиться не посмела. Все уговаривала себя, что заслужила порки и гнева домочадцев и пыталась не пасть без чувств от страха перед грядущим.

– Я… не хотела… правда… – я старалась говорить четче, но не получалось. Слова ломались а подбородок дрожал от страха и никчемности.

– Что это?! – в окно высунулось перекошенное ужасом лицо старшей сестры. – Зачем она его в грязи изваляла?!

– Прости, я случайно… меня толкнули…

– Закрой рот мерзавка! – визжала сестра. – Тащи ее сюда Варн!

Брат схватил меня за волосы и дернул так что я взвизгнула и была вынуждена поднять к нему лицо. Волкодав переполошился, вынырнул из своей конуры, вздыбил шерсть на спине. Он всегда чувствует, когда его хозяин свирепеет.

– Будешь вякать прибью. – предупредил меня Варн. – Поняла меня?

– Поняла. – прошептала в ответ.

– Не слышу!

– Я тебя п… – он дернул за голову так, что из глаз посыпались искры. – поняла!

Луиза не свойственной ее возрасту и сложению силой разжала мои заледеневшие пальцы и перехватила грязный сверток. Варн поволок меня в дом.

– Погоди Варн! – остановила его младшая – Где сдача?

Я протянула монету так и не согретую в моей холодной ладони и все повторяла в уме как молитву: завтра я проснусь и это все будет позади…

– Где остальное?

Отвечать толку не было, не поверят. Варн передал монетку младшей и еще крепче сжал волосы на затылке, Хоб зарычал.

– Что ты наделала? – он приблизил ко мне свирепое лицо, в карих глазах клокотала ненависть и явное желание ударить которое он сдерживал великой силой. Желание победило и щеку обожгла первая пощечина.

Из дома выбралась Нойта, проковыляла к нам припадая на ногу, вторая была хорошенько перевязана.

– В дом ее тащи, – прошипела сестра – не видишь на нас сколько людей пялится? И псина смотри что творит…

И правда во двор стали поглядывать соседи, но они здесь только ради представления и собрались, заступаться они не будут, так посмакуют очередную сплетню за поздним ужином и забудут, а вот Хоб припал к земле как волк перед прыжком и сверкал острым оскалом роняя вязкую слюну на снег. Брат отпустил мою голову и сжал плечо. Боли почти не почувствовала, знала только, синяки проступят и сильные – иссиня черные.

– Двигайся мразота, не то хуже будет.

Меня втолкали в дом. Луиза зашла последней легкой поступью лани.

– Тащи наверх, скорей, пока отец не вернулся.

Брат все же перехватил меня за волосы и прижав пониже к полу потащил наверх. Я спотыкалась, боясь разбить лицо о ступени перебирала всеми четырьмя конечностями пока мы не добрались до комнатушки.

– Пошла вон. – велел Варн скукожившейся на стуле бабке. Недолго думая та прихватила полотно, которое расшивала к приданному Нойты и умчалась прочь.

Брат повалил меня на пол, предоставив для мести старшей. Церемонится Нойта не стала, сразу начала порку. Схватила пучок трав со стены и хлестнула по лицу. Пук поредел быстро, да и проку от него было мало. Била жестко, в основном по лицу. Из носа хлестнула кровь.

У Цихолитов есть такая коробочка, куда можно положить вареное яйцо и потрясти, так скорлупку можно снять быстро-быстро, вот я была этим самым яйцом в коробочке. Меня швиряло по комнате, от стены к стене, в ребро жестко вперился стул, потом к кровати бабушки к краю которой пролижило кистью и подбородком.

Нойта была в ударе. Дорвалась. Я не была уверенна расстроена ли она из— за платья, денег ли, или просто рада что нашелся повод, но она горела желанием меня кажется удавить насовсем.

– Все. – Послышались заветные слова из уст моего брата. Все это время он наблюдал за нами у двери вместе с тоненькой младшой сестрой.

Но на этот раз Нойту остановить было не так то просто, она все била и била

– Все Нойта, закругляйся.

Но старшая уже ничего не слышала, она наслаждалась криками боли как маковым молоком.

– Довольно! – Брат оттащил ее прилагая не малые усилия.

– Пусть он ее расхочет, Варн! Пусть не узнает. Я ее так изуродую, что и платье не к чему будет.

Нойта зарыдала, в братское плечо, а я пыталась отдышаться и понять что повредила. Понятно пока не было. Болело везде. Испуг, горячивший кровь растворился и следом подступила боль. На пол капала кровь с подбородка, бок кололо, глаз заплыл, огнем пульсировала скула и сильно болела голова.

– Ты уже все сделала. – уговаривал горюющую на его плече Нойту. Она вытерла глаза и нос и обернулась.

– Не все. – голосок Луизы был нежен и тонок. Как тонкий длинный и острый нож напитанный валерианой. – побои заживут.

Нойта с братом глянули на младшую в нескрываемом замешательстве.

– Волосы. – одно слово, мягкое, едва слышное, но оно гремело громом валя на повал.

Нойта выбралась из братского захвата и расправив одежду, хладнокровно, насколько могла показать, подошла к столику с тазом. Там на самом краю лежал мой гребень. Боги как же я любила его. Он был для меня всем. Послышался отчетливый хруст древка. Она переломила его, кривясь от натуги и бросила мне.

К горлу подступила тошнота, будто я только что увидела, как кого— то убили. Не просто кого-то, а маленького только моего кого-то, живого, беззащитного, дорогого душе и сердцу. Это единственное что было у меня красивого. Единственное что не отобрали до коли.

В глазах наконец защипало. Нет. Плакать нельзя. Это все ужасно, но я переживу это в одиночестве. Боги, хоть бы они ушли! Хоть бы ушли.

Я боялась даже пальцем двинуть в сторону осколка. Только бы никто не понял, как дорого был он мне.

– Этого мало. – сообщила Луиза.

Она неторопливо подошла к упавшему стулу. Подняла бабкину шкатулку и вынула… ножницы.

Я отползла к стене.

– Не надо… – замотала я головой. Это всего лишь платье… всего лишь платье…

Нойта удивленно посмотрела на сестру. Но месть переборола угрызения совести. Она забрала у нее ножницы и повернулась ко мне, затем посмотрела на брата выискивая одобрения.

Он только закатил глаза и буркнул что-то, а я не расслышала, зато увидела его ботинки перед собой когда он подошел.

– Нет, нет не надо! – Пришлось поднять голову, от чего она пошла кругом.

Он нагнулся ко мне, улыбнулся.

– Если не заткнёшься, я этими самыми ножницами глаз тебе выколю. – пообещал он мне едва слышно. – Хочешь?

Я отчаянно замотала головой.

– Вот и хорошо. Тебе они не нужны. Замуж тебя не возьмут, да и вшей меньше будет. Реж Нойта.

Он бросил меня на четвереньки перед старшей сестрой вынул шпильки и перебросил косу. Но Нойта так и не подошла. Я подняла голову и увидела на её заплаканном лице смятение. Она сделала шаг в мою сторону, но остановилась.

– Не могу…– призналась она. Мое лицо представляло собой кровавое месиво, которое похоже напугало ее. Было видно, что она хочет уйти.

– Я сама. – Луиза забрала ножницы и ласково погладила сестрины пальцы.

Она резала решительно, быстро и криво.

Когда меня отпустили и я повалилась на стену, Луиза уже расплела мою отрезанную косу. Смотреть на это сравримо созерцанию на отрезаную конечность. Только что это был твой почти орган и вот волос на голове нет а они где— то перед тобой и ничего уже не сделаешь.

Хорошо не глаз.

Варн и Нойта с долей немалого страха смотрели на тоненькую, сестру, пока она разбрасывала мои тяжелые пряди по коморке с долей нескрываемого наслаждения.

– Пойдем Луиза. – в дверях позвал ее Варн. – А ты тут сиди паскуда и носу не высовывай.

На лице Нойты проскочил слабый укол совести когда она посмотрела вокруг. Варн придержал ей дверь. Луиза присела передо мной на корточки, ласково провела ладонью по мокрому от крови лицу.

– Отдыхай. – голос ее был слаще горного меда.

Она поднялась рассмотрела мою кровь на своих пальцах и достав платочек вытерла их по пути из чердака.

Все. Все. Все позади. Все.

Я потянулась за кусочком гребня.

Гребень был красив, я получила его в семь.

Никогда не давала волю слезам при родных, впрочем, я всегда старалась ее в себе подавить. Но в этот раз не получилось.

По красному, темному дереву летели журавли с горящими огненными крыльями. Я крепче счала кусочек гребня, второй лежал подальше у двери, до него не добраться. Но и переживать из-за этого было бессмысленно, волос больше не было, были искромсанные пакли, свисающие до шеи. И были огненно-рыжие змеи, валяющиеся на полу.

Я провела пальцем по зубцам злясь что видимость застилали слезы жалости. За слезы тоже били и тоже по лицу, но гребень ни в чем не виноват, он просто лежал аккуратно у таза с водой. На руках все уже припеклась грязь смешавшись с кровью и испачкала оставшийся кусочек.

Красивый он был, дорогой. Отец наругал маму за такой подарок, но гребень не отнял. Этот кусочек дерева был для меня знаком любви, спрятавшейся где-то глубоко внутри сердец моих родных, ведь его никогда не пытались отобрать. Несмотря на то, что даже Луиза на день магии получила подарок гораздо хуже и день магии ее наступил едва ли через неделю после нашей с мамой последней поездки в храм.