Давиде Лонго
Игра саламандры

Ненавижу иллинойских нацистов.

Джон Белуши. Братья Блюз[1]

Davide Longo

IL GIOCO DELLA SALAMANDRA

Copyright © 2024 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Н. В. Орсаг, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

1

В дверь стучат.

Оли́во не реагирует, так и остается лежать, натянув одеяло до подбородка и закинув руки за голову.

Он знает, это она. Поэтому не отвечает и продолжает созерцать потолок. Говорить «минутку», «не сейчас» или «хочу побыть один» бесполезно – все равно войдет.

Так что он молчит, и она входит: босая, бритоголовая, крепкого сложения, в своей синей спецовке – ну точно Оди из первого сезона «Очень странных дел»[2]: в комбинезоне механика, лет на пять постарше и без всяких там паранормальных способностей. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо уверен, сейчас она уставится на него своими рысьими – Lynx lynx – желтыми глазами. Всегда так смотрит, когда входит, не дождавшись ответа: «минутку», «не сейчас» и прочее.

– Ну что, головастик, сдрейфил?

Оливо молчит.

– Ты здесь уже семь месяцев, головастик-отшельник, а все еще не понял, что в час дня нужно быть в столовке?

– Я не хочу есть.

– А кому какое дело – хочешь или не хочешь? Все за столом… – И она взглянула на запястье, словно там были часы. – Уже тринадцать минут. Это значит, что сейчас Гектор придет звать тебя на обед, а ты говнишься, головастик-прогульщик.

Оливо молчит, уставившись в потолок.

Она подходит к нему, ступая босиком по зеленому линолеуму бесшумно, словно кошка, идущая по спортивному залу. И так усаживается на кровать, что Оливо не может даже шевельнуть ногой под одеялом.

– Скоро Гектор явится-а-а! Давай ищи причи-и-ину! – напевает она. – Чтобы Му-у-унджу с тебя шкуру не содра-а-ал.

Оливо продолжает неотрывно смотреть на потолок. В книгах и фильмах там всегда находится какое-нибудь пятно, напоминающее главному герою корабль, лошадь, картину Караваджо[3] или детскую игрушку, и это говорит о том, какой он, этот герой, ранимый, забавный, глубокий и мечтательный человек.

А над Оливо потолок белый, практически без изъяна, если не считать длинную ровную трещину, тянущуюся от светильника к стене. На нее можно пялиться часами, и она напомнит тебе лишь прямую на плоскости, соединяющую точку «А» с точкой «Б», из Евклидовой геометрии, – что совсем не сделает тебя ранимым, забавным, глубоким и мечтательным, самое большее – подумаешь об инженере. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Снова мозги себе трахаешь, головастик Роршах?[4] Но тебе повезло: у тебя есть Аза. Пока ускоряешь свои нейроны, мне как раз пришла в голову кое-какая идейка. Интересно? Рассказать?

Оливо знает: стоит ему лишь чуть-чуть перевести взгляд, как он увидит ее смуглую гладкую кожу, маленькие ноздри с кольцом-пирсингом, ямочки на щеках, легкий пушок над губой и небольшой шрам на правой брови. Как же ему неловко оттого, что она смотрит на него так близко; он тысячу раз говорил об этом, но Азе плевать. И она делает так всегда, когда захочет.

– Ну что, интересно, какая идейка-то, тормознутый головастик?

– Угу, – сдается Оливо, едва кивая в знак согласия, чтобы Аза не сильно радовалась.

– Так вот, слушай меня. Знаешь, кого было бы видно человеку, глядя на тебя в эту минуту?

– Кого увидел бы человек, посмотрев на меня?..

– Хорошо-хорошо, головастик-Т9! Кого увидел бы человек, посмотрев на тебя в эту минуту? Скажу тебе: увидел бы шестнадцатилетнего тощего подростка, бледного, как труп. Кузнечика в шерстяной шапочке – локти торчат, скулы выпирают, лоб как у неандертальца, зрачки расширены, сердце еле бьется, кожа ледяная и руки дрожат. Что получается?

– Что получается?

– Получается, если скажешь Гектору, мол, у тебя холера, бубонная чума или что-то в этом роде, он тут же купится!

Оливо бросает на нее взгляд:

– Я просто не хочу есть, и все.

Их лица уже совсем рядом, и Аза внимательно изучает его.

– Знаешь, ты прав! – заключает она. – Не сработает, потому что ты всегда выглядишь так, будто уже одной ногой в могиле! И тебе ничего не остается, как признаться Гектору, что боишься Мунджу! А что плохого в том, чтобы бояться Мунджу? И я боялась бы, если бы сдала его, как сделал ты.

– Никого я не сдавал! – Оливо произносит это на децибел громче.

– Ну, тогда пойди и объясни это своему приятелю Мунджу! Может, пока он будет сдирать с тебя шкуру, сумеешь между воплями переубедить его. Послушай свою Азу! – И она слегка хлопает Оливо по коленке, укрытой одеялом. – Расскажи Гектору, как реально обстоят дела. Он чуткий. Чуткий и добрый. Я знаю, мы же с ним встречались.

– Да не встречались вы никогда. – И тут Оливо впервые смотрит на нее. – Скажу, что просто не хочу есть. И точка!

– Как знаешь, – пожимает девушка плечами.

Оба некоторое время молчат. Аза разглядывает комнату так, будто никогда раньше не видела кровать Оливо, пару жалких постеров на стене и другую кровать, на которой все эти семь месяцев никто не спал – кроме одного парнишки, который останавливался здесь проездом на пару дней; в общем, Гектор извинился тогда, объяснил, что сложилась чрезвычайная ситуация. Не знаю, понятно ли объясняю!

Между кроватями стоит старый письменный стол белого цвета. На нем кто-то нацарапал вялый пенис, «Люблю SferaEbbasta»[5] и фразу: «Звезда всегда одинока, ведь думает лишь о том, чтобы сетить»[6] – причем написано именно так, с ошибкой. Ковер поносного цвета, сбоку блевотно-желтый стул, на потолке лампа цвета мочи – коллекция «Жидкие выделения» из «Испражнений-дизайн». Не знаю, понятно ли объясняю.

Из приятного только стеллаж с личными книгами Оливо. Их шестьсот двадцать семь, кроме шести, взятых в городской библиотеке и ста двадцати семи из других библиотек, позаимствованных, но так и не возвращенных. Тринадцать осталось от прежних обитателей комнаты, и они в основном о футболе, прическах, о том, как сделать бомбу из того, что лежит под мойкой, и как достичь успеха в шоу-бизнесе, не слишком часто совершая то, в чем потом будешь раскаиваться.

Несмотря на книги, комната в целом выглядит безнадежно, как тот мешок с мусором, что рвется, когда ты уже в паре метров от бака.

Может, из-за неонового света и зеленого линолеума, а может, из-за мебели, пожертвованной кем-то после смерти тети. Все это вещи – переданные в дар без любви, о них и потом мало заботились – как и обо всех нас тут. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Какие глубокие мысли, головастик Фосколо![7] – произносит Аза. – Знаешь, я едва не перепугалась, решив, что это последние твои мысли.

– Не последние они!

– Прав. После того как Мунджу размозжит твою драгоценную башку, головастик Сваровски[8], ты еще сможешь мямлить что-то вроде «ба, бу, ню, ню, хрям, ням, ду-ду-ду… обделался…»

– Хватит пугать меня!

– Пугать тебя? Так, значит, выходит, ты головастик-козодой – маленькая птичка с бешеными глазами и злобным воплем. Смотрю, очень похож на нее! Ты ДОЛЖЕН бояться Мунджу, придурок! Как можно не бояться чувака огромного, как гипермаркет, гремучего, как рейв[9], наглого, как швейцарский банк. И с тремя яичками.

– Нет у него трех яичек.

– Не знала, что вы настолько близки.

– Мы не близки, но трех яичек у него нет.

– Конечно есть. Третье Мунджу вырвет у тебя, потому что думает, это ты настучал воспитателям про травку, которую он спрятал в старой вентиляции в душевой, – а где еще могла быть травка, как не в вентиляции, хе-хе-хе!

Оливо приподнимается и садится на кровати:

– Повторяю, никого я не сдавал, ясно?

– Спокойно, спокойно, головастик – Спирит[10] – душа прерий! – И она мягко шлепает его по плечу. – Существует любовь с первого взгляда и ненависть с первого взгляда. Так вот Мунджу тебя ненавидит с первой секунды, и не важно, сдал ты его или нет. С другой стороны, ты тоже его пойми: все берут у него травку, значит им совсем невыгодно остаться без дилера. Прибавим, что никто не был в курсе, где он хранит вес, и вывод напрашивается сам собой: сдал его тот, кто не курит, кто бог знает как постоянно все вынюхивает и кто, скорее всего, любимчик воспитателей. Угадай, головастик – создатель алгоритмов, кто подходит под это описание? Прибавим к тому же, что третье яичко, как игрушку-антистресс, всегда удобно держать в кармане…

В дверь стучат.

– Оливо! – доносится из коридора голос Гектора.

– Ну что, глухоманский головастик, не хотел меня слушать? Я же сказала: за тобой придут.

Оливо молчит. Дверь приоткрывается, и в нее просовывается большая, взъерошенная, очкастая голова небритого Гектора. От туловища бывшего регбиста виднеются лишь плечо, половина грудной клетки и левая рука, которые вместе весят столько же, сколько весь Оливо.

– Оливо, чем занят? Не идешь на обед? – спрашивает Гектор.

Оливо глядит на него с кровати. Он так и лежит одетым, после того как сходил в туалет еще на рассвете – чтобы ни с кем не встретиться по дороге.

– Оливо?!

– Угу.

– Тебе плохо?

– Нет, – бурчит Оливо.

– Сколько уже сегодня?

– Сто шестьдесят два.

– Так в чем тогда дело? У тебя осталось еще четыреста тридцать восемь. Давай пойдем на обед!

Оливо согласно кивает головой, но не шевелится. Гектор еще больше протискивается в проем. На нем рубашка навыпуск – в крупную клетку. На ногах – сабо, какие обычно носят медработники.

– Послушай меня, Оливо. Через несколько дней Мунджу переедет в квартиру к другим совершеннолетним, которые выпустились раньше. Мы рассматривали этот вариант еще несколько недель назад. То, что случилось, только ускорило события.

– Угу, – мычит Оливо.

– Это не значит, что мы выгоняем парня, понимаешь? Я буду по-прежнему опекать его, а директриса – контролировать, как он осваивается на работе. Просто здесь ему уже не место. А теперь пошли, тебя макароны ждут. Я занял стул рядом.

Оливо мельком смотрит на него и вылазит из-под одеяла в своей серой толстовке и обычных вельветовых коричневых брюках.

Эти его брюки ничем не отличались от четырех таких же коричневых вельветовых пар брюк, что висели в шкафу. Оттенок зависел лишь от того, когда они были куплены и сколько раз постираны.

– Аза пойдет? – спрашивает Гектор.

Оливо сует ноги в хайкеры[11] и направляется к выходу. У двери оборачивается на кровать, где, закинув ногу на ногу, теперь полноправной хозяйкой сидит Аза.

– Нет, – говорит Оливо. – Останется в комнате.

– О’кей, – отвечает Гектор.

В коридоре, пока шли в столовую, Оливо слышит, как она поет:

– Это грустный рассказ об Оливо Депе́ро-о-о! Он имел два яичка, а теперь ни одного-о-о!

2

Оливо, опустив глаза в тарелку, молча ест свои макароны с маслом и пармезаном – на самом деле пармидзаном – так называется немецкая подделка из просроченных плавленых сырков, остатков детской смеси и корок пармезана, завалявшихся на дне сумки-холодильника немецкого туриста, вернувшегося из Италии. Не знаю, понятно ли объясняю.

Справа от него сидит Гектор, слева Даниела – новенькая воспитательница, которую Оливо видел вчера плачущей во дворе, после того как Октавиан сказал ей: «Да пошла ты на хер, толстожопая сердечница с бионической сиськой».

Почему Октавиан сказал ей «пошла ты на хер…» и так далее? Потому что пару дней назад Даниела призналась за ужином, что в детстве ей делали операцию на сердце и она носила прибор, контролирующий сердцебиение.

Пока Даниела рассказывала об операции и обо всем остальном, Оливо сидел, уткнувшись в тарелку с макаронами с маслом и пармидзаном, точно так же, как сейчас, и про себя думал: «Понимаю, стараешься завоевать доверие этих трудных подростков, но как только они подловят момент – сразу воспользуются тем, что ты сказала, чтобы тебе же сделать больно. Поэтому молчи, молчи, молчи…»

Но Даниела не замолчала и спустя два дня плакала во дворе, куда вышла под предлогом выкурить сигаретку.

Оливо тогда прогуливался там и, заметив ее в слезах, ненадолго задержался под деревом, которое скрывало Даниелу, ее сигарету и горькие слезы.

Она была новенькой, но не глупой и, значит, все поняла.

– Я плачу не из-за «сердечницы с бионической сиськой», – сказала она, шмыгая носом, – а из-за толстожопой.

Оливо посмотрел на нее и, ничего не ответив, продолжил свою прогулку – хе-хе-хе, милая все-таки эта толстожопая сердечница с бионической сиськой!

Кроме Гектора и Даниелы, по обеим сторонам от Оливо сидят Стефан, которого все уважают – хотя ему всего тринадцать, – ведь его отец торговец оружием, разыскиваемый почти всей европейской полицией, – и Роза, которая нравится всем, потому что у нее есть усики, она разговаривает только на синти[12] и постоянно танцует под свою колонку. Сколько ей лет, точно никто не знает, но говорят, что двадцать, судя по усикам главным образом, – в таких местах, как это, легенды рождаются очень быстро. Не знаю, понятно ли объясняю.

На этом безопасный сектор заканчивается.

Дело в том, что на другой стороне стола восседают Октавиан, Галуа и Пабло – банда Мунджу в полном составе. Субъекты, мягко говоря, враждебные: их Оливо расположил в порядке возрастающей опасности. На обороте титульной страницы имевшейся у него книги «Дон Кихот»[13] – заметка сделана твердым простым карандашом Н3 – единственным по-настоящему подходящим для письма. Не знаю, понятно ли объясняю.

Октавиан, как хитрый и коварный наместник Мунджу, управляет всеми происками и интригами. Его любимое развлечение – сеять злобу, обижать словесно и придумывать наказания и мучения, чтобы делать несчастными других. Он довел свою деятельность до совершенства и достиг удивительного успеха, потому что грамотен и хитер, как тайваньский макак Macaca cyclopis.

На втором месте Галуа – худой, безжалостный гончий пес и ищейка Мунджу. Что-то среднее между гиеной подвида Crocuta crocuta и архидьяконом из «Собора Парижской Богоматери» Гюго[14]. У него роль ретранслятора: получать приказы от Октавиана и Мунджу и передавать их Пабло, а на досуге Галуа не брезгует тем, что обдирает, зачищает и собирает скелеты животных.

Последний из трех – Пабло. Неотесанный и тупой оболтус на службе у Мунджу и всех остальных. Всегда вооружен заточками, собственноручно изготовленными из ложек и вилок, анахронический экземпляр вымершей птицы додо Rahpus cucullatus, банально выполняет все, что прикажут, зачастую совершает ошибки, чувствует себя виноватым, потеет, бормочет и выпрашивает заслуженное наказание.

Напротив них сидят Джессика, Федерика и Гага – каждая адепт секты Мунджу со своими обязанностями.

К тому же шестнадцатилетняя Джессика – девушка Мунджу. Очаровательная и сверкающая, словно медуза Aurelia aurita, все усилия прилагает главным образом для демонстрации своей гладкой, увлажненной кожи и для того, чтобы выглядеть привлекательной и внешне безобидной. С этой целью скрывает свой ум под прической каре и смотрит низкопробные сериалы, а потом притворяется, будто не помнит имен персонажей.

Федерика – ее лучшая подруга, спутница и компаньонка – фламинго рода Phoeniconais minor, тощая девушка, психопатка, помешанная на запорах, размерах груди, шоу талантов и тату. Почти все время советует другим, как бороться с прыщами, прославляет Джессику, потому что та «просто чудо», и следит за модными блогершами в надежде однажды стать одной из них.

Последней следует Гага, недавно прибывшая в приют. Она ждет, что в ближайшее время вольется в свиту Джессики. В связи с этим все ее старания, как у сомика-чистильщика Otocinclus, направлены на поддержание в опрятном состоянии и порядке комнаты этих двоих – в надежде, что ее примут в подруги на полную ставку. Кроме того, много спит, плохо учится и смеется невпопад.

Само собой, во главе стола, прямо напротив Оливо, сидит властелин этих дементоров[15], Джокер[16] без грима, орк[17] без бороды, нетленный мистер Хайд[18], Халк, который уже никогда не станет Брюсом Бэннером[19]. Короче говоря, Мунджу.

Оливо поглядывает, как он уплетает три порции пасты аль форно[20], шесть эскалопов, две тарелки картошки и один невероятного размера кусок бисквитного торта. Именно столько, молча, уставившись в тарелку, не удостоив соседа ни единым взглядом, только что поглотил Мунджу.

Можно было подумать, что ему даже в голову не приходит, будто это Оливо разболтал о тайнике с травкой, запустив таким образом процесс его исключения из приюта, где Мунджу за последние годы обзавелся девушкой, бандой приспешников и прибыльной сетью сбыта наркотиков.

Оливо не может поверить своим глазам, но, похоже, дела обстоят именно так: Мунджу помалкивает и ест с немой прожорливостью барсука Meles meles Linnaeus – зверька, с которым он делил в прошлом увлечение подземными лабиринтами. Не знаю, понятно ли объясняю. Между тем трое его прихвостней и подруги громко болтают, прикалываются и смеются, как обычно совершенно не интересуясь происходящим на другом конце стола, где сидят воспитатели и лузеры.

«Ну вот видишь», – только собрался подумать Оливо, всю ночь пролежавший с готовым лопнуть в любую секунду мочевым пузырем, разглядывая белый потолок в ужасе от мысли, что встретит кого-нибудь из них по дороге в туалет, и представляя самую страшную месть, однако же… Правду говорят: страхи оказываются иногда сильнее того, что может случиться на самом деле…

Именно это сейчас и происходит.

3

Порой кажется, что все идет к лучшему, то есть все в порядке, но только до тех пор, пока не замечаешь какую-нибудь мелочь и не понимаешь, что ошибался: на самом деле все идет прахом, хуже некуда, до омерзения. В двух словах: ты зашкваренный или, как сказала бы Аза: плаваешь по уши в помойной яме, из которой шансов выбраться у тебя столько же, сколько их было у Людовика XVI[21], когда он стоял на коленях у гильотины.

Именно такую мелочь, лежа в кровати, уже несколько часов усиленно перетирает в голове Оливо. Раз за разом он прокручивает момент, когда после обеда Гектор разрешил всем уйти и Мунджу, поднимаясь, мельком бросил взгляд в его сторону.

Он не то чтобы посмотрел, а так, знаете ли, взглянул исподлобья. Однако чем больше Оливо роется в мыслях, возвращаясь к тому моменту, тем четче проявляется еле заметная, сложенная из маленьких букв, но вполне читаемая фраза: «Я ЗНАЮ!» – и под ней совсем мелко: «Ну и огребешь ты у меня, наглая свинья!»

Вот почему, когда в дверь стучат, он тут же вскакивает на ноги.

– Оливо?! – зовет Гектор. – Можем поговорить минутку?

– Да. – Оливо с облегчением выдыхает.

Гектор открывает дверь, но не входит, что означает – дело срочное.

– Послушай… – говорит он. Если Гектор начинает с «послушай», не жди ничего хорошего. – Директриса Атраче вызывает тебя в свой кабинет: там кто-то хочет поговорить с тобой.

Быстро прикидывая в уме, Оливо сразу понимает, что его ждут плохие новости. Но если перебрать в голове все, какие только возможно, плохие новости, их может статься не так уж и много. Что это за человек хочет с ним поговорить? И почему в кабинете Атраче? Однако трудно придумать новость хуже той, что Оливо получил, когда ему было восемь лет, – известие о том, что остался сиротой, без отца и матери; тогда же он узнал подробности их смерти.

– Оливо?

– Да.

– Пойдем?!

– Да, – кивает и показывает, что ему нужно завязать шнурки на ботинках.

– Ну давай, я в коридоре.

Оливо ожидает, пока закроется дверь, и поворачивается к Азе. Она, сидя задницей на столе и поставив ноги на стул, стрижет ногти. Но тут же отвлекается от своего занятия и смотрит на него:

– Ну чё?

– Что «чё»? Нужно идти к директрисе.

– Так в чем проблема, головастик в обмороке? Не съест она тебя! Хотя, конечно, если посмотреть на размер ее талии…

– Как думаешь, что ей нужно?

– О, какой вопрос! Усыновить тебя, переписать на тебя свой банковский счет, выдать за тебя свою дочь или самой жениться на тебе, вымыть тебе ноги собственными слезами, клонировать, избрать тебя мессией[22] и подарить почку, хотя, глядя, как ты ешь, я бы свою почку и на выходные тебе не одолжила… Ну с какого хрена я должна знать, что она хочет! Пойди да узнай! Ты сирота, не от мира сего, у тебя нет друзей, нет девчонки потрахаться, нет денег, нет образования, нет будущего, и через пару часов ты не исключено что останешься и без головы, которую Мунджу прищемит дверью. Что хуже этого может еще с тобой случиться? Впереди только лучшее, разве нет? Иди-иди, головастик Винни-Пух, а я здесь крепость поохраняю. Если придет Мунджу по поводу яичек, скажу ему, чтобы зашел через полчасика.

Оливо и Гектор идут по коридору, поворачивают к заднему выходу, чтобы миновать холл, где другие воспитанники смотрят фильм и играют в карты. На улице дождь, сегодня суббота – значит у Гаги, Федерики, Стефана и Октавиана никаких занятий в школе, у Джессики никакой практики в парикмахерской, не работают и профессиональные курсы электриков и токарей у Мунджу и Галуа. В субботу днем все на базе.

– Директриса разрешила мне тоже присутствовать. Не возражаешь? – спрашивает Гектор, когда они проходят через актовый зал.

– Угу.

– Сколько слов сказал уже?

– Двести тридцать восемь.

Гектор быстро подсчитывает в уме. Он уже поднаторел в этом.

– Трехсот шестидесяти двух будет достаточно. – Кивает головой.

Они выходят на задний двор, где паркуют машины воспитатели, посетители, обслуживающий персонал и родственники воспитанников (немногочисленные). Приют находится в помещении бывшего обжигового завода – кирпичной фабрики. Не знаю, понятно ли объясняю. Последний его владелец подарил завод частному фонду, который содержит в нем приют и управляет им. Фонд называется «Мы есть!», в провинции Турина у него шесть подобных учреждений для детей и подростков, а также интернаты для уже выросших воспитанников, таких как Мунджу. Среди подопечных кого только ни встретишь: сироты, иностранцы без вида на жительство, чудные и проблемные, с суицидальными наклонностями, отбывающие срок вместо реального заключения в колонии, парни и девчонки, спасенные от занятий проституцией или от родителей – насильников, эксплуататоров, жестоко с ними обращавшихся, а также отстающие в развитии дети – наследие еще тех времен, когда их содержали вместе со всеми.

Оливо живет в одном из укромных, удаленных от Турина приютов, предназначенном для ребят, которые оказались в тяжелых жизненных обстоятельствах, нуждаются в помощи либо прячутся по необходимости от злоумышленников, готовых их похитить или причинить вред. Именно поэтому здесь все ходят в школу в небольшой горный поселок, а не в город и всегда в сопровождении. По этой же причине им нельзя пользоваться соцсетями и выкладывать в интернет фотографии, чтобы исключить риск раскрыть свое местоположение. Но на самом деле все это делают, и мобильники у всех есть, и симки, спрятанные в унитазах, под плитками, даже в творческой мастерской. Но для Оливо, как и для Розы, это вообще не проблема: у них никогда не было мобильников.

Раньше Оливо жил в приюте в Павии[23]. Перед этим – в провинции Болонья. Еще раньше – в приемной семье, где все было плохо. А совсем-совсем раньше – в приюте под Миланом.

И сам он никогда не просился уйти. В один из дней вдруг входил воспитатель, социальный работник, психолог или директриса и сообщал, что на следующей неделе он, Оливо, сменит «место жительства». Так обстоят дела.

Он никогда не спрашивал почему. Ему не нужно было собирать чемоданы, он брал лишь джутовую сумку, в которую кидал пять пар зеленых носков, четверо трусов, пять маек, два свитера, две толстовки, четверо коричневых вельветовых брюк и джутовый мешочек для зубной щетки. Ботинки одни – хайкеры, что на нем.

Единственная громоздкая вещь – книги, но ведь в приютах почти везде есть минивэны, какими обычно пользуются хиппи, сантехники, приглашенные на день рождения аниматоры, квартирные воры, и на таких же минивэнах перевозят детей, именно.

Помимо прочего, в джутовой сумке у Оливо лежат три серые шерстяные шапочки – вроде той, что у него на голове. А условия, о которых он просит – и судьи, занимающиеся опекой, уже знают об этом, – чтобы на новом месте у него была отдельная комната, его книги и библиотека поблизости.

Об этом и размышляет Оливо Деперо, пока быстрым шагом идет с Гектором через двор в кабинет директрисы приюта.

В то же время он уже успевает мысленно составить список из семи припаркованных на небольшой площадке машин. Вышло так, что он не знает хозяина лишь одной из них.

На приборном щитке незнакомого авто замечает сложенную газету, прочитывает и запоминает статью в ней, а в салоне усматривает и фиксирует в памяти еще двенадцать предметов, расположенных на сиденьях, дверцах, ковриках и подголовниках. На крыше машины виднеется круглая отметина, уже разъевшая краску кузова. Ага, теперь-то он понял, кто ждет его в кабинете директрисы.

Однако Оливо не догадывается зачем. Если только это не касается той старой истории, что случилась во Франции. Или той, что в Швейцарии.

Маловероятно.

4

Кабинет директрисы – это классический кабинет руководительницы частного сообщества, опекающего приюты, то есть женщины, которая никогда не будет богатой, если только не станет красть или продавать на органы своих подопечных.

Однако дама настолько преисполнена важности от занимаемой директорской должности, что сочла необходимым обзавестись столом под красное дерево еще и для того, чтобы не выглядеть лузером перед воспитателями, которые пишут свои отчеты на письменных столах из «Икеи», подкладывая под их ножки сложенные бумажные салфетки, чтобы не шатались.

Директриса Атраче, женщина лет пятидесяти, жаль говорить это, но абсолютно типичная директриса – от химии на голове до оправы очков. А также, если проследить, спускаясь ниже по фигуре, в твидовом юбочном костюме, с жировым спасательным кругом на талии, в дымчатых чулках и туфлях на низком каблуке.

Рядом с ней на стуле, сбоку от письменного стола под красное дерево, сидит женщина, на вид моложе директрисы.

Ее Оливо никогда не видел.

Женщине точно больше сорока, но ненамного, у нее длинные каштановые волосы по плечи. И ее вполне можно назвать красивой. Мешает только нос, слегка напоминающий боксерский, но в то же время это и достоинство, позволяющее считать ее просто настоящей красавицей.

На ней черная кожаная мотоциклетная куртка нараспашку, из-под которой виднеется слишком легкая, не по сезону блузка. Она одна из тех, кому никогда не бывает холодно, а если и замерзнет, то забывает об этом, потому что ей и без того хватает о чем думать.

– Садись, Оливо, – произносит директриса.

Оливо опускается на единственный стул, находящийся напротив женщин. Гектор остается стоять на шаг позади него, потому что ему некуда сесть.

– Я тебя вызвала, чтобы кое с кем познакомить, – говорит директриса, указывая на женщину, перелистывающую бумаги в папке и не обращающую на них никакого внимания. – Это касается комиссарши…

– Комиссара, – перебивает женщина безобидным, как перочинный ножик, голосом. – Знаю, многие мои подруги-коллеги предпочитают, чтобы их называли в женском роде, но мне без разницы.

– Конечно, – осекается директриса, – это формальности. В общем, Оливо, комиссар полиции Соня Спирлари попросила о встрече с тобой, и мы подумали, что нет причин отказывать ей в этом. Надеюсь, ты со мной согласишься?

Оливо не произносит ни «да», ни «нет», он мучительно теребит заусенец на большом пальце. Кожица у ногтя разрослась и прямо сейчас требует особенно осторожного обращения.

– Привет, Оливо! Давно хотела познакомиться тобой, но думала, может, лучше сначала изучить дело. Я имею в виду, как ты догадываешься, материалы социальных служб, экспертизы, старые полицейские протоколы и те, более ранние – от французской полиции. Швейцарская, однако, нам еще не переслала досье по делу Беллами. Швейцарцы никогда не торопятся. Наверное, ты знаешь это лучше меня, ведь ты жил в Швейцарии?

Оливо укладывает заусенец ровно на то место, откуда выковырял. Слюнявит меж губ кончик указательного пальца и, как кисточкой, увлажняет кожицу около ногтя, результат получается совершенно удовлетворительный. Эпидермис на пальце выглядит нетронутым, словно заусенца там никогда и не было. Улыбается, довольный собой и успешно выполненной работой. Знает, что комиссарша, с этого момента и впредь буду называть ее именно так, скорее всего, воспринимает его улыбку как пофигистскую. Терпение.

– Не волнуйся, Оливо, в твоей карточке и это написано. – Листает личное дело и на второй странице читает: – «Когда он кажется рассеянным и совершенно не интересующимся темой, его внимание в любом случае на максимуме, его склонность составлять логические связи ошеломляющая, способность накапливать данные и многочисленную и сложную информацию сходна с компьютерными возможностями, когда задания делятся между основной памятью и оперативной памятью, то есть кэшем…» – на самом деле я понятия не имею, что это за кэш… – Женщина прерывается, чтобы посмотреть, чем занят сидящий напротив юноша.

Оливо скребет маленькое пятнышко на ногте, на деле оказавшееся всего лишь игрой света.

– Любопытное получается дело, – продолжает женщина, – эксперты оценили тебя как невероятно умного и проницательного человека, но все сданные тобой тесты демонстрируют уровень IQ[24] абсолютно нормальный. Будем откровенны, в семи выполненных тобой тестах на определение умственных способностей ты всегда набирал одинаковое количество баллов – сто два, что соответствует уровню среднего итальянца. Говорят, невозможно, чтобы один человек получал одно и то же количество баллов семь раз. Но у тебя получилось. Понятия не имею, как это тебе удалось, но отныне и впредь буду говорить с тобой, учитывая, что ты способен делать вещи, которые другим не под силу, согласен?

Оливо снова принимается за заусенец и поднимает голову.

– Я бы сказал «нет», – спокойно отвечает он, глядя на окно за спиной комиссарши.

– Что ты имеешь в виду? – интересуется она. – Почему «нет», с чем ты не согласен?

– С тем, о чем вы хотите меня спросить.

– Оливо! – Директриса хватается за подлокотники кресла. – Позволь по крайней мере, чтобы комиссарш… комиссар тебе объяснила. Речь идет не о глупостях, смею тебе заметить. И хоть толика уважения с твоей стороны должна…

Комиссарша Спирлари жестом прерывает ее и улыбается, как бы говоря: «Все в порядке, вы – директриса, но я сама знаю, как мне разговаривать с подростком».

Она снова смотрит на Оливо.

– И как же ты узнал, о чем я хочу тебя спросить? – интересуется.

Оливо тем временем разглядывает воробья, усевшегося на подоконник.

– Вы ему рассказали? – обращается комиссарша Соня Спирлари к Гектору.

– Нет, – отвечает он. – Даже если бы хотел рассказать, я не знаю, о чем речь.

Женщина понимающе кивает головой и снова смотрит на Оливо, который в этот момент знаком подзывает Гектора и просит наклониться к нему. Воспитатель приседает возле него на корточки. Оливо оборачивается и что-то говорит ему на ухо. Гектор соглашается и встает:

– Он заметил след от мигалки на крыше вашего авто и прочел газету на приборной панели, открытую на странице, где рассказывается о деле. В общем, он не хочет выглядеть невежливым, он выслушает.

– Очень приятно. – Комиссарша Спирлари с легкой издевкой изображает поклон. – В таком случае можно немного приоткрыть окно?

Никто не двигается с места, так что подняться приходится директрисе. Стоило ей дотронуться до ручки, как воробей, скакавший по подоконнику, улетел. Оливо знает, комиссарша, как ни в чем не бывало листающая в этот момент его личное дело, специально попросила открыть окно.

– После аварии, в которой погибли твои родители, – продолжает она, – ты оставался в больнице больше года, перенес три операции на голове. Когда вышел оттуда, тебе было девять лет и ты впервые попал в приют, где находился целый год, до десяти лет, после чего тебя передали в приемную семью. Правильно?

Оливо молчит. Он снова занят заусенцем.

– Да, – говорит Гектор.

Комиссарша Соня Спирлари не смотрит на него и продолжает:

– В той семье ты пробыл восемь месяцев. Затем без каких-либо веских оснований, – недостаток социальной адаптации – основание; и не нужно думать, что если два дня не мыться, то дезодорант поможет скрыть это, – ты вернулся в прежний приют, где предотвратил попытку суицида мальчишки из соседней комнаты. Ни воспитатели, ни лечившие парня психологи так и не поняли, что было у него в голове, но ты, в свои одиннадцать лет, заметил, что он уже несколько дней потихоньку собирает разные средства для уборки, чтобы затем отравиться ими. Не имея никаких химических препаратов под рукой и желая снизить риски, ты умудрился разбавить и перемешать их с чем-то, что нашел на кухне или еще бог знает где, вплоть до присыпки от потливости ног. В итоге все же позволил ему выпить эту бурду и позвал воспитателей. Промыли желудок, и мальчишка был спасен. Ты так никогда и не объяснил, почему не предупредил о его намерениях, прежде чем он выпил эту отраву. Но больше попыток суицида парень не делал. Сейчас учится на врача и проходит фельдшерскую практику.

Директриса слегка кашляет. Она явно не в курсе этих подробностей.

– Спустя полгода тебя передали в новую семью. Казалось, все шло замечательно, двое маленьких детей супружеской пары обожали тебя, но ты раскрыл глаза супруге на мужа, который заложил магазин и дом, чтобы избавиться от непосильных игровых долгов, о чем та понятия не имела. Родители расходятся. Женщина хочет, чтобы ты остался с ней и ее детьми, но суд, учитывая вышеизложенные обстоятельства, отказывает ей в этом. Ты возвращаешься в приют, но на этот раз уже в другой. Два месяца живешь там и вдруг исчезаешь непонятным образом. Тревогу поднимают спустя три часа твоего отсутствия, тебя ищут полицейские, карабинеры[25] и спасатели, но бесполезно – ты исчез. По всей вероятности, зная, что случилось ранее с твоим отцом, поисковики проверяют также реки и озера поблизости, но…

– Оливо это все хорошо известно, – перебивает ее Гектор, – да и нам тоже. Так что не понимаю, зачем нужно еще раз повторять.

Комиссарша Спирлари достает из кармана куртки чупа-чупс, разворачивает и кладет в рот.

Теперь Оливо с особым вниманием следит за ее движениями.

– Тебя искали несколько месяцев, – продолжает она, словно Гектор и не встревал. – По телевизору показывали твои фотографии, но ты, казалось, сгинул. Пока в апреле две тысячи тринадцатого, спустя год после исчезновения, в Швейцарии, на границе с Францией, в одном полицейском участке в Валлорбе – муниципалитете, где три тысячи жителей, – не появляется тринадцатилетний мальчишка вместе с израненной и истощенной девочкой с явным психическим расстройством. Полицейские несколько часов выясняют, что это за девочка, – оказывается, Грета Беллами, пропавшая в пятилетнем возрасте три года назад.

Однако, когда кидаются искать парнишку, который ее привел на станцию, с целью узнать, где и как он ее нашел, выясняется, что тот уже ушел. Спустя несколько дней, как только девочка приходит в себя, она рассказывает, что ее похитили и держали в пещере, пока не появился какой-то мальчик и не освободил ее.

Этот мальчик, следовало из рассказа ребенка, носил серую шапочку и коричневые брюки. То же самое подтвердили и полицейские. Пока мальчик и девочка добирались до города, долго шли пешком через лес, он все время молчал, а когда останавливались, чтобы отдохнуть и поспать, девочка слышала, как во сне парнишка разговаривал по-итальянски. Стоило показать полицейским и ребенку фотографии разыскиваемых итальянских подростков примерно того же возраста – местные служащие и девочка опознали Оливо Деперо, пропавшего год назад в районе Новары[26].

Комиссарша Соня Спирлари, пока читала дело, держала за щекой чупа-чупс и теперь уже несколько секунд рассматривает его, выясняя, насколько он уменьшился. Затем смотрит на Оливо, который не сводит глаз с карниза за окном, где еще несколько секунд назад сидела птичка.

– После этого появления, – продолжает комиссарша, – следующие два года никто больше тебя не видел. Ты никогда не рвался объяснить, где и с кем провел это время, что ел, во что одевался и как согревался, жил ли под вымышленным именем или поддерживал с кем-то отношения. Но снова ты объявился в две тысячи пятнадцатом в горных лесах во французском Юре[27].

Полиция уже три года искала двух похищенных братьев – шести и восьми лет. Наиболее вероятной была версия о серийном маньяке, хотя в прессе следователи никогда не озвучивали ее. Рассчитывали лишь когда-нибудь найти тела детей. Но… в октябре две тысячи пятнадцатого дорожный патруль замечает, как из леса выходят трое ребят. Самый старший, тот, что идет впереди, одет в коричневые вельветовые брюки, на голове серая шапочка.

Всех доставляют в больницу. Полиция допрашивает их. Двое младших рассказывают, что их похитили и держали в пещере или шалаше, но воспоминания мальчиков противоречивы и сбивчивы. Единственным вменяемым выглядит подросток лет пятнадцати, которым, к слову, и был ты, – вменяемый, но ни за что не желавший раскрыть, как обнаружил детей. Не сомневаюсь, если ты тогда не рассказал, где и как отыскал мальчишек, то тем более не сделаешь этого и сейчас. Или все-таки расскажешь?

Оливо первый раз смотрит комиссарше в глаза. Они светло-карие с темным ободком и, когда на них падает свет, выглядят бархатистыми. Губы тонкие, а скулы слегка выступающие.

– Я бы сказал «нет», – отвечает он.

– Хорошо, не стану на тебя давить. Еще и потому, что это не в моих интересах. В общем, чтобы покончить с экскурсом в историю, скажем так, в тот раз тебе тоже удалось бы исчезнуть, если бы, пока удирал, ты не попал под машину, водитель которой и привез тебя в город со сломанной ногой. Он сказал, что ты бросился на дорогу, чтобы спасти жабу из-под колес автомобиля, которую он чуть не раздавил.

– Bufo viridis, – произносит Оливо.

– Как-как? – переспрашивает комиссарша.

– Зеленая жаба, – поясняет Гектор. – Животные – его страсть.

– О, как замечательно! – говорит Спирлари, однако по ее лицу не заметно, что она и правда находит это замечательным. – Тогда-то тебя узнали и отправили в Италию с загипсованной ногой. Конец истории. Или, по крайней мере, так говорят документы, но что, несомненно, имеет значение, я уверена: кроме этих известных нам случаев, ты находил и других ребят. Вероятно, так спасал их, что они и не знали, кто был их спасителем. Или же подстраивал все так, чтобы детей находили, – например, оставлял улики, которые помогали полиции выйти на след. Спорю, теперь ждешь, что я спрошу тебя, почему ты все это делал?

Оливо уже некоторое время пристально разглядывает карман куртки женщины. Она замечает это и начинает выяснять, что с ним – с карманом – не так: пятно появилось, порвался или птичка оставила свой след?

– Думаю, Оливо был бы рад, если бы вы угостили его чупа-чупсом, – объясняет Гектор.

Комиссарша Соня Спирлари достает из кармана конфету.

– Это последняя, – говорит она, протягивая Оливо. – Надеюсь, поможет делу.

Оливо не берет конфету до тех пор, пока женщина не догадывается наконец-то положить ее на стол.

Только тогда Оливо протягивает свою худую руку, словно телескопическую удочку, аккуратно подхватывает чупа-чупс, разворачивает и кладет в рот. Смятый фантик засовывает в стакан для карандашей у директрисы на столе. Атраче морщится, глядя на это, но молчит, учитывая щепетильность момента.

– Думаю, ты знаешь, Оливо, что в последние месяцы в Турине пропали две девушки и двое юношей, возраст где-то между пятнадцатью и семнадцатью годами. Они все учились в одном колледже, но на разных специальностях. Об этом происшествии ты прочитал в газете, которую я оставила в машине, ведь так?

Оливо посасывает чупа-чупс.

– Да, – отвечает, – но я по-прежнему сказал бы «нет».

Женщина первый раз непроизвольно, словно что-то надавило ей на веки, опускает глаза. Оливо замечает теперь, что она уже несколько дней не высыпается и маскирует морщины под глазами макияжем, наложенным в спешке и неаккуратно, ведь обычно она не красится и потому так и не научилась пользоваться косметикой. Все это вместе с дезодорантом, с помощью которого она пытается скрыть отсутствие времени и желания принимать душ, говорит о том, что силы ее на исходе.

То же касается и еды: в кабинете воняет китайской жаровней, но директриса – макробиотичка[28], а Гектор любит готовить дома, значит, по всей видимости, запах исходит от комиссарши; очевидно, из-за того, что вот уже несколько месяцев она не питается нормально, хватая на ходу фастфуд, когда уже чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Короче, если еще и держится на ногах, то благодаря крепкой комплекции, – которую унаследовала от своих предков-викингов, заядлых драчунов – стенка на стенку – и больших любителей животных жертвоприношений. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Дело в том, что мы даже не представляем, кто похитил этих ребят и зачем это сделал, – говорит комиссарша. – Требований о выкупе не поступало, на связь с семьей, прессой или полицией никто не выходил. До сих пор не знаем, живы ли они. Единственное, на что можем надеяться, – это найти и задержать похитителя раньше, чем он выберет новую жертву. Ну, что скажешь? Поможешь нам?

Теперь Оливо Деперо тоже смотрит, насколько уменьшился его чупа-чупс.

Он любит конфеты, в особенности твердые леденцы, круглые или любой другой геометрической формы. Кроме макарон с маслом и пармезаном, ест главным образом еду, которую можно сопоставить с геометрическими фигурами, например романеско, ее называют еще римской капустой[29]. Это фрактал[30], то есть предмет, обладающий гомотетией[31]. Это когда одна большая форма повторяется в абсолютно таком же виде на более низких уровнях. Исходя из геометрического принципа, ему нравятся также некоторые мясные вырезки, горошек, камбала и палтус[32], печеные яблоки с гвоздикой и звездчатый анис[33]. Иногда геометрия создается природой, иногда – руками повара.

– Оливо?

– Угу?

– Я знаю, ты очень любишь книги. Мы поговорили с судьей, ведущим твое дело, и с директором Туринской национальной университетской библиотеки. Если поможешь нам, то для тебя там найдется место архивиста[34] и научного сотрудника. Тебе не нужно будет делать ничего, кроме как целыми днями сидеть в библиотеке и читать любые книги, какие захочешь. Речь идет о древних манускриптах, рукописных изданиях, экспонатах, к которым простые граждане доступа не имеют. Я в курсе, что ты знаешь латинский и другие древние языки, хотя не представляю, как ты их вы…

– Извините, если вмешиваюсь, – перебивает директриса. – Понимаю, что у нас практически чрезвычайная ситуация и что семьи похищенных детей неделями пребывают в неведении о состоянии своих чад, а мы уже несколько месяцев бьемся над тем, чтобы убедить Оливо сдать экзамены за среднюю школу, а затем поступить на первый курс в лицей… Заманивать его тем, что он ни с того ни с сего сможет стать научным сотрудником в национальной библиотеке, – это, знаете ли…

– Вы правы, – говорит комиссарша Соня Спирлари. – Но мы никого не собираемся обманывать.

– Конечно, – ликует директриса: как любая начальница она любит, когда за ней признают правоту.

– Именно поэтому у меня есть официальное приглашение, заверенное директором библиотеки. Речь идет о зачислении его в коллектив в качестве молодого почетного научного сотрудника. Нужные корочки получишь потом, когда уже будешь работать в библиотеке. Что скажешь, Оливо? Мы знаем твои привычки, что любишь делать, а что нет. И про это твое увлечение – подсчитывать, сколько слов сказал за день, – тоже знаем. Уважим все твои требования, хорошо? Теперь скажи мне, что согласен, и я объясню, как будем работать вместе над делом о похищении ребят. Ну же! Каково твое решение?

Оливо крутит во рту чупа-чупс, затем встает и направляется к окну.

Трое в кабинете наблюдают за мальчиком, пока он, почти касаясь носом стекла, разглядывает холм, склоны которого спускаются к поселку, деревья, просыпающиеся от зимней спячки, мелкий дождь, моросящий по спинам прытких лягушек[35], зеленых жаб и других лесных созданий.

Оливо закладывает руки за спину, как делают старики, наблюдая за своими ровесниками, играющими в бочче[36], или дорожными рабочими, орудующими на строительстве трассы.

Гектор знает, что это означает: он уже решил.

И правда, Оливо поворачивается, слегка кланяется и…

– Спасибо за чупа-чупс, – говорит он, – но я по-прежнему говорю «нет».

5

Все происходит очень быстро.

Даже глаза не успел открыть, а уже с пакетом на голове.

Сопротивляться в этой ситуации – только делать себе хуже. В общем, пока Оливо стаскивают с кровати и волокут к двери, он пытается сосредоточиться на происходящем, понять, что может сыграть ему на руку: звуки, запахи, количество вцепившихся в него ладоней, с какой силой они удерживают его и с каким напором толкают.

Первое, что удается оценить: нападавших трое, и на выходе из его комнаты они сразу свернули направо по коридору.

– И не вздумай открывать рот! – приказывает один из похитителей.

Избитая киношная фраза, сказанная с легким колумбийским акцентом, плюс кольцо с черепом, который, он чувствует, впивается ему в ребро, не оставляют сомнений, что один из трех – Пабло. Только он, впрочем, и может отдавать такие нелепые приказы. Во-первых, потому, что Оливо и так все время молчит, а во-вторых, потому, что у него осталось всего семьдесят пять слов и он воспользуется ими, когда сочтет нужным, – подсчет обнуляется в пять утра, а сейчас, должно быть, три. Почему в пять? Мои капризы, мои правила. Не знаю, понятно ли объясняю.

Конечно, можно было бы несколько слов и потратить, чтобы прокричать: «Гектор, Даниела, спасите, меня убивают!» Это было бы благоразумно, ведь несут его вверх по лестнице, ведущей на террасу третьего этажа, – видимо, намереваются сбросить оттуда вниз. Но порой прихоти доводят до смерти чаще, чем неизлечимые хронические болезни.

– Пошевеливайся, дебил! – командует Пабло. Он тащит самую тяжелую часть тела – туловище, в то время как двое других волокут ноги. – «Пошевеливайся» – в каком смысле? Несете меня на руках, словно диван весом в пятьдесят шесть килограммов, с мешком на голове! Ты хоть раз слышал, чтобы мебельные грузчики, когда прут диван на третий этаж, требовали от него: «Пошевеливайся, дебил!»?

В этот момент обоняние Оливо четко улавливает смешанный запах сигарет «Кэмел» и дешевого геля для волос. Галуа! Ведь это он держит его за правую ногу, в то время как третий… Мунджу?

Нет, руки слишком маленькие, нерешительные и слабые. Точно не он.

И потом Мунджу вырубил бы его еще в кровати и сам понес бы на плече, как подбитого кролика. Уж не говоря о том, что от Мунджу пахнет сырой дичью, скотобойней, ливанским гашишем и подземельями Бухареста, где он вырос. В то время как долетающий до Оливо аромат, если исключить душок сырого лука изо рта Пабло и вонь «Кэмела», смешанную с гелем Галуа, – это… это… ацетон – лак для ногтей.

Ацетон, маленькие и слабые ручки, коротенькие пальцы и неуверенные движения – скорее всего, из опасения сломать ноготь… Конечно же, третий – это третья. Но кто? Джессика – нет, слишком королевская особа, а Федерика не удержала бы так долго рот на замке. Тогда остается только Гага. Точно – она. Ритуал посвящения перед принятием в свиту. Крещение на крови.

Оливо негромко хихикает. Он ведь решил уравнение.

– Ах ты, дебил, еще смеешься, зараза такая, – шипит Пабло вонючим луковым ртом прямо у самого его уха.

Один из троих открывает скрипучую дверь, ведущую на террасу. Холодный ночной воздух охватывает Оливо. Он одет в легкую тесную пижаму, которую носит с восьми лет.

Оливо знает: теперь, когда они добрались до террасы, мешок с него снимут. Во-первых, потому, что никто не поверит в самоубийство, если его сбросят с мешком на голове. Во-вторых, потому, что стягивать его, когда в нем уже будет раздробленный череп, – работа мерзкая и кропотливая, которую даже Пабло не согласился бы выполнять. Более того, он узнал специфический кожаный запах мешка – это один из тех пакетов от новехонькой обуви, которую Мунджу покупает себе каждый месяц на деньги от продажи наркотиков. Так что нетрудно представить, кто окажется перед ним, когда мешок с головы будет стянут, – молодец, Оливо, на самом деле ты многое знаешь для человека, чей мозг вот-вот разлетится по всему двору.

Капюшон-пакет сдернут одним рывком.

Темно, но с парковки немного подсвечивают фонари.

Их света хватает ровно настолько, чтобы Оливо мог разглядеть всех семерых, окруживших его. Пабло, Гагу и Галуа, которые притащили пленника сюда, Октавиана, разумеется придумавшего все это постановщика спектакля, Мунджу, Джессику и Федерику, терпеливо ожидающих на террасе.

– Почему рот не заклеили? – спрашивает Мунджу.

– Прости, я забыл.

Пабло достает из кармана рулон скотча и пытается оторвать кусок зубами. Полоска у него получается слишком короткая и повисает на пальцах. Пробует еще раз, пока остальные наблюдают за ним, включая Оливо, которому Галуа держит скрученные за спиной руки.

Ничего не получается. Пабло раз за разом откусывает полоску скотча, но все время слишком короткую. Минуты бегут, и ситуация становится гротескной: Оливо в пижаме терпеливо ждет, когда ему заклеят рот, допросят, не поверят и сбросят вниз. Пабло потеет и плюется кусками скотча на террасу, хотя подразумевается, что терраса должна быть незаметным и тихим местом преступления.

– Давай сюда, я сделаю! – не выдерживает Октавиан. Он единственный из всех, кто, как полагает Оливо, обладает хоть каким-то чувством юмора.

Его челюсти за один раз отхватывают кусок скотча нужного размера, и вот уже рот у пленника заклеен. Покончив с этим, Октавиан мастерски заматывает ему запястья за спиной, освобождая Галуа от обязанности держать их.

Теперь Оливо в беспомощном состоянии: рот заклеен, руки связаны, – всего-то и требовалось (!); да, похитители нынче уже не те. Не знаю, понятно ли объясняю!

– Хочу знать, как ты обнаружил. – Вот наконец-то Мунджу может спросить.

Оливо смотрит на него в упор. Слабый луч света от фонаря, казалось, ломается об огромную бычью голову и шею Мунджо, очерчивая его массивный силуэт. По сути, в тусклом свете только он и выделялся черным пятном.

– Как ты узнал, где я прячу травку? – по-новому сформулировал свой вопрос Мунджу, думая, что Оливо не расслышал.

Он, конечно, слышал, но скотч…

– Может, сейчас-то как раз и не стоило заклеивать ему рот, – замечает Гага.

Остальные переглядываются. Нехорошо, когда самые недоразвитые указывают тебе на недостатки.

Мунджу протягивает свою огромнейшую лапу и срывает клейкую ленту. К счастью, у Оливо нет усов и бороды, если только не считать небольшой подростковый пушок над губой, – во всяком случае, он-то у меня есть; охренеть как больно!

– Про мои дела, – повторяет Мунджу в третий раз. – Как ты узнал?

– Я ничего не знал, – произносит Оливо. – Не я им рассказал. – И вот теперь у него остаются только шестьдесят восемь слов.

Мунджу берет его за плечо своей ручищей весом и размером с питона и толкает к краю террасы.

Остальные молча, змейкой тянутся следом, как дружеская компания, направляющаяся в Колизей[37], чтобы посмотреть на трагедию очередного несчастного – задранного львами, заколотого гладиатором или распоротого быком, – время идет, но какие были забавы, такие и остались. Не знаю, понятно ли объясняю.

Остановились.

Перед Оливо теперь распахнулось пространство высотой в два нижних этажа – полные девять метров, ведь речь идет о старом заводе. Внизу блестит мокрый цементный двор, готовый принять внушительный кряк его черепной коробки. Он сожалеет, что Гектор и Даниела найдут его завтра утром в этой пижаме, которую никто, кроме Азы, раньше на нем не видел, – кто знает, куда провалилась эта болтливая зараза именно сейчас, когда она так сильно нужна…

– Последнее предупреждение, – говорит Мунджу.

Все, что Оливо мог сказать, он сказал и теперь молчит.

Мунджу нагибается, словно хочет связать его ботинки. У Оливо, однако, ботинок нет, так что Мунджу хватает его за голые лодыжки и опрокидывает вниз в пустоту, словно вытряхивая за окно крошки со скатерти.

Оливо падает вниз головой метра на два и зависает.

Мунджу встряхивает его еще разок, давая понять, что может отпустить в любой момент. Все будет зависеть от того, что Оливо намерен рассказать. Хотя, вероятно, при любом раскладе он окажется внизу, но только после признания.

Оливо раскачивается, как маятник, повернутый лицом к окну второго этажа. А развернули бы его в другую сторону, Оливо увидел бы лес, отделяющий их от остального мира, и дорогу, которая пересекает лес, и каждый день по ней сюда приходят воспитатели, директриса, поставщики, ремонтники отопления, малочисленные родственники, навещающие и…

– И что теперь, взбалмошная голова? – слышит он шепот.

Моргнув, он вдруг видит совсем рядом со своим носом лицо Азы.

Она открыла окно и опирается на подоконник. Оливо не представляет, как она забралась в комнату Федерики и Гаги, но сейчас это кажется ему наименьшей проблемой.

– Скажешь или нет? – свысока поторапливает его низкий голос Мунджу. – У меня уже руки устали. Скоро придется тебя отпустить.

– Помоги мне! – тихо и коротко шепчет Оливо, чтобы не разбрасываться словами, которые, скорее всего, ему еще понадобятся.

– Что говоришь? – спрашивает Аза и, как всегда, нагло улыбается.

– Помоги мне, черт возьми! – немного громче шепчет Оливо, и у него остается шестьдесят пять слов.

– А-а-а! «Помоги мне»! Думаю, теперь идея про чуму и холеру тебе не кажется такой ужасной. Потому что, говоря по правде, не знаю, имеет ли смысл вообще спасать того, кто не слушает добрых советов. С точки зрения эволюции может быть нанесен урон прямо всему роду человеческому. Что скажешь?

Оливо качает головой. Утвердительный ответ занял бы слишком много слов, а те, что у него имелись, он уже почти все потратил днем с той… ладно, промолчу…

– Эй, смотри, я тебя слышу, любитель пармидзана! Итак, чего добиваемся? Мунджу сильный, но рано или поздно…

– Останови его!

Осталось шестьдесят восемь…

– Я? Останови сам! Достаточно сказать, как обстоят дела. Если все-таки предпочитаешь оказаться внизу, обещаю, что похороним тебя с твоими шестьюдесятью восемью словами в вентиляции, в душевой, в тесной пижаме и с шерстяной шапочкой на голове… Кстати, теперь понимаю, почему ты не снимаешь ее даже ночью. Всегда может случиться, что тебя похитят зимой и отнесут на террасу…

– О’кей, – кричит Оливо, – подними меня!

Мунджу отзывается, подтягивает его и швыряет, словно гусеницу, на щебенчатый пол террасы. Теперь, когда полет не состоялся, остальные отступают от края. Бесполезно высовываться, когда есть риск упасть.

– Говори, сволочь! – решает закрыть вопрос Мунджу.

Оливо садится, опираясь спиной о бордюр террасы. Важно не только принять достойное положение, но и разогнать кровь, прилившую к голове.

– Это Джессика, – произносит он.

Мунджу поднимает уголок рта. Это он так смеется. Потом оборачивается к остальным, они тоже смеются, включая Джессику, которая по этому случаю надела любимую пижамку и беретку с кошачьими ушками, украденную в каком-то торговом центре.

– Понимаю, что ты в отчаянии, – говорит Мунджу. Когда хочет, он умеет правильно говорить. – Но тебе не кажется, что обвинять мою девушку – хреновая затея?

Оливо не может не согласиться, и все же…

– Хотела послать тебя, – произносит.

– Послать меня? – усмехается Мунджу, обнажив широкие и редкие зубы, как у бегемота Hippopotamus amphibius. – Зачем ей хотеть, чтобы я ушел? – Фраза, конечно, сформулирована не очень грамотно, но чего ждать от того, кто до тринадцати лет жил, кое-как перебиваясь подачками вперемешку с жестокостью в подземельях Бухареста?

– Вчера, – говорит Оливо, – в зале.

– Что в зале?

– Ты спросил, новые ли у нее духи.

– Ну?!

– Это «Деним»[38], которые Октавиан купил ей два дня назад. Они только что встречались в трансформаторной будке. – И Оливо указывает на небольшую кирпичную будку на террасе. – Они занимаются этим там уже два месяца. Как раз над моей комнатой. Ключи прячут под первой деревянной ступенькой лестницы. Проверь.

Улыбка еще не сошла с лица Мунджу, но выражение глаз поменялось.

Он поворачивается и смотрит на остальных, не решивших еще, что делать: продолжать смеяться, убегать или сгребать не спеша щебенку с пола террасы и бросать в Оливо, – нужно время, но ведь за пару минут хорошую работу не сделать! Не знаю, понятно ли объясняю!

– Любимый! – произносит Джессика. – Ты ведь не станешь всерьез воспринимать слова этого таракана! – Но по ее экранной улыбке пошли помехи. Октавиан между тем закурил – возможно, чтобы заглушить аромат лосьона после бритья.

– Первая ступенька, – повторяет Оливо, зная, что больше слов для аргументации у него нет.

Мунджу стремительно бросается к лестнице. Компания расступается. Он пролетает мимо, ни на кого не глядя.

Когда скрывается за дверью, на террасе повисает напряженная тишина.

Ему хватило бы нескольких секунд, чтобы пробежать двенадцать ступеней вниз, поднять последнюю доску и удостовериться, что ключей нет, – так, вероятно, думают все: после чего наконец-то сбросим вниз этого чертового Оливо, который и так слишком много времени отнял у нас с этой своей историей, и, вообще-то, уже довольно холодно, черт возьми!

Однако минуты идут, а Мунджу не возвращается.

Две. Три. Четыре.

Гага, Федерика и Пабло начинают переглядываться. Октавиан с каменным лицом курит. Джессика время от времени поглядывает на Оливо, при этом контролируя свои ногти со скрупулезностью мясника, который точит ножи.

– Я ухожу, – вдруг произносит Галуа.

Пабло и Гага другого и не ожидали, поэтому тоже разворачиваются и идут за ним. Остаются Октавиан, Джессика и Федерика.

– Мне шестнадцать, – говорит Джессика. – Знаешь, что это значит?

Оливо знает.

– Это значит, – тем не менее поясняет она, – что я остаюсь здесь как минимум еще на два года. Точно так же, как и ты. Это значит, что если раньше ты был в дерьме, то теперь в дерьме в двойном объеме! Удачи, лузер!

Она поворачивается в своей любимой пижамке и уходит в сопровождении Федерики – ведь настоящая подруга никогда не бросает в трудные минуты.

Последний, кто покидает сцену, – это Октавиан. Но прежде чем уйти, он с миллиметровой точностью щелчком пальцев запускает сигарету в Оливо, она приземляется тому прямо на живот. Гиена злобно смеется и исчезает.

Оливо, оставшись один, изучает образовавшуюся на пижаме дырочку от зажженной сигареты, которую ему не сразу удается сбросить с себя из-за испуга. Да это было и нелегко, если принять в расчет, что его руки связаны за спиной.

– Знаешь разницу между цианидом и мышьяком?

Оливо поворачивает голову. Аза, сидя на бордюре, напряженно вглядывается в сумрак ночи и раскачивает ногами в бездонной темноте.

– Цианида достаточно одной капли – и человек умирает, ничего не почувствовав, – говорит она. – Поэтому Гитлер, Геббельс и другие нацисты держали его всегда при себе в капсуле, готовой к употреблению. Они и приняли его, чтобы их не схватили живыми, – предусмотрительные сукины дети. Мышьяк же наоборот – совсем другая история. Принимая его каждый день в небольших дозах, можно спровоцировать пигментацию, кожные травмы, рак легких или желчного пузыря, диабет и сердечно-сосудистые заболевания. В результате от него тоже умирают, но очень медленно и болезненно.

Оливо не спускает глаз с пакета, который ему надевали на голову и который так и остался лежать на полу.

– Тебе как хотелось бы умереть: медленно от рук Джессики или лучше одним махом от рук Мунджу… – Умиротворенная, Аза разводит руками. – De gustibus![39]

Оливо мог бы прокричать ей в лицо, что именно она убедила его рассказать Мунджу про Джессику и Октавиана, об их плане выгнать Мунджу из приюта, потому что, пока он там находится, Джессике не хватило бы смелости бросить его. Но Оливо слишком обессилел, чтобы кричать.

И потом, у него оставалось всего три слова, которые он решил израсходовать так:

– Аза!

– А!

– Иди в жопу!

6

– Можно узнать, почему ты передумал?

Оливо оглядывается по сторонам: тот же кабинет и подоконник, на котором сидел воробей, и директриса в том же твидовом костюме, и комиссарша та же самая. Расстановка фигур на шахматной доске один в один: две женщины сидят у стола под красное дерево, и Гектор стоит за спиной. Но только вчера Оливо думал, что его съедят, как пешку, а сейчас он в этом уверен, но с дополнением – придется долго мучиться. По крайней мере, пока он не найдет способа по-быстрому уйти из приюта.

– Я бы сказал «нет», – отвечает он.

– Как хочешь, просто профессиональное любопытство. Директриса Атраче заранее прислала мне по электронке список с твоими требованиями. – Комиссарша достает из кармана кожаной куртки сложенный вчетверо бумажный листок и читает: – «Макароны со сливочным маслом и пармезаном – один или два раза в день (пармезан настоящий, не подделка). Как альтернатива – романеско, горох, камбала, чечевица, палтус и особой формы куски мясной вырезки. На завтрак – чай. В течение дня – минеральная вода. Никаких газированных напитков. Никаких сыров или молока, видеть их не желаю ни на столе, ни чтобы кто-то их ел при мне. Собственная комната. Шестьсот слов в день, начиная с пяти утра. Перевозка личных книг в место временного пребывания. Никаких вопросов о прошлом, шапочке, брюках, ботинках, отношениях, ощущениях и гигиенических привычках. Два дня в неделю проводить в библиотеке до ее закрытия. Тридцать пять евро наличными в неделю и карта букинистических магазинов района. Никаких требований обязательно использовать мобильник, телевизор, компьютер, микроволновку и другое электронное оборудование».

В кабинете директрисы раздается свист.

– Извините, – произносит она смущенно. – А что там по поводу отопления?

– Об этом, кстати, – вмешивается Гектор, – возможно, Оливо забыл уточнить, но в его комнате не должно быть никакого отопления. Или я ошибаюсь, Оливо?

Оливо согласно кивает.

Комиссарша тянется за ручкой к стакану для карандашей. Взяв ее, подцепила и фантик от чупа-чупса, засунутый туда Оливо днем ранее. Директриса уже хотела извиниться, что в кабинете не убирали, но комиссарша не дала ей даже начать.

– «Никакого отопления в комнате», – говорит она, дописывая фразу внизу страницы договора, затем поворачивает лист к Оливо, чтобы он прочитал. Он смотрит в договор, затем на фантик от чупа-чупса, потом снова в договор.

Комиссарша вздыхает и поворачивает лист к себе:

– Сколько?

– Пять в день, – отвечает Оливо.

– Пять чупа-чупсов в день, – пишет Соня Спирлари. – Теперь можем подписывать? У нас еще много дел до вечера.

Оливо достает из кармана брюк свой твердый карандаш Н3 и под закорючкой комиссарши пишет печатными буквами: «ОЛИВО ДЕПЕРО».

Она берет у него бумагу и проверяет.

– Разве не знаешь, что нельзя подписывать официальные документы простым карандашом и печатными буквами? Предупреждаю тебя на будущее, – улыбается она. – Я могла бы подделать договор и сократить количество чупа-чупсов до четырех!

Директриса смеется, в то время как Оливо по-прежнему с обычным равнодушием неподвижно смотрит на комиссаршу Спирлари.

– О’кей, симпатяга, пойдем уже! – говорит она, взяв под мышку его личное дело, куда только что вложила их договор. – Спорим, мы с тобой здорово развлечемся!

В какой-то момент, уже во дворе, Гектор замедляет шаг, чтобы немного отстать. Оливо замечает это и делает то же самое. Комиссарша, подойдя к своему «рено-каптур», обнаруживает, что осталась одна: те двое стоят метрах в десяти от нее.

Соня смотрит на них, затем садится в машину и заводит мотор, давая понять таким образом: «Прощайтесь, и побыстрее».

– Уверен? – спрашивает Гектор.

Взгляд Оливо устремлен наверх, на террасу, с которой еще несколько часов назад он висел вниз головой, болтаясь в воздухе, удерживаемый только руками и доброй волей Мунджу, – уверен, что не хочу расплющиться об асфальт, свалившись с девяти метров в своей тесной пижаме; вот в этом сейчас, чувствую, я точно уверен.

– Да. – Оливо ограничивается кратким ответом.

– О’кей, однако будь осторожен, понял? Эта комиссарша мне совсем не нравится. Похоже, она из тех, кто ни с чем не считается ради достижения желаемого результата. У таких, как она, цель всегда оправдывает средства. Я подобных деятельниц много повидал и знаю: тому, кто рядом с ними, не позавидуешь.

– Ну, может быть, в данных обстоятельствах она права.

Гектор достает из кармана табак. Он всегда так делает, когда в непростой ситуации вынужден подбирать слова.

– Да, в этот раз, возможно, она права, – признает он, выкладывая табак на бумажку и скручивая своими крупными пальцами сигарету. – Но если попадешь в неприятности или почувствуешь сильное давление, звони мне – и через час уже будешь здесь, понял?

– Угу, – мычит Оливо. – В эту минуту мои представления о безопасности совсем не связаны с пребыванием в комнате, расположенной в двадцати метрах от логова Джессики и Октавиана, дорогой Гектор. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Обещаешь?

Гектор зажигает сигарету.

– Что?

– Что будешь звонить мне постоянно, не сбежишь и не исчезнешь еще на два года?

– Угу, – соглашается Оливо.

– Хорошо, тогда иду в твою комнату и начинаю складывать книги в коробки. Завтра отправлю их на «берлинго»[40] – я ведь говорил, что в приюте всегда имеется по необходимости одна из этих больших машин – минивэнов…

Соня Спирлари включила дворники на «рено», хотя дождя нет. Это сигнал – время вышло.

– Никаких объятий, да? – произносит Гектор.

Оливо кивает.

– О’кей, будем считать, что обнялись. Теперь иди и отыщи этих ребят. Мы все болеем за тебя.

Оливо закидывает мешок с вещами за плечи и уходит.

Авто комиссарши цвета голубой металлик, молодежное, спортивное.

Прежде чем сесть в машину, Оливо бросает прощальный взгляд на приют, служивший ему домом последние семь месяцев: желтые стены, кирпичная заводская труба, терраса, с которой едва не упал вчера, и трансформаторная будка, где бог знает сколько уже лет воспитанники приюта прячутся, когда хотят курить, целоваться, делать татуировки, сидеть на игле или трахаться.

В одном из окон первого этажа он различает огромную голову Мунджу.

Они смотрят друг на друга.

Сегодня утром Оливо видел сумки за его дверью и подумал, что Мунджу попросил ускорить переезд в ту квартиру, о которой рассказывал Гектор.

Оливо впервые посочувствовал ему.

– Ну, едем? – позвала комиссарша.

Оливо садится и закрывает дверцу. Когда машина трогается, Мунджу опускает занавеску в комнате и скрывается из виду.

Оливо знает: никто из них двоих – по той или иной причине – больше не переступит порог этого заведения.

7

Двадцать минут машина едет по сельской местности мимо небольших, совершенно одинаковых поселений. Соня Спирлари включает магнитолу, но так тихо, что звук мотора перекрывает даже рекламные ролики. Насчет предстоящих дел ни слова, ни полслова. Никакой информации о том, что будет происходить дальше.

Странно, думает Оливо поначалу, но потом, откинувшись на сиденье, принимается разглядывать в окно все еще зимний пейзаж, – она собирается с мыслями; ну что ж, пока собака спит – не кусает, так зачем будить ее. Не знаю, понятно ли объясняю.

Машина у Сони до жути грязная: пыль на приборном щитке, пыль на сиденьях, пыль в дверных кармашках и на ручках. На дне салона не лучше: какие-то крошки, бумажки, рваные упаковки от карамели и чипсов и повсюду фантики от чупа-чупсов.

Тут завалялась даже просроченная штрафная квитанция – за парковку на месте для инвалидов, – лежит рядом с рычагом переключения коробки передач. Стоило тронуться, как из-под сиденья выкатилась полупустая бутылка с водой и теперь то и дело стучит по ботинкам Оливо, болтаясь по коврику туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…

– Не спросишь меня ни о чем? – неожиданно произносит Соня Спирлари, когда показались первые городские многоэтажки.

Оливо молчит.

– Куда едем? Где будешь спать? С кем, кроме меня, придется иметь дело? Ничего не хочешь узнать? – И нажимает на прикуриватель. – Не хочешь – не надо, твое право! Выпытывать не буду! Однако я все-таки чувствую своим долгом проинформировать тебя, ты ведь не задержанный.

– Угу.

– Судья, уполномоченный дать разрешение на проведение этой операции, которая выходит за рамки положенных правил, временно назначил меня твоим опекуном. На этом основании ты будешь жить в моей квартире – по крайней мере, до тех пор, пока не распутаем наше дело. У меня есть свободная комната для тебя, так что спотыкаться друг о друга не будем, если это тебя волнует. Скоро приедем, и я все тебе покажу, поужинаем, а потом придет мой заместитель, Флавио, и мы расскажем обо всем, что у нас есть. Вопросы?

Оливо видит, как отщелкнул прикуриватель.

– Можно попросить вас не курить? Пожалуйста.

– О’кей, если тебе неприятно, я не буду. – Соня убирает сигарету в пачку. – В кармашке дверцы лежит флешка с музыкой. Какая тебе нравится? Рок, рэп, итальянская эстрада? Есть даже что-то из инди, хотя я не знаю, что это такое.

– Можем не включать музыку? Пожалуйста.

– О’кей, никакой музыки, согласна. Однако не хочу, чтобы потом ты предъявил мне, что я как бы не предложила!

– Можете соблюдать субординацию, пожалуйста?

Соня Спирлари всматривается в трехполосное шоссе, ведущее в центр.

– Без обид, но начинаю понимать, что имеется в виду в твоем личном деле под словами «поведение стереотипное, монотонное и лишенное эмпатии[41], что создает значительные трудности во взаимоотношениях с окружающими».

– Сегодня вечером мне придется говорить?

– В каком смысле?

– У меня сто сорок шесть слов. Хочу знать, придется ли использовать больше.

– Ну сколько-то, возможно, придется.

– Тогда я не могу потратить их, объясняя вам, что перечисленные симптомы характерны аутизму и ко мне не имеют совершенно никакого отношения. И потом, на перекрестке вам следует повернуть налево.

Соня Спирлари бросает взгляд на него:

– Откуда ты знаешь, куда мне поворачивать, чтобы попасть к себе домой?

– Прочитал адрес на штрафной квитанции, которую вы не оплатили.

– Если так хорошо знаешь Турин, значит ты уже жил здесь! – улыбается Соня и говорит теперь как человек, поймавший собеседника на лжи.

– Я читал книги о городе и изучал карты в библиотеке.

– Турина?

– Разных городов. А теперь поворачивайте направо.

Соня Спирлари включает поворотник и откидывает назад волосы – это ее типичный жест, когда не может закурить, а главное – высказать все, что думает на самом деле.

– Цифры считаются? – спрашивает.

– Угу.

– В том смысле, что считаются так же, как и слова?

– Угу.

– А «угу»?

– Нет.

– Я поняла. Ну вот мы и приехали.

Соня Спирлари паркует «каптур» на разрешенной стоянке, заехав в карман лишь наполовину, берет с заднего сиденья сумку и выходит. Оливо следует за ней. Они прибыли в богатый и скучный квартал. Мало магазинов, много нотариальных контор и стоматологий. Дома бывшей знати, предлагающие лазерную депиляцию центры красоты, медклиники, винотеки, но никаких ломбардов и скупок золота или массажных китайских салонов, – кто этого не заметит, пусть первым бросит в меня камень. Не знаю, понятно ли объясняю.

Они входят в респектабельный дом, построенный в период фашизма[42] в стиле рационализма[43]. Поднимаются на лифте на четвертый этаж.

– У меня небольшой беспорядок. Как ты уже догадался, я совсем не домохозяйка.

– Угу. – Оливо, раздраженный теснотой в лифте, упрямо смотрит в пол и исключительно под ноги. – На самом деле из того, что я уже увидел в машине, думаю, меня ждет поле боя Первой мировой: с мертвыми лошадьми, колючей проволокой и плавающими над трупами по воздуху облаками отравляющих газов. Не знаю, понятно ли объясняю.

Соня открывает бронированную входную дверь. Красивая, изысканно-богатая квартира, но выглядела бы лучше, если бы так дьявольски не воняло куревом и не было этого беспорядка, разметанного с завидным старанием по всем углам.

– Бросай свои вещи сюда, на диван, и осмотрись немного, – говорит она. – Я быстро в душ и потом поговорим.

Соня Спирлари скрывается в своей комнате, затем появляется с охапкой вещей, заходит в ванную и закрывает дверь на ключ. Слышен звук льющейся в ванну воды и какой-то шансон, включенный на полную громкость, – да, здесь все затянется надолго. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо кладет мешок с вещами у входа и почесывает нос. Не знает, разуваться ли ему. Судя по тому, как липнут к чему-то подошвы ботинок, нет смысла.

Делает пару шагов и заглядывает в гостиную: огромный телевизор, диваны, картины современных художников, старое пианино. Обстановка с чувством и толком – в стиле северной Европы, и такой хаос – в стиле Сони Спирлари, в особенности на большом столе – грязном и запущенном.

Ему хочется пить. Находит кухню. Красивая, дорогая и тоже грязная.

Пьет из крана, потому что ему так нравится, да и в любом случае он не дотронулся бы до бокалов на полке: они все заляпаны следами пальцев и губной помады. На столе – открытая бутылка красного вина. Судя по запаху, стоит здесь уже несколько дней, – холодильник, если уж на то пошло, мог бы стать одним из залов Египетского музея[44]. Не знаю, понятно ли объясняю.

Звонок в дверь.

Оливо замирает, словно кто-то поймал его за руку, когда он тащил кошелек из чужого кармана.

Прислушивается, но из ванной доносится только музыка и шум воды. Соня, скорее всего, не слышала. Должно быть, это раньше времени пришел ее заместитель. Наверное, нужно открыть.

Оливо подходит к двери и открывает.

– Охренеть, а ты кто такой? – произносит без лишних церемоний стоящая перед ним девушка.

– Оливо.

– Оливия? Не похожа на женщину. Впрочем, это твое дело. Где моя мать?

– В ванной.

– Ясно, Оливия, ну что, пустишь меня или нет? Потому что это как-никак и мой дом.

Оливо отстраняется, и девушка проходит в квартиру. За плечами у нее рюкзак, и, по всей видимости, она прибыла издалека, из тех мест, где живут амазонки, или из Атлантиды, или с другой планеты – оттуда, где все девушки ходят с короткой челкой и прической каре, а еще у них на веках лежат густые лиловые тени, и все они такие прекрасные, что она совсем не исключение. Напротив, возможно, на ее планете ее даже считают дурнушкой, – в общем, Оливо, совсем обалдевший, просто не представляет себе, какими же могут быть другие!

– Что смотришь на меня так? Ты не лесбиянка, случаем? Ничего не имею против. Эй, да ладно, это твои дела. Что до меня, предупреждаю, мне нравятся мужики, за малым исключением, но это не меняет дела.

– Угу.

– Чё за мычание? Нормально не можешь разговаривать? Пить хочу до смерти. Пиво будешь?

Оливо отрицательно мотает головой, но идет за ней на кухню, где она швыряет рюкзак на пол и кидается к холодильнику, – бли-и-ин, как воняет, я же сказал, что там мумия!

– Дерьмо, ну и вонь! – И с отвращением отшатывается. – Моя мать не меняется, здесь еще с неолита[45] продукты хранятся.

Берет пакетик с черносливом, большую ополовиненную бутылку пива и захлопывает дверцу холодильника. Садится на один из барных стульев, стоящих вокруг кухонного острова. Мойка до верха завалена замызганными кастрюлями, грязными тарелками и коробками от фастфуда.

– Значит, так, Оливия, меня зовут Манон. Я трудная дочь трудной женщины, которая сейчас в ванной. Мне семнадцать, я должна бы уже заканчивать классический лицей, потому что пошла в школу на год раньше, но учиться мне еще два года, потому что я дважды проваливала экзамены в средней школе. Теперь я наверстываю пропущенные два года в частном лицее, где ни черта не делаю, но мои предки чувствуют себя виноватыми и платят за учебу, что вынуждает моих преподов тянуть меня, даже если доставляю им массу неприятностей. А я тем временем компостирую им мозги. Ты не ошибешься, если решишь, что я хитрая бестия, потому что я правда совсем не дура. Играю забойную электронную музыку и прошла отбор на «The X Factor»[46]. А ты?

– Я – Оливо.

– Что это значит? Ты мужик?

– Парень.

– Да ну! Дай посмотреть поближе! Ну подойди, не съем же я тебя!

Оливо делает несколько шагов, но намеренно упирается, словно в препятствие, в кухонный остров с духовкой. И это несмотря на то, что чувствует не испытанное прежде желание уткнуться головой в плечо этому созданию. Наверное, то же испытывают люди, когда во время циклона выходят из дома, влекомые красотой смерча. А потом их тела находят разбросанными по всей округе.

– Да, похоже. И в самом деле мужик! Потом еще проверим наверняка, эх! Чё краснеешь? Тебе же не одиннадцать лет?

– Шестнадцать.

– Шестнадцать? Красавчик! В общем, Оливо, шестнадцатилетний мужик, что ты здесь делаешь? Трахаешься с моей матерью?

– Манон!!! – раздается крик у двери. – Что ты несешь?!

Оба оборачиваются. Соня Спирлари, босая, в халате, с полотенцем, замотанным на голове, стоит у входа в кухню.

– Привет, маман! Как видишь, я познакомилась с твоим другом Оливо – мужик, шестнадцать лет. Да я в порядке. А ты как?

Соня Спирлари направляется к холодильнику, открывает его, берет открытую бутылку белого вина, один из заляпанных стаканов и наполняет его наполовину. Делает глоток так, как будто пытается снять стресс, – представьте, мне-то каково. Не знаю, понятно ли объясняю.

– Ну, ваше здоровье! – произносит Манон, приветственно поднимая бутылку с пивом.

– К чертям здоровье… Что ты здесь делаешь?

– Что я здесь делаю… Дайте-ка подумаю… Может, я здесь, потому что… я твоя дочь? Не знаю, помнишь ли ты тот единственный день семнадцать лет назад, когда вы с папой неплохо так развлеклись.

– Не умничай, прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Я думала, это все-таки еще и мой дом тоже, по крайней мере до совершеннолетия.

– Мы об этом уже тысячу раз говорили… Прости, Оливо, я была уверена, что Манон будет у отца, не предвидела, что…

– А ничего и не нужно было предвидеть, мама! Папа звонил тебе две недели назад и сказал, что должен ехать в Рим на какую-то там выставку и, значит, эту неделю я поживу у тебя. Знаю, что разыскиваешь тех ребят, но хотя бы избежишь опасности потерять родную дочь на дороге, поскольку она теперь у тебя под боком!

Соня Спирлари прокручивает в памяти события предыдущих дней и, вероятно, уже вспомнила, как ей звонил бывший муж. Делает большой глоток и не возражает – знает, что не права. Вдобавок она босая, уставшая и очень голодная.

– О’кей, о’кей, возможно, я что-то упустила… Это были чертовски жуткие недели… Начинаем сначала. Оливо, это Манон – моя дочь, свет очей моих, любовь всей моей жизни.

– Ага, как же!

– Манон, это Оливо Деперо. Он поживет у нас недолго.

– Почему? Он что, один из похищенных ребят?

– Ну что ты такое говоришь?

– А, тогда, значит, похититель!

– Прекрати нести чушь! Оливо, он… Ему просто нужно где-то немного переждать. Я не думала, что ты приедешь, поэтому предложила ему…

– Ага, мою комнату.

– Но ты же тут никогда не бываешь! Я уже считаю ее комнатой для гостей!

– Никогда не бываю тут, потому что вы с папой договорились, что я буду жить с ним, ведь он находит время заботиться обо мне и хочет это делать.

– Не начинай снова, Манон… – И Соня допивает все вино до капли. – Не в этом причина. В любом случае, если хочешь, мы обсудим это потом с глазу на глаз, о’кей? Сейчас, ради бога, давайте спокойно поужинаем и…

– Я поужинаю где-нибудь в кафе и потом пойду на концерт в «Бункер»[47]. Только скажи мне, пожалуйста, где ключи и где мне лечь спать, когда вернусь! Ночью пока еще минус, а то я заночевала бы в соседнем парке.

– Манон, не разыгрывай мелодраму! Сейчас разложу тебе диван там, в зале: он очень удобный, и сможешь уходить и приходить, когда захочешь, о’кей? Поешь хотя бы макароны с маслом перед уходом?

– Макароны с маслом? Мы что, в больнице?

– Нет, но Оливо…

– Он что, больной? Смотри, если у него, блин, какая-то заразная болезнь, чтобы не спал в моей кровати, ясно? Я в ярости. Звоню папе и попрошу его сейчас же вернуться.

– Куда звонишь, прекрати! Оливо не болен никакой зараз…

– Я не верю тебе! – Манон проходит мимо кухонного острова с духовкой, мимо мойки, заваленной грязной посудой и мусором. Стоит теперь в двух шагах от Оливо и тщательно разглядывает его. – Что это у тебя за красные пятна вокруг рта?

– Мне заклеивали рот скотчем, – довольно спокойно отвечает Оливо.

– Бли-и-и-ин!.. Да что за жизнь у тебя? Открой рот, дай гляну!

Оливо открывает рот.

– Теперь подними свитер, покажи живот и грудь – хочу проверить, нет ли там пятен.

– Манон, прошу тебя…

Оливо уже сделал все, о чем она попросила. Отчасти потому, что приказ был беспрекословный, отчасти потому, что проконтролировать бывает нелишне. И к тому же первый раз в жизни он задирает свитер перед девушкой, а не врачом. И потом, он впервые поднимает свитер перед такой девушкой.

– О’кей, кажется, чистый, – немного успокаивается Манон. – Надеюсь, в легких у тебя нет никакой заразы – ее же не увидишь. В любом случае предупреждаю: подушку, когда съедешь, я поменяю и матрас тоже.

Манон возвращается на место, где оставила пиво, и, глубоко вздохнув, приканчивает бутылку одним глотком.

– Ладно, Оливо, извини, что прицепилась. На тебя посмотришь – и сразу видно, что проблем по горло…

– Манон!

– Чего? Ухожу, ухожу я! Тем более все, что не скажу, – все плохо! А вы жуйте ваши макароны с маслом! – Она решительным шагом направляется прямиком к двери, но резко останавливается перед матерью, упираясь ей лицом в лицо. – Когда вернусь, чтобы этот проклятый диван-кровать был разложен, поняла? Иначе такой скандал закачу, что весь дом проснется!

Они наблюдают, как она выходит из кухни, слышат, как роется в ключах на полке в прихожей, затем бухает массивная входная дверь, – уверена, что именно сейчас хочешь уйти? Макароны с маслом – питательная пища, и ты могла бы осмотреть еще и руки, и колени, и за ушами: иногда пятна прячутся там, где меньше всего ожидаешь. Не знаю, понятно ли объясняю!

Соня Спирлари подходит к холодильнику, открывает его и наливает себе второй бокал. Без макияжа, кожаной куртки и черных мрачных кроссовок она красива. Не так, как Манон, но все же довольно хороша. Наверное, становится такой, только когда престает быть старательной и ярой комиссаршей и превращается в обыкновенную мать, не выдерживающую наездов дочери.

– Вот же противная девчонка, эх! Кто знает, в кого она такая?!

Оливо, если бы и хотел, не ответил бы. Во-первых, потому, что не обладает никакой информацией о других пятидесяти процентах ДНК, составляющих генетический код Манон, а во-вторых, потому, что ему кажется, что эта комбинация молекул дезоксирибонуклеиновой кислоты в любом случае создала все-таки некое чудо, по крайней мере с эстетической точки зрения.

– Ладно, – говорит Соня, подавая ему кастрюлю. – Пока греешь воду, пойду приберу в ванной. Так что примешь перед ужином хороший освежающий душ.

8

Ужин состоит только из макарон с маслом, но, несмотря на это, оказывается омерзительным.

Макароны переварены и пересолены, масло старое и прогорклое, а пармезан не кажется таким уж противным только потому, что все остальное еще хуже.

И все-таки под смиренным взглядом Сони Оливо съедает две тарелки. Комиссарша, однако, пока еще не пришла в себя после дуэли с дочерью.

Возможно, поэтому и ограничивается краткой информацией, не относящейся к делу. С бывшем мужем они разошлись двенадцать лет назад, он предприниматель, винодел, его вино уже обрело символический почетный статус среди интеллектуалов, телегероев и политиков, но если и в этом году Манон в очередной раз провалит экзамены, то кто знает, куда она потом сможет податься.

Когда личная информация и макароны заканчиваются, наступает тишина. Соня допивает вино. Слава богу, раздается звонок в дверь.

– Это, конечно, Флавио. – Соня вскакивает со стула, словно Флавио – никнейм Иисуса Христа, который приходит в дома к людям спасать их от неприятностей.

Три минуты спустя в комнате появляется одетый по-спортивному, но без понтов мужчина лет тридцати пяти. Открытое приятное лицо, слегка удлиненные волосы. Скорее занудный профессор экономики, чем заместитель комиссара.

– Привет, Оливо! – говорит он. – Мы очень рады, что ты с нами.

– Угу.

– Флавио, ты ел? Если нет, поищу что-нибудь в холодильнике…

– Нет-нет, спасибо, – спешит ответить он, очевидно зная антично-египетскую особенность этого дома. – Напротив, если вы не слишком устали, я бы сразу приступил к делу.

Соня привычным движением сдвигает на одну сторону стола скатерть и сгребает посуду. Затем идет в комнату и, натянув джинсы и спортивную толстовку «Адидас», возвращается со стопкой папок и ноутбуком. Флавио уже снял куртку и остался в джинсовой рубашке, – вполне себе прикид для профессора экономики или сельского ветеринара, между которыми, в общем-то, разница небольшая. Не знаю, понятно ли объясняю.

Оливо тем временем, одетый, как и прежде, сидит на месте и, как прежде, молчит.

– Итак, Оливо, – начала Соня, раскладывая все на столе и усаживаясь. – Сейчас вывалим на тебя уйму информации, знаю, но у нас мало времени, и важно, чтобы ты знал, как обстоят дела. Тогда в нужный момент поймешь, что искать, на что обратить внимание и каких ребят держать на контроле. Знаем, что ты все запоминаешь очень быстро и можешь хранить в памяти кучу данных, так что мы рассказываем без перерыва, а если что-то тебе непонятно, появятся вопросы или нужно сделать паузу, подними руку, и мы прервемся, о’кей?

Оливо неотрывно смотрит на стол, где остались разбросанные крошки: все вместе они образовали созвездие Плеяды[48].

– Оливо, эй, ты с нами?

– Шестьдесят семь, – отвечает Оливо.

– О’кей, тогда прибереги их на случай, если будут вопросы. Флавио даст тебе сейчас краткую характеристику на каждого из похищенных ребят. А я расскажу, как планируем вести поиски с завтрашнего дня, пойдет?

– Угу.

– Действуй, Флавио. Если говорит «угу», значит пойдет.

– О’кей, Оливо. Я приготовил копии личных дел, которые мы объединили вместе. Знаю, ты вундеркинд в своем роде, так что многое из того, о чем буду рассказывать, возможно, покажется тебе…

– Флавио! Давай сразу к делу, о’кей? Поздно уже.

– Конечно. Первый – Федерико Джерачи, пятнадцать лет, учился на втором курсе в научном лицее института «Фенольо», в группе «Д». Родители сицилийцы, но родился он здесь, в Турине, в школе в среднем твердая семерка[49], старательный, серьезный, большой любитель книг и детективных сериалов, возможно, немного замкнутый, но все-таки водил дружбу с некоторыми одноклассниками. У родителей ресторан сицилийской кухни. Несколько лет назад у отца возникли финансовые трудности, и он занял деньги под удушающий процент, но, мне кажется, ему удалось разрулить ситуацию и поправить дела. Расследование в этом плане не дало никаких результатов.

Парень пропал, когда возвращался после занятий домой – вероятно, уже по дороге от автобусной остановки до дома, хотя родители заметили исчезновение только около пяти вечера, когда вернулись в квартиру, чтобы принять душ перед вечерним наплывом посетителей в ресторане.

Никто не видел, чтобы он разговаривал с кем-то, входил или выходил из дома. Его телефон и рюкзак пропали вместе с ним, но симка недоступна, отключена или повреждена. Детализация звонков за предыдущие дни, а также проверка домашнего компьютера не дали никаких результатов. Мы пообщались с одноклассниками и ребятами, которые живут поблизости: оказалось, никто ничего толком о нем не знает. Спортом не занимался, но родители говорят, что несколько месяцев назад дома начал тягать гири – может, потому, что стал стесняться своей худобы. – Флавио прервался, посмотрел на Оливо и продолжил: – Одноклассники описывают его как застенчивого и молчаливого, вероятно, из-за того, что слегка косит на один глаз. Ничего особенного, небольшой недостаток, но для него, быть может…

– О’кей, Оливо потом изучит подробности в личном деле, переходим к следующему.

– Мария Дзеннаро, семнадцать лет, училась в гуманитарном лицее при том же институте. В «Фенольо» вообще пять направлений: классическое, научное, лингвистическое, художественное и гуманитарное. В общем, это крупное учебное заведение. Мария была на четвертом курсе, имела небольшие проблемы с английским и историей, но преуспевала в научных дисциплинах. Она из неполной семьи, живет с матерью, отец умер. У нее есть сестра, немного старше, уже замужем. Мать работает в городской администрации. Они не богатые, но живут в приличной квартире, за аренду которой платит дядя из Аргентины, ежемесячно присылая им почтовый перевод. По словам матери, Мария хотела бы заниматься медициной – это подтверждает и тот факт, что уже два года она официально числится волонтером в больнице Красного Креста. Физически, можно сказать, довольно крупная девица: рост – метр восемьдесят, вес – больше девяноста килограммов, волосы длинные, черные, лицо пухлое, кожа светлая, немного прыщавая. В тот день, когда пропала, шестого февраля, на ней была широкая туника навыпуск поверх широких брюк, легкая ветровка, красная шапка. Она так же исчезла по дороге между лицеем и домом, где ходила каждый день, однако в ее случае не было никаких автобусов. Она передвигалась пешком, шла через парк и затем по переходу над железной дорогой. Все отрезки ее пути в промежуток времени около четырнадцати часов – когда она как раз там и проходила, возвращаясь с учебы, – довольно посещаемые. Однако никто не видел ее там в этот день и ничего странного тогда не заметил. С телефоном то же самое, что и с телефоном Федерико, – исчез, и ноль информации после детализации звонков.

– Книги? – спрашивает Оливо.

– В смысле, учебники?

Оливо согласно кивает.

– Может, имеешь в виду, читала ли она и что? – уточняет Соня.

– Угу.

– Она не заядлая любительница романов, но в ее комнате нашлись некоторые учебники по анатомии, медицине и хирургии. Еще год назад, кажется, у нее была близкая подруга, но потом она переехала на юг вместе с родителями, и девочки потеряли связь. Впрочем, имеются кое-какие знакомства, главным образом виртуальные, – друзья в «Инстаграме»[50] и других соцсетях, где сама она, однако, никогда не выкладывала свои фото. Мы, понятное дело, искали связи между ней и Федерико, и, хотя они учились в одном институте, не выходит вроде, что были знакомы или имели общие контакты.

Чего совсем не скажешь о Райане Дюбуа – третьем похищенном, ему тоже семнадцать лет. Ходил в лингвистический лицей, но знаем, что в прошлом году, после того как провалил экзамены за третий класс, записался на спецкурс, чтобы наверстать английский. Так вот, на этот курс приходили также учащиеся и с других направлений. Его посещала и Мария, а значит, шестнадцать часов они все-таки контактировали, даже если никто и не помнит, что эти подростки были каким-то образом связаны. Из четырех пропавших ребят у Райана самая эксцентричная семья. Его отец – французский бизнесмен, женат на бывшей итальянской модели. Семья жила в Париже, там отец работал в банковском секторе, но три года назад они перебрались в Турин. Здесь он открыл инвестиционную компанию, в то время как супруга собралась запускать собственную линию косметической продукции против старения лица и тела, – итак, по сути, она предпринимательница.

У Райана есть сестра. Трудный случай, персонаж противоречивый: коммунистические тусовки, рейвы, несколько краж, нанесение телесных повреждений. Одним словом, горячая голова. Ходит вместе с дружками на митинги и демонстрации, где они устраивают беспорядки. Восемнадцать лет, два привода, и в настоящий момент, по всей видимости, находится в Гамбурге. А Райана преподаватели и одноклассники характеризуют как юношу умного, ответственного, но немного обозленного на мир. В лицее у него проблемы с успеваемостью – отчасти из-за дислексии[51], отчасти из-за того, что провалить экзамен для него – это своеобразная форма бунта против родителей. Сестра все рушит, а он не сдает экзамены.

– Телосложение? – спрашивает Оливо.

– По фото вроде походит немного на тебя. Телосложением, имею в виду. То есть высокий, очень худой, волосы всегда выбриты, в то время как ты, однако… Не знаю, что у тебя под шапочкой. Перенес родовую травму, вероятно по вине врачей, из-за чего у него оказалась обездвиженной правая рука. До сих пор держит ее немного согнутой, функции так до конца и не восстановились полностью: он не может, например, заниматься теннисом, баскетболом или волейболом, а когда был маленьким, увлекался спелеологией[52], в особенности городскими подземельями. В Париже посещал клуб, члены которого спускаются в водостоки и канализационные люки и гуляют там по подземным ходам, туннелям, стоковым трубам и пещерам. Я не знал, что существуют подобные группы, но, когда занимаешься расследованием, иногда открываешь такие глубины, что…

– Флавио, продолжаем.

– Да, конечно… Другое его постоянное увлечение – это ругаться и задираться с неадекватными противниками. Он один из тех, кто не смолчит. В общем, если над ним насмехаются по поводу руки или он замечает, что кто-то издевается над более слабым, парень сразу заводится. По всей видимости, в Париже он подвергался травле и неоднократным побоям, и это тоже стало одной из причин переезда семьи в Турин.

Мы нашли его велосипед в реке, спустя два дня после исчезновения восемнадцатого февраля, но мы уверены, что парень не утонул. Велосипед, вероятно, сбросили в реку похитители. Родители Райана живут в роскошном пентхаусе[53], квартира просто фантастическая. И это наводит на мысль, что он единственный из четырех, кого могли похитить с целью выкупа. Комната Райана – это практически отдельная однокомнатная квартира.

– О’кей, Флавио, давай заканчивать, и потом мне надо еще кое-что объяснить Оливо.

– Да, иду по-быстрому, к тому же об Элене Гацце, или как ее называют, Эленучче, особо нечего рассказывать. Шестнадцать лет, типичная отличница. Учится все в том же «Фенольо», в четвертом классе классического лицея, в детстве была очень способной, поэтому родители отдали ее в младшую школу на год раньше. Отец – профессор университета, мать – одна из наиболее авторитетных экспертов в античной итальянской филологии. В общем, порядочные люди. Единственная паршивая овца в семье – дед по материнской линии. В девяностые он был арестован за контрабанду крадеными предметами искусства. Но он давно умер, и дочь, еще когда отец был жив, прервала с ним все отношения. Так что о какой-то связи этого факта с делом думать бесполезно.

Элена в последние два года побеждала в итальянских олимпиадах по латинскому языку и заняла третье место на олимпиаде по математике. Культурнейшая семья генуэзских корней, сейчас на родине у них по-прежнему имеется дом и парусная яхта. Элена получила права на управление маломерными судами длиной до десяти метров и еще в детстве – удостоверение аквалангиста.

– Фото? – спрашивает Оливо, хотя внешность других ребят его не заинтересовала.

Флавио протягивает фотографию девушки с нежным лицом, глазами маленького лесного зверька, пухлыми щечками – в общем, милая. Она сфотографирована по грудь. Волосы заколоты на висках невидимками и убраны назад, по бокам выглядят маленькими рожками. Уши большие, немного оттопыренные.

– Обычно мать встречала ее после занятий на машине и ждала на улице, – продолжает Флавио. – Они живут в горах, туда городской транспорт не ходит, но второго марта на обычное место за институтом, где они встречались, Элена не пришла. С тех пор ее мобильник недоступен, все точно так же, как у других. Кажется, она тоже не знакома ни с кем из трех остальных, однако мы должны учитывать, что на переменах студенты всех четырех направлений встречаются в одном дворе. Значит, даже если одноклассники говорят, что дружеских связей между пропавшими не было, возможно, они все же знали друг друга в лицо.

Дело в том, что с момента последнего похищения прошло семнадцать дней, но нет никаких следов ребят или контактов с похитителями. Никаких предположений о том, кто мог это сделать. В общем, совсем ничего. Родители в отчаянии и…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Братья Блюз» – американский комедийный киномюзикл 1980 г. (реж. Д. Лэндис). Джон Белуши играет одного из братьев Блюз, возрождающих свою старую блюз-группу, чтобы заработать денег для спасения приюта для сирот, в котором они выросли. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

«Очень странные дела» – американский научно-фантастический драматический сериал с элементами ужасов (реж. Мэтт и Росс Дафферы). Первый сезон вышел летом 2016 г. и немедленно стал популярным по всему миру.

Вернуться

3

Караваджо (Микеланджело да Меризи; 1571–1610) – итальянский художник, реформатор европейской живописи XVII в., один из самых ярких представителей реализма в живописи эпохи барокко.

Вернуться

4

Герман Роршах (1884–1922) – швейцарский врач, психиатр и психолог. Разработал концепцию психодиагностики и ввел в оборот термин «психодиагностика».

Вернуться

5

SferaEbbasta – псевдоним итальянского рэпера Джонатано Боскетти.

Вернуться

6

Строчка из песни «Последние дни» итальянского рэпера Гуэ Пекуэно.

Вернуться

7

Никколо Уго Фосколо (1778–1827) – итальянский поэт и филолог.

Вернуться

8

Даниэль Сваровски – основатель одноименной австрийской компании (Swarovski), производящей рассыпные кристаллы, украшения, кристальные фигурки и др.

Вернуться

9

Рейв – массовая дискотека с выступлением диджеев и исполнителей электронной музыки.

Вернуться

10

Спирит – главный герой американского анимационного фильма 2002 г. «Спирит: Душа прерий».

Вернуться

11

Хайкеры – ботинки с нескользящей рифленой подошвой, изначально созданные для пеших походов в горы.

Вернуться

12

Синти – одна из западных ветвей цыган.

Вернуться

13

«Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» – роман испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведра (1547–1616) о приключениях одноименного героя.

Вернуться

14

Виктор Гюго (1802–1885) – французский писатель, одна из главных фигур французского романтизма, политический и общественный деятель.

Вернуться

15

Дементоры – бестелесные летающие стражи тюрьмы «Азкабан» из цикла романов Джоан Роулинг о Гарри Поттере; питаются человеческими, преимущественно светлыми эмоциями.

Вернуться

16

Джокер – персонаж американских комиксов, главный суперзлодей вселенной DC.

Вернуться

17

Орк – представитель злобного варварского народа в романе Джона Р. Р. Толкина «Властелин колец».

Вернуться

18

Мистер Хайд – антагонист в романе Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Вернуться

19

Роберт Брюс Бэннер – настоящее имя Халка, супергероя комиксов издательства Marvel Comics.

Вернуться

20

Паста аль форно – традиционное блюдо итальянской кухни – макароны, приправленные соусом бешамель, томатами и сыром.

Вернуться

21

Людовик XVI (1754–1793) – последний монарх Франции из династии Бурбонов. Был отстранен от власти, официально лишен престола, предан суду и казнен на гильотине.

Вернуться

22

Мессия – ниспосланный свыше божественный спаситель человечества.

Вернуться

23

Павия – город в Италии в регионе Ломбардия.

Вернуться

24

IQ (сокращ. от англ. intelligence quotient – коэффициент интеллекта) – уровень интеллекта человека по отношению к среднестатистическому показателю для его возраста.

Вернуться

25

Карабинеры – служащие итальянской системы правопорядка, выполняющие функции военной полиции – обеспечения общественного порядка и международных миссий.

Вернуться

26

Новара – город на северо-западе Италии, в регионе Пьемонт.

Вернуться

27

Юра – департамент на востоке Франции.

Вернуться

28

Макробиотика – псевдонаучное учение о питании, основанное Джорджем Озавой и вобравшее в себя идеи дзен-буддизма. Согласно учению, для пользы здоровья необходимо употреблять в пищу сбалансированные и экологически чистые продукты, растущие в местах проживания человека.

Вернуться

29

Римская капуста, или романеско, – овощ семейства крестоцветных, состоит из многочисленных светло-зеленых соцветий в форме фрактальных спиралей.

Вернуться

30

Фрактал (от лат. fractus – раздробленный) – естественный объект или математическая модель объекта, обладающие свойством самоподобия, то есть в точности или приближенно совпадающие со своей частью. В природе фракталами являются кроны деревьев, кораллы, береговые линии, снежинки.

Вернуться

31

Гомотетия – преобразование плоскости, при котором получаются подобные фигуры с соответствующими равными углами и пропорциональными сторонами.

Вернуться

32

Строение тел этих рыб напоминает ромб.

Вернуться

33

Анис – специя бадьян.

Вернуться

34

Архивист – это исследователь, его задача – анализ и интерпретация содержания архивных документов, создание каталогов и баз данных, в отличие от архивариуса, который отвечает за физическую сохранность документов.

Вернуться

35

Прыткая лягушка, или проворная лягушка (лат. Rana dalmatina), – лягушка из рода Rana семейства настоящих лягушек. Небольшого размера, однотонного маскировочного окраса на одной стороне тела и совершенно белая – на другой.

Вернуться

36

Бочче – популярная в Италии уличная игра в шары, напоминающая французскую игру петанк.

Вернуться

37

Колизей – знаменитый амфитеатр, памятник архитектуры Древнего Рима, одно из самых грандиозных сооружений, сохранившихся до нашего времени. Долгое время Колизей служил главным местом увеселительных зрелищ, таких как бои гладиаторов, звериные травли и другие сражения.

Вернуться

38

«Деним» – мужская туалетная вода одноименного итальянского бренда.

Вернуться

39

De gustibus non est disputandum – О вкусах не спорят (лат.).

Вернуться

40

«Берлинго» – минивэн французской компании «Ситроен».

Вернуться

41

Эмпатия – способность распознавать и считывать эмоции и чувства другого человека, понимать его внутреннее состояние, сочувствовать.

Вернуться

42

Период в истории Италии с октября 1922-го по июль 1943 г., когда в стране установился фашистский режим. В это время страна управлялась Национальной фашистской партией во главе с Бенито Муссолини.

Вернуться

43

Рационализм – стиль в архитектуре, получивший наиболее интенсивное развитие в 1920-е – начале 1930-х гг.; объединил совокупность направлений, стремившихся к соответствию архитектуры современным представлениям об обществе и искусстве и достижениям науки и техники.

Вернуться

44

Египетский музей – музей в Турине, посвященный египетской археологии и антропологии, содержащий одну из крупнейших коллекций древнеегипетских артефактов; первый в мире музей, посвященный цивилизации Древнего Египта.

Вернуться

45

Неолит, новый каменный век – завершающий период каменного века.

Вернуться

46

«The X Factor» – британское телевизионное музыкальное шоу талантов, идет также и в Италии.

Вернуться

47

«Бункер» – реконструированная заброшенная железнодорожная станция в Турине. Сейчас представляет собой площадку для проведения концертов, фестивалей и других мероприятий.

Вернуться

48

Плеяды – рассеянное звездное скопление в созвездии Тельца, одно из ближайших к Земле и одно из наиболее ярких. Плеяды известны с древних времен и видны невооруженным глазом даже на городском небе. Скопление и самые яркие звезды в нем названы в честь плеяд – нимф из греческой мифологии.

Вернуться

49

В итальянских школах применяется десятибалльная система оценок.

Вернуться

50

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

Вернуться

51

Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

Вернуться

52

Спелеология – наука, занимающаяся всесторонним исследованием природных подземных пространств.

Вернуться

53

Пентхаус – отдельное жилье на верхнем этаже или нескольких этажах многоэтажного дома с собственной террасой, откуда, как правило, открывается панорамный вид.

Вернуться