Климентина Чугункина
Фургончик с призраками

1. Проклятие туземного перстня

В один прекрасный весенний день, когда солнце ещё не слишком высоко вознеслось над горизонтом, в одном маленьком прелестном домике из красного кирпича царило небывалое оживление, точно накануне большого праздника. А всё потому, что к семейству Моорсов нежданно-негаданно вернулся тот, кто покинул их общество три года назад, и кого они едва ли могли надеяться увидеть вновь. Но теперь крепкий загорелый молодой человек стоял посередине комнаты, а походная сума была брошена у его ног, и улыбался во всю ширь своего большого рта, а вокруг его персоны царила такая суматоха, точно он был какой-нибудь важный сановник. Папаша Моорс беспрерывно пожимал его мощную лапищу, хозяйка спешно накрывала на стол, выставляя всё самое лучшее, что имелось в доме, и слёзы струились по её щекам, то и дело падая на льняную белоснежную скатерть. И только дочь их, Аарвен Моорс, старалась держать себя в руках, помогая матери, хотя её юное девятнадцатилетнее сердечко тоже билось от радости. Только в самом начале она не удержалась от того, чтобы обнять крепко-крепко своего дорого кузена, которого едва ли признала в этом дюжем мускулистом молодце (покидал-то он их совсем щуплым!). Он был самым лучшим и преданным другом детства, и она тосковала, когда он принял взрослое решение стать моряком, начал бегать в порт, а потом и вовсе исчез, написав им всем, что отправляется в дальнее плавание, нанявшись на торговое судно юнгой. Моорсы воспитывали Харменса как родного сына, хотя официально он и считался троюродным кузеном Аарвен. Оба его родителя скоропостижно скончались, когда ребёнку было всего пять лет, и добродушные Моорсы приняли на себя заботу о крохотном сироте, радуясь, что у их Аарвен с самых малых лет появится подобный компаньон, заделавшись участником всех её игр. Разница между обоими детьми составляла всего несколько месяцев.

С того самого момента, как Харменс пересёк порог дома, в котором ни дня не чувствовал себя ненужным и нелюбимым, все былые обиды за его сумасбродный поступок сами собою забылись. Остались лишь одни нежные чувства от неожиданной встречи после долгой разлуки. Дюжий молодец ощущал себя несколько неловко, принимая ласки обеих женщин, старой и молодой. За три года, проведённых в компании бывалых морских волков, он отвык от подобного обхождения и был рад, когда его наконец-то позвали к столу.

– Огурцы с пахтой, Харменс, – улыбнулась ему матушка Моорс. – Твоё любимое блюдо в детстве. И ещё пирог с почками. Вчера, когда я ходила на рынок, я как чувствовала, что ты вернёшься. Всё мелькали перед глазами картины твоих былых детских проказ. Но почему ты не ешь, сынок?

– Потому что я вспомнил, что сейчас самое время раздать вам всем подарки.

– Глупости! Это может подождать…

Но молодой моряк уже вскочил с места, бросаясь к своей суме.

– Вернись, Харменс, пирог остынет, – матушка Моорс с глубокой печалью посмотрела на дымящееся блюдо.

– Пусть сходит за подарками, жена. Нашему мальчику сейчас важнее всего на свете порадовать нас, а твой пирог никуда не убежит.

Аарвен мягко улыбнулась матери, соглашаясь со словами отца, хотя ей самой тоже было очень трудно усидеть на месте – хотелось ещё разочек обнять кузена, убедиться, что он живой и здоровый.

Харменс вернулся с двумя свёртками, замотанными в папиросную бумагу и перевязанными самой простой бечевой.

– Вот, держите, матушка, батюшка, я приобрёл эти вещи специально для вас. Туземные сувениры, что я привёз, можно распаковать и позже, но вот эти подарки я хочу, чтобы вы открыли прямо сейчас. Как видите, и вдали от дома я никогда не забывал о тех, кто помог мне стать настоящим человеком.

(Моорсы никогда не скрывали от Харменса, что случилось с его настоящими родителями.)

– Право, сынок, не стоило так беспокоиться, – молвил папаша Моорс, принимаясь однако с большим удовлетворением за разворачивание своего подарка. Он был очень рад сейчас, что то воспитание, которое он уделял Харменсу, не прошло для молодого человека напрасно.

Развернув обёртку, папаша Моорс обнаружил кисет, трубку и коробочки с табаком.

– Это настоящие южноамериканские изделия, – пояснил Харменс, – не какие-нибудь подделки из Ливерпуля. Эту трубку я лично заказал у одного индейца, и она помечена его собственноручной гравировкой.

– Да, от такого славного подарочка я буду получать наслаждение каждый день. Спасибо тебе большое, сын.

– А вам, матушка, я привёз настоящее чилийское пончо, чтобы вы больше никогда не мёрзли в наши морозные дни. Шерсть альпака (это такое местное животное) очень мягкая и при этом очень тёплая. Я ещё привёз вам шерстяную пряжу, но это после…

Матушка Моорс была польщена, что сын думал и о ней в дальних странах, но она никогда не видела пончо и не понимала, как эту штуку надо носить. Она накинула её на плечи на манер шали, и Харменс тотчас поднялся, чтобы помочь ей, отметив при этом, что Аарвен покинула своё место.

– Просто просуньте голову в это отверстие, матушка, ваши руки должны оставаться свободными. Вот вам и двойное удобство: можно заниматься привычными делами, не испытывая холода.

– Удивительно, до чего туземцы сметливые, – молвила мамаша Моорс, про себя одобряя приятную на ощупь полосатую шерсть, но едва ли веря, что она прибыла к ней из далёкого далёка за океаном.

– У дикарей имеется много удивительных штучек, хотя по своему развитию они едва ли вышли из животного состояния, – мимоходом заметил Харменс. – Простите, пойду верну Аарвен.

– А как же пахта?

Но матушкины слова сын едва ли услышал.

– Оставь его. Ты не видишь разве, что дети интересны друг другу более чем мы им? Лучше взгляни на меня. Жена, я так тебе скажу, в этом наряде ты похожа на настоящую чилианку.

К сожалению, ни один из супругов Моорсов и понятия не имел о Чили, но, оценив свои подарки, они пришли к выводу, что, пожалуй, были несколько несправедливы, запрещая сыну становиться моряком.

Аарвен же вышла из-за стола потому, что из её глаз вот-вот были готовы брызнуть слёзы. Едва ли она могла бы объяснить, почему её охватило подобное состояние в столь радостный момент. Просто Харменс стал таким взрослым… настоящим мужчиной, которому пора обзаводиться собственной семьёй. А он вот вернулся к ним, не остался где-то там, в неизведанных землях.

Она вовремя услышала его шаги, чтобы успеть утереться кухонным полотенцем.

– Аарвен, ты почему ушла? – подал голос Харменс, подходя к ней сзади.

– Я решила… решила проверить, всё ли здесь в порядке.

– Ты, наверное, подумала, почему я ничего не привёз тебе…

– Вовсе нет, я так не думала.

– Просто я не успел ещё вручить свой подарок тебе. Дай мне руку.

Аарвен не глядя протянула ему ладонь и почувствовала, как он что-то надевает ей на палец.

– Спасибо, – поблагодарила она.

– Но ты даже не посмотрела, что это.

– И не надо. Я рада любому подарку уже потому, что он от тебя.

– Так нельзя. Позволь, я покажу тебе.

Он взял её ладонь двумя руками и поднял повыше. На указательном пальце красовался перстень с большим камнем в квадратном оправе. Девушка пошевелила пальцем вверх-вниз, любуясь игрой света на его гранях.

– Какой красивый жёлтый камушек! – не удержалась она от похвалы.

– Он вовсе не жёлтый. Это топаз редкого коньячного оттенка. Мне вручила его одна туземная принцесса специально для тебя.

– Для меня?

– Да, потому что я рассказал ей, какая ты удивительная.

– Всё это очень мило, Харменс, но я не могу принять такой подарок, – девушка попыталась снять кольцо. – Ну вот, теперь придётся намыливать руку!

– Отлично, а то мне казалось, что оно окажется для тебя несколько великоватым. И нечего думать о том, чтобы вернуть его. Что за глупость!

– Потому что кольцо очень дорогое. Такая вещь не для меня, – всё же произнесла Аарвен, хотя попытки снять кольцо прекратила.

– Если ты не можешь принять перстень просто как подарок, пусть он тогда станет первым залогом моей любви к тебе.

Аарвен подняла на кузена широко распахнутые глаза.

– Ты это серьёзно, Харменс?

– Дети! Ваша матушка в нетерпении, что вы так долго не возвращаетесь к столу, – донёсся до них голос папаши Моорса.

– Ещё минуточку, пожалуйста! – бросил Харменс и уже нежнее обратился к кузине. – Ну, так ты согласна? Порадуем наших родителей?

– Это так неожиданно, Харменс. Неужели ты серьёзно предлагаешь мне стать твоей женой? Никто из нас не ожидал, что ты вернёшься сегодня, а тут ещё и такое…

– Если ты, конечно, не против выйти за моряка. Всё то время, что я пребывал вдали от дома, я думал о тебе каждый день, вспоминал наше совместно проведённое детство, а это ли не говорит о том, что я люблю. Ну а ты?

– Дети! – ещё нетерпеливей во второй раз прозвучал голос господина Моорса.

– Скорей же, Аарвен!

– Хорошо. Я согласна.

– Отлично. Идём обрадуем наших родителей.

Супруги Моорс тотчас заметили, что между детьми произошло нечто очень важное. Харменс отодвинул стул для кузины, а щёки Аарвен заливала краска всё то время, что она усаживалась, ни на кого не глядя. Когда молодой моряк тоже уселся, то постучал ложечкой по чашке, и матушка Моорс с сожалением отметила, что на приготовленные ею блюда он даже не смотрит.

– Хочу сделать важное объявление, – заговорил Харменс. – Рад сообщить вам, что Аарвен согласилась стать моей женой. Дату свадьбы поручаю назначить вам, только учтите, что на суше я долго не задержусь. И ещё, нам обоим не терпится получить ваше благословение, если вы его, разумеется, дадите.

– О чём тут говорить, сынок! Мы благословим вас обоих с радостью! Верно, отец? – обрадовалась матушка Моорс, молитвенно сложив руки. – Какое великое счастье поселилось в нашем доме! В один день и сын вернулся, и дети помолвлены! Всё в один день!

– Ты, Харменс, конечно же, понимаешь, что за Аарвен мы едва ли можем что-либо дать. Если бы не ты, у неё было бы крайне мало шансов выйти замуж. Я надеялся на такой ход событий, и очень рад, что он свершился. Это именно тот союз, который мы с матушкой для обоих для вас желали, но ни разу не высказали вслух по причине того, что никоим образом не хотели влиять на ваш свободный выбор.

– Не беспокойтесь, я смогу обеспечить и Аарвен, и вашу старость. Ещё два-три плавания, я разбогатею и смогу перевезти вас всех в сам Амстердам.

– Ни за что! – замахала матушка Моорс руками. – Я никогда не покину этот миленький маленький домик. Он наполнен столькими чудесными воспоминаниями!

– Тогда уедем мы с Аарвен, а вы будете приезжать к нам в гости, когда пожелаете. Мы будем посылать за вами корабль или карету, и вы будете располагаться в них со всеми удобствами, как важные господа.

– Прекрати, сынок! Ты совсем засмущал свою бедную матушку. Давайте лучше помолимся и приступим к трапезе, иначе для кого здесь столько всего наготовлено?

Застолье затянулось ровно настолько, чтобы все смогли позабыть о своих обыденных делах, точно и впрямь в этот день в дом вошёл самый настоящий праздник. Харменс умолкал лишь на самую малость, потом ему в голову приходил очередной интересный случай, и он спешил поделиться им с семьёй, и матушке Моорс постоянно приходилось напоминать ему, чтобы он проглотил очередной кусочек её стряпни.

Аарвен едва ли подавала голос. Всё сидела и удивлялась тому, как быстро перемены вошли в её жизнь. Ещё несколько часов назад она возилась с животными на скотном дворе, затем, поднявшись на крыльцо и уже собираясь войти, её окликнул скиталец кузен, которого она уж точно не рассчитывала сегодня увидеть. Он привнёс в дом невероятное оживление. Это было качество, свойственное ему одному. Ещё до того, как их покинуть, он умел создавать настроение в доме. Стоило ему войти, как с ним врывались радость и небывалый подъём. Вот и на этот раз он привнёс с собой ощущение большого праздника. А она каким-то чудом стала невестой, будущей женой, хотя почти что свыклась со своим положением возможной старой девы. И в связи с её новым положением будет столько хлопот, что это привнесёт значительное разнообразие в повседневную жизнь и развеет остатки грусти. Что и говорить, когда Харменс в доме, в нём не бывает печали.

– Ох, я так рада, Харменс, что ты вернулся! Когда ты дома, в нём нет печали, – словно бы прочитала её мысль матушка Моорс.

Когда всё, что имелось на столе, было наконец съедено, перешли к разбору туземных сувениров, и опять у Харменса нашлось много чего порассказать по поводу каждой вещи. Комнату, где все они находились, уже давно заливал яркий солнечный свет, но только в этот момент ему вдруг удалось добраться до Аарвен, которая стояла позади родителей, или это она сама изменила своё положение, предпочтя оказаться под солнцем. Как бы то ни было, её внимание привлёк подарок Харменса.

Камень в перстне так и сверкал. Внутри его граней точно было заточено колечко дыма, и под солнечным светом оно начало клубиться, то вытягивая маленькие отростки, то вновь сжимаясь. Аарвен пыталась понять эту странную игру света, камень всё более начал завораживать её. Внезапно ей открылись какие-то непонятные насечки, нанесённые на металлическую окружность кольца. Она попыталась рассмотреть их получше, но в этот момент её отвлекли, всучив в руки очередной сувенир для осмотра.

Но всё же и позднее она не раз обращалась к камню коньячного оттенка на своём пальце, как только выдавалась подходящая минутка, точно установив, что его необычайные свойства проявляются только на солнечном свету. Ей прекрасно удалось полюбоваться переливами на его гранях, когда матушка Моорс отослала её на рынок для закупки всего самого свежего, потому что она намеревалась и вечером устроить ещё один, уже по-настоящему роскошный пир, знаменующий собой возвращение в некотором роде «блудного сына». На рынке Аарвен была крайне рассеяна, и этим могли бы воспользоваться некоторые нерадивые продавцы, но, к счастью, здесь все Моорсов знали, и к их дочке хорошо относились, однако большинство торговок всё же заметило, что с девушкой что-то не так.

– Интересно, что с ней такое творится сегодня? – спросила одна зеленщица у своей товарки, глядя вслед Аарвен. Девушка только что споткнулась на ровном месте и высыпала едва ли не половину содержимого своей корзинки.

– Понятное дело что. Влюбилась дочка Моорсов, потому в голове кроме милого ничего остального и не задерживается.

По возвращении домой девушка узнала, что кузен расположился в своей прежней комнате, которую матушка Моорс трогать не велела, несмотря на то даже, что папаша Моорс первое время после бегства сына был очень на него сердит. (Всё-таки родителям редко бывает приятно, когда дети поступают наперекор их воле.) Харменс согласился часок вздремнуть, потому что едва ли ему удалось выспаться в эту ночь, он глаз не мог сомкнуть, так был взбудоражен тем, как его примут дома. Аарвен начала помогать матери готовить праздничный ужин, но очень часто взгляды её обращались на кольцо, которое она не решилась снять даже тогда, когда замешивала тесто. Матушка Моорс беспрерывно твердила на разные лады, как она рада возвращению Харменса, поэтому и сама была рассеяна, и едва ли замечала оплошности дочери, и только чудом вкусовые качества ужина были спасены от полного провала.

В середине дня господин Моорс совершил обход всех своих знакомых, которых пригласил назавтра в гости, дабы в большом обществе можно было отпраздновать радостное событие возвращения, а не только в тесном семейном кругу. Так что обеим женщинам предстояло хорошенько потрудиться, дабы можно было устроить достойное угощение и для приглашённых назавтра. Харменс спустился только к вечеру, ибо сон его молодого организма оказался более крепок, нежели он сам предполагал. И хотя у Аарвен уже созрел вопрос, она не подступила с ним тотчас же к кузену, решив ещё какое-то время позволить ему насладиться домашней обстановкой, ведь, по его собственным словам, он частенько скучал по всему этому в чуждых и далёких странах.

Девушка встретила закат на сеновале, где могла спокойно любоваться завораживающим блеском камня в свете последних лучей. Его полированные грани идеального квадрата казались особенно яркими, и, глядя на них и даже сквозь них, Аарвен погружалась в какое-то сомнамбулическое состояние, не имея в голове абсолютно никаких мыслей. Несколько легче стало, когда солнце село, и камень утратил яркость и блеск, и тогда девушка снова могла быть вполне собой, вот только твёрдо решила, что с перстнем никогда не расстанется.

Её разыскал Харменс, напомнив о скором времени садиться за стол, и она удержала его в курятнике, чтобы задать вопрос, который не давал ей покоя.

– Ты знаешь, что на перстне написано? – спросила она.

– А на нём разве есть надпись? – поднял он бровь.

– Я так думаю. Мне кажется, что принцесса, подарившая тебе это кольцо, что-то вырезала на нём для меня.

– Тебе это кажется, Аарвен. Она не могла бы этого сделать, потому что неграмотна, – рассмеялся он, но в его смехе веселья не чувствовалось.

– А я говорю, что там есть надпись. Правда сейчас она не видна, потому что уже стемнело, но я думаю, что могу начертить эти знаки, и, возможно, ты поймёшь, какой смысл скрывается за ними.

Девушка взяла в руки соломинку и присела на корточки.

– Ты же сам упомянул, что выучил несколько туземных языков, так что теперь я жду от тебя перевода.

Её рука уверено двигалась по земле. Хотя девушка не понимала ничего из того, что было ею начертано, она достоверно воспроизводила то, что стояло перед глазами точно выжженное клеймом. Харменс следил за движениями её пальцев, и его лицо бледнело всё больше.

– Прекрати! – закричал он, сверхпоспешно стирая ногою начертанное. – Всё это детские глупости! Чертить на земле…, – он фыркнул.

– Так ты понял, что я пишу, только не хочешь мне сказать, – Аарвен поднялась на ноги, отряхивая ладони.

– Нет, я не знаю, что ты пыталась изобразить. Такого языка в природе не существует.

– Я тебе не верю, иначе ты бы не стал стирать всё это! Но раз ты такой вредный, я могу начертить это ещё раз.

– Не надо! – кузен довольно-таки грубо схватил свою будущую невесту за обе руки. – Глупая дурочка, ты не понимаешь, что делаешь!

– Пусти меня, Харменс! Ты делаешь мне больно!

Хватка молодого моряка оказалась настолько крепкой, что на глаза Аарвен навернулись слёзы.

– Извини! – он тотчас выпустил её. – Просто ты первая начала дурачиться, и я вышел из себя.

Аарвен потирала запястья, и на её лице отражалось недоверие. Ни разу в жизни Харменс не обходился с ней так грубо, даже когда между ними возникали обычные детские и юношеские ссоры. Три года разлуки значительно изменили его, превратив в совершенно незнакомого человека.

– Вообще-то я собирался переговорить с тобой до ужина, сообщить важную вещь, – заговорил он как ни в чём не бывало. – Ну же, сестрёнка, ты больше не сердишься?

– Только если этого больше не повторится. Неужели такому обращению с женщинами тебя научило море?

Он проигнорировал её слова, спешно заговорив сам.

– Я завтра уйду рано утром в гавань, хочу поискать работу…

– Но, Харменс, – перебила его Аарвен, – ты же только что приехал, и уже собираешься нас покинуть? Родители этого не перенесут.

О себе она не говорила. Стать невестой прекрасно, но быть женой моряка означает провести всю жизнь в ожидании. Вести жизнь замужней дамы в одиночестве хуже некуда.

– Я всего-то поспрашиваю про работу. Пока это ничего не значит. До нашей свадьбы, дорогая, я никуда не денусь, обещаю. Просто тебе, как моей невесте, я решил сказать правду, а мог бы не говорить. А если завтра родители спросят, куда я делся, так ты скажи, что я решил отправиться на прогулку, повспоминать детство.

– Ты ещё не знаешь… Папа пригласил на завтра разных гостей. Званый обед будет дан в твою честь!

– Ну и что. Я ведь буду отсутствовать только утром. Ты всё-таки не говори ничего родителям, пожалуйста. И сейчас тоже ни слова не говори, что завтра я пойду в гавань. Сможешь сделать это для меня?

– Хорошо.

– И не сердись, что я был так резок. Подобная вспышка больше не повторится. Прощаешь меня?

Аарвен кивнула, после чего Харменс в обнимку с ней направился в дом.

Супруги Моорс прекрасно понимали, что всё это время молодые влюблённые миловались, поэтому сделали вид, что не заметили их небольшого опоздания к ужину. Матушка Моорс всё время касалась руки своего дражайшего супруга, вспоминая время их собственного сватовства, да с нежностью поглядывала на детей, которые намеревались сочетаться священными узами.

Конец дня прошёл не так радужно, как его начало. Харменс уже не рассказывал своих захватывающих туземных историй и имел вид человека, которого что-то беспокоит. Аарвен же точно впала в оцепенение: машинально подносила ложку ко рту и односложно отвечала, да и то если только к ней обращались напрямую. Трапеза напоминала бы поминки, если бы не громогласный голос папаши Моорса. Он вдруг тоже решил вспомнить молодость, и воспоминания о том, как он ухаживал за своей будущей супругой, так и сыпались из него. Он один говорил за всех, и это спасало семейное застолье. Матушка Моорс же решила, что её дети просто устали, и она благодушно взирала на всех.

На следующее утро Аарвен встала поздновато, да и скотину с птицами кормила дольше обыкновенного, сославшись на некоторое недомогание. Харменс так и не спустился, и его тоже было решено не тревожить, так как матушка Моорс думала, что он продолжает спать. Вообще от девушки было настолько мало толку на кухне, что мать отослала её отдыхать, хотя ей и требовался помощник в приготовлении пищи, с которой они полностью вчера не справились.

Когда папаша Моорс в положенный час заглянул на кухню (он к этому моменту уже успел переодеться в свой парадный костюм), то застал там только одну супругу в чепце, съехавшем на бок.

– Поправь-ка шляпку, жена, – велел он, усаживаясь на табурет и принимаясь набивать настоящим южноамериканским табаком выточенную настоящим индейцем трубку. – А где Аарвен? Стол ещё не накрыт, а гости вот-вот прибудут.

– Я отослала её отдыхать. Ей с утра нездоровится.

– Но сейчас уже нужно бы её позвать.

– Не беспокойся, я управлюсь сама. Уже почти всё готово. Пусть пока полежит.

– А Харменс?

– Он тоже отдыхает.

– Распустила ты, мать, детей. Сама трудишься, а они лежебочничают.

– Зачем ты говоришь такое, когда знаешь, что это не так? Наши дети думают сперва о нас, а затем уже о себе. Вон какую трубку привёз тебе Харменс. А жилет какой связала Аарвен, выкраивая время по ночам. Лучше бы, чем сидеть здесь да впустую болтать, вынес бы суповое блюдо на стол. Давай-давай. Ты же не хочешь, чтобы я появилась перед твоими гостями не переодетой, потому что была занята исключительно приготовлением блюд.

На этот раз папаше Моорсу пришлось подчиниться. Он был не прочь помогать супруге с её чисто женскими обязанностями, но только когда никто этого не видел, даже собственные дети, чтобы и мысли не могло возникнуть, что он ходит под каблуком у жены. Он был слишком добродушен для того, чтобы отказывать в пустяках той, которую любил.

Стол был накрыт в самую последнюю минуту перед приходом первых гостей. Супруга поспешно направилась к себе переодеваться, а хозяин дома отравился открывать дверь, надеясь, что остальные члены семьи как можно скорее спустятся.

– Вы уверены, господин Моорс, что позвали нас в честь возвращения вашего сына? – поинтересовался мясник после обмена приветствиями, к которому папаша Моорс порой заглядывал в лавку на длительные переговоры. Он был изрядный балагур и насмешник.

– Уж если я позвал вас к себе, господин Ляйнер, – был ответ, – то только по причине, хорошо мне известной. Разве вы не видите кончика этой трубки в кармане моего жилета? Это подарок сына.

– Тогда, как видно, сын ваш ненадолго у вас задержался, а? – молвил тот, окинув безлюдную столовую прищуренным глазом.

– Что вы имеете в виду?

– Разве вы не в курсе? Странно. Моя достопочтимая супруга видела вашего сына на палубе одного из кораблей в нашей славной гавани. По её словам, этот корабль уже намеревался отчалить.

– Ваша супруга, несомненно, обозналась, спутав термины «отчалить» и «причалить», – с извинительной улыбкой отозвался господин Моорс, но сердце его всё же подневольно похолодело. – Она, верно, хотела сказать, что корабль причалил, и мой сын сошёл на берег, ведь именно это она и видела, ничего иного, и так оно вчера и было на деле. Мой Харменс не покидал дома с момента своего появления здесь вчерашним утром, и в доказательство он вот-вот спустится приветствовать вас.

– Уверяю, господин Моорс, что жена моя прекрасно разбирается в различие глаголов «отчалить» и «причалить», ведь её младший брат рыбак и неплохой контрабандист впридачу. Порой он доставляет к нашему порогу отличный джин из самого Амстердама. Вы верно позабыли об этом, господин Моорс, хотя частенько угощаетесь содержимым подобных бутылей в моей лавке. И именно вашего сына увидела моя жена, и было это сегодня, а не вчера, и она хорошо запомнила, что корабль этот собирался отчалить.

– Всё же уверяю вас, что мне лучше известно местонахождение моего сына.

А что ещё должен был ответить папаша Моорс? Ему было ужасно неловко в эту самую минуту, и он мечтал, чтобы Харменс тотчас объявился за его спиной и уничтожил самодовольную напористость этого болвана мясника. Однако папаше Моорсу предстояло почувствовать себя ещё хуже буквально через секунду.

Не успел ещё мясник повесить на крюк своё верхнее платье, как в дверь снова постучали. Как только следующие гости переступили порог, островерхий миленький красненький домик содрогнулся от громкого протяжного крика. Позабыв о гостях и приличиях, и обо всём остальном, господин Моорс бросился на второй этаж к своей жене, от которой этот самый звук и исходил. Но бежать в её комнату ему не понадобилось: дверь в комнату Аарвен была распахнута настежь, и на пороге лежала бесчувственная госпожа Моорс. Бросившись поднимать супругу, отец едва ли обратил внимание на состояние ребёнка, а ведь его дочь тоже лежала в полном бесчувствии и неподвижности на постели.

Придя в себя, матушка Моорс пробормотала: «Аарвен умерла», после чего залилась слезами, цепляясь за сюртук мужа. Отцепив с нежностью её руки от себя, он поднялся на ноги и бросился к дочери. Та, безусловно, была ещё жива, но находилась при смерти, а матушка с испугу не различила этого.

– Она ещё жива! Необходимо срочно послать за доктором, – хозяин дома оборотил лицо к проходу, в котором уже успели столпиться встревоженные лица двух-трёх гостей, чьи отношения с семейством Моорсов позволили им подняться в их личные покои, дабы предложить свою помощь.

Тотчас мясник побежал за доктором, а хозяин дома пытался утешить супругу и одновременно привести в чувство дочь, разогревая ей руки. Гости самостоятельно предпочли разойтись, но сколько было сплетен и домыслов не только между ними, когда они покинули дом Моорсов, но и в собственных их семьях, когда они так рано вернулись под родную крышу из-за несостоявшегося банкета.

Следующие несколько дней весь городок буквально гудел, как потревоженный улей, вновь и вновь обсуждая несчастье, разразившееся над достопочтенным семейством Моорсов. Такой глубочайшей трагедии не случалось в их селении испокон веков. Бедняжка Аарвен так и не пришла в себя, скончавшись на заре третьего дня с начала загадочной болезни, охватившей её. Она теряла силы прямо на глазах доктора, и тот никак не мог этому воспрепятствовать. Странной была единственная вещь, на которую только доктор и обратил внимание, так как сражённые горем родители оба были явно не в себе. С последним дыханием Аарвен камень на её перстне треснул и потускнел, а само металлическое кольцо свалилось с пальца мёртвой красавицы. И ещё доктору показалось, будто тонкая струйка дыма просочилась в окно.

Но это было не единственным несчастьем маленького уютного красного домика с островерхой крышей. Когда господин Моорс однажды вернулся домой после улаживания некоторых особо печальных дел, он застал жену, разбитую параличом, настолько тяжело ей было смириться со смертью дочери. Отныне она не могла говорить и шевелиться, и только её живые глаза, постоянно увлажнённые слезами, указывали на то, что она всё ещё разрывается между тем, отправиться ли следом за Аарвен в лучший мир или продолжать поддерживать силы своего дражайшего супруга, которому волею ли богов или прихотью безжалостной судьбы было назначено так внезапно оказаться лишённым семьи, которая была для него самой значимой ценностью в жизни.

А что же Харменс? Ведь слух о помолвке не без помощи папаши Моорса уже разошёлся, но молодого человека никто не видел после того злополучного дня. Означало ли это, что он просто сбежал, наплевав на сыновний долг, или же и с ним случилось какое-нибудь несчастье? Одни склонялись к первому, ведь когда-то он уже сбежал, невзирая на запрет становиться моряком. Другие поговаривали, что он действительно собирался жениться на Аарвен Моорс, но неожиданно всплыло нечто из его жизни в бытность моряком, и это заставило его сбежать, а всё остальное, что произошло в доме Моорсов, простое совпадение. А некоторые считали, что именно он стал причиной гибели Аарвен, потому и сбежал, мучимый угрызениями совести или страхом перед наказанием, которое должно было неминуемо последовать. Как бы то ни было, его больше никто никогда не видел, точно сынок Моорсов так и не возвратился домой из своего первого плавания.

И вот спустя какое-то время папаша Моорс получил письмо следующего содержания, которое хоть в какой-то мере проливало свет на загадочные, но печальные события, коснувшиеся его семьи.

«Уважаемые госпожа и господин Моорс, – так начиналось оно, – вы меня не знаете, но ваш сын был единственным моим товарищем на бригантине «Голландия», следующей курсом на Тихий Океан с целью торговли с островами. Несколько недель назад я дал вашему сыну слово молчать обо всём, что случилось с ним на острове Тубуаи. После длительных колебаний я решил заговорить, написав это письмо, к которому меня принуждают те слухи, что донеслись даже до моего корабля о приключившемся в вашей семье несчастье.

Итак, всё время плавания Харменс отличался большим послушанием и уважением по отношению к старшим по чину, доброжелательным и ровным отношением ко всем без исключения матросам, и огромной отвагой и мужеством, когда того требовали обстоятельства, за что заслужил такое же ответное к себе отношение с первых же недель службы у нашего капитана. Не будет преувеличением сказать, что на борту «Голландии» его любили все без исключения за его добродушный нрав и абсолютную неспособность обижаться на какие бы то ни было шутки, которые обычно служат «разрядкой атмосферы» в небольшом коллективе, вынужденном тесно сосуществовать длительное время.

Наша бригантина неторопливо циркулировала от одного островного берега к другому, занимаясь меновой торговлей интересных для европейцев товаров, так называемых «диковинок», на ценимые местными дикарями бусы для женщин и инструменты для мужчин. Всюду торговля проходила вполне успешно и легко. Трюмы загружались по плану, поэтому наш капитан никому не воспрещал приторговывать ради собственного обогащения. Скажу не без гордости, что мы с Харменсом стали одними из самых удачливых дельцов, потому что его торговое чутьё помогало не только ему самому, хотя едва ли он проявлял большой интерес к личному обогащению, но и мне. Именно благодаря его помощи я разжился таким капиталом, что на этот раз уже сам в состоянии нанять корабль с командой. Я был бы рад отплатить ему, взяв его с собой в новое путешествие, намеченное мною ради тех же целей, что и в прошлый раз заставили меня наняться на службу, но, однако, он предпочёл распорядиться собой по собственному разумению.

На острове Тубуаи наша бригантина задержалась, ей требовалась починка. Жители были столь добродушны и по-детски непосредственны, что наши моряки оставались на берегу целыми днями, возвращаясь на судно только на ночь. Харменс, уже обладая к этому времени обширными познаниями в туземных языках, как-то сразу заручился поддержкой туземного вождя и проникся духом деревни, так что уже чуть ли не на следующий день стал единственным, кто всё это время ночевал в хижине. По блеску его глаз я видел, что он что-то задумал, и в скором времени он не замедлил поделиться со мною своими планами.

У вождя племени была дочь, на удивление симпатичная для туземки, и всегда носила она на пальце перстень, который разительно отличался от прочих туземных безделиц, которыми так любят украшать себя местные женщины, а порой и мужчины. Очень уж он искусно был выполнен. Харменсу этот перстень приглянулось до фанатизма. Он вбил себе в голову, что сможет выручить за него большую сумму. К счастью, остальные ничего об этом не знали, так как дочь вождя жила полузатворницей, и только Харменс был допущен к ней по милости её отца. Тот имел в мыслях сосватать её за «белого бога». Перстень этот был своего рода святой реликвией для племени, ни за какие дары дочь не соглашалась расстаться с ним. Как поведал мне Харменс, исходя из местной легенды, эта вещь была единственной сохранившейся от первочеловека – того, кто пересёк огромные массы воды, причалил здесь и дал жизнь всем этим островитянам. Он настолько любил своих детей, что поклялся защищать и оберегать их, и якобы перед смертью заточил частичку своей души в этот камень, дабы вечность мог исполнять своё обещание. К несчастью, я один из тех немногих, кто свято верит, что всякая туземная легенда зиждется на крупицах истины.

К каким бы путям ни прибегал Харменс, дочь вождя не соглашалась даже на мгновение снять перстень с пальца, а между тем настало время бригантине отчаливать. Капитан не собирался вот так сразу уплывать, задумав напоследок обогнуть весь архипелаг, чтобы составить карту его береговой черты для себя, так как картография была его страстью. Поэтому Харменс попросил разрешение у капитана остаться на эти потребные на картографическую съёмку несколько дней в деревне, а в определённый час прислать за ним лодку в оговорённое место, на что наш добрейший капитан согласие любезно дал. Я пытался выяснить у Харменса, что он задумал, но тот отвечал, что не станет ничего говорить, потому что ещё может ничего не получиться, и вообще он не хочет подвергать меня риску, поэтому мне же лучше ничего не знать и не настаивать на получении знания. В этом заключается единственная моя вина. Прояви я больше настойчивости, я бы остался с ним на суше и отговорил от того безумия, что было им совершено.

Через три дня мы подошли к тому месту, где нас должен был дожидаться Харменс. Он уже сам грёб нам навстречу в одной из туземных лодок. И странное дело, так все мы решили на тот момент, что туземцы его преследовали. Когда бригантина покидала остров, едва ли кто из них выражал по этому поводу сожаление, так как они знали, что один «белый бог» остаётся с ними ради только ему одному ведомых целей. Теперь же они преследовали его, стреляя дротиками вслед. Когда мы уже подняли Харменса на борт, к нам со всех сторон начала стекаться настоящая армия из пирог, и капитану даже пришлось отдать приказ метнуть ядро над их головами да совершить несколько холостых залпов, чтобы корабль мог безопасно выйти в открытое море. Озверелые туземцы метали нам вслед копья (два из которых мы потом даже выдернули из обшивки и привезли домой), и лица каждого горели непримиримой яростью. Харменс объяснил нам, дескать, это всё потому, что они не желали отпускать его от себя. Вождь был твёрдо намерен женить его на своей дочке. Он сказал, глупо ждать от этих животных какой-то благодарности или признательности. Но я уже подозревал, что племя обезумело отнюдь не из-за того, что Харменс их покинул.

Когда острова остались за горизонтом, а жизнь на борту вошла в привычный распорядок, я отозвал Харменсу в сторону и попросил показать мне его. Сначала он сделал вид, что не понимает, чего я от него хочу, но потом гордость от осознания того, чем он теперь владеет, позволила ему показать мне перстень дочери вождя. Но сделал он это со своих рук, запретив мне даже прикасаться к нему, ибо перстень изменил его. Он стал скрытным и угрюмым, и между нами весь остаток плавания уже не было былой сердечности. На мой взгляд, камень не был ни крупным, ни редким, и только его исключительный блеск обладал какой-то завораживающей силой, но и при всём при том я не думал, что за него можно выручить миллионы, однако кража уже была совершена, и оставалось надеяться, что хоть какую-то пользу сей предмет принесёт его обладателю.

В Ливерпуле наши пути разошлись. Я сошёл на берег, чтобы сбыть с рук товар и грамотно распорядиться своим капиталом, Харменс решил отправиться домой, хотя я указал ему, что продать перстень выгодно можно только в крупном городе. Он поблагодарил меня, но я видел, что до него едва ли дошли мои слова, точно на уме у него уже было что-то другое. На прощание он пожал мне руку с былой теплотой, так что хотелось верить, что я всё ещё остаюсь для него другом.

Именно эта мысль и заставила меня войти в вашу гавань перед тем, как начать длительное путешествие. Ваш сын столько сделал для меня, что я смог сам стать капитаном, вот мне и захотелось узнать перед очередным долгим плаванием, не захочет ли он составить мне компанию. О перстне я не думал, считая, что он уже давно продал его с выгодой для себя, как и было задумано.

Капитанские дела не позволили мне сойти на берег так скоро, как я того хотел, но каково же было моё удивление, когда Харменс сам нашёл меня тем же вечером. Радость от созерцания друга очень скоро сменилась тревогой за него, ибо было видно, что он пребывает в крайней степени возбуждения. Я тотчас усадил его, налил кларета и приготовился слушать, оставив собственное предложение на потом.

Так я узнал правду о том, что случилось, когда он остался в одиночестве в туземной деревне. Первые два дня он не терял надежды, что принцесса всё-таки согласится расстаться с перстнем, ведь он дал согласие её отцу на брак с ней, но никакие посулы, даже предложение отправиться вместе с ним в страну «белых богов», не могли заставить её хотя бы на мгновение снять реликвию первочеловека, которая была священна для племени, На заре третьего дня Харменс решил пойти на отчаянный шаг и отнять перстень силой. Блеск камня полностью парализовал его разум, и только эта зависимость и заставила его совершить нечто ужасное, так как собой он совершенно не владел, находясь под властью чего-то более сильного, чем его собственная воля.

На заре, когда вся деревня спала, он позвал принцессу в крайнюю хижину и там, очаровав её сладкими речами, опоил джином, загодя тайно припасённым с борта «Голландии». Затем он попытался снять перстень, но бедняжка сопротивлялась даже опьянённая. Не рассчитав силу своего кулака, Харменс сразил её ударом в висок. Но и это ещё не самое страшное. Никоим образом не мог он снять перстня с бесчувственной руки, так что пришлось ему отрезать палец и чуть ли не вырезать из него перстень. Заполучив подобной кровавой ценой желанную добычу, Харменс поспешил к берегу, дабы самому направиться навстречу нашей бригантине. То, в какую ярость пришли туземцы, обнаружив содеянное Харменсом, вы уже знаете. Страшно подумать, что бы с ним сделали, если бы наша бригантина задержалась или если бы его нагнали до того, как мы его заметили.

Мой друг с самого первого дня раскаивался в том, что ему пришлось пойти на подобное преступление. Он не хотел крови, и камень в кольце при более внимательном рассмотрении уже не казался ему настолько ценным, что ради него стоило губить чужую душу, но дело было сделано, и Харменсу оставалось только сбыть с рук злополучный товар как можно скорее и за возможно максимальную цену.

Тут и начались странности, которые в итоге и привели к подобной трагической развязке, по случаю коих позвольте мне ещё раз выразить соболезнования.

Камень начал манить Харменса снова и снова, по его словам, он «старался насладиться блеском камня каждую свободную минуту». Ему казалось, что он видит внутри топаза заточённую частичку души первочеловека. В какой-то момент он начал слышать шёпот, и с каждым разом всё яснее разбирал слова. Перстень велел ему совершать и другие преступления, но, находясь на борту, Харменс ещё пытался бороться с чуждыми мыслями, отчего и казался постоянно угрюмым. И если поначалу Харменс противился этому голосу, то затем влияние перстня начало преобладать над собственной его волей.

Когда «Голландия» вернулась в родной порт, Харменс тотчас же постарался сбыть перстень с рук, но ни один антиквар Ливерпуля, а позднее и Амстердама, не имел намерения приобрести «грошовое колечко, каких навалом в каждой модной лавке». Камень точно зачаровал их, ибо никто кроме Харменса не мог разглядеть его истинной ценности. Перстень точно не желал расставаться с убийцей прежнего владельца. Всё это я пишу вам со слов самого Харменса, как он рассказывал эту историю мне. Потеряв надежду продать, смирившись с тем, что он совершил бесполезное преступление, Харменс выбросил перстень в море, но наутро тот снова лежал в его жилетном кармане, завёрнутый в носовой платок – лежал там, где Харменс держал его всё это время.

Не раз после этого он пытался подбросить кольцо кому-нибудь, оставлял в лавке или трактире, но наутро всегда обнаруживал перстень у себя. И ни дня не проходило без того, чтобы тот не нашёптывал ему дурные мысли. Я не знаю, совершил ли он что-нибудь ещё за те несколько месяцев, что скитался по Ливерпулю и Амстердаму, сам он на сей счёт не распространялся, только вот, когда он всё же решил вернуться домой, дабы обратиться к тем, кто воспитывал его всю жизнь, за советом, он уже был полностью во власти камня. Именно от камня исходило решение Харменса подарить его своей сестре Аарвен в знак предложения руки и сердца. Перстень внушил ему мысль передать его кому-нибудь из близких родственников, обещая при перемене владельца «отпустить» Харменса.

Видимо, блеск топаза зачаровал девушку ещё быстрее. Харменс рассказал мне, как она обратилась к нему с тем, чтобы он перевёл надпись на металлическом ободке, хотя глазам Харменса казалось, что никакой надписи там нет. Аарвен начертила на земле знаки, которые для него сложились в следующие слова: « Женщине, что наденет меня на палец, не расстаться со мной до кончины своей». Он страшно испугался за сестру, но не мог никому в семье раскрыть того, что его тревожит, потому что пришлось бы сознаться в преступлении, а у него не хватало сил, ведь вы, его родители, нисколько не сердились на него за то, что он сбежал в море, а, напротив, встретили с заботой и любовью, и он посчитал, что всего этого не заслуживает. И вы, по его мнению, после такой тёплой встречи не заслуживали того, чтобы узнать о нём всю правду.

В общем, слоняясь поздним вечером по гавани, он вдруг узнал, что мой корабль тоже здесь, и поспешил явиться к своему единственному другу, потому что не знал, что делать, хотя ясно, что Аарвен необходимо срочно спасать. Я не поверил в его историю полностью, за исключением первой части, пока до меня не донеслись вести о вашей трагедии. На тот момент я посчитал, что совершённое невольное убийство стало для него огромным нервным потрясением, а весь центр его раскаяния сосредоточился на перстне. Я начал размышлять, что мне сказать в ответ на его историю, потому что хотел помочь ему всей душой, а он был запутан и испуган, и это было видно. Он уловил в выражении моего лица какие-то колебания, потому что почти молниеносно сказал, что, дескать, придётся ему в одиночестве со всем этим разбираться, ведь только он один виноват. С меня он потребовал клятву молчать обо всём услышанном, а ещё лучше позабыть эту историю. Я всё-таки спросил, что он намеревается предпринять. Он посмотрел на меня с жестокой усмешкой в глазах и заявил, что для него возможен только один исход, а какой, уточнять не стал. Спросил только, намереваюсь ли я отправляться к островам Тихого Океана или подамся куда-то ещё, а затем покинул моё судно. Больше я Харменса не встречал, а на следующий день до меня донеслась весть о приключившейся в вашей семье трагедии. Ещё несколько дней я оставался в порту, надеясь, что Харменсу может потребоваться моя помощь или поддержка, и так до меня донеслась весть о скоропостижной кончине Аарвен. Дальше откладывать отъезд было нельзя, и пришлось мне с тяжёлым сердцем принять на себя обязанности капитана и следовать намеченным курсом без вашего сына на борту, о чём я с горячим желанием мечтал с тех самых пор, как обзавёлся собственным кораблём.

Вот всё, что я могу сообщить касательно вашего сына. Возможно, вы уже знаете всё это из его собственных уст, и поможете ему, как повелит вам Бог. Если же вдруг всё, что я сообщил, для вас в новинку, то мои сведения хотя бы отчасти прольют свет на все те события, что могли показаться вам странными и непонятными. В любом случае, не вините его, ведь он уже испытал тяжкий груз вины и укорил себя сам много больше, чем это мог бы сделать любой из ныне живущих людей, и пусть он не сердится на меня за то, что я вам всё открыл. Я долго колебался, прежде чем сесть за написание этого письма, размышляя, имею ли моральное право нарушать данную ему клятву.

С уважением, капитан фрегата «Альбатрос» Джером Кискен».

2. Дом у болот

Эгмонт Кофинелли проснулся в четыре утра внезапно и в холодном поту, хотя до этого момента сон его ничем не был нарушен. Но у проснувшегося молодого человека создалось ощущение, что нечто тяжёлое зависло над ним и пробудило только что не случайно. Он решил подойти к окну и приложить горячий лоб к холодному стеклу, как частенько делал в детстве. Фонари рассеивали мглу ночи и не давали увидеть блеска звёзд. Совсем иначе было в имении, где он провёл большую часть своего детства. Там абсолютная тьма окрестностей была настолько полной, что уже к шести годам он знал все основные созвездия.

Внезапно на дороге показался автомобиль старой модели. Некоторые остряки их ещё называли гробами на колёсах или машинами-катафалками. Что ж, так оно порой и случалось в какой-нибудь семье. Не обошла эта традиция стороной и их древний род. Именно такая машина везла гроб, размещённый на крыше и весь украшенный цветами, с телом деда, а несколькими годами позже и отца. Эгмонт с сестрой Ливией тогда как раз сидели в последующей машине, и всю дорогу до кладбища он мог наблюдать эту картину с гробом на крыше, и она отпечаталась в его памяти на всю жизнь. К сожалению, его самого уже некому будет провожать подобным образом.

Но что это? Автомобиль совершенно замедлил ход и мигнул фарами. Если бы не закрытое окно, Эгмонт мог бы слышать и гудок клаксона. Неужели в этом доме, что он избрал своим временным пристанищем, живёт кто-то богатый, способный позволить себе такую роскошь, такую машину, и древний, потому что подобные «доисторические махины» на улицах в нынешние времена можно застать крайне редко? Эгмонт не мог назвать такого человека. Возможно, какой-нибудь дедушка приехал проведать внука.

Мужчина не предполагал, что этот автомобиль может оказаться знамением, но именно так оно и было. Только по этой причине он и был пробуждён, чтобы лицезреть его. Это был тот самый автомобиль, который вёз и его деда, и его отца в последний путь. Автомобиль, символизирующий, что счастливое детство ушло. А сейчас он служил напоминанием, что пора расставаться со всем хорошим, что было в его нынешней «взрослой» жизни. Мигнув ещё разок фарами, машина начала растворяться в воздухе.

Эгмонт провёл ладонью по лицу, протирая глаза. Улица была абсолютно пустынной, как и положено в четыре утра. Ни намёка на призрак.

Без сомнения, это было то самое знамение, которого он ожидал всю свою жизнь. Оно не доставило ему ни тревог, ни страха, ни сожалений. Он давно научился мириться с участью своего рода.

Чтобы достойно встретить то, что должно будет произойти, оставалось лишь собрать всю семью в сборе. Эгмонт прошлёпал к телефону, чтобы позвонить сестре.

В это же время на другом конце страны был только поздний вечер уходящих суток, и Ливия как раз только что пришла на вечеринку по поводу открытия новой галереи, к которой она имела непосредственное отношение. Она приоделась по случаю и теперь искала своего кавалера, с которым разминулась, так как прибыли они на мероприятие порознь. Гости спешили задержать её, ведь она была едва ли не самым важным лицом вечера, но она мило улыбалась, извинялась и обещала вернуться чуть позже и обязательно рассказать, как же ей всё это удалось. Фиделио куда-то запропастился, и она, ища и не находя его, уже начинала сердиться.

Внезапно кто-то из мужчин окликнул её по имени, попросив сбавить шаг.

– Простите, но в данный момент я никак сделать этого не могу, – отозвалась она, не поворачивая головы.

– Ливия, остановись, это же я! – призыв прозвучал так просительно, что молодая женщина нехотя развернулась.

Её глазам предстал кавалер, которого она не надеялась уж больше увидеть, хотя мысленно возвращалась к его образу едва ли не каждый день. Это был её бывший жених, который погиб в автокатастрофе за несколько месяцев до того, как они должны были сыграть свадьбу. Она до сих пор продолжала любить его так, как не могла любить никого другого. Причиной катастрофы послужил один громоздкий автомобиль, так называемый «гроб на колёсах», водитель которого вдруг потерял управление. Сам он отделался лишь множеством ушибов да испугом, а вот её Рудольфи расстался с самым драгоценным – со своей жизнью.

И теперь она могла ясно видеть его, и он казался вовсе не таким, как положено призракам – он не просвечивал, не парил, и она вполне чётко слышала его голос.

– Рудольфи, как…? – начала она, но не посмела закончить из-за спазма в горле. Сразу вспомнился тот день, когда она узнала о его гибели.

– Пора, Ливия. Пора…

Он так печально посмотрел на неё, что она не думала, а просто собралась обнять его – этот бестелесный дух, но не успела коснуться его, как он растворился как мираж, а сама она уткнулась в грудь другого мужчины.

– Ливия, что с тобой? – это был никто иной как Фиделио, и он поспешил заключить её в объятия, считая по праву, что она была так устремлена именно к нему.

– Прости, – женщина отстранилась. – Мне срочно нужно домой.

– Но ты же только что пришла! С тобой хочет познакомиться одна известная дама. Давай я вас представлю.

– Тебе придётся извиниться перед ней, так как мне срочно нужно уехать. Это касается долга семьи. Я не могу его проигнорировать.

– Да что с тобой такое?

Но Ливии уже некогда было ни объяснять, ни выслушивать, и она направилась к выходу скорым шагом, вовсе не думая о том, что своё новое платье, не надетое ни разу до сегодняшнего приёма, ей так и не удалось хорошенько продемонстрировать тому обществу, в котором она привыкла вращаться.

Ей повезло, она почти мгновенно поймала такси. Всю дорогу она размышляла о том, что вот и подошла пора, к которой она готовила себя всю жизнь. Когда она уже отпирала квартиру, её телефон начал звонить. У неё было предчувствие, что звонит её брат, и оно её не подвело.

– Ливия, наконец-то! Я звоню тебе уже третий раз, – вместо приветствия начал Эгмонт.

– Я была на вечеринке по поводу открытия новой галереи, – пояснила она, потому что пыталась за обилием обыденных слов замаскировать своё волнение. Оставалась крошечная надежда, что брат звонит по какому-нибудь пустяку.

Но эта надежда мгновенно развеялась, как только он перебил её.

– Ливия, я получил знамение. Нам пора возвращаться домой, – его голос оставался нейтрален, в нём не чувствовалось никаких эмоций.

– Что это было? – она невольно понизила голос.

– Призрачный автомобиль. Тот самый, что отвозил нашего деда и отца на кладбище.

– Помнишь моего Рудольфи? Я видела его на вечеринке меньше часа назад. Своего жениха с того света…

– Тогда ты прекрасно понимаешь, что нам необходимо поехать.

– Может быть, существует крошечная возможность не делать этого. Я ещё так молода…

– Мне жаль, Ливия, но мы оба всегда знали, что рано или поздно это случится. Таков удел нашей семьи. Мы можем скорбеть только по тому, что стали последними.

– Но если это ошибка… Если это не знамения…

– Не строй напрасных иллюзий, дорогая сестрица. Выезжай так скоро, как сможешь. Я, конечно, прибуду раньше тебя и подготовлю дом к твоему приезду. Буду ждать, Ливия, – и он сразу повесил трубку, чтобы она не могла сказать чего-нибудь ещё, попытавшись тем или иным способом изменить принятое ими решение.

Женщина вздохнула, набираясь сил, потом тоже повесила трубку и принялась собирать самые необходимые вещи.

Когда-то плантация Кофинелли считалась одной из самых богатых в Новом Орлеане. Перебравшись в Новый Свет из Италии в начале восемнадцатого века, три брата оказались предприимчивыми дельцами. Улучшив своё материальное положение, они обзавелись собственными семьями, но были настолько дружны между собой, что не пожелали и впредь разлучаться, поэтому три семьи были объединены одним большим хозяйством, а качество товара, которое они производили, неизменно оказывалось более высоким, чем у соседей. Но большое производство требовало тяжёлого труда и постоянного пополнения невольниками.

Однажды Кофинелли получили партию настоящих чернокожих богатырей из глубинки Конго. Работорговцами было обнаружено на Чёрном континенте какое-то неизведанное до того туземное поселение, где все мужчины имели рост более двух метров. Вот оттуда-то, из этого села, и были получены братьями лучшие рабы одними из первых. Они не были жестокими людьми и много лучше относились к чернокожим, чем это было распространено повсеместно в их время, но на дворе царил восемнадцатый век, и рабы оставались рабами и для них тоже – полезной рабочей силой, без которой в их хозяйстве совершенно не обойтись. Если было необходимо, они могли прибегнуть и к кнуту, и к другим видам наказаний, но никогда не прибегали к этим крутым мерам просто так, в отличие от некоторых жестокосердных хозяев.

Однажды в деревне чернокожих объявилась какая-то не то колдунья, не то знахарка, про которую говорили, что ей уже более ста двадцати лет, что в страну она попала чуть ли не вместе с первыми колонистами, но из неё никогда никому не удавалось сделать послушную рабыню, она прослужила совсем недолго в самом начале, потом убежала, и так в своих странствиях помогала своему порабощённому народу, когда к ней обращались за теми или иными услугами.

Малограмотные рабы в большинстве своём верили словам пришелицы и обращались к ней по разным незначительным поводам, и вроде бы как всё, что она ни делала, им помогало. Братья заметили, что авторитет старухи силён, что не без её участия рабы на их плантациях делаются всё более непослушными, и прогнали её. Она ушла тотчас, но на следующее утро обнаружилось, что покинули плантацию и некоторые другие чернокожие. Ей удалось сманить всех конголезских гигантов и некоторых других молодых негров, а вот старики, все те, кто вырос в этих местах, плантации не оставили. Братья, конечно, рассвирепели. Они выложили кругленькую сумму за конголезцев не для того, чтобы почти сразу расстаться с ними.

Была сооружена погоня. Беглецов, за исключением единичных случаев, вернули, а колдовку велели вздёрнуть, чтобы в следующий раз неповадно было смущать умы чьей-то собственности. Возможно, на тот раз братья слишком погорячились, действуя под порывом гнева, потому что причинять вред этой старухе опасались даже некоторые белые, предпочитая при помощи денег заставлять её покидать свои владения, а она обычно при таком раскладе сразу исчезала. Но братья посчитали за личное оскорбление то, что она увела их лучшую рабочую силу. После её казни негры неистовствовали три дня, и конголезцы три ночи напролёт били в свои тамтамы, и ничем, совершенно ничем нельзя было их утихомирить, а затем всё вроде бы вошло в привычную колею.

За смерть ведьмы братья расплатились сполна. Старший, Пабло, утонул в болоте, отправившись на охоту. Его тела так и не нашли. Паоло, средний брат, был покусан гремучкой при осмотре засеки сахарного тростника и скончался в несколько минут. Андреас, младший отпрыск, сломал себе ноги, упав со взбесившегося коня, и подхватил гангрену, от которой скончался в страшных мучениях. Поговаривали, что именно он настаивал на немедленной казни колдовки, за и что и поплатился наихудшим образом. Потом не раз остальные члены семьи якобы видели их неупокоившиеся призраки в доме.

Шли годы, и становилось ясно, что никто из прямых наследников семьи Кофинелли не доживает до старости. Так появилось поверье о проклятии рода, которое нисколько не касается супругов из других семей, а только детей за то, что они несли в себе частичку крови братьев Кофинелли. Братья были похоронены на семейном участке за плантациями близ болот, и стало традицией, чтобы к ним присоединялись и другие почившие члены семьи. Так фамильное кладбище разрасталось.

Шли годы, и плантации начали хиреть. Специалисты утверждали, это происходит от того, что идёт разрастание болот, и бурление гнилостных газов препятствует нормальному развитию посаженных растений. Но молва быстро распространила слух, что дело тут в захороненных братьях, дескать, и после смерти они продолжают нести наказание, вынужденные отравлять всё живое вокруг своей проклятой кровью.

В последующие века семейство Кофинелли развеялось по городам страны, отказавшись от земледелия и предпочтя заниматься более современными вещами. Они все были удачливыми людьми, достигая значительных успехов в бизнесе, искусстве или науках, но лишь считанные единицы из них доживали до пятидесяти. Потом и этот возраст начал уменьшатся. Большинству Кофинелли едва ли переваливало за тридцать, после чего какая-нибудь незначительная случайность забирала их жизни. Поколение Эгмонта и Ливии ещё только двигалось к своему тридцатилетнему рубежу.

Единственная традиция, которую свято чтили все без исключения Кофинелли, была такой, что всех своих детей до шести лет они отправляли на плантацию в знак уважения к основателям династии, ведь капитал, которым обзавелись братья, до сих пор поддерживал семью. Несмотря на гибель плодородных земель и гнилостность испарений подступающих болот, из-за чего повышенная влажность создавала туман почти всякую ночь, главное здание до сих пор поддерживалось в относительном порядке, а внутри дом представлял собой поразительную коллекцию дивных и ценных вещей – всё то, что почти каждый член семьи считал нужным оставлять именно здесь. Так количество принесённых в дом вещей с каждым поколением росло. Ему по логике следовало бы быть идеальным домом для каждого Кофинелли, в которых так крепка была связь семейных уз, но в окружении ядовитых болот, с постоянной возможностью встречи с призраками, с внушаемой мыслью о должном смирении к тому, что их жизнь должна оборваться в молодом возрасте, обычно проходило детство, и дом предков казался опасным и сумрачным.

К тридцатым годам двадцатого века семью Кофинелли составляли только близнецы Ливия и Эгмонт. Были ещё многочисленный тётушки, но они не относились к семье, будучи сёстрами супругов, так что им было неведомо чувство нависшего родового проклятия. Расплачиваться должны были только эти последние отпрыски, и в силу этой расплаты у обоих не было детей. Предполагалось, что с кончиной близнецов должна закончиться и власть той неведомой силы, что пришла с Чёрного континента несколько столетий назад, дабы покарать непрошенных захватчиков-поработителей.

Обо всём этом размышляла Ливия, пока поезд мчал её к той жизни, от которой она когда-то скрылась, уверенная, что рок не властен преодолевать значительные расстояния. Но она жестоко ошибалась, и то, что было суждено, всё равно произошло.

С железнодорожной станции она наняла такси до плантации и была тотчас узнана, потому что никто кроме владельцев не осмеливался заявляться в это гиблое место. Брат почувствовал её приближение, и вышел на крыльцо в тот самый момент, когда такси остановилось. Расплатившись, Ливия вышла и осмотрелась, а водитель тотчас поддал газку. Разговоры на сегодня в его ближайшем кругу обеспечены. Будут теперь гадать, чего ради оба владельца вернулись в свой дом. Уж не из-за проклятия ли, ведь оно всем здешним хорошо известно. А в детских воспоминаниях женщины плантация казалась более обширной, теперь же она видела покосившееся, пусть и в помпезном стиле, здание на тесном клочке земли, свободном от болот. Своей пышной постройкой, которая значительно облезла, дом ныне казался жалким, но при этом напоминал и чудовище, готовое поглотить Ливию и навсегда забрать её от света и красок этого мира.

Видя, что сестра колеблется, застыв в нерешительности на месте, Эгмонт сам спустился к ней, и только тогда она улыбнулась ему и раскрыла объятия.

– Эгмонт, мы три года не виделись…, – прошептала она.

– Это не имеет значения, дорогая. Теперь нас ничто не разлучит. Пойдём в дом, – он забрал у неё багаж и первым поднялся по пяти ступеням когда-то такого роскошного крыльца с фронтоном и колоннами.

Ливия ещё раз сравнила дом с неведомым чудищем, которому она собиралась добровольно отдать себя.

Внутри пахло запустением и гниением. За домом должен был присматривать какой-то человек, но он, вероятно, пренебрегал своими обязанностями, зная и о том, что здесь обитают призраки, и о том, что вся эта местность проклята. Когда Ливия была ребёнком, ей казалось, что таинственность переполняет этот дом, но теперь она видела лишь ужасное нагромождение всевозможных вещей – все эти бесчисленными приобретения прошлых поколений семьи, которые без всякого порядка были разложены, расставлены и развешаны повсюду. И, несмотря на обилие окон, в доме всё равно было тускло. Даже в ясную погоду испарения с болот рассеивали солнечный свет.

– Ты ещё помнишь, где твоя комната? – подал голос Эгмонт.

– Конечно. Я помню каждую вещь в этом доме.

– Я тоже.

Но он всё равно проводил её до её комнаты и поставил саквояж у двери.

– Я прикупил кое-чего съестного. Буду ждать тебя через полчаса в столовой.

– Не думаю, что смогу съесть хотя бы кусочек.

– Ты должна. Пока ещё рано, – с этими словами он удалился, бесшумно ступая по длинному коридору с анфиладами комнат.

Ливия прекрасно понимала, что значит эта фраза, и от этого ей стало ещё тяжелее. Она только что вынужденно оставила жизнь, которая ей нравилась, и хотела только одного – чтобы здесь всё для неё закончилось как можно скорее, но даже в этой малости ей было отказано по распоряжению каких-то неведомых сил.

Ей с самых малых лет вдалбливали о проклятии семьи, о том, как каждый член семьи получал знамение незадолго до своей гибели, по которому ему следовало вернуться в родовое гнездо, чтобы пополнить ряды почивших – трёх основателей рода и их детей, и детей их детей. А когда человек являлся, дом затягивал, явления могли продолжаться, появлялись призраки и случались и другие странные вещи.

Копаясь в саквояже, Ливия обнаружила, что машинально захватила с собой то изумрудное платье, в котором была на вечеринке. Женщина решила надеть его прямо сейчас. Раз уже ей не удалось поносить его в другом месте, это будет достойный повод встретить именно в нём свою кончину.

Эгмонт в одиночестве сидел в столовой, дожидаясь сестры. Он ждал возвращения в этот дом всю жизнь подсознательно, но сейчас всё в нём противилось. Почему он должен расплачиваться за кровавые грехи предков? Говорили, что порой те, на кого наложил свой отпечаток старина смерть, слышали голоса своих дальних родственников из могил, а кладбище-то недалеко, вон там, за болотом с северной стороны. Неужели и он будет вынужден слышать эти проклятые голоса и подчиняться им, словно безвольная марионетка? Дух его постепенно наполнялся яростью. Со злостью смотрел он на портрет красавицы, на единственный портрет в столовой, обшитой деревянными панелями, изображающий его прапрабабку. На эту их далёкую родственницу сильно походила Ливия, только у его сестры нет времени на обзаведение собственной семьёй. Внезапно ему захотелось бросить в портрет коркой хлеба, он уже сжал её в руке, как вдруг дама взглянула на него с печальной улыбкой и склонила голову, как бы прося пощадить её.

Это было второе знамение, и Эгмонт замер. В этом доме странные вещи видели только те, кому грозила скорая гибель.

В это же самое время Ливия как раз выходила из своей комнаты. На площадке между этажами были установлены рыцарские латы. Внезапно они пришли в движение и начали спускаться впереди самой Ливии, но сестра отнеслась к очередному знамению куда лучше брата. Она просто продолжила сувой путь, не упуская из виду и лат. Те прошествовали в столовую, не издавая и мельчайшего лязга своим металлом, и, когда Ливия тоже туда последовала, она уже не застала там ничего сверхъестественного. Эгмонт сидел за столом, подперев щёку рукой, но в выражении его лица тоже крылось то, что он видел только что нечто необычное.

– Прекрасно выглядишь, – однако похвалил он вместо того, чтобы поведать о своих наблюдениях.

Ливия криво улыбнулась, усевшись за второй прибор по соседству.

– Ты тоже их видел? – мягко уточнила она, замечая, что у Эгмонта воспалённые глаза.

– Кого?

– Рыцарские латы, что стоят на площадке между этажами. Они спустились к тебе прямо передо мной.

– Нет, я вот пытался общаться с этой, – он кивнул на портрет. – Но то, что видела ты, куда интереснее. Пойдём посмотрим на латы.

Они вместе поднялись из-за стола и вместе отправились наверх. Латы стояли на месте, и даже слой пыли на них говорил, что они не совершали никаких перемещений.

– Нам было явлено ещё одно знамение.

На это Эгмонт только кивнул. Он настолько привык к мысли об ожидании того, что они обречены, и ко всем странностям, каковые в этом доме считались нормальным явлением, что теперь от всего этого сверхъестественного не испытывал ничего, кроме полного равнодушия.

– Что же нам теперь делать? – прошептала Ливия, вцепляясь в братский рукав. Она заметила на потолке большую трещину, которой в дни её детства не было. Дом совсем рассыпался, а следить за порядком было некому.

– Ждать, – Эгмонт похлопал её по ладони, которую она просунула ему под локоть. – Что мы ещё можем?

Ливия хотела спросить, чего именно им ждать, сколько ещё впереди должно быть знамений, после которых разразится нечто ужасное для них обоих, но в этот самый момент раздался стук дверного молота. Кто-то из их предков попытался пошутить не самым лучшим образом, заменив обычные бронзовые кольца коваными изображениями подков, тем самым намереваясь привлечь в загибающийся дом удачу, да ничего из его замысла не вышло. Господский дом на плантации лишь стал ещё более чудаковатым на вид.

– Кого это занесло к нам в столь поздний час? – вырвалось у Эгмонта.

– Давай не будем открывать, – предложила Ливия, испугавшись вдруг, что снаружи может таиться нечто такое, чего она просто не вынесет.

– Придётся открыть. Если не откроем, незваный гость может не уйти, а околачиваться вокруг дома. Это кто-нибудь из городских, они все такие любопытные. Возвращайся в столовую, дорогая, а я прогоню их.

Но за дверью оказался совершенно незнакомый господин, внешний вид которого говорил, что он из высшего общества.

– Чем могу помочь, сэр? – отозвался Эгмонт с явной неохотой.

– Вы брат Ливии?

– Да, а вы кем будете?

– Я её жених. Фиделио Капункулос. Могу я поговорить с Ливией?

– Мне очень жаль, но сестра больна и не может никого принять.

– Для меня она сделает исключение, особенно когда узнает, что я проделал весь этот долгий путь ради неё.

На лице Эгмонта отразилось замешательство, он спешно придумывал, как бы отослать незваного гостя прочь.

– Эгмонт, кто там? – вдруг раздался тихий голосок Ливии, который Фиделио узнал бы, будь он тише в тысячу раз.

– Ливия, это я, – Фиделио распахнул плечом тяжёлую дверь, не поморщившись, и теперь пытался протиснуться мимо Эгмонта.

– Фиделио! Как ты меня нашёл? Не стоило тебе приезжать… Пропусти его, Эгмонт.

Нетерпеливо оттолкнув брата, она бросилась обнимать этого верного мужчину, а он был поражён её противоречивыми словами и бурным всплеском чувств.

Женщина не верила, что её прежняя жизнь настигла её здесь, в этом мрачном месте. Она была так… рада. И в то же время в ней зашевелилось беспокойство, что здесь она не сможет уберечь этого любящего мужчину от опасности.

– После того, как ты сбежала с вечеринки, я не находил себе места. Я поехал к тебе, но там тебя уже не застал. Хорошо, что швейцар на входе запомнил, как ты говорила таксисту доставить тебя на вокзал. На вокзале был только один поезд, уходящий в это время. Сличив его направление с тем, что я услышал от тебя, я понял, что ты отправляешься в своё родовое гнездо. Мне оставалось только дождаться следующего поезда, ну а здесь, похоже, всем хорошо известен ваш дом.

– О, Фиделио, тебе не следовало ехать за мной! – молвила Ливия, однако вцепляясь в него сильнее.

– Разве ты не рада меня видеть?

– Очень рада, но… Теперь тебе опасно находиться рядом со мной.

– Что за глупости ты говоришь, Ливия?!

– Ты должен уехать. Прошу тебя.

– Но я не могу, даже если бы ты настаивала. Поезда до завтра не пойдут, я узнавал на станции. Не ночевать же мне под открытым небом, в самом деле, потому что я из любви к тебе проделал весь этот долгий путь.

– Послушайте, мистер, сестра ведь сказала, что не хочет вас видеть, так что проваливали бы вы с нашего по…

– Погоди, Эгмонт. Фиделио и впрямь придётся остаться у нас на ночь. Собирается гроза. Мы не можем запятнать честь наших предков отказом в гостеприимстве. Пусть он останется. Пожалуйста.

– Хорошо, – Эгмонт сделал уступку исключительно ради сестры, – но пусть помнит, что в этом доме он не желанный гость.

Он запер дверь на все запоры и гордо направился обратно в столовую. Ливия мило улыбнулась своему возлюбленному и шепнула:

– Не обращай внимания.

Фиделио поспешил подать ей руку, и они оба направились следом за Эгмонтом.

Молодой женщине едва верилось, что её избранник явился к ней сюда, где она уже едва ли не собиралась похоронить себя заживо. Он был частью другого мира, и она надеялась, что он сумеет как-нибудь её вызволить из того кошмара, что ей должен выпасть в конечном итоге. Фиделио же видел в Эгмонте своего непримиримого соперника, вот только понять не мог, чем перешёл ему дорогу, если только это была не обычная ревность к сестре, на которую он имел какие-то особые виды. Он явно чувствовал в атмосфере дома что-то недоброе, и решил наблюдать за Ливией в оба глаза, чтобы незаметно оберегать её, уж очень ему не нравилось, что этот её брат смотрит на неё как на свою собственность.

Ужин прошёл в давящей тишине. Фиделио тоже выделили прибор, и ему пришлось приняться за ужин, несмотря на то, что есть совершенно не хотелось. Ливия не поднимала глаз, уткнувшись в свою миску с кашей, но больше копалась в ней. Её брат то и дело переводил свой взгляд на портрет прекрасной дамы на стене, точно ожидая от неё какого-то указания. Так что Фиделио первым покончил с едой. Эгмонт тотчас это заметил и сразу встал, предлагая проводить гостя в его комнату. Ливия тоже поднялась, явно радуясь, что можно оставить кашу.

– А ты куда? – осадил её брат.

– Помочь с подготовкой комнаты, – отозвалась она, как сказала бы любая другая женщина на её месте.

– Нет. Оставайся здесь и доедай. В нашем доме нет комнат, которые были бы не подготовлены для приёма гостей.

От Фиделио не укрылось, что Ливия вынуждена подчиняться брату без особого желания, поэтому решил про себя, что постарается увезти её отсюда как можно скорее. Но пока он решил делать вид, что ничего такого не замечает, и внешне признавать над собой главенство Эгмонта. Ему хотелось забыть о том чувстве, которое тревожило его – о том, что здесь Ливии угрожает большая опасность, хотя она сама же добровольно (так ли?) и внезапно сюда приехала.

Он догадывался, что после выходки Ливии ему отведут комнату непременно в самой дальней части дома, и усмехнулся про себя, когда именно так и вышло, но унывать не стал. Он благополучно заметил, где находится комната Ливии, увидев через полуотворённую дверь её саквояж на полу, который он хорошо знал, так как именно его она брала с собой для поездки с ним к морю. Несколько позже он непременно к ней придёт для серьёзного разговора, а, если потребуется, то и силой увезёт свою дорогую подругу из этого места. Пусть же пока Эгмонт воспринимает его всего лишь как досадную помеху.

Хозяин дома был не слишком любезен и многословен. Он прикрыл ставни от начинающего усиливаться ветра, поставил на прикроватную тумбочку зажжённую масляную лампу, извинившись за то, что в старом доме не полностью проведено электричество, пожелал доброй ночи и удалился. Хорошо ещё, что дверь комнаты не запер.

Фиделио переменил рубашку с дороги, сполоснул лицо холодной водой из кувшина с мыслью, что на этой ветхой плантации всё ещё довольствуются дедовскими способами, и выглянул в окно. Свинцовые тучи угрожающие собирались на темнеющем горизонте, а удушливая атмосфера поднялась до невероятных высот: в самом скором времени непременно должна была разразиться гроза. Испарения с болот уже преобразовались в плотный туман и местами несильно светились. Если каждый день наблюдать подобную картину, то рано или поздно сойдёшь с ума. Маловероятно, чтобы кто-нибудь согласился купить этот переполненный старинным добром дом со всеми прилегающими к нему землями, так что единственный выход был брату с сестрой навсегда покинуть это место и забыть о нём, но вот по какой-то причине они поступили как раз наоборот и снова оказались здесь.

Время тянулось как вечность, но Фиделио заставил себя не сразу выйти из комнаты, рассчитав, когда именно может точно застать Ливию у себя. Он долго прислушивался, прежде чем открыть дверь и выйти в коридор. К счастью, мягкая ковровая дорожка приглушала любые шаги.

У комнаты Ливии Фиделио в нерешительности остановился. Дверь была неплотно притворена, и он невольно услышал возбуждённые голоса спорщиков.

– А я снова объясняю тебе, – звенел нотками обиды резкий голосок Ливии, – что Фиделио возродил во мне любовь, на которую я уже не надеялась после гибели своего первого жениха. Но тебе никогда не понять этого моего желания, потому что ты сам прожил без любви всю жизнь и, как я вижу, нисколько в ней не нуждаешься.

– Ты ошибаешься, Ливия. Если бы ты не уехала первая, то знала бы обо мне намного больше.

– Ты прекрасно знаешь, почему я так поступила. Я больше не могла тут жить.

– Да, и у тебя было прекрасно проведённое десятилетие, так что теперь ты должна отблагодарить семью за это. Ты знаешь, что нас ждёт, так что отошли своего кавалера утром. Так будет лучше в первую очередь для него.

На этом терпение Фиделио иссякло, он решительно постучал и, не дожидаясь приглашения, переступил порог. Его глазам предстала картина отнюдь не воинственная, как можно было судить, исходя из столь эмоциональных речей. Ливия, одетая, лежала на разобранной постели, а Эгмонт сидел на плетёном стуле у окна.

– Я же сказал, что Ливии нездоровится. Неужели это так трудно понять? – Эгмонт, всё ещё возбуждённый спором с сестрой, едва ли смог подавить недовольство.

– Я бы хотел поговорить с ней наедине, если не возражаете, – Фиделио проигнорировал выпад брата, точно его здесь и не было.

– Пожалуйста, Эгмонт, это необходимо, – поддержала возлюбленного сестра.

– Надеюсь, ты примешь правильное решение, – молвил он, вставая, и покинул комнату скорым шагом.

Фиделио убедился, что он ушёл, а не собирается подслушивать за дверью, и только тогда подсел к Ливии, которая улыбнулась ему своей кроткой улыбкой, которую он так ценил.

– Дорогая, – молвил он, сжимая с нежностью её руки, – ты должна покинуть этот дом со мной как можно скорее. Вся эта обстановка сказывается на тебе негативно.

– Я знаю, – печально вздохнула она и устремила взгляд в окно, откуда открывался вид на небольшую часть самых свежих захоронений, – но я не могу уйти.

– Ты говоришь глупость. Конечно, можешь. Это так просто – встать и уйти со мной. Переночуем в гостинице или на вокзале, а затем сядем на поезд. Не бери с собой ничего, я всё смогу тебе купить. Или ты боишься гнева своего брата? Поверь, я сумею защитить тебя от его нападок.

– Нет, Эгмонт тут ни при чём. Он такая же жертва, как и я.

– Тогда тем более мы можем уйти прямо сейчас.

– Нет, ты не понимаешь…

– Так объясни мне. Объясни, Ливия! Я не понимаю ни черта с тех самых пор, как ты сбежала от меня на вечеринке, а потом я как дурак поехал за тобой сюда.

– Пожалуйста, не выражайся!

– Ты больше не любишь меня? Скажи мне это прямо, и я покину твой дом один прямо сейчас.

– Нет, Фиделио, я по-прежнему люблю тебя больше всего на свете. Как я уже сказала своему братцу, ты снова научил меня жить после гибели моего первого жениха.

– Раз так, ты должна рассказать мне всё то, чего я пока не знаю.

– Не рассказать. Я покажу тебе, но для этого мы должны отправиться на небольшую прогулку. Ты готов пойти прямо сейчас?

– На улице портится погода, Ливия, но если это так необходимо…

– Плохая погода – наименьшее, что должно волновать тебя в нашем доме.

Ливия живо вскочила с постели и начала зажигать устаревшую лампу, которая стояла на полу, а Фиделио наблюдал, как она это делает. Затем, взяв её в руки, она поманила возлюбленного за собой к двери.

– Брату бы не понравилось, если бы он узнал, куда я собираюсь тебя отвести, так что постараемся не шуметь, – она извиняюще улыбнулась ему и первой юркнула в коридор.

Фиделио оставалось только следовать за подругой, а она повела его какими-то странными переходами, используя в качестве источника света одну лишь свою переносную лампу, которая вовсе не рассеивала мрака, опутавшего этот сверх меры загромождённый дом. Несколько раз он ударялся носком ботинка обо что-то, и этот малейший звук Ливия улавливала и шикала на него, и то же повторялось, когда он пытался сказать, что бы она шла чуточку помедленнее, потому что он вынужден почти вслепую двигаться за ней в непривычной обстановке. Они спустились в подвал и пошли подземным коридором. Несмотря на то, что он был облицован камнем, с потолка местами сочилась вода, и под ногами вода тоже кое-где хлюпала, а ещё где-то капало. Ливия точно не замечала грязи и рассказывала ему вкратце всё, что знала сама, о проклятии своего рода. Мужчина слушал, а про себя надеялся, что ему удастся легче уговорить её там, куда она его ведёт, незамедлительно с ним покинуть этот отвратительный дом и саму плантацию, в которой такая удушающая обстановка.

Наконец, двое вошли в небольшую подземную крипту трёхвековой давности. Он же ожидал чего-то большего, нежели просто склепа.

– Вот, здесь похоронены три родоначальника моей семьи, – начала Ливия печальным голосом. – Три брата, которые отстроили всю эту плантацию, – Пабло, Паоло и Андреас.

– И что же, их души каким-то неведомым образом призвали тебя сюда, чтобы ты похоронила себя в этом доме? – не удержался Фиделио от колкости просто потому, что в очередной раз рассердился на женские причуды, которые таким мужчинам как он не дано понять.

– Ты бы не шутил так глупо, если бы у тебя была такая семья, как у меня, – покачала головой Ливия, нисколько не сердясь на его глупую выходку. – Но идём дальше.

Они стали выбираться из крипты, поднимаясь по низеньким ступеням, которые можно было обычным шагом преодолевать по три штуки за раз. Ступени сгладились и истёрлись не только от времени, по ним бессчётное множество раз проходили ноги Кофинелли и тех, кого они приводили с собой. Каждое поколение детей тоже приходило сюда, пугая друг друга страшилками. Ливия с Эгмонтом ещё помнили эти моменты. И нет ничего удивительного, что близнецы были такими впечатлительными натурами и так тонко разбирались в искусстве, ведь детство, проведённое в подобном месте, должно было сказаться на их темпераменте и предпочтениях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.