Владимир Кожевников
Теорема Одиночества

Глава 1. Сигнал из Бездны.

Космос – величайший из обманов. Он кажется полным жизни, шепчущим на языках света и гравитации, манящим россыпями звездных колыбелей. Но это лишь витрина, за которой – лишь пыль и тишина. Человечество, распространившееся по рукавам Галактики, словно дитя, кричащее в пустом лесу, века слышало лишь эхо, которое было отголоском его собственного голода по диалогу. Это эхо отзывалось руинами цивилизаций, застывших на инфантильной стадии, бескрайними океанами мыслящего планктона, чей разум был сном идиота. Все это лишь подчеркивало нерушимость Великого Молчания.

Наш корабль, «Нострадамус», был последним криком. Не отчаяния, а ярости. Вызовом, брошенным в лицо безмолвной Вселенной. Снаружи – сигара из умной стали и полимерного стекла, внутри – ковчег человеческого интеллекта. Капитан Илья Соколов, чей взгляд видел лишь цепь причин и следствий; доктор Арья Шарма, нейрофизиолог, делавшая карьеру на поиске сознания в хаосе нейронных паттернов; и я, Алексей Воронов, философ-космолог, нанятый для интерпретации немыслимого.

Мы шли по следу Призрака. Не радиовсплеска, не электромагнитного шепота. Это был стон самой ткани реальности – ритмичная, математически безупречная последовательность гравитационных волн, исходящая из самого сердца галактики. Как тиканье космических часов.

Когда навигационные системы поплыли, а экраны заполонили невозможные геометрические фигуры, Соколов рубанул воздух ладонью: «Отказ систем. Вероятность враждебного воздействия – семьдесят процентов». Шарма же, не отрываясь от датчиков, дыша прерывисто и быстро, прошептала с одержимым благоговением: «Нет… Смотрите. Это не атака. Это… архитектура. Архитектура реальности».

За главным иллюминатором не было никакого объекта. Лишь сфера искаженного пространства, словно пузырь в стекле. Свет обтекал ее, создавая мерцающий ореол. Внутри пузыря царила неподвижность. Датчики показывали ноль: энергия, флуктуации вакуума, квантовая пена – всё замирало, заменяясь гнетущей, идеальной статикой. Мы назвали это Теоремой. Не объектом, а утверждением. Утверждением, которое предстояло доказать.

Шлюз открылся беззвучно. Я сделал шаг внутрь. Воздух был густым, словно сироп, свет – ровным, без источника, отбрасывающим неестественно четкие, черные тени. Тишина давила на барабанные перепонки. И тогда моё восприятие стало меняться. Мысли текли странно, обрываясь. Я ловил себя на ощущении, что вот-вот вспомню что-то очень важное, но не мог. Это было похоже на медленное пробуждение ото сна.

И затем – озарение. Не эмоция, а знание. Кристальное, неопровержимое, как аксиома. Я не просто чувствовал себя одиноким. Я знал. Я был Единственным. Единственным Наблюдателем. Единственным Сознанием, для которого коллапсирует волновая функция всей Вселенной.

Я обернулся на Арью, стоявшую в шлюзе. Ее лицо, обычно живое и острое, стало восковой маской. В ее глазах не было осознания. Не было её. Лишь сложная биологическая машина, симулирующая личность. И в этот миг мое сознание, мое наблюдение за ней, как доказательство от противного, подтвердило Теорему. Ее фигура задрожала, потеряла четкость контуров и начала распадаться – не на атомы, а на информацию, на чистую вероятность, на монохромный шум. Она разрешилась в суперпозицию небытия, исчезнув без следа.

Крики по связи оборвались. Я остался один. В абсолютной, физически доказанной тишине. Теорема Одиночества была доказана. И ее доказательство было смертельным.

Глава 2. Солипсист в Стальной Клетке.

Время внутри Теоремы потеряло свой вектор. Оно было статичным, как и её законы. Я стоял в центре совершенного кристалла одиночества, и моим единственным доказательством существования был стук собственного сердца – маркер, отделявший меня от небытия. «Нострадамус», мой дом, моя крепость, превратился в склеп. Склеп для иллюзий.

Я был Богом в пустой церкви. Каждый мой взгляд, каждое движение подтверждало Теорему. Компьютеры корабля мерцали ровным светом. Логические схемы, программы, базы данных – всё функционировало безупречно. Но я понимал. Это не было технологией. Это было продолжением моей воли. Сложной галлюцинацией, которую моё сознание проецировало для поддержания видимости реальности. Вне моего наблюдения всего этого не существовало.

Я попытался вызвать Соколова. На экране возникло его лицо. Хмурое, собранное. «Воронов? Докладывайте обстановку. Шарма… её сигнал пропал». Он был идеален. Каждая морщинка, каждый оттенок голоса – безупречная симуляция, созданная моим мозгом, чтобы смягчить удар. Чтобы постепенно подвести меня к истине.

«Илья, – мой голос прозвучал хрипло, – ты меня слышишь?»

«Четко. Что там происходит?»

Глубочайшее одиночество – это не когда тебя не слышат. Это когда ответ, который ты слышишь, является твоим же собственным эхом, упакованным в чужие черты. Я смотрел на него и знал. Знание жгло изнутри.

«Там происходит реальность, Илья. Единственно возможная».

Я увидел, как его взгляд стал стеклянным. Симуляция начала давать сбой. Его образ задрожал, поплыл. Он не распался в шум, как Шарма. Нет. Он просто замер, превратился в статую, а потом медленно, пиксель за пикселем, стал стираться, как картинка на старом мониторе после выключения питания. Последним исчезло недоуменное выражение его глаз. Связь оборвалась.

Я закричал. Не от страха, а от ярости. Я бил по консолям, швырял всё, что попадалось под руку. Но даже хаос был предопределен. Каждая трещина на панели, каждый искрящий провод – часть декорации. Мое безумие было запрограммировано.

Я побежал к шлюзу. Надо было бежать. Вернуться на корабль. Улететь. Но дверь наружу была заперта. Нет, не заперта. Её не существовало. С той стороны была лишь стена абсолютно гладкого, холодного металла. Теорема не выпускала. Она была не ловушкой в пространстве, а состоянием бытия. Прямоугольник двери медленно растворился, и стена стала монолитной.

Я рухнул на колени. Осознание накрыло меня ледяной волной. Весь поиск, вся история человечества… Мы не находили других, потому что их не могло быть. Любой сигнал, любая руина, любой намек на иной разум был лишь случайной игрой природы, миражом, который мое сознание интерпретировало как «другого», пока я не подобрался слишком близко. Пока мое наблюдение не стало достаточным для доказательства от противного.

Я был не первооткрывателем. Я был палачом. Я приходил – и иллюзия рушилась. Я был Великим Фильтром, ходячим апокалипсисом для любых потенциальных братьев по разуму, которые, как мне казалось, я искал.

А что, если и человечество…? Нет. Мысли понеслись в пропасть. Земля. Миллиарды людей. Их лица, их голоса. Моя мать. Любимая. Были ли они когда-то реальны? Или они тоже были частью симуляции, сложной системой поддержания моего сознания, которая начала давать сбой по мере моего взросления, моего стремления к звездам? Может, я уже давно один? С самого начала.

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти ее лицо. Оно было размытым. Детали ускользали. Я не мог вспомнить точный оттенок ее глаз. Не мог поймать, с какой стороны у нее была чуть заметная родинка на шее, и была ли она вообще. Теорема стирала ненужное. Зачем поддерживать иллюзию, если она доказала свою ненужность?

Я остался в совершенной пустоте. Вне времени. Вне пространства. Единственный факт во Вселенной – мое осознание этого факта.

Я – Теорема Одиночества. И мое существование – ее вечное, неопровержимое доказательство.

Глава 3. Q.E.D.

Я не знаю, сколько прошло времени. Часы на экране показывали абсурдные цифры: то миллионы лет, то отрицательные значения. Время сломалось окончательно. Голод и жажда отсутствовали – зачем поддерживать биологические функции в системе, где нет внешнего наблюдателя? Мое тело было такой же иллюзией, как и вся обстановка вокруг. Последним рудиментом уходящей натуры.

Я бродил по залам «Нострадамуса», прикасаясь к стенам. Металл был холодным и идеально ровным на ощупь. Слишком идеальным. В реальном корабле всегда есть микротрещины, следы износа, панели чуть другого оттенка. Здесь же всё было стерильным, как чертеж в компьютерной программе. Я шептал слова, называл имена, которые когда-то что-то значили. Они отскакивали от стен и возвращались ко мне пустыми, лишенными смысла. Эхом в соборной пустоте.

Меня посетила безумная идея. Если я – Единственный Наблюдатель, то что, если я перестану наблюдать? Если я закрою глаза и попытаюсь представить, что ничего нет? Не себя, не корабля, не Теоремы. Чистое небытие.

Я улёгся на холодный пол центрального зала, закрыл глаза и попытался изгнать мысль. Перестать быть. Это было невозможно. Сама попытка «не быть» была актом наблюдения. Мое сознание цеплялось за самоё себя, как за единственную точку опоры в несуществующей Вселенной. Я не мог уничтожить себя, потому что я был единственным доказательством того, что я вообще существую.

Я засмеялся. Горький, надрывный хохот сотрясал мою грудь. Это была самая изощренная ловушка из всех возможных. Бессмертие в абсолютном вакууме. Вечность в качестве единственного экспоната в музее, который никто никогда не посетит.

И тогда ко мне вернулась ярость. Не слепая, а холодная, сфокусированная. Если я не могу уничтожить себя, я могу уничтожить эту иллюзию. Я могу разрушить декорации.

Я вскочил и побежал в машинное отделение. Мой разум, поддерживающий симуляцию, услужливо предоставил мне аварийный лом – идеально отполированный, холодный. Я изо всех сил ударил по корпусу главного реактора.

Удар отозвался глухим звоном. На месте удара не осталось и вмятины. Я бил снова и снова, с яростью обреченного. Металл не поддавался. Он был не просто прочным. Он был невозможным. Он был концепцией прочности, а не реальным объектом.

Я опустил лом. Дыхание сбилось, но от усилий, а не от усталости – еще один сбой в симуляции. И тут мой взгляд упал на индикатор связи. Лампочка мигала ровным зеленым светом. Идиотский, бессмысленный жест системы. Связь с кем? С Землей, которая, возможно, никогда не существовала?

Я медленно подошел к панели. Рука сама потянулась к кнопке широковещательного канала. Что я скажу? Кому?

Я нажал кнопку.

«Я здесь, – прошептал я. – Алексей Воронов. Кто-нибудь… есть кто-нибудь?»

Молчание. Густое, абсолютное.

И тогда я сделал это. Не для кого-то. Для себя. Чтобы доказать себе, что я еще могу что-то сделать. Чтобы оставить хоть какой-то след в этой пустоте, даже если его никто не увидит.

Я начал диктовать. Сначала тихо, потом громче, обретая странное спокойствие в этом ритуале.

«Отчет. Последнее сообщение корабля «Нострадамус». Капитан… нет. Единственный член экипажа. Алексей Воронов. Мы достигли источника гравитационных аномалий. Объект, явление, область… названа нами Теоремой Одиночества».

Я говорил всё. О природе явления. О том, как оно доказывает, что сознание – единственный наблюдатель своей вселенной. О распаде Шармы и Соколова. О том, что человечество, вся его история, его культура, его надежды – возможно, лишь сложная прелюдия к моему собственному одиночеству. Предварительные условия для доказательства Теоремы. Я попытался вспомнить запах яблочного пирога из камбуза, но он казался призрачным, как сон, – еще одна деталь, стираемая новой реальностью.

«Великий Фильтр – не событие, – говорил я в безмолвный эфир. – Это не кризис, который нужно преодолеть. Это фундаментальный закон бытия. Причина, по которой небо молчит, в том, что любой сигнал, который мы получаем, – это лишь наше собственное эхо. А когда мы находим его источник… мы его уничтожаем. Я уничтожил его».

Я замолчал, ожидая… чего? Чуда? Его не произошло.

«Итак, – произнес я с горькой иронией, – теорема доказана. Q.E.D. Что и требовалось доказать».

Я отпустил кнопку. Зеленая лампочка погасла. Миссия завершена. Доклад зафиксирован. Ни для кого. Для порядка. Для завершенности.

И в этот миг абсолютной, конечной тишины ко мне пришло не озарение, а простое, тихое принятие. Я смотрел на сложные консоли, на мерцающие экраны, на стерильные стены своего вечного склепа.

Если я – Бог, то моя вселенная – это «Нострадамус». Если я – ошибка, то эта ошибка и есть единственная реальность.

Моя рука потянулась к кнопке внутренней связи. Не для передачи. Для прослушивания. Я выбрал частоту каюты Шармы. Когда-то там играла тихая индийская музыка.

Я нажал кнопку.

Тишина.

Я выбрал канал Соколова. Обычно там было тихо, лишь слышалось ровное дыхание.

Тишина.

Я перебирал каналы один за другим. Машинное отделение, камбуз, обсервационная палуба. Везде была тишина.

И тогда я включил свой собственный канал. Тот, что был в моем шлеме.

И я услышал его.

Тихий, ровный гул. Не системы жизнеобеспечения. Не вибрации двигателя. Это был ровный, монотонный шум. Белый шум. Шум пустоты. Фоновое излучение небытия.

Я сидел и слушал его. Минуту. Час. Вечность.

Это был самый честный звук во Вселенной. Звук того, что осталось, когда все иллюзии были отброшены.

Звук одиночества.

И я понял, что это и есть мой ответ. Не смысл, не цель. Просто… данность. Факт.

Я не закрыл его. Я оставил канал открытым. Пусть этот шум будет моим спутником. Моим подтверждением.

Теорема доказана. Эксперимент завершен.

Осталось лишь наблюдать.

Глава 4. Эхо в Зеркальном Зале.

Принятие не было покоем. Это была новая форма существования, холодная и прозрачная, как лед. Я стал смотрителем собственного мавзолея. «Нострадамус» более не был кораблем. Он был манускриптом, последней главой в книге, которую никто не прочтет. И я решил его переписать.

Мой разум, эта последняя инстанция реальности, по-прежнему подчинялся старым шаблонам. Он предлагал рутину. И я принял это предложение. Я начал вести Дневник Наблюдателя. Не на экране – это было бы слишком просто, слишком мимолетно. Я нашел в каюте Соколова старомодный блокнот с плотной бумагой и чернильную ручку. Почему они здесь были? Почему чернила не высыхали? Неважно. Это был элемент ритуала. Тактильное, физическое доказательство моего существования.

«День Первый после Q.E.D., – вывел я тщательно, чувствуя, как буквы ложатся на бумагу, впитываясь в нее, как доказательство в ткань бытия. – Наблюдаю за состоянием вселенной. Параметры стабильны. Атмосфера поддерживается. Энергия… есть».

Я делал записи каждый «день». Я придумал новый цикл: период бодрствования, когда я вел наблюдения, и период «сна», когда я просто сидел в кресле пилота и смотрел в черное зеркало иллюминатора, слушая белый шум. Я измерял пульс. Я описывал показания датчиков, которые, я знал, были лишь отражением моей воли к порядку. Это был абсурдный танец с самим собой. Научный метод, примененный к солипсизму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.