Вера Чугуевская
С любовью, Мира

С любовью, Мира

Посвящаю эту книгу героям своей страны: тем, кто верой и правдой служит на благо моей Родины.

Посвящаю эту книгу каждой матери, сестре, жене, невесте и девушке, которые ждут своих героев.

Скоро буду, жди

Если сказать, что моя история началась на перроне, это будет ложью. Исходную точку событий, перевернувших мир, надо искать гораздо раньше. Эта точка не была ожидаемой кляксой в тетради у двоечника или неприятностью в чистовике у отличника. Она стала чернильным плевком, который невозможно отстирать контур пятна навсегда отпечатается на каждом, кто оказался в зоне поражения. То февральское утро ничем не отличалось от множества предыдущих, но ближе к полудню мир раскололся надвое.

Нечто зловещее давно висело над нами, но одни этого не замечали, другие верили в лучшее, хотя находились и такие, кто искусственно нагнетал панику. Как бы то ни было, никто и представить себе не мог масштаба трагедии, которая вскоре накрыла нас с головой.

Обычно думаешь: киношники и писатели чересчур драматизируют военную тему, когда за нее берутся. Искусство диктует им свои условия – нужен накал страстей. Стараясь понравиться публике, они включают спецэффекты и выкручивают экспрессию на максимум, а нам не верится, что люди в жизни могут так реагировать, что в них на самом деле просыпаются эти пугающие эмоции и чувства.

Смотришь на экран, снисходительно киваешь: «Фильму простительно», – и не критикуешь авторов за преувеличенный драматизм.

Все, что ты видишь на экране, представляется далеким от твоей жизни поучительным сюжетом, поэтому в него не вникаешь на 100% процентов, разумом понимания – это просто фильм. Так относилась к делу и я – ровно до того момента, когда сама стала частью войны.

Помню, как мы слушали обращение президента. Осознание тяжёлых перемен подкатило к горлу и застыло липким комом, не давая сказать ни слова, хотя вопросы лежали на поверхности.

«Будет ли мобилизация? Когда? Кого будут призывать?» – едва прошел первый шок, я засыпала тебя вопросами. Твой ответ до сих пор вызывает у меня дрожь:

«Призовут – пойду. – Поразительно, с какой легкостью ты произнес эти слова – будто говорил об обычном походе за хлебом. – А пока не думай об этом: ни к чему тратить нервы напрасно. Живем как раньше».

Не получилось. Не только у нас, но и у сотен тысяч людей жизнь изменилась бесповоротно: закрытие производств, магазинов, предприятий. Список изменений бесконечен: потеря работы, страх за близких, постоянные провокационные новости в СМИ и предательство. Оно стало неотъемлемой частью будней – неважно, кто это был, видный деятель или сосед по лестничной площадке, рассуждающий о политике так, словно он в ней что-то понимает. Это отражалось на нас.

Я часто просыпалась от кошмаров, где видела, в которых тебя забирали люди в военной форме: хватали за шкирку и волокли к выходу. Я вцеплялась в тебя, старалась удержать, но каждый раз пальцы разжимались. Падала на колени и кричала вслед мольбы вперемешку с проклятиями, а ты просто растворялся в темноте. Потом целый день винила себя в том, что отпустила. Злилась на слабые пальцы – как они могли разжаться?

Ты стал больше времени проводить дома: прежние друзья и приятели в один миг потеряли к тебе интерес. Их разговоры сводились теперь к одной теме: что надо валить и как можно откосить.

Тебя это злило. Помню, ты ругал их гнидами и козлами, потому что они кормятся здесь, в России. Я переживала за тебя: было больно видеть в твоих синих глазах разочарование. Поэтому решила устроить настоящий праздник.

***

19 сентября – твой день рождения. Ты не собирался его отмечать, но я не могла оставить тебя без подарка. Долго копила на AirPods, которые ты хотел взамен старых. Apple – одна из компаний, которые вроде бы ушли, но на самом деле остались на рынке. Их товар просто стал дороже – вот и весь уход. Мало кто в здравом уме откажется от прибыли из такой большой страны, как наша. Вот и другие просто меняют названия продолжают и выпускать в прокат фильмы, продавать напитки и вещи…

Помнишь, как мы смеялись, когда пошли на «Аватара-2»:

«Почему в билете указан какой-то “Дубак?”. Боятся что ли, что их рассекретят?»

Да, санкции принесли с собой много забавных метаморфоз. Что же касается подарка, ты говорил, сжимая мою ладонь:

«Не выдумывай, Мира мне достаточно тебя на день рождения. И не вздумай устраивать ничего грандиозного! Хочу тихий вечер с тобой».

Я практически выполнила твою просьбу: у нас получился вечер умеренной громкости, если не считать небольшого перформанса в новом комплекте белья у тебя на коленях под ритмичную «Sweet Dreams». Губы ловили твою улыбку, спускались вниз по шее, пока пальцы расстегивали маленькие пуговки. Я вдыхала «Dior Sauvage», прокладывая тропинку поцелуев по твоему торсу. Дыхание сбилось, длинные пальцы сжимали волосы, твои хриплые стоны распаляли меня все сильнее.

Это одна из ночей, оставшихся мне в подарок, как воспоминание о любимом мужчине. Потом долгие месяцы мысленно возвращалась к этому счастливому вечеру.

Ты распаковал подарок на следующий день. Помню детский восторг и смущение на твоем лице, покрытом двухдневной щетиной:

– Мира, да ну ты что… зачем… так дорого!

– Нет милый, дорого, даже бесценно – это твои сияющие глаза и широкая улыбка, а остальное – пустяк, о котором и думать не стоит.

Нежное касание губ. Страсть ночи сменяется чувственными ласками, нежными поглаживаниями и едва слышными вздохами. Вспоминаю, и вдоль позвоночника бегут мурашки. Знал бы ты, как я хочу, чтобы следы твоих губ покрыли мое тело, навсегда оставшись со мной.

Мы словно забыли о внешнем мире и опасности, притаившейся в нем.

***

21 сентября. Мы вели себя как обычно, полностью поглощенные утренней рутиной: подъем, завтрак, поездка до парковки моего офиса. Мы оба совы, поэтому наши утренние разговоры сводятся к прикосновениям, взглядам и редким «угу», «да», «хорошо».

В нашем мире это не считается проблемой в отношениях или неуважением друг к другу: мы оба знаем цену слову и ценим минуты тишины, когда общаемся без его помощи. Правда, с десяток психологов охотно проанализировали бы эту привычку. Ты бы послал их к черту – просто и без затей, а я бы не стала упрекать тебя в грубости или невоспитанности, потому что и правда: пошли они к черту!

Ты везешь меня на работу: нам по пути, и это лишний повод провести время вместе. Едем, слушая музыку; радиоведущий посылает всем слушателям утренний заряд бодрости, когда ты тормозишь перед бизнес-центром, где расположен мой офис:

«Я заберу тебя, – ты широко улыбаешься, – подумай, какой сериал включим».

Это одна из традиций, сопровождающих нас с самого начала отношений. Помню тот вечер, когда впервые услышала: «А может, посмотрим “Бригаду”?». С того дня потянулась вереница из ситкомов, драм, мелодрам, детективов и бесконечной фантастики. Мне кажется, скоро не останется ни одного сериала, который мы не посмотрели бы вместе.

Быстро прохожу на рабочее место – в светлый кабинет с большими окнами, которыми виднеется набережная. В начале недели всегда много дел: отчеты, таблицы, письма. Приходится напрягать глаза, внимательно сверяя данные. Работа однообразная, в определенном смысле скучная, но условия хорошие, поэтому сижу. Обычно до обеда не получается даже голову поднять, но сегодня по офису пробежал тревожный шепот:

– Объявлено обращение президента.

– Что-то важное…

– Неужто мобилизация…

– Плохи дела на Украине…

12:53. Я подключаю наушники, нахожу онлайн-трансляцию.

В 12:55 начинается обращение:

«В этой ситуации считаю необходимым принять следующее решение – оно в полной мере адекватно угрозам, с которыми мы сталкиваемся, – а именно: для защиты нашей Родины, ее суверенитета и территориальной целостности, для обеспечения безопасности нашего народа и людей на освобожденных территориях считаю необходимым поддержать предложение Министерства обороны и Генерального штаба о проведении в Российской Федерации частичной мобилизации».

Президент продолжает речь, но смысл его слов от меня ускользает. Чувствую, как шею сдавливает незримая мощная лапища, наслаждаясь болезненной агонией на моем лице. Голову разрывает от мыслей:

«Ты призывного возраста».

«Ты был водителем в армии».

«У тебя нет хронических заболеваний».

«У нас нет троих детей, ради которых тебе дали бы отсрочку».

«А как же колено, которое ты повредил, но так и не прошел полноценный курс лечения?»

«А твоя подверженность ангинам?»

Каждая мысль разветвлялась, варианты множились, в миллиарде комбинаций и переменных была постоянная величина – плачевный исход. Сердце бешено колотилось. Каждая клеточка тела пульсировала, истошно вопя: «Тревога!»

В глазах потемнело, я была в секунде от истерики, когда на экране телефона высветилось короткое сообщение: «13:11: Не накручивай. Дома обсудим. Целую».

Ты написал эти слова уверенно и твердо, как будто на расстоянии ощутил надвигавшуюся на меня панику. Хватка невидимой лапы ослабла – дыхание понемногу выровнялось, дрожь в пальцах сошла на нет. Я вернулась на рабочее место и занялась рутиной: таблицы, отчеты, графики, звонки. Данные аналитики за последний месяц целиком заняли мои мысли. Я старалась не впускать в себя поднявшуюся суматоху, напоминавшую хаос на тонущем корабле.

Окружающее пространство сразу заполонили фейки, слухи, сплетни и мнения «экспертов», ничего не смыслящих в политике, но хорошо оплачиваемых сторонними ресурсами для создания нужного градуса кипения в обществе. От них коробило: это напоминало параграфы из учебника по истории, где рассказывали о пропаганде и подстрекательстве к революции.

Мне хотелось одного – доработать и оказаться дома, рядом с тобой.

20:09. Мы дома.

Готовлю ужин, но так отстраненно, что кажусь себе посторонним объектом вроде персонажа популярной игры «Sims», которым управляет сидящий за компьютером человек. Забавно и страшно время от времени допустить мысль, что мы и есть те самые персонажи, в таком случае хочется задать вопрос игроку: «Ты в своем уме?!» На плите скворчит плов и потрескивает чайник, рядом жужжит холодильник.

Я нарезаю овощи, когда ты заходишь на кухню. Не оборачиваюсь, потому что боюсь услышать страшное известие – один из тех ужасов, которые успела представить, и которые множатся в голове до сих пор.

Ты садишься, конечно, на свое любимое место – у стены. Смотришь на меня; чувствую спиной, как взгляд скользит по растрепанным волосам, домашним брюкам, пушистым тапочкам. Молчишь – это выбивает из колеи. Не хочу сама начинать разговор первой. Пожалуйста, услышь меня!

Тебе сейчас тоже трудно подобрать слова, способные успокоить, ведь тебя самого нужно успокаивать, но приходится быть или хотя бы притворяться сильным, чтобы дать почувствовать любимому человеку уверенность в завтрашнем дне.

Надежды на тихий спокойный ужин рушатся в замедленной съемке. Ни ты, ни я не в силах предотвратить катастрофу.

– Кир…– не выдерживаю я, но слова застревают в горле. Если начну о страхах, то быть слезам, а может, и истерике. – Что если пришлют повестку?

Мой голос дрожит – стараюсь совладать с собой, унять дрожь в пальцах, но ничего не выходит. Ты вздыхаешь, высокий лоб разрезают морщины. Только сейчас замечаю, какой усталый у тебя вид: сдвинутые брови, опущенные уголки губ и будто похудевший овал лица с острыми скулами. Становится стыдно за свою истеричную выходку, но сделанного не вернешь. Наблюдаю, как ты неторопливо откладываешь в сторону приборы, поднимаешь взгляд:

– Значит, пойду.

Твой безмятежный тон одновременно успокаивает и раздражает напряженные нервы: как можно так наплевательски относиться к себе?!

– Но… – в уголках глаз начинают собираться слезы. Пульс пробивает виски, из головы вылетают все слова. Я порываюсь что-то сказать – то открываю, то закрываю рот, но ни одного звука выдавить не удается кроме болезненного, – но…

–Что но? – Ты начинаешь закипать. – Предлагаешь уехать пересидеть? В Грузии? В Армении? В Турцию податься? Давно не отдыхала на море? Успела соскучиться? – На красивом лице от раздражения расползаются багровые пятна. – А может продать машину, квартиру и деньги пустить на взятки?

Сердце сжалось от обиды: почему ты не понимаешь меня и пытаешься сделать ответственной за то, в чем нет ни капли моей вины? Грубые слова повисли на кончике языка, едва не сорвавшись с него. К счастью, порыв удается сдержать; я делаю глубокий вдох. Дрожу от напряжения, но стараюсь не выплескивать его наружу.

– Я боюсь за тебя, – шепчу на грани слышимости. Большая рука накрывает мою ладонь – становится теплее. Синие глаза будто прочли все несуразные и абсурдные мысли, роившиеся в моей голове. Меня всегда восхищала легкость, с какой ты меня читаешь, хотя, в ней есть и что-то пугающее.

Сейчас ты сидишь рядом, крепко сжимая мою ладонь и глядя прямо в душу:

– Боишься…– тихо повторяешь ты. Я чуть заметно киваю. – А ты сама-то сможешь по-прежнему уважать труса и беглеца, который готов продать все нажитое, лишь бы откупиться?  Продолжишь с ним заниматься сексом и готовить завтраки? Ты, Мир, сможешь любить подлеца и скотину, если да, то нам не о чем говорить…

Молчание. Ты неотрывно смотришь на меня. На отдалении слышится какофония вечернего города: машины, собаки, детский смех на площадке. Гудит холодильник, соседи что-то бурно обсуждают, а мы застыли на паузе. Не трудно ответить на вопрос, но страшно своими словами подписать приговор любимому человеку. Вот она эта злополучная развилка: сказать мужу правду – отправить на войну; соврать – лишиться его навсегда. Есть ли правильный ответ – пусть решают философы, а мы сейчас на маленькой кухне в типовой многоэтажки решаем судьбу нашей семьи.

– Так что же? – настаиваешь ты. Предвидишь, что я скажу, знаешь мое мнение, зачем-то хочешь, чтобы я произнесла его вслух. Это жестоко, милый.

– Нет, не смогу. – По моей щеке скатилась слеза. Ты реагируешь молниеносно. Встаешь на колени, вытираешь слезы большими пальцами. Я чувствую теплое дыхание на щеках, губах. Твои руки ласково скользят по лицу, шее, ныряют в мои волосы, вынимают заколку.

– И я не смогу уважать такого человека. – Ты грустно усмехнулся, неотрывно смотря в мои серые глаза. Мягкий успокаивающий баритон, понемногу привел меня в чувство, я растворилась в твоих нежных объятьях.

– Нам стоит доесть ужин, – ты чуть отстранился, – а потом устроить киновечер, как и хотели. Сегодня на работе…

Мы продолжили ужинать, как ни в чем не бывало. В этот вечер на нашей маленькой кухоньке ничего плохого не случится. Мы оба в безопасности, и не стоит бояться призраков.

Прогрею машину и к тебе

***

Тебя призвали почти сразу после объявления мобилизации. Стоял промозглый сентябрьский день, когда на моем телефоне высветилось сообщение.

«Повестка».

Одно короткое слово, о которое разбилась последняя надежда.

«Жду дома», – ответила я сразу же.

Известие не вызвало бурной реакции. Шок прошел, истерика отступила на второй план, осталась логика: ты идеальный кандидат. Опыт, образование, специальность, возраст и здоровье – сошлись все звезды! Такие специалисты сейчас на вес золота, поэтому неожиданностью твою повестку нельзя назвать.

«Кто если не я?» – сказал ты как-то, уже не помню, по какому поводу, но слова четко отпечатались в моей памяти. Действительно: кто, если не ты.

Теперь я готовилась стать женой военного, а ты бегал по комиссиям, показывая каждому врачу, как ты здоров и силен.

– Всех бы таких, – хвалили каждый раз врачи, просматривая медицинскую карточку.

Никто не знает, как болит колено и порой немеет нога. Ты стойко отвечаешь:

«Жалоб нет», – и, конечно, никогда не признаешься, что перенес травму.

Плохо помню последние дни перед отправкой – много дел, суматохи и мыслей, которые подпитывались СМИ:

«Мобилизовали многодетного отца. Чиновники молчат»;

«Пенсионера призвали на фронт: 65 лет, проблемы с сердцем – кто виноват?»;

«Горячая линия не отвечает!».

Пугающе-экспрессивные заголовки сразу настраивают на волну отчаянья, которая накрывает с головой. Такие случаи, к сожалению, и правда не всегда кончались благополучно.

– Мобилизовали, а у него кардиостимулятор, – рассказывал ты о коллеге. – Он, конечно, служил в горячих точках срочником, но странно все-таки. Жене сказали звонить на горячую и писать, а то сразу шум подняла, но не делает ничего…

Мы сидим в зале, перебирая вещи: какие-то из них поедут с тобой. Меня охватывает минутная глупая ярость: «Почему им можно, а мне нет?». Учусь контролировать и отслеживать такие вспышки. Вздыхаю:

– Бред какой-то. Как такое могут допускать? – Халатность всегда вызывает недоумение, особенно когда речь о здоровье.

– В комиссии сидят люди, а людям свойственно ошибаться, особенно, когда такой поток информации. Думаешь, им просто? Едва ли…

Теленовости пестрили ужасающими картинами: рыдали безутешные матери, жены, сестры. Кто-то из них не получал вестей от родных уже несколько недель, и надежда достучаться до инстанций таяла от звонка к звонку.

«Звонила, писала, ездила, караулила, – жаловалась журналистам мать мобилизованного, – но ничего не рассказали. Прокуратора, Минобороны говорят одно и то же: “Ищем”. Я уже никому не верю».

До глубины души обидно за хрупкую женщину, которая не знает, жив ли ее единственный сын? Историй миллионы, и не понятно, где фейк, а где правда. Может быть, эти ужасы сочиняются, чтобы подорвать моральный дух населения и это все происки врагов, которых у нас в избытке?

«А может все правда?» – шепчут сомнения мерзким голосом. Каждый раз отмахиваюсь, но они возвращаются с новыми доводами, стремясь испортить мне последние мгновения рядом с тобой.

День отъезда практически стерся из памяти. Последовательность событий потерялась за пеленой слез. Ты что-то говорил – я не запомнила слов, но их тепло осталось в душе. Оно будет согревать меня по ночам и успокаивать тревогу в сердце, когда в очередной раз в голове промелькнет: «А что если?». Твои руки бережно поддерживали меня, пока я старалась попасть ногой в ботинок.

Ты опустился на колено, чтобы завязать шнурки, потому что у меня тряслись руки.

«Мира, все будет хорошо, – твердил ты, бережно сжимая мои пальцы, – все будет хорошо.

Дверь квартиры захлопнулась, ключ повернулся в замке. Ты вкладываешь связку в мою ладонь:

«Спрячь в сумку», – а я думаю, что не знаю, когда ты снова откроешь эту дверь. Откроешь ли? К горлу подступает истерический ком – сглатываю, потому что паническая атака – последнее, что хотелось бы показать тебе перед разлукой.

Не помню, как мы добрались до места, как ты садился в вагон. На секунду показалось, что это происходит не наяву: не было никакой мобилизации, повестки, сборов, я вижу страшный сон – надо проснуться. Ведь так мы поступаем, когда нас тревожат кошмары. Но вот в чем загвоздка: у нас не всегда получается стряхнуть их, верно?

Сознание вернулось на перроне, когда я заметила, что мои пальцы, по-прежнему сжимавшие невидимую руку, заледенели.

Не обращая внимания на горящие от холода кончики ушей и нос, я продолжала смотреть в сторону, вслед скрывшемуся поезду. Железная махина растворилась в пространстве, оставив на прощание память о последнем прикосновении твоих губ. Помню, как теплое дыхание щекотало мне кожу, когда, чуть наклонив голову, ты ласково меня поцеловал:

«Я вернусь, – большими пальцами ты стирал слезы с моих бледных щек, – отставить плакать, жена солдата!»

Еще один поцелуй, объятье, горячий шепот, нос, уткнувшийся в ворот жилетки, – вот все, что мне осталось, когда ты, мой муж, лихо поправил армейскую кепку, козырнул, и скрылся в темноте вагона. Поезд тронулся. Я осталась на месте, наблюдая, как он увлекает за собой мое сердце. Не верилось, что ты уехал.

Глаза скользили по толпе в поисках знакомой фигуры в военной форме с рюкзаком на одном плече. Прибыл новый состав – на перрон хлынула волна чужих лиц. Сознание на секунду просветлело.

«Не сон», – прошептала я беззвучно, поворачиваясь к выходу.

Домой катастрофически не хотелось. Там нет тебя, и, вернувшись, я вроде как признаю это. Да, ты назовешь это абсолютной чушью, но, кажется, милый, я имею на этот абсурд полное право. Поэтому, чтобы отодвинуть неизбежное принятие, зашла в ближайшую кофейню.

– Капучино без ничего, – произнесла на автомате, забившись в дальний угол зала.

Кофе неприятно горчил в подтверждение отвратительного настроения. Что теперь делать? Как жить? Скоро ли увидимся? – вопросы, которые останутся без ответа.

Пенка понемногу оседала, в голове проносились события последних недель. В памяти всплывали моменты, за которые стыд будет мучить долгие годы.

Известие о повестке я приняла спокойно, но смотреть, как ты собираешься и до чего легко относишься к этому событию, было выше моих сил. Нервы сдали в тот вечер, когда ты принес толстую папку документов с пометкой «ГОДЕН».

Истерика накатила внезапно. Не помню, что я говорила и какими обвинениями сыпала, но никогда не забуду холод твоих синих глаз:

– Это мой долг, – строго пресек ты капризные выпады, – он не отменяет мою любовь к тебе.

– Ты меня хочешь бросить?! – кричала я, жалостливо смотря тебе в глаза. – Бросить меня?

– Нет, я хочу тебя защитить. – Моя ладонь утонула в твоей. Палец скользнул по тонкому кольцу с внутренней гравировкой «люблю». – Хочу, чтобы ты поняла. Это не прихоть и не попытка поиграть в героя. Чувствую что мое место там. Хочу защитить родину.

Надрывные всхлипы постепенно стихли. Слезы отступили, когда ты нежно коснулся губами кончика моего носа. Ты сердился, но успокаивал: баюкал, обнимал, гладил, уверял в самом благополучном исходе. Я сделала полный вдох – легкие наполнились твоим запахом.

Ты почувствовал, что ко мне возвращается здравый смысл. Улыбнулся:

«Не забудь на Рождество достать приборы и для меня, – легкое касание губ, – я обязательно приеду.

Рождество проведу с тобой».

Только это меня здесь, в маленькой кофейне с уличной суетой за панорамными окнами.

На экране высветилось уведомление – ты написал:

«Не вздумай плакать, не то придется стать ради тебя дезертиром». Улыбаюсь, набираю:

«Только если пообещаешь беречь себя», – отправляю.

Никогда не напишу, как тяжело сейчас сидеть в полупустой кофейне и давиться невкусным капучино. Не расскажу, как страшно идти домой с мыслью, что тебя там нет. Отправляю вдогонку:

«Пью гадкий кофе, лучше бы выпила с тобой в поезде растворимый», – знаю, ты улыбнешься. Почему-то вдруг вспомнилось, как перед отъездом ты сказал:

«Когда я был в армии, мы еще не были знакомы, – и улыбнулся. – Поэтому считай, что у нас новая эпоха отношений. Полезная…»

Да, Кир, это другая эпоха. Впереди редкие разговоры, постоянный мониторинг газетных заголовков, слезы, попытки дозвониться, бессонные ночи…

***

Страшно вернуться домой и понять, что осталась одна в семейном гнездышке. Внешне никаких перемен: потрепанные кеды рядом с ботинками, любимая худи, пара флаконов парфюма, бесконечный запас сыра, раскрытая на 55-й странице книга с заломанной страницей. Каждая из твоих вещей на месте, но тебя нет.

В спальне быть еще труднее. Особенно, пока свежи в памяти нежность горячих рук, мокрые поцелуи вдоль позвоночника, хриплые стоны. Еще больнее открыть глаза и принять факт: это всего лишь мыленная картинка, а не реальность. Не помню, как смогла уснуть в первую ночь без тебя, но ощущение пустоты навсегда отпечаталось в сердце.

Из новостных сводок узнаю о ситуации: по всей территории Украины наносятся удары. Это вызывает двоякие эмоции: с одной стороны прекрасно, что мы уничтожаем противника, с другой – я не знаю, где мой муж. Возможно, сейчас отбивается от ВСУ, которые огрызаются на каждом шагу. В голове всплывают мучительные картины: кровь, изувеченные тела, похоронные извещения.

Отправляю пару сообщений в надежде, что услышу в ответ:

«Мир, все хорошо».

Даже если все отвратительно – ты убедишь в обратном. Скажешь, что газеты врут – поверю. Я могу верить только тебе.

С разлукой потихоньку пришло понимание, как мало я ценила раньше обыденные вещи вроде эсэмэсок, звонков и тому подобного. В реалиях XXI века они воспринимаются как неотъемлемая часть жизни: можешь в любой момент позвонить и ответить ведь мобильник всегда под рукой. До чего же мы слепы!

Ты просил меня отвлекаться – встречаться с подругами, гулять. Никудышный план, как выяснилось. Знакомые решили, что их мнение и наставления принесут мне пользу.

– Воспринимай это как командировку, – пожала плечами одна из подруг, – он же ездит в командировки. Вот и сейчас… Так будет проще.

– Нет, – я начала закипать, – это другое!

– Что ты резкая такая? – обиделась она. – Я ж как лучше хочу…

Как лучше… Действительно. Мне станет гораздо легче, если я придумаю историю, что мой муж всего лишь в командировке, а не прячется в укрытии во время атак противника. «Всего лишь командировка», а не страшное испытание, которое продлится неизвестно сколько времени.

Возможно, это грубо и невоспитанно, но у меня пропало всякое желание видеться с людьми. Они не понимают, как огромна разница. Тошнит от человеческой глупости, способной приравнять «войну» к «простой командировке». Отличие до боли простое: в командировке риск – сорванная сделка; на войне – ранения и смерть. Смерть…

«Нельзя, – слышу я твой голос, – выбрось из головы».

Выброшу обязательно, обещаю! Как только обниму тебя, прижмусь и вдохну полной грудью родной запах. Ты окружен явными врагами, а я живу среди лицемеров, которых трудно распознать под маской праведности. Они приспособились: говорят, что полностью поддерживают СВО, а сами ищут страны, куда можно уехать, и поднимают все связи, чтобы откупиться.

Эти самые люди при каждой встрече сочувственно вздыхают:

«Неужто ничего нельзя было поделать? Никаких связей?»

В эти моменты я начинаю понимать, что такое быть женой солдата. Это сложное чувство, которое просто так не осознать, не постичь. Гордость вместе с яростью вырывается наружу.

«Мой муж решил не прятаться, как последнее трухло, – я гордо поднимаю подбородок, – а у вас я ни поддержки, ни совета не просила, так что идите к черту со своей жалостью и участием».

Конечно, оскорбляются. Ведь хотели помочь, подставить плечо, дать возможность выплакаться и посетовать на несправедливость. Они сопят – я улыбаюсь.

«Понимаю, у тебя горе, но нельзя же всем хамить…»

Горе? Мой муж – мужчина. Не просто особь мужского пола, а именно мужчина. Хочу, чтобы ты знал, я горжусь тобой. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю каждый твой довод, сначала казавшийся бредовым. Знаешь?

«Знаю», – отвечает у меня в голове родной голос. Становится легче дышать.

Снова рвутся снаряды. Летят ракеты. Вертолеты патрулируют границы, закрываются приграничные аэродромы – это ли не свидетельство, что ситуация серьезная?

Жители приграничных селений в ужасе находят в огородах, полях, дворах обломки ракет и беспилотников. Идет настоящая война.

«Я за твоей спиной» ощущается сейчас иначе.

Я за спиной, милый. Встаю по утрам по будильнику. Бегу на остановку, пытаясь успеть на прямую маршрутку. Захожу за кофе, стою в очереди, веду переговоры, общаюсь с коллегами, смеюсь. Ежедневно совершаю множество действий, от перехода дороги до бесцельного перелистывания каналов. Спокойно ищу любимую плитку шоколада и по десять минут рассматриваю витрины. Даже когда во сне обнимаю подушку или выливаю полфлакона пены в ванну – нахожусь под защитой.

Я и другие люди, мы живем за щитом – за спиной солдата, который исполняет свой долг, чтобы мы могли не отрываться от привычных дел. Будь то поход в кино, школьное собрание или киномарафон по любимой вселенной – мы под защитой. Мы стоим за солдатской спиной. Хочется рассказать каждой такой спине, что мы это знаем, ценим и готовы помочь, чем только можем.

Хочется сказать, что здесь каждый человек ценит подвиг, который вы совершаете там. Хочется, но не могу. Потому что, к сожалению, это не правда. Общество раскололось пополам.

Грустно смотреть, как гаснут звезды. Тускнеют не от того, что увядает талант или по другим житейским причинам. Они сгорают в собственном лицемерии. Тот кто раньше был кумиром или по крайней мере вызывал уважение сейчас становится чем-то тошнотворным. Противно видеть и слышать, как они штампуют лозунги, призывают, критикуют. Ведь вы столько лет ели с этой руки, неужели забыли, как плакали под песни Победы на главных сценах? Как рьяно поддерживали власть? Что же, чек за правильную повестку оказался настолько большим, что захотелось забыть о Родине?

***

События набирали обороты, а я жила от весточки к весточке. Это норма, которая поддерживает на плаву и помогает окончательно не скатиться в уныние. Память бережно хранит редкие минуты, когда ты улыбаешься мне в трубку.

–Я бы составил тебе компанию в душе, спинку потереть помог, дотянулся бы до всех местечек, – ласковый баритон согревает меня в холодный вечер. – Помнишь как тогда?

– Кир! Ты же там не один! – возмущаюсь я игриво. Улыбаюсь в ответ, пишу на запотевшем стекле твоё имя, обвожу сердечком. Чувствую себя старшеклассницей, покрывшей все поля тетради именем мальчика, который ей нравится.

– Могу напомнить подробности, – от горячего шепота по телу пробегают мурашки.

– Бессовестный! Прекрати сейчас же! – хохочу я в трубку. Ты вторишь, пока я мысленно окунаюсь в дорогие сердцу моменты.

Конечно, родной, помню все. Мокрые поцелуи вдоль позвоночника, пока теплая вода стекает по обнаженным телам, ты опускаешься на колени, не переставая оставлять на коже горячие следы. Было скользко, но мы не обращали на это внимания: плевать на удобство, когда сгораешь от каждого движения любимого человека внутри тебя.

– У нас все хорошо, – уверяешь ты, – и ем, и сплю…Эй, слышишь? Не плачь, ты ведь жена солдата! Вам не положено! – Знаю: пытаешься подбодрить, голос нарочито веселый. – Мир, прекращай.

– Все нам можно, – бурчу я сквозь улыбку: ты не должен думать, что не сумел меня подбодрить. – Возвращайся поскорее. Мне одиноко. Город пустой…

– Ну, что ты, глупая, – качаешь ты головой, – я с тобой.

– Со мной, – повторяю шепотом.

Ты рядом, несмотря на тысячи километров, которые, как бы банально это ни звучало, я готова пройти пешком, чтобы обнять, обхватить руками широкие плечи, уткнуться носом тебе в ключицу. Вдохнуть запах, переплести пальцы в попытке стать ещё ближе.

– Не сиди долго у окна, – скажешь ты строго, хотя мы оба знаем, что я не послушаюсь. – А потом бегаешь по квартире с воплем дикой чайки «Я опаздываю! Скорее! Быстрее! Где мои очки?!», – ласково журишь ты, будто оттягиваешь самый тяжелый момент. – Я скоро вернусь.

Нажимаю «Завершить вызов». Вытираю слезы, попутно ругая себя:

Не могла сдержаться что ли?! Теперь он переживает!

С эмоциями трудно справиться, поэтому провожу вечер в слезах под фоновый просмотр романтических комедий. Почти не вникаю в сюжет, лишь изредка обращаю внимание на некоторые детали – милое платье, красивых актеров, интересную мелодию. Мы с тобой любим устраивать вечера киновечера в новогодние праздники, плохую погоду или когда лень выходить из дома. Скажу тебе одно: в одиночку смотреть фильмы неинтересно.

Хотя, знаешь, сейчас любое кино кажется глупым. Потому что события, которые нас окружают, забористее любого блокбастера. Вот опять предотвратили теракт. Никогда не понимала, как некоторые соглашаются на такое – не просто сделать бомбу, убить людей, но и самим пойти в расход. Теракты готовятся десятками, нам рассказывают о единицах. Полезно ли их на самом деле? Не уверена.

Синие глаза смотрят на меня с экрана телефона. Каждый раз, прежде чем снять блокировку, я застываю на несколько секунд и всматриваюсь в глубину твоих глаз в каждую черту лица. Могу по памяти нарисовать каждую деталь лица, изгиб бровей, асимметрию губ, горбинку носа, выступы скул. Помню, как сделала это фото:

– На память, – уговаривала, – пожалуйста Кир!

– Зачем? Не надо. Вот лучше себя сфоткай, – настаивал ты. Отворачивался от камеры, пытался дотянуться до телефона. – Мира, выключи камеру.

– Что за глупости? – возмутилась я в ответ. Резко села на твои колени, обняла, коснулась губами кончика носа. – Ты у меня самый красивый. И я хочу твое фото на заставку.

Твой смех спугнул пару голубей. Так получился этот случайный кадр, где ты широко улыбаешься в камеру. Люблю это фото, потому что на нем ты самый настоящий, но тебе оно не нравится, думаешь, что ты какой-то не такой. Это так по-детски и не похоже на тебя, скорее в моей манере.

«Что ты, глупый, – мысленно спорю, – ты такой, какой надо, – мой.

Хочу вернуться в день, когда мы устроили гонки на самокатах по тенистым аллеям. Носились по парку несколько часов, исследуя каждый угол. Наши лица раскраснелись, ужасно хотелось пить и заболели ноги, но прекращать соревнование кто быстрее мы не собирались. Азарт охватил нас, особенно меня. Я отчаянно пыталась победить, раз за разом выкручивала скорость на максимум.

«Сбавь! – просил ты, – врежешься ведь!»

Тяжело побороть желание позвонить с вопросом: «А помнишь, как мы потом съели по три порции мороженого?»

Ты испачкал мне нос, я разобиделась и не говорила с тобой ровно десять минут, а потом разразилась гневной тирадой. Удивился ли ты тогда, поняв, что причина обиды не в этом, а в том, что ты не позволил, мне вымазать тебя в отместку?

Как мы докатились до того, что простой повседневный вопрос с пометкой «второстепенное», приобрел статус жизненно важной информации? Оказывается, смысл складывался из мелочей. Теперь же мне перекрыли кислород. Услышать твой голос – значит продолжать жить. Слова не имеют значения, дело в этих теплых бархатистых звуках, без которых я схожу с ума. День пропал, если в его конце я не услышу пару банальных фраз:

– Все хорошо, Мир, – нет, Кир, не хорошо.

– Я в порядке, родная. – Нет, ты в опасности.

– Ты же мой мир. – Но ты сейчас на войне.

– Я ем и сплю нормально. – Так же как и я?

Иногда одолевает желание закричать в трубку. Обидеться, устроить скандал, разразиться гневной тирадой, потому я что не хочу слышать, твоих уговоров. Не «все в порядке», раз я не вижу своего мужа. Не может в мире существовать никакого «хорошо», пока ты рискуешь жизнью, а я нахожусь за тридевять земель от тебя. Ешь и спишь нормально?! Как можно так врать?! Я же знаю, что тебе невероятно трудно уснуть без меня, помню, как тяжело давались тебе одинокие ночи в чужих городах. Ты себе представить не можешь, как я на тебя зла. Не имеешь ни малейшего понятия, каких сил мне стоит сдерживаться. Но я это делаю, зная, что тебе хуже. И каждый раз улыбаюсь:

«Конечно, я же Мира, – пальцы сильнее сжимают телефон, – и очень сильно жду тебя».

Мы улыбаемся друг другу еще пару секунд в абсолютной тишине. Потом связь обрывается, и могу только надеяться, что это произошло по безобидной причине. Тяжело придумать безобидную причину, когда ты на войне, но я стараюсь. Удается плохо. Ночью опять просыпаюсь в слезах, потому что увидела в кошмаре, как тебя убили. Ты лежал в поле с распластанными руками, а из уголка рта вытекала кровь.

«Это просто сон, Мир, спи дальше, – так ты обычно успокаивал меня, – давай обниму крепче».

Только знаешь в чем проблема, милый? Сейчас рядом со мной холодная подушка.

Напиши, как доедешь

Ведущие политики рассуждают об угрозе ядерной войны. Это не пустые дебаты, а реальность в которой живет человечество. Почему мир снова подошел к роковой черте, за которой разруха и хаос?

Поражает безумие фанатиков, верящих, что ужасы мировых войн, ядерных катастроф – обычные главы из учебника. Безалаберное отношение к памяти и патологическое неумение учиться на ошибках прошлого – влекут за собой страшные последствия. Наворотят они, а разгребать по старой традиции нам.

На фронте жарко – не нужно думать, что мы браво шагаем, не встречая препятствий. Погибают солдаты, каждый день СМИ сообщают:

«Погиб участник СВО из Батайска»;

«Погиб участник СВО из Кирова»;

«Погиб участник СВО из Саратова».

Кроме попавших в заголовки, есть и другие, о ком не успели написать. Для истории они останутся лишь строчкой, где будет указано число погибших. Нас не знакомят с сегодняшними героями, отдавая предпочтения другому более легкому и веселому. От этого стынет кровь в жилах, но еще страшнее однажды увидеть такой заголовок о тебе, Кир.

Ты редко пишешь, а звонишь еще реже – меня это угнетает, но не подаю вида. Бросаю все дела, лечу к телефону, хватаю его:

«Кир! – кричу радостно, – я так соскучилась!»

Мы болтаем несколько мгновений, но успеваем поймать несколько улыбок друг друга. Кажется, научились побеждать минуты: получается выражать любовь почти безмолвно.

В один из дней, когда вы укрепились на позициях, ты позвонил мне с просьбой.

– Хочу письмо, – говоришь с улыбкой. Я слышу фоном грубые мужские голоса и раскаты грома, но решаю не уточнять, что там происходит: отмахнешься. – Ребятам прислали, я тоже хочу.

Я только вышла с работы, прогуливаюсь по темным аллеям парка.

– Письмо? – переспрашиваю. Ускоряю шаг, чтобы успеть занять свободную лавочку. – Секунду, Кир, – ставлю кофе, сумочка соскальзывает с плеча. – Письмо, говоришь? – повторяю с улыбкой. Рядом пробегает белка. Она мечется между деревьями, пытается найти место для добытого ореха. – Ты уверен? У меня по-прежнему отвратительный почерк.

Я морщу нос, а ты смеешься – эта мягкая хрипотца согревает лучше любого кофе. Твой смех – моя маленькая слабость, от которой не откажусь ни под какими пытками. Однако улавливаю, что ты простыл. Спрашивать нет смысла: не расскажешь. Но обида и раздражение уходят на второй план, при мысли, что через несколько секунд разговор может прерваться. А когда следующий? Неизвестно.

– В том-то и дело, – почти шепчешь ты, – понимаешь? Только я смогу расшифровать закорючки, – еще тише, – это будет наш секретный шифр.

– Да ты и сам не всегда их разбираешь, – качаю головой.

– А я почувствую, – улыбаешься ты. Безмолвные улыбки в телефонных разговорах – одна из самых чувственных вещей на планете. В них больше содержания и смысла, чем в тысяче признаний.

– Напишу, – легчайшим шепотом откликаюсь я, – только обещай, что прочтешь каждое.

Не знаю, услышал ли ты последние слова, но мне ответила тишина, звенящая и тревожная. Или что-то со связью, или срочное поручение. Все силы уходят на то, чтобы удержаться от слез. Тихо встаю с лавочки, пустой стакан летит в мусорку; медленно бреду домой рассматривая причудливые ночные огоньки.

Уже в полной темноте сажусь за стол, на ощупь бью пальцем по кнопке светильника, который сразу откликается тусклым желтым светом. Беру толстый блокнот-ежедневник, который когда-то завела, чтобы планировать дела, но так им и не воспользовалась. Начинаю писать:

«Знаешь, я отправлю миллион писем, где расскажу, как живу без тебя. Эта жизнь непохожа на драматичный сюжет одного из фильмов, которые мы смотрели по вечерам. В ней нет тоскливой романтики и эстетики разлуки, которая заполняет души героев.

Я напишу, как ежедневно пересматриваю в галерее фотографии: бестолковые, неудачные, спонтанные и любимые. Когда становится одиноко, надеваю твою старую футболку, закрываю глаза. Представляю, что ты пришел с работы. Я босоногая бегу встречать, бросаю ужин на плите и обнимаю тебя. Футболка все еще хранит родной запах, который всегда успокаивает. Утыкаюсь носом и глубоко вдыхаю – тобой не надышаться.

Расскажу, что на балконе проклюнулась зелень и теперь салат будет исключительно с домашней петрушкой. А может, и не с петрушкой: я не поняла, что именно проросло. Все равно результат поражает. У меня хоть что-то смогло взойти!

Ты удивишься, когда узнаешь, что в нашем доме опять выключили воду, а двор из-за поломки перерыли какие-то службы. В соседнем такая же проблема, недовольные жильцы пишут жалобы, а управляющим компаниям и горя мало.

И не удивишься, когда прочтешь, что я разбила кружку. Посуда в нашем доме всегда новая, потому что я часто роняю ее или смахиваю со стола. Знаю, что ты находил мою неуклюжесть очаровательной, но без тебя она потеряла шарм. И никакой романтики! Ты ведь всегда следил, чтобы не поранилась об осколки, на руках переносил в безопасное место и спасал меня от порезов.

Наверное, скоро пойдет снег. Настанет пора пушистых шапок, шарфов и меховых жилеток, которые делают людей похожими на неповоротливых пингвинов. По всему городу начали устанавливать елки, развешивать гирлянды и готовиться к празднику.

Обычно я жду это время, но сейчас оно не вызывает у меня привычного восторга. Гуляю по городу и чувствую, как становится не по себе от ярких фонариков, мишуры, рождественских мелодий. Хочется сорвать игрушки, убрать гирлянды, закричать:

“Люди, какой праздник в такой час?”

Может, эгоистично? Даже наверняка, но пойми: мой праздник – ты.

“Мир, возможно, сейчас как раз самое время для праздника, – перебивает мои мысли твой голос, – людям нужно чудо”.

Что ж, ты прав. Напишу и об этом. Расскажу, как загорелась этой идеей и тут же побежала за конвертами в “Зебру”. Как неслась словно ошпаренная на кассу с десятком разноцветных конвертов, чтобы начать писать письма.

Ты, главное, дождись их, ладно? Возможно, смогу их отдать только при встрече, но все равно дождись, Кир».

Ночь перевалила за экватор. Вытираю слезы, судорожно вздыхаю.

«Буду засыпать, улыбаясь тебе», – шепчу, закрывая глаза. Завтра мы снова поговорим – тем и живу.

***

Пока многие граждане вспоминали о полезных связях или поспешно собирали чемоданы, готовясь выехать из страны, наши войска вели ожесточенные бои.

Противник не слаб: напичканный отборной пропагандой и военными ресурсами стран-спонсоров, он показывал зубы, щетинился и бросался в атаку с пеной у рта. Солдатам приходилось туго, и нельзя сказать, продвижение вперед давалось им легко. Наоборот, за каждый метр приходилось сражаться. Те, кто считает иначе слишком далеки от реальности.

«Враг наступал сразу пятью бригадами, – говорил с экрана молодой парень, – главный удар как раз приходился на нашу мотострелковую бригаду. Это был долгий бой, – тяжелый вздох, – казалось, бесконечный. На деле же – 5-6 часов…

Наступал противник яростно и постоянно получал подкрепления – подтягивали оружие, боеприпасы. Наверное, хотел нас вымотать и вынудить сдать позиции. Мы с ребятами держались: нельзя отходить. Да и как-то в бою не думаешь о таком – просто делаешь все, что от тебя зависит, чтобы не допустить прорыва линии…

Враг приближался к нам вплотную, где-то метра на 3–4. Конечно, дистанция опасная: оружие у них хорошее, и бьют они беспощадно, под корень выжигая все живое.

Мы тоже в долгу не оставались, точными наводками убирали технику. Где-то в середине боя меня ранило в ногу, но я не заметил: не до этого было, да и зачем поднимать панику из-за какой-то царапины?

Когда силы сделались неравными, понял, что можем попасть в окружение – надо выводить парней. Обеспечили защиту раненым, стали отходить; по нам работали артиллерия и танк. Прорывались с боем, прикрывали друг друга. Я знал, что мне нужно вывести отряд, а нога – это дело десятое.

Прорвались, и, к счастью, из отряда никто не погиб. Отделались травмами. Уже когда лежал в госпитале, мне позвонил президент – хвалил, желал скорейшего выздоровления и возвращения в строй. Меня так порадовал этот звонок! Я горжусь тем, что у нас такой главнокомандующий!»

Офицер Юрий Желудев закончил свой рассказ репортерам. Он по-прежнему находился в госпитале, но уже рвался обратно – к своим солдатам, оставшимся на это время без командира.

Слушая теперь такие репортажи, я, Кир, думаю о том, как отреагируют родные этого офицера. Он, безусловно, герой. Но я думаю, герои и те, кто ждут и молятся за его здоровье, заклиная его вернуться домой живым.

А скольких героев встретишь ты на своем пути, и сколько проживешь историй, которые изменят тебя и меня, потому что эти события не могут не оставить след в наших душах?

В 16:30 или 18:40?

***

С недавних пор новостная лента похожа на исторический роман, один из тех, которые ты любил читать в детстве и юности, представляя себя бравым офицером:

«Нас окружили. Танк горел, но продолжал обстрел противника. Парни сражались до последнего».

«Сразу сдружились, стали командой, как и положено экипажу».

«Мы отомстим за наших ребят».

Звание «Герой Российской Федерации» многим вручается посмертно. Эти бойцы навсегда останутся в новостных хрониках – такими, какими их запомнили сослуживцы и командиры. Подвиги задокументируют, перед тем как отправить на полку. Быть может, кто-то однажды возьмется за перо, чтобы увековечить их на страницах книги?

Какой-нибудь мальчишка, как некогда ты, когда-то, откроет толстую книгу и прочтет в ней имена: Чернов Сергей Сергеевич, Васильев Иван Васильевич, Кириллов Денис Андреевич и многие другие. Узнает оттуда, какой подвиг совершили эти люди: как горели в танках, но не сдавались; как ценой жизни выводили свой отряд из окружения; как истекали кровью, но продолжали прикрывать своих.

Хочется, чтобы кто-то собрал их истории и рассказал, а пока мне трудно даже представить, как больно их женам и близким людям. Каково это —получить извещение о том, что любимого человека больше нет и он никогда, понимаешь, никогда не вернется?

Видела в новостных сводках этих женщин. Убитые горем, они не понимают как такое могло произойти и что теперь говорить детям, которые ждут папу на праздники.

«Нам не говорят, как это произошло, – жалуется жена погибшего солдата, – неизвестно, что именно случилось…»

«Гроб открыть не дали, – съемки переносятся в другую квартиру, где плачет безутешная вдова, – а я теперь думаю: может, не он там, может, ошиблись?»

От таких сюжетов леденеет кровь. А вдруг, Кир, вдруг, мне придет такая же весть?

Все чаще просыпаюсь от кошмаров. Вскакиваю каждые два-три часа в холодном поту, жадно глотая воздух. Опять и опять вижу тебя – убитого, переломанного, разорванного. Но не могу прийти на помощь и спасти: как только бросаюсь к тебе, ты растворяешься. Наконец встаю, бреду на кухню, отсчитываю 30 капель «Валемидина». Слежу, как постепенно светает, но только на улице – в душе по-прежнему непроглядная чернота.

Ты стал реже звонить и писать:

«Связь плохая, – говоришь, – да и не особо разрешено же, Мир».

Понимаю, но где-то глубоко внутри зреет обида и вскипает истерика. Глупо, да, но когда нет возможности даже просто поговорить с любимым человеком, нервы автоматически начинают накаляться. Плохой сон, тревожные новости, усталость подогревают глупые претензии.

Держусь из последних сил.

–Я скучаю, – шепчу сквозь слезы.

Какофония треска и шелеста заглушает твое последнее:

– Люблю тебя.

Слова тонут в невнятном шуме. Злюсь на него, на тебя – на все, из-за чего не могу нормально поговорить с мужем. Желание кричать и топать ногами раздирает меня – кажется, не осталось сил терпеть, но приходится взять себя в руки.

Испытываю раздражение постоянно – на работе, в автобусе, в магазине. Потому что не понимаю, как можно притворяться, будто ничего не происходит. Это сбивает с толку. Единственное место, где выдыхаю – квартира бабушки, полная уюта, умиротворения и защиты.

Бабушка ни о чем не спрашивает, не произносит шаблонных участливых фраз, а сидит рядом.

«Это ничего, милая, – бабушка подливает мне чая, – все хорошо будет».

Время у нее дома течет неторопливо. Мне необыкновенно спокойно здесь, среди знакомой с детства обстановки: небольшая прихожая с деревянной обувницей, просторная гостиная и крохотная кухонька, где едва умещаются гарнитур и стол. Родные с детства вещи, запахи, цвета словно тепло обнимают меня.

Эти стены хранят сотни воспоминаний, хороших и плохих и каждое из них бесценно. Взять хотя бы тот случай, когда мы учили тебя лепить пирожки. Бабушка до сих пор вспоминает, как старательно ты закручивал кончики теста. Смешно морщил нос, сдвигал брови, не понимая, как расположить пальцы. Злился, когда опять получалось криво, не так, как у бабушки.

«Кирюша, – ласково поправляла тебя бабушка, – ты вот так: раз – и всё.

Сейчас эта высокая, статная женщина с серыми, как у меня, глазами хлопочет, расставляя на столе угощение.

– Ты кушай, – приговаривает она. От её ласковой улыбки внутри разливается тепло. – Совсем исхудала. Кирилл приедет и скажет: «Это что за кожа и кости? Жена-то моя где?».

– Не скажет он так, – бурчу я и тянусь за пирожком с вишней. – А если и скажет… сам виноват.

– Виноват, не виноват – это все пустое. Будешь голодать – выхватишь от мужа, – не унимается бабушка. – Он вернется скоро. Хороший он у тебя. Вот славно, что теперь мобильники есть, я-то деда ждала без телефона и интернета. – Она садится рядом. – Он, паразит, не писал месяцами. Как-то раз я до высших инстанций добралась, требую сказать, почему от него нет вестей. А мне отвечают, мол, все хорошо с ним! Спрашиваю: «А чего ж не пишет?» Оказалось, ему стыдно было признаться, что в госпиталь слег! Представляешь?! Говорит мне потом: «Волновать не хотел, а соврать, что все в порядке не смог». Ох и устроила я ему тогда! И ведь уверял, что у него простуда обычная, а на самом-то деле… Что вспоминать, – в её серых глазах блеснули слезы, – ты и без того знаешь. Дед жаловаться не любил. Терпел, терпел… И ты терпи! Жди! Не хнычь! Твоему там, легко, что ли? Нет. Благое дело делает. Хороший он человек, твой Кирилл. Пойдем, письма дедовы достану, почитаем. Ох, какие же они славные… Порой диву давалась, откуда только он берет столько ласковых слов.

Читать письма любого солдата тяжело, но когда прикасаешься к тому, что связано с его семьей, внутри возникает необъяснимое чувство, складывающиеся из трепета, гордости и тоски.

Трудно поверить, что мой дедушка, суровый и грозный на вид мужчина, обычно скупившийся на ласку и похвалу, находил для любимой женщины столько нежных слов, каждое из которых пропитано особым трепетом. Бумага пожелтела и обветшала, в некоторых местах чернила выцвели. Я вчитывалась в каждую строчку, впитывая чувства двоих, прошедших рука об руку целую жизнь. Слезы катились по моим щекам, а бабушка улыбалась. Ее большие глаза светились счастьем.

«Вот такой дед у тебя был, – повторяла она, ласково водя пальцами по строчкам. Она почти не читала, потому что знала их наизусть. – На следующей странице расскажет случай на продовольственном складе, а потом будет долго расписывать, как погулял в увольнении».

В какой-то миг я показалась себе лишней на этом свидании с прошлым. Хрупкие листки хранили веселые рассказы о солдатских буднях и череду шалостей, но и вещи, которые должны были остаться между мужем и женой. Впрочем, бабушка сама решила мне их открыть, поэтому глупо смущаться.

«Мои тоже все целы, – улыбнулась она, вернув последнее письмо в коробку. – Твой дед иногда доставал их, перечитывал. А мне они без надобности: я и так знаю, что в них».

После этого вечера я решила, что напишу тебе сотни писем и отправлю, а может, сохраню и вручу тебе сама, когда вернешься. Хотя парочку надо обязательно отослать, чтобы у тебя всегда было при себе маленькое напоминание о моей любви.

Меня не заботит, что в эпоху мобильной связи бумажная переписка стала анахронизмом. Я хочу вывести неровным почерком главные слова:

«Я тебя люблю. Я тебя дождусь».

А больше мне ничего не надо.

***

Интернет заполонили новости о наших героях. Рассказывают о доблести летчиков, пехоты, моряков. Все они как отлаженный механизм сражаются с немыслимым противником – большим и страшным.

Удивляет, что какие-то истории становятся «рейтинговыми», а про других не упоминают совсем. Герои последних, возможно, смотрят на обозревателей укором: мол, чем мы хуже?

Ничем. Если проблему не освещают широко, это не значит, что её считают мелкой, что все к ней равнодушны. Не объять всех событий, не рассказать судеб каждого причастного к войне, хотя, они этого более чем достойны, но военкоры, журналисты и обозреватели не в силах рассказать о каждом.

Это, конечно, лирика. Мне тяжело дается изучение тонкостей военного дела. Ты заметил бы на это: «Тебе и ни к чему», – но уже десять дней молчишь, поэтому я позволяю себе такую вольность.

К тому же общественность сейчас решила, что СВО можно и нужно обсуждать в любом месте и компании. Пока вы там живете под прицелом, некто нашел новую тему для разговора:

«Они тоже люди. Нельзя развязывать войну. Надо прекратить».

Куда ни плюнь, везде найдется псевдопацифист, который за мир во всем мире. Такие, как правило, мало знакомы с историей и привыкли смотреть только на одну сторону медали – выгодную для них.

«Такие борцы за свободу еще большие тираны, – говорил ты, когда подобные взгляды высказывал кто-то из знакомых. – Люди просто ведутся на красивые речи, а потом гибнут не за свободу, а за освободителей».

Я с тобой согласна. Согласна и с ними в одном: война – это плохо. Но защищать свою родину от фашистов – долг любого гражданина страны. Сейчас легко отличить крыс: их видно сразу по загранпаспортам и продуманным схемам уклонения от ответственности. Они спрятались в свои норки, пока настоящие мужчины ведут бой.

***

«Алеша» повернул башню, прошло меньше трех секунд и вражеский танк вспыхнул. Скрежетало железо, раздавались крики.

Оператор беспилотника, бесшумно наблюдавшего за боем, бодро отрапортовал:

«Красава! Танк отлетел укропский, проси сапог, пусть насыпят на лесополку!»

Тем временем «Алеша» уже брал вторую цель. Его экипаж, «Ласка», «Монолит» и «Леня» работали слаженно, без заминок, как единый организм. Секунда-две, и оператор БПЛА с позывным «Стриж» восторженно воскликнул в эфире:

«Второй танк разлетелся укропский! Минус два танка у них! Ой, как хорошо, у меня аж мурашки! Им теперь все! Герой России будет!»

Наступавшие части противника не знали, что их сдерживает всего лишь один танк – три человека, смело встречающие бронемашины и танки врага. Их имена неизвестны, только их позывные, которые уже стали частью истории.

«То, что вы увидели на видео, – поделился один из героев, – всего лишь фрагмент нашей ежедневной рутины. Есть и другие записи, которые никому не показывают, но каждая из них отражает, насколько бессилен враг перед мужеством наших парней».

В планах у героев – встретиться лицом к лицу с производителями «Леопардов» и «Абрамсов»:

«Просто хочется посмотреть этим людям в глаза и что-то там увидеть».

История «Алеши» не единична. Каждый день, каждый час совершаются подвиги, которые бережно заносятся в летопись мира.

Люблю, а что?

***

Тонны гуманитарной помощи отправляются на фронт. Неравнодушные люди шлют все: еду, одежду, книги, ручки, гигиенические средства. Кажется, в стороне не остается никто, от маленького первоклассника, сочиняющего письмо солдату, до пожилой женщины, не боящейся пожертвовать свои скромные накопления фронту:

– А как же вы? – спрашивают репортеры.

– А я в доме, в тепле, – добродушно улыбается женщина, – мой папка воевал, помню его рассказы. Хочу помочь.

«Хочу помочь» – эхом отзывается то тут, то там. Предприниматели покупают военную технику, простые граждане собирают вещи или еду, целые организации жертвуют сотни тысяч на помощь бойцам СВО. Не остаются без поддержки и их семьи – огромная страна опять встала и сплотилась, как это бывало не раз.

Пока вы на фронте совершаете немыслимые подвиги, мир не стоял на месте. Жизнь продолжалась: люди работали, ходили в обед за кофе, ужинали, ложились спать. Я стала больше смотреть новости, вместо глупых развлекательных роликов. Для меня тема СВО стала острой и злободневной. Кто-то разделял мое мнение, кто-то отмалчивался, а некоторые лезли, куда их не просят. Однажды вечером, когда я собиралась уходить из офиса, один коллега вдруг заметил:

«Что-то муж перестал забирать вас с работы».

Мне было все равно, любопытствует он или пытается меня уколоть. После нескольких часов анализа данных и их сведения в единую систему не осталось сил ни на что, поэтому я продолжала одеваться: перчатки, берет, большой шарф, закрывающий лицо почти целиком.

– Не боится что уведут?

– Нет, – отмахнулась я. Нет настроения вести разговоры, тем более такие. Поэтому уповаю на благоразумие угловатого мужчины с кривым ртом, который скалится в дверях кабинета. – До свидания, – я коротко киваю ему, проходя мимо.

Он замирает на пороге, внимательно наблюдая за мной. Этот маслянистый взгляд пропитывает меня с ног до головы – скорей бы оказаться в душе, смыть липкий налет чужой похоти.

– Мне по пути: могу и забирать, и отвозить. И не нужно мерзнуть на остановке.

Почему большинство людей не понимают отказа? Кто решил, что если женщина говорит «нет», это значит «да».

– Мне на автобусе удобнее.

Прохожу мимо, усиленно кутаясь в широкий шарф. Грязные намеки оставляют гадкое послевкусие, сохраняющиеся весь оставшийся вечер. Закрадывается мысль: неужели я похожа на женщину, способную изменить мужу?

Прижимаюсь к поручню автобуса. Меня тошнит от бьющих в нос неприятных запахов. Люди толкаются, трамбуясь в жестяную коробку, плотнее прижимаются друг к другу. Эта близость одновременно успокаивает и пугает.

Улавливаю обрывки фраз:

– За что мрут парни…

– Не нам решать…

– А я слышал, что сами знаете кто…

– А наркомана этого видели…

Ропщут не пенсионеры, вообще склонные ругать нынешний мир и восхвалять прошлый, в котором они были здоровы и полны сил. Недовольство исходит от молодых людей, бойко судящих обо всем: политике, экономике, общественной деятельности. Невольно удивляешься, когда узнаешь как много у нас специалистов широко профиля в таких специфических направлениях как политология, экономика, государственное устройство.

– Вот Навальный сидит.

– Надо бежать – в Америке лучше.

– Путин – тиран, все взяточники.

В действительности так считают люди, которые понятия не имеют до чего тяжело эмигранту в Америке без связей, серьезного образования и безупречного знания языка. Для него там нет легких путей: он навсегда останется чужаком, которому суждено служить и довольствоваться ролями второго плана вне зависимости от громкости восторженных од о прекрасной новой родине мечты.

Исключения возможны, но для этого надо собой что-то представлять. В большинстве случаев у крикунов за душой нет ничего, кроме сомнительных взглядов и поверхностного знания определенных дисциплин.

От плохих мыслей отвлекаюсь в теплой воде: пена, соль с шиммером, музыка:

«Алиса, включи классику», – прошу колонку. Музыка стирает сегодняшний день и уносит меня в воспоминания о прошлом, когда я была по-настоящему счастлива. Помнишь, как мы принимали ванну вместе?

– Я хотел быть бродячим музыкантом, – ты смеешься. – Представляешь меня с гитарой и рюкзаком в стоптанных кедах?

Смотрю на тебя. Острые коленки торчат из воды. Ванна тебе мала, особенно когда мы сидим в ней вместе. Пена скользит вниз по торсу, рукам, шее. Маленький кусочек белеет на носу – очаровательная картина. Касаюсь твоих взъерошенных волос, ты закрываешь глаза и тихо мурчишь.

– Представляю, – шепчу я в пустоту. Слеза падает, от нее разбегаются круги. Я не заметила, как пенные горы растворились. Прохлада остывшей воды отрезвляет, и мрачные мысли возвращаются. В памяти всплыл коллега с его нездоровыми намеками. Зачем ему это? Я не так красива, чтобы ухаживать за мной, зная, что я замужем.

Что это было: любопытство или соблазн заполучить нечто чужое, запретное? Почему этот человек решил, что может оскорбить и унизить меня – женщину, которая ждет любимого мужчину с войны.

Причина моего негодования не только в посторонних людях, не ведающих ни границ, ни чувства приличия. Близкие знакомые тоже открываются с новой стороны. Одна подруга заметила:

«Столько времени без секса! Думаешь, он-то сам продержится?» – и у меня стало на одну подругу меньше. Да, ты, возможно, будешь этому рад, потому что мои подруги не особо тебе нравятся. Однако, я расстроилась.

Можно было спустить ситуацию на тормозах, ведь ничего по-настоящему ужасного она не сказала. Но как общаться с человеком, способным подумать, будто наша с тобой семья держится только на сексе?

Именно тогда у меня в голове проклюнулась мысль, что это не только испытание для нас двоих, но и проверка на вшивость нашего окружения. Знаю, до отъезда ты распрощался с парой знакомых, потому что они подняли тебя на смех:

«За что, дурак, воевать едешь?»

«Жертва путинской пропаганды».

«На выплаты позарился? Ради денег и руки замарать не страшно».

– Да пошли вы, уроды!

Больше эти люди в нашей жизни не появлялись. Ты мне тогда сказал: «Я лучше останусь без друзей, чем с друзьями-крысами».

Помню, как ощутила дикий прилив гордости за своего мужа. Смотрела и думала: «Где тот озорной мальчишка, с которым я гуляла по летним аллеям?» Не верилось, что этот серьезный смелый мужчина передо мной – мой Кир, моя опора и защита от любых невзгод.

«Без тебя мне тяжело», – шепчу в пустоту.

Тяжело до крика. Глупо отрицать, что не скучаю по ласкам холодными ночами, по утренним поцелуям, смеху до слез и сотням тысяч других мелочей, делавших каждый наш день счастливым. До ужаса не хватает тепла любимого человека. Тоскую по запаху, по голосу, по дыханию, не громкому сопению в ухо. Знаю, скучаешь и ты.

– Бывает, проснусь и не понимаю, почему никто не закинул на меня ноги? – Я ухмыляюсь в ответ. В памяти возникают дорогие сердцу моменты. Ты не сразу привык, что к середине ночи я забираюсь на тебя. – А потом доходит, что я далеко от дома…

Стараюсь не рассказывать тебе о кошмарах. Они снятся постоянно, один страшнее другого. Везде война, с неба падают снаряды, грохочут взрывы, летят стекла и ранят то меня, то тебя. Чаще всего снится, как пытаюсь отыскать тебя среди тел и обломков, а когда нахожу, не могу сдержать крика. Ты узнаешь о каждом таком сновидении, но только потом, при нашей встрече. Пока я слушаю любимый голос.

– А потом представляю, – продолжаешь ты, – как ты на меня карабкаешься и засыпаю…

Меня не страшат теоретическая возможность неверности и отсутствие секса. Мы никогда не занимались им. Любовью – да, сексом – никогда. Любим друг друга, дарим тепло, ласку и нежность, согреваем ночами. Каждое касание – признание, откровение, доступное только нам двоим. В этом секрет долгого и крепкого брака. Это редкость в современном мире. Среди наших знакомых многие успели развестись, кто один раз, кто несколько.

– Приеду и зарежу, – спокойно сообщаешь ты, после рассказа о нескромном коллеге, – будешь сухари передавать в тюрьму.

– Не придется, – успокаиваю, – я и сама у тебя боевая.

Мы не тратим времени на выяснение отношений. Ты веришь мне, а я тебе. Нет нужды в долгих разговорах и обсуждениях. Сейчас перед нами стоят гораздо более серьезные препятствия, по сравнению с которыми остальное пустяки. Поэтому разговор сразу переключается на другую тему:

– А что там бабуля?

– Ждет тебя на пироги, – улыбаюсь я.

Погода портится и тревога за твое здоровье растет. Невольно представляются обморожение, воспаление легких, бронхит, ангина и масса других болезней. И это я еще не гуглила возможные болезни от долгого пребывания в холоде. Слухи о плохих условиях на фронте мелькают в соцсетях, разговорах на работе, переполненных маршрутках. Никто не знает правда это или нет. Но люди говорят:

– Мерзнут!

– Голодают!

– Невозможно принять ванну по-людски!

Ты никогда жалуешься на условия. Даже если простынешь, я об этом не узнаю.

– Не беспокойся, – заверяешь ты, – я в порядке. Что со мной сделается?

– Ты даже если заболеешь – не скажешь, – бурчу в ответ. Пальцы нервно разглаживают складку на скатерти. Звонок от тебя прервал генеральную уборку – рутина, которая помогает отвлечься,. – Я читала новости…

– Я же просил! – рассерженно восклицаешь ты. – Сама же понимаешь, что пишут заказную чушь для шумихи!

Мы обсуждали это еще перед твоим уходом на фронт. Паника – лучший соратник врага, позволяющий превратить осмысленных людей в дикую толпу. Погонщикам остается время от времени подстегивать стадо кнутом, направляя в нужную сторону.

Ты говорил, что верить можно единицам, а если новость сообщают в чьем-то пересказе, то лучше даже не слушать:

– Из мухи слона раздувают, а ты потом валерьянку пьешь!

– Нужно же знать, что в мире происходит, – защищаюсь я, – а ты мне ничего не рассказываешь.

– Плохим бы я был солдатом, если бы без оглядки разбалтывал военные тайны, – твой тон теплеет, я чувствую, как ты расслабляешься. – Мир, все в порядке. Настолько, насколько это возможно. Не курорт, война, да. И снаряды летают и пули свистят и раненые есть, и убитые – все есть, но… иначе никак. Мы не в санатории на лечении, где кормят пять раз в день и водят на процедуры. Пойми это, и хватит смотреть новости.

Понимаю, милый. Но что мне делать, когда я вижу очередные заголовки? Они рассчитаны на привлечение внимания и обязаны быть броскими, но все же? Сердце разрывается, душа кричит, из подсознания просачиваются кошмары. Каждый раз просыпаюсь в холодном поту, когда вижу изувеченное тело любимого мужа, подолгу смотрю в одну точку, пытаясь выровнять дыхание, прежде чем попробовать забыться снова. Поутру, перед уходом на работу пью кофе с успокоительными и практически не ем.

Ежедневно открываю сводки: опять кого-то убили, кого-то оставили инвалидом на всю жизнь, от кого-то осталась только пыль. Смотрю на карту и вместо стрелок вижу тебя, Кир. Смотрю, как бросаешься в атаку, заслоняешь собой товарища, бросаешь гранаты, укрываешься от огня противника в окопе. Образы путаются, переплетаются друг с другом. До тошноты страшно подумать, что раздастся звонок и сухой голос:

– Лиманова Мирослава Андреевна?

– Да, – судорожно сглотну я, хватаясь за край стола, – это я.

– К сожалению, вынужден вам сообщить: Ваш муж Лиманов Кирилл Александрович погиб при выполнении боевого задания.

Жизнь закончилась – все, точка. Понимаешь?

Слежу за каждой новостью в надежде не увидеть тебя среди покрытых копотью и кровью людей.

Береги себя, – только об этом и прошу. Знаю, если ты начал дело, то не остановишься: но заклинаю тебя об одном: вернись!

Разговор затихает в треске телефонной связи. Ветер свистит, нужно усилие, чтобы разобрать последние слова:

– Береги себя, люблю.

Наступает тишина.

***

Берегу ли я себя в ответ? Скорее да, чем нет. Тепло одета, не голодна, сплю под пуховым одеялом, балуюсь шоколадом и выпечкой. Читаю книги. Недавно наткнулась на историю об одном музыканте, который горел музыкой, танцами и песнями. Представляешь, даже после ухода из жизни он продолжал сверкать ярче любой из звезд. Выдался теплый вечер в хорошей компании, хотя без слез не обошлось. Стала чересчур восприимчивой к окружающему миру.

В новостной сводке наткнулась на сюжет о солдате, который вернулся домой. Такие события греют душу, но волшебство истории в другом. Боец разыскал девочку, от которой получил письмо: дети отправляли свои письма на фронт с гуманитарной помощью. И вот он пришел на урок в ее школу. Рассказал, как спасали его в трудную минуту эти теплые слова. Действительно, вам как никогда важно чувствовать и видеть поддержку каждого их тех, за кого вы стоите нерушимой стеной.

Интересно, получишь ли ты такое послание? Быть может, тебе напишет малыш, который с детской непосредственностью скажет, как сильно верит в тебя, богатыря, и ждет твоего возвращения. Или ты получишь пару строк от старшеклассника, который серьезно поговорит с тобой о важном. Или милое письмо от девочки, которая обратится к тебе, как к настоящему герою…

Но ничего страшного, даже если тебе не достанется ни одного послания от детей или волонтеров: я припасла для тебя свои. Целая стопка – устанешь читать. Не отправляю их, потому что хочу вручить лично, чтобы увидеть, как заискрятся твои глаза. Еще одна новость, которую сообщу тебе при встрече:

– У нас появился кот!

Я буквально вижу твое удивление:

– Кот? Мира, где ты его достала?

– Это произошло случайно, – начну я. – Шла домой, а он сидит у подъезда и так плачет! Замерзший, тощий! Кто-то выбросил, наверное…

Покачаешь головой, улыбнешься. Мы давно хотели завести кота. Выбирали экстерьер, листали «Авито», даже на выставку ходили. В итоге решили только одно: на такие шоу больше ни ногой. Сначала я хотела породистого, но ты умерил мои амбиции:

– А обычные, чем хуже по-твоему? Или любви достойны только коты с родословной и документами?

Немного подумав, я честно призналась:

– Ничем!

– Значит, найдем и возьмем обычного.

Так и случилось: кот у нас обычный. Желтые глаза, розовый нос, белые усы. Белые носочки, черная клякса на острой мордочке. Очаровательное создание, но пугливое. Все еще не может довериться человеку.

«Это ж как сильно тебя зашугали, малыш!» – вздыхаю всякий раз, когда животное прижимается к полу от резкого взмаха руки. Крохотное тельце беспомощно дрожит, боясь любого шороха.

Назвала его Тимошей: по-моему, он вылитый Тимофей. Раньше, когда думала, что заведу породистого зверя, то назову Бегемотом – в честь булгаковского персонажа, но ты внес свои коррективы:

«Как можно выбрать кличку, не видя кота? Может он по морде Борис, а ты его уже окрестила Бегемотом…»

Тимоша лакает молоко из блюдца. Теперь он привык к новому дому – уже больше не прячется под кроватью, смело запрыгивает на диван. Сначала я решила, что кот не умеет мурчать, и успокоила его:

«Ничего, я тебя и такого люблю».

Потом заметила едва различимое «уррр…уррр…».

– Кот, который мурлычет шепотом, – сказала я с улыбкой.

Это грустно: Тимоша не умел мурлыкать. С одной стороны, пустяк, с другой – спрашиваешь себя, почему. Маленький комок шерсти с рождения познакомился с жестокостью и несправедливостью огромного мира, где сильные диктуют правила слабым. Может быть, он получал пинок каждый раз, как пытался ластиться к ногам прохожих? Помнит ли кот ласку людских рук? Его когда-нибудь гладили? Неизвестно. Зато теперь все изменилось. Его мир стал другим, как и мой.

***

– Вы москали!

– Пошел вон!

Сидя в танке, Максим Петрович Борисов прокручивал в голове последний разговор с сыном. Кругом все гудело и стрекотало, но в этих звуках он не слышал ничего чужеродного или опасного: для танкиста они – мелодия слаженно работающего механизма. Рация потрескивала, время от времени передавая данные с позиций.

Танк подъезжал к основной линии наступления на ВСУ, которые укрылись за мощным укреплением:

– Спрятались, падлы, в своих катакомбах, – говорили солдаты, – никак их, сук, не вытравишь оттуда.

Приходилось драться за каждый миллиметр земли, выкуривать врага из укрытий, под грамотными ударами его орудий, которыми командовали иностранные наемники и инструкторы. Сражение шло жестокое.

Максим Петрович Борисов с позывным «Боря» уверенно бил по целям – один за другим ложились снаряды, сокрушая вражеские машины, укрытия, орудия. Его рука крепко держала затвор: она не дрогнула ни разу за все восемь месяцев, проведенных им здесь.

Тогда, полтора года назад, он и представить не мог, что свадьба сына и его переезд в Киев к жене так аукнется их семье. Не допускал и мысли, что его Коля отречется от своего дома, матери с отцом, родины.

Не предполагал, что еще юный, не до конца окрепший ум так легко и беззаботно поверит обещаниям пресловутой свободы и западного счастья, о котором грезят поколениями. Пропаганда Запада сработала на «отлично» – Максим Петрович на собственной шкуре ощутил ее силу, когда сын заявил:

– Путин – тиран! Вы – холопы и рабы, которым промыли мозги!

Брезгливость тона поразила мужчину, а его супруга схватилась за сердце.

– Коля, что ты такое говоришь? – воскликнула она обиженно. – С чего это мы холопы и рабы, когда у нас все есть – и дом, и работа, и вы все обогреты?

– А, – отмахнулся юноша, – это подачки, чтобы вы не выступали.

– Слышал бы тебя дед, – покачал головой Максим Петрович, – слышал бы, как его внук родину ругает, ту родину, ради которой он по земле от Ростова до Берлина на брюхе прополз, чтобы ты жил!

– Что вы со своей победой носитесь, как с писаной торбой! Один аргумент на все – а больше крыть нечем! – разгоряченно всплеснул руками юноша. – И вообще: это когда было? А сейчас здесь мрак.

Раньше Максим Петрович, инженер-механик на крупном производстве, такие сюжеты встречал только в телепрограммах или в книгах. А теперь он не узнавал собственную кровь и плоть.

Это не его Коля, которого он учил ездить на велосипеде и которому влепил подзатыльник за первую сигарету. Не он: ни в злом оскале, ни в презрительном тоне, ни в потемневшем от ненависти взгляде не было ничего от малыша, которого Максим Петрович принес из роддома и которому мазал колени зеленкой.

Громко хлопнула входная дверь. Больше Николай не появлялся на пороге родительской квартиры. Отец не пытался возобновить общение: думал, может, дурак малолетний одумается и прибежит с повинной. А мать звонила, но сын не отвечал – сбрасывал. Женщина осунулась.

«Как он там?» – твердила она со слезами, из раза в раз пытаясь дозвониться до сына.

Затем грянула СВО и мобилизация. Максим Петрович получил повестку и оказался на фронте. Здесь особенно некогда раздумывать, но время от времени, когда другие показывают фотографии своих детей, сердце предательски щемит:

«Где же ты, Коля?»

В бою некогда думать о постороннем. Главное – четко отработать цель, прикрыть своих, не дать пройти врагу вперед. Экипаж спокойно вкатывался в атаку, один за другим снаряды накрывали позиции противника. Действовали слаженно, без заминок. Дроны координировали их работу, направляли на цели:

– Попадание.

– Бегут суки.

– В цель.

Короткие переговоры разряжали напряжение. Танк Максима Петровича вышел на бронетранспортер. Вдруг рация затрещала, поймав чужую волну:

– Сейчас поджарим москалей!

– Давай ребята, жги их!

Руки дрогнули. Максим Петрович посмотрел на командира танка, и тот, увидев его бледное лицо, отложил рацию:

– Петрович?

– Это Коля, Коля мой там, – ошарашенно прошептал мужчина, – командир, там Коля.

Бронетранспортер медленно проплыл мимо танка, никак не реагируя на русскую машину, с которой ему было сдюжить. В танке повисла тишина. На секундную заминку отреагировал оператор дрона:

– Парни, вы чего?

– Все в порядке Стриж, – откликнулся командир, – готовимся ударить по цели.

В тот вечер Максим Петрович отказался от ужина: кусок не лез ему в горло. Он вспоминал, как когда-то ездил с Колей рыбачить в деревню. Парнишка случайно закинул леску на дерево – пришлось ее обрезать, а удочку выбросить.

«Ничего, Коль, – успокаивал отец сына, – новую тебе сделаем. Не беда».

Где-то внутри все еще теплилась надежда, что сын одумается и вернется. Он нажал на «вызов». Ответили сразу.

– Коля? – шепотом, будто боясь, что услышат. – Это папа.

– Что? – рявкнул в ответ юноша.

– Коля, я тебя узнал сегодня, это я был в танке. Как только понял, что там ты – сразу перестал стрелять!

– Ну и что? – равнодушно спросил Коля и отключился.

Максим Петрович еще долго стоял, наблюдая, как на небе то загораются, то гаснут звезды. На улице холодало.

– Петрович, – подошел к нему командир, – ты не стой тут долго. И знаешь, ну его… не стоит… Лучше ложись-ка, завтра снова в бой.

Когда на следующий день Максим Петрович горел в танке вместе с товарищами, он не знал, как сын прокомментирует его смерть. Не подозревал, что человек, которого он вырастил и воспитал бросит безразлично:

«Такова его судьба».

К счастью, танкист Борисов не услышал этих жестоких слов, не ощутил всю меру бессердечия и не прочувствовал на себе подлость родного человека. Расколотые враждой семьи, рвущаяся наружу жестокость: сколько еще таких историй рассыпано вдоль линии фронта? На этот вопрос, боюсь, мы никогда не получим ответа.

Подожди у подъезда

***

Жестокость моего мира заключается в тишине. Она бывает не только благодатной, когда наслаждаешься единением с собой, но и разрушающей, когда хочется кричать от боли. Тебя рвет на куски изнутри, а ты ничего с этим не можешь поделать – только сжимаешь кулаки и судорожно всхлипываешь, спрашивая пустоту:

«За что? Почему?»

Ты замолчал несколько дней назад. Сначала я не испугалась, потому что такое уже случалось: перебои со связью, непогода, переброска на другие позиции.

«Я отпишусь сразу, – говорил ты, – не переживай».

Поэтому сохраняла спокойствие и старалась верить, что ничего дурного не произошло. Держалась из последних сил, стиснув зубы. Успокаивала себя:

– Он сегодня напишет.

– Еще только полдень – рано.

– После ужина позвонит.

Тянулись дни, тревога росла. На каждый звонок бросалась к телефону в надежде получить:

«Все хорошо. Нет связи. Люблю».

«Не волнуйся. Рядом. Кир».

«Жив. Ем. И ты ешь».

Но открывала холодные:

«У нас для вас предложение…»

«Со счета списано …»

«Заказ поступил…»

Втайне я сгорала от злости и понемногу сходила с ума. Порой желание наорать на сотрудника коллцентра, всего лишь выполняющего свою работу, побеждало мою волю, и я огрызалась:

«Удалите мой номер из базы!» – В глубине души я понимала, что человек на том конце провода ни в чем не виноват. Но ничего не могла с собой поделать.

Коллеги стали обходить меня стороной после невежливого ответа на вопрос «как дела?». (Какие могут быть дела, когда я несколько дней назад перестала дышать.)

«Это не правильно, – сказал бы ты: – они не виноваты».

Никто не виноват, милый, никто. Я просто не умею жить без тебя. Не проходит секунды, чтобы я о тебе не думала. Мне тяжело дышать, говорить, шевелиться. Быть вежливой и приветливой выше моих сил, прости. Поэтому злость выплескивается наружу: «Какие дела?! Вы все надо мной издеваетесь, что ли?!»

Тучи сгущались. Я чувствовала, как внутри разрастается пустота, просачиваясь во все уголки естества. Это отравляло душу. Раньше ты даже в командировках находил время, чтобы написать, позвонить. Даже поссорившись, мы не могли удержаться и скоро заговаривали друг с другом. Игры в молчанку – не наш метод: ты не потерпишь манипуляций, а я не продержусь и пяти минут.

«А вот знаешь, что…– начинается разбор недовольств. Расскажу тебе все, что не нравится и что злит. – А вот ты вот… – жестикулирую, восклицаю. – И вообще…, – раскрасневшаяся, в слезах я смотрю в твои синие глаза, —почему…,» – и выдыхаюсь.

Так проще, чем вариться в неопределенности неделями. Ты слушаешь с невозмутимым выражением; ни складочки не появляется между бровями или на лбу. Только иногда подрагивает уголок губ. Сидишь в любимом кресле, отстукиваешь на подлокотнике какую-то мелодию. Может показаться, что не смотришь на меня, но на самом деле внимательно следишь. Видишь, как злость сходит на нет. Спрашиваешь заботливо:

«Успокоилась? – киваю, устало вздыхая. – Иди на ручки, говорить будем».

Говорим. Иногда долго, а иногда разговор быстро перерастает в поцелуи, разбросанную одежду и громкие стоны.

– Если хотела быть сверху, так бы и сказала, – широко улыбаешься ты, – а скандалить незачем.

– Кир! – я возмущенно хлопаю тебя по плечу. Ты ловишь ладошку, подносишь к губам и прокладываешь от нее к локтю дорожку из поцелуев.

Если говорить про ссоры и манипуляции, то ты вообще считаешь молчанку исключительно детским приемом.

«Будешь так делать – сдам в детский сад, – сказал ты как-то, когда мы обсуждали фильм, где главная героиня учила уму-разуму возлюбленного. – Наряжу в аляповатое розовое платье с рюшами, заплету две косички и отправлю в младшую группу».

Розовое платье появилось в нашей жизни, когда мы смотрели детские альбомы. Ты умиленно любовался маленькой девочкой с пухлым личиком: «Какая милашечка! А какие щечки!»

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Кир, прекрати!

На одной из фотографий ты увидел меня в пышном розовом платье и восхитился:

«Ты похожа на сладкую пироженку! Ямочка на правой щеке – моя отдельная любовь. Я ее забираю и ничего не хочу слушать!»

Так и поступил – выпросил у родителей на память фотографию и теперь хранишь ее в бумажнике. Но не перестаешь меня подначивать:

– А угадай, какое фото высвечивается, если ты мне звонишь?

Так ты забавляешься всякий раз, когда хочешь подразнить. Я не обижаюсь, с улыбкой подхватываю игру:

– Ох, и устрою я тебе – мало не покажется.

– А мне всегда мало, – ты понижаешь голос. Пальцы скользят вверх к шее, губы согревает влажное дыхание…

В моем распоряжении только галерея воспоминаний. Это многоуровневая конструкция, которая насчитывает тысячи отделов: прогулки, касания, взгляды, поцелуи, смех, разговоры, ужины, вечеринки, домашние вечера, страсть…

Когда гуляю по ним, стараюсь задержаться на каждой детали. Взять ее в руки, покрутить со всех сторон, пройтись подушечками пальцев по граням, попробовать на вкус и запах. Беспощадно фильтрую информацию: если не о тебе – в утиль, связано с тобой – сохраняю. Нравится вспоминать все, вплоть до запаха, до узора на радужке глаз…

Понимаешь, единственное, что я хочу помнить и знать, – ты. Но как насытиться человеком, который даже толком не говорит с тобой?

Кстати, Кир, твой парфюм скоро кончится, приезжай, надо новый выбрать.

Бабушка права: увидев похудевшую жену, ты мне голову оторвешь. Три килограмма за одну неделю! Вероятность неисправности весов мала, поэтому остается смириться с результатом. Представляю укоризненный синий взгляд.

«Исчезнешь скоро, – пробурчишь ты недовольно, – кожа да кости… Мясо где?»

Знаешь, я согласна выслушать длинную лекцию о необходимости правильного питания:

– Зачем издеваться над собой? Почему ты так поступаешь? – брови сведены к переносице, губы вытянулись в тонкую линию. – Разве можно себя так вести?

Готова принять каждый довод. Нет сил спорить.

– Ты прав. Хорошо. Больше так не буду.

Только есть проблема, милый.

Ты молчишь. На телефоне ни одного уведомления от контакта «Любимый». Все сообщения прочитаны, зачитаны до дыр, выучены наизусть. Новых нет. Есть только тишина, которая действует на нервы похлеще любого шума.

Но знай: я борюсь с плохими мыслями, как и обещала. Поэтому будь добр, сдержи и ты свое слово, напиши мне.

– Мира, пообещай мне, что даже если я не смогу писать, ты не будешь фантазировать и воображать ужасы, – серьезно произнес ты. – Пообещай мне!

– А ты – что найдешь способ послать весточку, – попросила я в ответ.

– Обещаю.

Ты не представляешь, какая это тяжесть, когда жизнь превращается в серое пятно. Те, кто высокопарно рассуждают: «Не следует уходить в себя, нужно найти силы и жить в прежнем режиме», – либо не имеют понятия, о чем говорят, либо просто глупы. А бывает, то и другое сразу.

Таких людей большинство. Ничего удивительного, но тебя поразит, что твоя жена стала жестче. Такое бывает, когда у тебя из под ног выбита земля.

Как-то во время перерыва я болтала с коллегами. Привычную трескотню оборвала небрежно брошенная фраза:

– Да ведь бывает, что супруги не общаются несколько дней. Это даже идет на пользу, по себе знаю.

– И скольких мужей ты дождалась с войны?! – моментально вскипела я. Бестактность, невоспитанность, полное отсутствие чувства приличия возмутили меня до глубины души. – Или ты считаешь, что твои однодневки сравнимы с моим мужем?! Ставишь эти отношения в один ряд с многолетним браком по любви?!

В отделе не осталось ни одного человек, который не счел своим долгом подойти и сказать:

«Ты слишком резка». Что ж, это их право.

Жалею ли о сказанном? Ни капли. Тошнит от манеры с умным видом сравнивать несравнимое. Ненавижу, когда псевдо грамотеи достают из рукава очередное экспертное мнение. Гаже ситуацию делает свежее воспоминание о том, как они тряслись от страха, что их мужей или парней заберут. Многие активно искали возможные лазейки и готовили «тревожный чемонадчик», чтобы быстро улизнуть. Теперь сидят с лицами праведников:

– Ты была не права.

– Понимаем, у тебя горе, но все же…

– Надо извиниться.

Хотелось одного – добраться домой, смыть с себя этот день и ждать звонка. Усну под утро с телефоном в руке. Вдруг позвонишь, а я не отвечу?

***

Пока я сходила с ума от твоего молчания, мир обезумел от жестокости. В новостях ежедневно рассказывают о героически павших солдатах, берут интервью у их близких и сослуживцев, показывают репортажи. Больно читать о каждой смерти, и не только потому, что мой муж там, а потому что это трагедия для всего мира.

Сегодня снаряд попал в жилой квартал. Случайно? Едва ли. Специально целились в гражданских. На улице лужи крови, оторванные руки, изуродованные тела. Дети, старики, женщины – люди, которые вышли по делам и собирались вернуться домой. Там их ждали – жены, мужья, дети, родители.

Кто-то отправился за хлебом, кто-то решил сбегать в банк, кто-то просто гулял. Скажи мне, где сердце у стрелявших по ним? Ты ведь видишь их там – осталось ли хоть что-то человеческое у братского народа?

В новостях виновника не назвали. С одной стороны, он не требует представления: ясно и понятно кто это сделал. С другой же стороны, некоторые политики и дипломаты говорят:

«Надо провести расследование».

Скажи мне, это они серьезно? В самом деле, сомневаются в их причастности и подозревают нас?!

«Комиссия проведет расследование».

Да разве разорванным на части людям эта комиссия поможет своими заключениями, которые вдобавок будут подтасованы? Неужели хоть кто-нибудь из ее высокопоставленных членов посмотрит в глаза мужчине, который в истерике обнимал мертвую жену со словами:

«Родная, вставай!»

Чем больше я слежу за новостями и погружаюсь в эти события, тем жестче и категоричнее становлюсь. В горле застывает ком, когда мысленно пересматриваешь военную хронику прошедшего дня: кровь, боль, разруха.

Замученные пенсионеры в деревнях, унижение людей, которые хотят говорить на нашем языке, оскорбление культуры – что это? Помешательство? Их кто-то околдовал?

Кир, твоя жена стала немного злой. Она желает смерти каждому, кто посмел напасть на невинных самым подлым и бесчеловечным образом. Она стала называть крысами и предателями тех, кто говорит плохо о ее стране. Она стала говорить, что ее муж герой.

А еще, Кир, я надеюсь на одну вещь: что ты там отомстишь за каждого погибшего ребенка, женщину, старика. Каждый, кто нажимал на пуск, пускал очереди из автомата, пожалеет, что некогда решил встать на этот путь.

«Отомсти им, Кир».

Искренне верю, что, хотя ты молчишь, ты меня слышишь.

«Помоги им, а потом возвращайся домой…»

Я так думала, не подозревая, что где-то за тысячи километров от дома сердце моего мужа едва не остановилось…

***

Ожесточенная битва разыгрывалась на вздыбленной гусеницами танков земле, из которой торчали куски искореженного железа. Густой дым валил из догорающего танка. Горячий воздух резал глаза. Казалось, кругом ни души, но заблуждение сознания, оглушенного взрывной волной. На самом деле не переставая били орудия, с шипением взлетали ракеты, кричали люди. Поле боя ни на миг не замолкало, хотя звуки жизни на нем замерли. Ни шума реки, ни птичьих трелей, ни пения ветров. Их заменил другой оркестр.

Сквозь густые клубы дыма проступал силуэт – там, скособочившись, едва ковылял какой-то человек. Это был солдат русской армии – Александр Кравцов. Он крепко сжимал свою ношу. Раненый у него на закорках тихо постанывал, и в его окровавленной груди что-то неприятно хлюпало. Голова запрокинулась на плечо, темные слипшиеся волосы торчали в разные стороны… Мужчина изредка открывал глаза, невидящим взглядом пытаясь рассмотреть своего спасителя.

– Брось меня, – хрипел он, – иди…

Кравцов молчал, крепче сжимая зубы. Чужое тело давило и словно тяжелело с каждой секундой, но он не разжимал рук.

«Не думать о боли, не думать о боли», – набатом стучало в голове. Мороз обжигал оголенную кожу. «Не думать о боли, не думать о боли».

До одури хотелось пить, есть, спать. Перед глазами плясали черные пятна, левая нога деревенела с каждым шагом. Бойцы двигались от силы полчаса, а казалось, что прошло несколько суток.

«Может, сделать привал?» – пронеслось в голове. Сладкая мысль о долгожданном отдыхе разлилась по телу теплом. Саня был готов остановиться, но раненый снова застонал. «Нет, – беззвучно прошептал боец: – сяду – не встану, не встану – конец обоим».

Он не знал, кого волок на себе. Внезапно окруженный противником, он пробирался к своим и тут заметил в окопе солдата. Тот лежал неподвижно, как мертвый, раскинув руки. Каски на голове не было, китель пропитался кровью. И вдруг он шевельнулся. Кравцов опустился на колено, проверил: «Едва дышит, но жив!»

Подхватил товарища и понес туда, где должны были остаться свои, хотя среди неразберихи внезапного отступления не было гарантии, что он скоро найдет их и не напорется на противника. Что бы там ни говорили, враг бьет беспощадно: из всего взвода выжил один Саня. Обжег руку, получил ранение в ногу, но не погиб.

– Как тебя звать? – хрипит голос у него над ухом.

– Саней, – откликается он.

Раненый, потратив оставшиеся силы на вопрос, отключился. Его спаситель с трудом переставляет ноги. В ушах звенит, голова раскалывается. Как тисками сдавило грудь. «Все, не сдюжу», – мелькнуло в уме, и тут по полю пронесся громкий вой сирен.

– Наши, – шепнул Кравцов, – наши… Слышь, парень? Свои рядом! Скоро до них доберемся.

Он обеими руками подтянул раненого повыше, заставил себя сделать шаг, за ним второй, третий. Шатаясь, продвигался вперед; скрежетал зубами, кусал себе щеки, чтобы не отключиться. Смотрел прямо на мигающий фонарь, чтобы не потерять ориентир. Где-то слышались голоса, но измученный боец не понимал ни языка, ни слов.

Он слишком устал. Последнее, что отпечаталось у него в памяти, – чей-то крик: «Хватай, а то сейчас как…»

Он провалился во тьму.

Ха-ха-ха, и кто из нас умный?

***

Значительную часть времени провожу, листая новостную ленту. Алгоритмы давно пересмотрели мои интересы, теперь любая соцсеть выдает мне фейерверк сообщений о СВО, интервью с государственными деятелями, разборы и обзоры от блогеров, западных комментариев, других пропагандистских передач. Поначалу тяжело вникать в то, что говорят политики, но раз за разом я понимаю все больше.

– Почему люди ничему не учатся? – невольно пролетает в голове, за чтением очередной порции новостей.

Единственное, что я пропускаю, – комментарии под статьями, роликами, интервью. Считаю это бессмысленной тратой времени и дополнительным источником тревоги. Там окопались агитаторы, разжигатели ненависти и просто глупые люди, твердо знающие, как надо управлять нашим государством и что делать, чтобы экономика росла, а среднестатистический человек был счастлив.

В основном оппозиция талдычит:

«Нам не говорят всю правду»

«Нас держат в неведенье!»

«С нами обращаются, как с пушечным мясом!»

Странно, что люди на полном серьезе требуют посвятить их во все подробности. Представляю картину, что будет, если наши военные чины вдруг выполнят это обещание. Каково, а? Спецслужбы иностранных государств сильно порадовались бы такому подарку.

Или же наш президент станет ежеминутно отчитываться в прямом эфире: «Сейчас подписал документ…»; «Минуту назад поставил печать…». Абсурдное допущение, но как еще бороться с людьми, думающими, что президент и министры, отвечающие за безопасность нашего государства, обязаны рассказывать о каждом шаге.

К тому же на свете немало подлецов, готовых за деньги продать ценную информацию. Так что это правильно – не говорить всей правды, когда речь идет о секретной информации, о военной тайне. Люди должны это понимать, а не использовать как повод для разжигания тревоги и паники.

Обозреватели и инфлюенсеры, желающие покуражиться на актуальную тему, тоже подливают масла в огонь:

«Российские войска ударили по жилым кварталам».

«Путин сказал, что Россия будет использовать ядерное оружие».

Поразительно, что люди предпочитают посмотреть псевдо-экспертный обзор, а не полную запись речи президента. Журналисты западных стран вырывают слова из контекста, додумывают их, выворачивают наизнанку.

Отсюда и берутся броские заголовки, шокирующие факты. Впечатлительные люди подхватывают страшные слова, передают другим, разнося по округе дезинформацию. С первоисточником познакомятся единицы: смотреть его слишком долго.

Недавно прошла видеоконференция с президентом, после которой в сети появилось бесчисленное количество вбросов дезинформации. Люди в панике начали звонить друг другу, писать, просить помощи. Подсуетились «борцы за справедливость» с многомиллионной аудиторией, а их подписчики разнесли чушь по всем щелям. Поражает, с каким умным видом это подается – словно они политологи высшей квалификации, не меньше.

Почему это случилось? Все просто: никто не обратился к первоисточнику и не захотел узнать правду из него, хотя возможность посмотреть онлайн-трансляцию или запись сегодня есть у каждого человека.

Напрашивается вывод: образование нынче не то…

Грустная правда. Реальность наших дней такова: историю своей страны знают единицы. Речь не о приблизительной картине – фактах, датах, событиях, личностях. Я говорю о настоящем понимании истоков.

Псевдореволюционеры не понимают истинного значения слова «революция». Они романтизируют преступление, подкупленные красивыми рассказами о жизни без забот. На деле – это незаконно созданные, агрессивно настроенные монстры, оставляющие от государства руины. Таких выращивают в секретных лабораториях, накачивают ненавистью, учат убеждать и выпускают на свободу в неугодных странах, чтобы уничтожить, подчинить, унизить.

«Какого черта туда поперлись, если не было агрессии?! – типичный аргумент диванного критика. – Правительству плевать на народ. Президент – фашист и вор!»

Ирония в том, что при невмешательстве он сказал бы:

«Почему сидим и молчим? Где наше оружие, где армия, почему прогибаемся?»

Впервые услышав что-то подобное, я вступала в спор, чтобы доказать свою правоту и объяснить реальное положение дел. Теперь молчу. Не боюсь, просто после нескольких яростных конфронтаций в голове возник твой образ. Ты покачал головой, грустно улыбнувшись:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.