Ardiza Diaz
Шепот Эммирии

"Трое придут в этот мир. С ними придут великие дары и тяжелая ноша. В каждом их взгляде будет скрыт выбор. Этот выбор решит: будет ли человечество жить или исчезнет навсегда."

Глава 1

Тихая комната, погруженная в уютный полумрак: слабый свет ласково играет бликами на стенах, рисуя причудливые узоры теней. Женщина бережно поправляет одеяло на сыне – маленьком мальчике с пухлыми щечками и доверчиво закрытыми глазами. Нежность заботы наполняет её взгляд, когда она склоняется над ним и шепчет тихие слова любви и спокойствия перед сном.

Но едва мальчик засыпает, тишину нарушает тревожное эхо голосов с улицы. Глаза матери мгновенно широко открываются от тревоги. Она бросается к окну, распахивая шторы и смотрит наружу. За окном оказывается необычно светло, для данного времени суток. Она видит, как из дома напротив выходит пожилая пара со страхом смотря на небо.

Сердце женщины тревожно сжимается. Её мысли мечутся между желанием узнать причину шума и страхом оставить спящего ребенка одного в этой неспокойной ночи. Страх неизвестности побеждает она решается на несколько мгновений выйти из дома, ведь если есть опасность ей нужно знать о ней, чтобы защитить детя. Выходя из комнаты, она оборачивается на сына и видит, как он начинает ворочаться, словно чувствуя ее тревогу, но продолжая спать, чувствуя надежность родного дома.

Выйдя на крыльцо, она замирает, видя необычную картину: из-за плотной завесы облаков, которые висели над деревней весь день, лился ослепительный, неземной свет. Он не был похож на свет молнии или пожара; это было мягкое, пульсирующее сияние, окрашивающее ночное небо в оттенки сапфира, изумруда и аметиста, заставляя обычные звезды меркнуть в его присутствии. Деревья, дома, даже замерзшая земля – все окуталось этим таинственным светом, преображающим привычный мир в нечто волшебное и пугающее одновременно.

Односельчане, привыкшие к обыденным ночам, теперь стекались к соседнему, их несло туда не любопытство, а инстинктивное понимание того, что центр этого божественного знамения находится именно здесь они крестились и перешептывались:

– Тот самый день настал!

Вся деревня спешила к дому повитухи Матрены Ивановны, в котором молодая жена охотника тихо стонала от родовых мук.

Мужчины переговаривались взволнованно, гладя руками свои бороды, переминались с ноги на ногу возле порога – никто еще не видел такого зрелища.

Дверь распахнулась сама собой, словно поток ветра подул из дома. Изнутри донесся крик младенца, пронзительный и чистый. Жители подняли головы к небу – прямо над крышей дома засеяла самая яркая звезда, осветив дом неземным серебристым свечением.

Роженица открыла глаза и улыбнулась впервые после тяжелых родов. Лицо ее было спокойно и радостно, будто она увидела ангела Божьего собственными глазами.

Повитуха вышла во двор с новорожденным на руках, глубоко вздохнула и благоговейно промолвила:

– Да будет благословенно детя это! Знаки небесные свидетельствуют нам… Душа чистая пришла на землю, чтобы спасти нас всех.

Толпа разразилась ликованием, застучала ногами, заплакала от счастья. Ребенок мирно лежал на руках Матрены Ивановны, с интересом поглядывая вокруг своими огромными карими глазами. Взгляд его был таким глубоким, таким проникновенным, что сердце каждого, кто смотрел на ребенка, наполнялось умиротворением и надеждой.

В ту же ночь собрались старики деревни возле её колыбели, чтобы выбрать ей достойное имя. Ведь имя для ребенка было делом ответственным – оно определяет судьбу и жизненный путь до конца дней.

Сначала говорили тихо, будто боялись потревожить младенца. Потом один старик встал и заговорил глубоким голосом:

– Пусть будет Светланой зваться! Будет душа ее чистой и светлой, как ясный полдень!

Но тут встала баба Агафья:

– Нет, не забывай старый, что детя не обычное родилось, значит и имя должно быть необычным!

Гул прошел среди собравшихся. Одни качали головами, другие одобрительно улыбались. Наконец слово взяла старая вдова Мария, прожившая долгую жизнь и много повидавшая:

– Её рождение связано со звездами, что указали нам путь. Пусть имя её будет Астра. Оно означает 'звезда'. Пусть это имя будет напоминанием о знамении, о путеводном свете, который она несет, и о начале великого пути, что ожидает все человечество.

Селяне, собравшиеся у дома повитухи, переговаривались вполголоса, полные суеверного страха и трепета:

– Дитя родилось, – шептал кто-то. – Неужто это оно?

– Проклятие или благословение? – вторил другой, обхватывая себя руками. – Мир и так на грани, теперь еще и это.

Их голоса были полны опасений. Мир вокруг них уже давно трещал по швам, раздираемый нескончаемыми войнами. Истощенная земля стонала под тяжестью конфликтов, а небеса видели слишком много трагедий. Вера в добро и справедливость давно угасла, уступив место страху и недоверию, и теперь этот небесный знак лишь усиливал их тревогу, заставляя думать о конце всего сущего. Люди перестали верить в спасение, и любое необычное событие воспринимали как предвестник еще больших бедствий.

Торин – молодой отец, стоявший у окна, слышал нараставший гул голосов. Он сжал руку жены. Внутри его переполняли противоречивые чувства: безмерная радость от рождения дочери и леденящий ужас от происходящего снаружи. Он понимал, что этот день навсегда изменил не только их жизни, но и судьбу всей деревни, а возможно, и мира. Деревня, всегда такая уединенная и спокойная, вдруг оказалась в центре внимания божественных сил. Люди, до сих пор жившие своей скромной жизнью, теперь были вынуждены столкнуться с чем-то неизмеримо большим и могущественным.

– Что теперь будет? – спросила Эйлин, ее голос был едва слышен.

Торин покачал головой. Он не знал. Никто не знал. Это событие перевернуло все привычные порядки, разрушило устоявшийся уклад жизни и посеяло зерна небывалой надежды и панического страха. Малышка спала на руках у матери, совершенно не подозревая о том, какой вес лег на ее хрупкие плечи в момент рождения. Небесный знак угас так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь мерцающие в ночном небе звезды, вернувшиеся на свои места, и глубокий след в душах людей, осознавших, что наступила новая эра.

На следующий день после рождения светловолосой Астры, в её родной деревне, возле дома старой Аглаи собрались дети. Они часто приходили сюда. Они знали, что Аглая расскажет им что-нибудь интересное. Дети с нетерпением ждали её выхода. Они перешептывались, играли в прятки у стены. Наконец, скрипнула дверь. Вышла Аглая. Она была старейшей в деревне. Её лицо было в морщинах, а глаза смотрели мудро. Дети тут же затихли. Они быстро расселись вокруг неё. Они смотрели на Аглаю. Аглая начала говорить тихим, но сильным голосом.

– Дети мои, – сказала Аглая. – Вы все слышали сказки. Сказки о древних временах. О том, как Незримые наблюдают за нами. Дети кивали.

Они придвинулись ближе.

– Старые люди всегда рассказывали, – начала Аглая. – Что придет такое время. Время, когда земля начнет плакать от всех наших драк. Небо станет черным от людских страданий. Тогда, говорили они, Незримые, те, кто смотрит свыше, подадут знак. Звезды на небе сойдутся необычно. И тогда родятся трое детей. Они принесут с собой великие испытания, и их приход станет последней проверкой для всего человечества. Аглая посмотрела на каждого ребенка.

– Сейчас это время настало, – сказала она. – Вы видели свет в небе. Вы видели, как звезды легли в необычный рисунок. Первое дитя уже родилось.

Дети зашептались. Некоторые испугались.

– Но это не просто сказка, – продолжила Аглая. – Это правда. Пророчество начинает сбываться. И теперь каждый из вас, каждый житель нашей земли, становится частью этого пророчества. Вы не просто слушатели. Вы – участники. Ваши поступки, ваши слова, ваши сердца – все это будет иметь значение. Мы все стоим перед Последним Испытанием. Аглая замолчала. Она смотрела на детей. Её взгляд был полон и грусти, и надежды.

Один маленький мальчик поднял руку. – Бабушка Аглая, а что нам делать? – спросил он робко.

Аглая улыбнулась. – Не бойтесь, мои хорошие. Вам нужно помнить о добре. Не ссориться по пустякам. Помогать друг другу. В этом ваша сила.

Девочка постарше добавила: – А эти дети? Они будут злыми?

– Они будут нести испытание, – ответила Аглая. – А будут ли они злыми или добрыми, зависит от их выбора. И от того, как мы, люди, их встретим.

Разговор длился долго. Дети задавали вопросы. Аглая отвечала. Она говорила о храбрости, о том, что нужно слушать свое сердце. Она учила их быть внимательными к миру вокруг. Небо постепенно темнело. Звезды начали загораться. Вскоре из соседних домов стали слышаться голоса родителей.

– Машенька, домой!

– Петя, пора ужинать!

Дети нехотя начали подниматься. Они не хотели уходить. Они еще хотели слушать. Но родители звали их. Они обернулись к Аглае. Она сидела и смотрела на них с той же мудрой улыбкой. Дети медленно разошлись по домам, унося в своих сердцах слова старой Аглаи и мысли о грядущем испытании.

Глава 2

Астра росла в своей деревне, окруженная лесами и полями. Она была тихим ребенком. Её волосы были цвета спелой пшеницы, а глаза – тёмно-карими, глубокими. Первые годы Астра жила как обычная деревенская девочка. Но иногда с ней происходили странные вещи, которые отличали её от других. Её дар проявлялся маленькими, незаметными предвидениями. Например, однажды соседский мальчик, Петя, потерял своего любимого деревянного коня. Он плакал. Астра просто взяла его за руку и повела за старый амбар. Там, в высокой траве, лежал конь. Петя очень удивился. Астра просто улыбнулась.

Другой раз Астра сидела с мамой у очага. Вдруг она сказала: "Мама, не вешай белье сушиться. Скоро пойдет дождь". Мама посмотрела на ясное небо. Она не поверила. Но через полчаса действительно начался мелкий, моросящий дождь. Мама только покачала головой и обняла дочь.

Её родители, отец-охотник и мать, которая занималась хозяйством, любили Астру. Они видели её необычность. Отец часто посмеивался. Он говорил: "Наша Астра знает больше, чем мы, взрослые люди". Мать иногда тихо просила Астру не говорить о таких вещах чужим. Она не боялась дара Астры. Она просто хотела защитить свою дочь от лишних вопросов и косых взглядов.

Жители деревни относились к Астре с легким удивлением, но доброжелательно. Они считали её немного странной, но милой девочкой. Они не пугались. Если кто-то терял инструмент, они могли шутя спросить Астру. "Астра, где мой топор?". Иногда она действительно показывала пальчиком в сторону. И топор там находился. Такие случаи были частыми.

Однажды Астра играла с другими детьми у ручья. Они собирали камни. Вдруг Астра тихонько сказала: "Смотрите, лиса придет к воде". Дети сначала не поняли. Но через минуту из кустов появилась рыжая лисица. Она осторожно подошла к ручью. Попила воду. Потом она быстро убежала. Дети ахнули. "Как ты узнала?" – спрашивали они Астру. Она только пожимала плечами. Она сама не знала, как это видит. Просто картинка появлялась у неё в голове. Ещё Астра могла знать, какой будет урожай ягод в лесу. Она могла сказать, где рыбаки найдут много рыбы в этот день.

Её дар был словно тихий голос. Он шептал о мелочах. Он не предвещал больших событий. Он просто делал её жизнь и жизнь окружающих чуть более удивительной. Так Астра росла. Её дар был частью её детства. Он был безобидным. Он не пугал. Он просто делал её особенной.

Солнце, казалось, благословило эту деревушку, раскинувшуюся среди изумрудных полей, окаймленных густым лесом. Его лучи золотили соломенные крыши, проникали сквозь листву могучих дубов и играли бликами на глади небольшого пруда, где утки лениво плавали, нарушая идиллическую тишину лишь редкими кряканьями. Астра, маленькая девочка с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, глубокими как осенние озера, бегала по деревенской площади вместе с другими детьми. Ей было всего семь лет, и каждое утро для нее было новым приключением, полной радости и беззаботного смеха. Она была ловкой и быстрой, её тонкие ножки мелькали по вытоптанной земле, а детский смех звенел в воздухе, смешиваясь с шумом ветра в кронах деревьев. Ничто в этот ясный и безмятежный день не предвещало беды, той, что уже подкрадывалась к её хрупкому детскому миру. Дети играли в догонялки, их лица были раскрасневшимися от усилий и веселья, они падали в мягкую траву, поднимались и снова неслись вперед, не замечая ничего вокруг. Астра ощущала лишь легкий ветерок, играющий с ее волосами, и тепло солнца на своей коже. Этот день, казалось, был соткан из чистой радости. Девочка совершенно забыла о том необычном дне своего рождения, о том странном свечении, о звездах, выстроившихся в причудливую фигуру, – все это осталось в туманных воспоминаниях раннего детства, скорее похожих на сказку, рассказанную родителями, нежели на реальное событие. Она была просто Астрой, маленькой девочкой, которой нравилось бегать по полям и ловить бабочек, и ее единственной заботой было выиграть в этой бесконечной игре.

Внезапно смех оборвался.

Астра остановилась, как вкопанная, посреди площади. Игровой пыл мгновенно угас, словно кто-то выключил свет в ее маленьком мире. Ее карие глаза, долю секунды назад искрящиеся весельем, широко распахнулись и наполнились таким глубоким ужасом, что другие дети, заметив это, тоже замерли, недоуменно глядя на нее. Из глубины ее зрачков, казалось, вырвалось нечто неведомое, отражая яркие, пугающие образы, что внезапно хлынули в ее сознание, как поток ледяной воды. Дыхание перехватило. Она больше не слышала щебета птиц или криков друзей, ее слух заполнил грохот, идущий будто изнутри, от самого нутра земли, и ей стало невыносимо холодно, хотя солнце все еще припекало. Дети стояли вокруг, не понимая, что случилось. Они просто видели, как Астра замерла, её лицо побледнело, а губы беззвучно шевелились, словно она пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. В воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра.

Образы сменялись с молниеносной скоростью. Астра видела темные силуэты воинов, чьи доспехи отсвечивали зловещим металлом, марширующих по цветущим полям, вытаптывающих травы и цветы, оставляя за собой лишь грязь и разрушение. Земля, по которой они шли, казалось, стонала под их тяжестью, а воздух наполнялся запахом гари и дыма. Она чувствовала холод смерти, пронизывающий до костей, и леденящий страх потери, который заставлял ее сердце сжиматься в болезненный комок. Ей являлись картины разрушенных городов, превращенных в груды камней и пепла, и плачущих людей, чьи лица были искажены горем и отчаянием, их голоса сливались в протяжный, душераздирающий стон. Это было не просто видение, это было переживание, глубокое и всеобъемлющее, проникающее в каждую клеточку ее существа. Она ощущала боль каждого, чьи дома были разрушены, чьи жизни были отняты. Воздух вокруг нее, казалось, загустел от слез и криков, хотя никто другой этого не слышал. Астра чувствовала на своих губах соленый привкус слез, которых она не проливала, и запах тлеющего дерева, которого не было рядом. Каждый образ был словно острый клинок, вонзающийся ей в грудь, оставляя глубокие, кровоточащие раны.

Голоса шептали.

Они проникали в сознание девочки, обволакивая ее, как туман, и предупреждая о короле-тиране, чье имя, казалось, было соткано из тени и страха. Голоса рассказывали о его ненасытной жажде власти, о его жестокости, не знающей границ, о том, как он готов растоптать жизни тысяч людей ради собственного величия. Астра пыталась закрыть уши ладонями, но шепот становился только громче, превращаясь в грохочущий хор, который заглушал все остальные звуки мира. Он проникал сквозь ее ладони, сквозь плоть и кости, добираясь до самых глубин ее души, и сеял там зерна паники. Она жмурилась, но перед ее внутренним взором продолжали мелькать картины будущего, каждая из которых была страшнее предыдущей. Голоса были разными – одни хриплыми, другие пронзительными, третьи низкими и гулкими, словно исходили из самой земли, – но все они несли одно и то же послание: предупреждение о грядущей катастрофе, о неминуемой тьме, что вот-вот накроет мир.

Девочка рухнула на колени, беззвучно крича от ужаса.

Из ее глаз потекли горячие слезы, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Она задыхалась, пытаясь вдохнуть воздух, но легкие отказывались повиноваться, словно их сдавили невидимые руки. Дети, увидев ее внезапный припадок, испуганно отпрянули, их лица исказились от страха и недоумения. Они никогда не видели Астру такой, всегда такой смешливой и легкой, а теперь она лежала на земле, сотрясаемая невидимой дрожью. Их детский мир, привычный и безопасный, в одно мгновение перевернулся. Маленький Томас, сосед Астры, подбежал к ней, но ее вид был настолько пугающим, что он остановился, не решаясь прикоснуться. Взрослые жители деревни, занимавшиеся своими делами неподалеку, с тревогой смотрели на юную Астру, чувствуя неладное. Они не понимали, что происходит, но в их сердцах поднималось неясное предчувствие, словно тень от облака накрыла солнечный день. Сельчане начали перешептываться, их голоса были полны опасения, вспоминая странное рождение девочки и необычное свечение в небе, что сопровождало ее приход в мир.

– Что с ней? – прошептала старая Агафья, прижимая руку к груди. – Неужто опять знаки?

– Она вся дрожит, как осиновый лист, – ответила молодая женщина, укрыв ребенка за своей спиной. – Явно что-то недоброе.

Люди, постепенно осознавая, что происходит нечто из ряда вон выходящее, начали окружать Астру плотным кольцом. Их лица выражали смесь любопытства, страха и тревоги, но в каждом взгляде читалось нечто большее – воспоминания о той ночи, когда родилась эта девочка. Родители Астры, Эйлин и Торин, выбежали из своего дома, услышав крики. Эйлин, чье сердце сжалось от материнской боли, бросилась к дочери, пытаясь поднять ее с земли. Торин, всегда рассудительный и спокойный охотник, стоял рядом, его лицо побледнело от волнения. Они пытались задавать вопросы, их голоса были полны нежности и беспокойства, но девочка лишь сильнее дрожала, прижимаясь к матери. Она не могла ничего сказать. Слова застряли в горле, а перед глазами все еще стояли картины ужаса, и она боялась, что, произнеся их вслух, сделает их реальностью.

– Астра, милая, что случилось? – голос Эйлин дрожал.

– Что ты видела, доченька? – спросил Торин, осторожно поглаживая ее по голове.

Девочка молчала, лишь ее тело сотрясалось от рыданий. Она боялась своего дара, который казался ей проклятием, а не благословением. Она предвидела страдания, которые он принесет, не только ей, но и всему миру, и понимала, что эта ноша слишком тяжела для ее хрупких плеч. Страх перед собственной силой, перед знанием, которое она не просила, рос в ее душе с каждым новым видением, угрожая поглотить ее без остатка. Люди вокруг продолжали шептаться, и эти шепотки, казалось, проникали в ее сознание, усиливая чувство отчаяния. Кто-то говорил о дьявольском знаке, кто-то – о гневе богов, но все они были едины в своем страхе перед необычностью.

– Это от той ночи, – произнес пожилой старик, скрестив руки на груди. – Знак не обманул.

– Она не такая, как мы, – тихо добавила соседка, отступая на шаг. – Это дар или проклятие?

Астра почувствовала, как на нее опускается холодное покрывало отчуждения. Ее собственный дар, столь могущественный и непонятный, отталкивал от нее тех, кого она любила, и делал ее чужой среди своих. Этот день, начавшийся с беззаботного смеха, закончился слезами и страхом, предвещая долгий и тернистый путь, который ей предстояло пройти. Она не знала, как жить с этим бременем, но уже тогда, в свои семь лет, понимала, что ее жизнь никогда не будет прежней, а беззаботное детство закончилось навсегда.

Деревенская хижина, когда-то наполненная беззаботным детским смехом, теперь стояла под покровом тишины, нарушаемой лишь шорохом ветра за окном да скрипом старых досок. Солнце, пробивавшееся сквозь щели в ставнях, рисовало на полу причудливые узоры пыли, танцующей в воздухе. Прошло несколько месяцев с того ужасного дня, когда дар предвидения обрушился на Астру, лишив ее детства и прежней безмятежности.

Девочка, до этого легкая и проворная, стала задумчивой и молчаливой. Исчезли ее звонкий смех и беззаботные игры с Ренном. Теперь она часто сидела у окна, вглядываясь в горизонт невидящим взглядом, словно пытаясь разглядеть там очертания грядущей беды. Ее тонкие плечи казались тяжелее под непосильным бременем увиденного.

Эйлин, ее мать, с тревогой наблюдала за дочерью. Каждый день она пыталась вернуть в их дом прежнее тепло, но тень, нависшая над Астрой, казалось, поглощала все попытки. Она видела, как ее дитя медленно угасает, и это разрывало ей сердце.

– Доченька, может, поиграешь с Ренном? Он приходил утром, звал тебя, – мягко предложила Эйлин, присаживаясь рядом и касаясь рукой ее светлых волос.

Астра вздрогнула, словно пробудившись ото сна, и медленно повернула голову. Ее карие глаза, когда-то лучистые, теперь были полны какой-то древней печали, слишком глубокой для ребенка. Она лишь покачала головой, отводя взгляд.

– Я не могу, мама. Мне… не хочется.

Голос ее был тихим, почти шепотом, лишенным прежней детской звонкости. Эйлин тяжело вздохнула. Она знала, что простые слова утешения здесь бессильны. Дар, или проклятие, как она его теперь называла про себя, изменил Астру навсегда.

Торин, отец Астры, часто уходил в лес, пытаясь найти утешение в привычных заботах охотника. Но даже там, среди шелеста листвы и запаха хвои, мысли о дочери не отпускали его. Он чувствовал себя беспомощным. Как защитить ребенка от того, что скрыто в ее собственном разуме?

Он пытался говорить с ней, но она либо молчала, либо отвечала обрывками фраз, полных метафор, которые он не мог расшифровать. «Тьма приближается», «земля стонет», «голодающие люди». Эти слова, произнесенные детскими губами, пугали его до дрожи.

Деревенские жители, помнящие ту ночь небесного свечения, теперь обходили их дом стороной. Шепот следовал за Астрой, куда бы она ни пошла. ‘Дитя пророчества’, ‘отмеченная богами’, ‘та, что видит гибель’. Эти слова, словно невидимые камни, ранили ее маленькое сердце, заставляя еще больше уходить в себя. Она чувствовала, что стала чужой среди своих.

Бремя предвидения давило на нее не только видениями будущего, но и ощущением собственной изоляции. Она была одна в своем знании, в своем ужасе. Никто не мог понять ее, никто не мог разделить ее ношу.

Однажды вечером, когда последние лучи заходящего солнца проникали в хижину, Астра, как обычно, сидела у окна. Ветер пел свою монотонную песню, убаюкивая деревню, но не ее. Девочка ощущала беспокойство, нарастающее внутри, словно предчувствие бури. Оно было другим, не тем, что предшествовало первому, хаотичному видению. Это был не удар, а скорее медленное, тягучее приближение.

Внезапно, не сопровождаясь болью или головокружением, перед ее внутренним взором возник новый образ, четкий, как будто вырезанный из реальности. Комната, залитая тусклым светом факелов, казалось, была частью роскошного замка. Тяжелые портьеры, мраморный пол, массивный трон, от которого исходила аура холодной, безжалостной власти.

И затем, в центре этого великолепия, на богато украшенном ложе, она увидела его. Младенца. Темноволосого, с кожей бледной, как слоновая кость, и плотно закрытыми веками, под которыми угадывались голубые глаза. Он был крошечным, беззащитным, но от него исходила странная, почти осязаемая энергия – энергия будущего завоевателя. Он не плакал, не смеялся, просто лежал, будто ожидал своего часа.

Астра почувствовала, как по ее телу пробегает дрожь. Этот ребенок был необычным. Она знала это инстинктивно, глубоко в своем естестве. Рядом с ним, словно невидимая тень, ощущалось присутствие могущественной, злобной воли. Это была не просто тень, а сгусток амбиций, жажды власти и неумолимого стремления к завоеванию. Воля короля Корвуса.

Ей стало ясно. Этот младенец, темноволосый сын короля-тирана, был вторым дитя богов, обещанным пророчеством. И он был рожден не для мира, не для созидания, а для осуществления самых темных планов своего отца. Его судьба была предрешена, сплетена с амбициями Корвуса, словно нити одного безжалостного гобелена.

Видение сменилось обрывками звуков: грохот марширующих легионов, крики победы, стоны побежденных. Неясные очертания земель, охваченных войной, мелькали перед ее глазами, а в центре всего этого – силуэт взрослого мужчины, очень похожего на младенца, ведущего свои войска к новым завоеваниям. Он был всего лишь инструментом в руках своего отца, но инструментом невероятной мощи.

Страх, холодный и липкий, сдавил горло Астры. Не за себя. За мир. Этот ребенок, еще не осознающий своей силы, уже был пешкой в игре великих держав. Его появление знаменовало не просто новую жизнь, а начало новой эры войн, разрушений и безграничного кровопролития, спланированного жестоким королем.

Она видела, как амбиции Корвуса проникают в каждый уголок континента, как они, подобно ядовитому плющу, опутывают города и деревни, лишая их жизни и свободы. Король хотел не просто властвовать – он хотел подчинить себе всё, сломить волю каждого, кто посмеет ему противостоять.

В ее сознании возник образ золотой короны, тяжелой и украшенной драгоценными камнями, но испачканной кровью. Она почувствовала отвращение. Этот мир, истощенный и страдающий, теперь будет обречен на еще более страшные испытания, а причиной всему – рождение одного ребенка, чья судьба была определена до его первого вздоха.

Астра закрыла глаза, пытаясь отогнать видение, но оно не исчезало. Оно оставалось в ее разуме, словно выжженное клеймо. Бремя предвидения было невыносимым. Она знала о грядущей беде, но была слишком мала, слишком беспомощна, чтобы остановить ее.

Что делать? Как предупредить мир? Она, всего лишь девочка, обладающая жутким даром, не могла изменить ход событий, которые уже были предрешены богами и безумными амбициями смертных. Она чувствовала себя марионеткой, вынужденной наблюдать за спектаклем, в котором сама была актером без права голоса.

– Астра? – голос Торина прервал ее мучительные размышления. Он вошел в хижину, неся охапку хвороста.

Девочка вздрогнула и резко обернулась. На ее лице застыло выражение ужаса, которое не могло быть скрыто. Торин мгновенно сбросил хворост и бросился к ней, его лицо исказилось от беспокойства.

– Что случилось, дитя? Ты снова что-то видела?

Астра лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слезы навернулись на ее глаза, но она старалась сдержать их. Ей не хотелось снова пугать родителей, снова видеть их отчаяние. Она чувствовала, что должна быть сильной, но сил не было.

Эйлин, услышав голос мужа, быстро подошла. Увидев лицо дочери, она ахнула. Страх снова сковал ее сердце.

– Что же это за проклятие… – прошептала мать, обнимая Астру, пытаясь укрыть ее от невидимых кошмаров, которые преследовали ее.

Астра уткнулась лицом в плечо матери, ее маленькое тело дрожало. Она чувствовала, как материнские руки пытаются удержать ее от падения в бездну, но она знала, что это бесполезно. Бездна уже смотрела на нее. И в ее глубине она видела не только грядущие войны, но и начало конца, если человечество не найдет в себе сил противостоять собственной тьме.

Она знала, что ее роль только начинается. И этот путь, полный боли и предзнаменований, будет ее бременем, ее проклятием, и, возможно, ее единственной надеждой.

Глава 3

В тот самый час, когда сумрак еще нехотя обнимал башни замка, в самом сердце каменной твердыни, где обитал король Корвус, раздавался гул голосов в военном зале. В воздухе витал спертый запах старых пергаментов, чад от факелов и неприкрытая жажда власти. Тяжелый дубовый стол, заваленный картами, едва выдерживал натиск кулаков, которыми генералы подкрепляли свои доводы, вторя повелительному голосу короля. Корвус, с лицом, изборожденным морщинами, словно древняя скала, держал в руке скипетр. Его глаза, цвета льда, скользили по лицам военачальников. Он не обсуждал – он диктовал, подчиняя своей воле каждого, кто осмеливался взглянуть ему в глаза.

– Итак, Генерал Дракс, – голос Корвуса рокотал, как обвал камней в горах, – каковы наши последние разведданные по восточным территориям? Упрямые фермеры до сих пор осмеливаются не платить дань, да? Они забыли, кто здесь правит? Мы преподадим им урок. Урок, который они будут помнить до самой могилы.

Дракс, массивный мужчина с шрамом через всю щеку, заметно вздрогнул, выпрямляясь. Его ладони вспотели, хотя в зале было прохладно.

– Мой король, их сопротивление… оно сломлено. Наш авангард уже у врат Стормграда. Завтра с восходом солнца он будет наш. Эти крестьяне в панике бегут в леса, но их жалкие силы ничтожны. Наш план по захвату плодородных угодий и стратегических перевалов выполняется в строгом соответствии с графиком. Никаких неожиданностей, мой господин. – Неожиданности? – в голосе Корвуса послышалась злая усмешка, от которой кровь стыла в жилах. – Неожиданности – это всего лишь проявление слабости, генерал. Мы не должны позволять им происходить. Мы сами их создаём. Захват этих земель – лишь малая часть наших планов. Наша цель – полный контроль над всем континентом. Каждый клочок земли, каждая река, каждый человек должен принадлежать мне безраздельно. И это только начало. После Стормграда мы повернём наши войска на юг, чтобы преподать урок тем изнеженным торговцам, которые наивно полагают, что их золото может защитить их от моей стали.

Его взгляд наполнился хищным блеском, когда он обвел взглядом своих генералов, ища в их глазах отражение своей безграничной амбиции. Некоторые кивали, другие выглядели напряженными, но все они были объединены одним – страхом перед его гневом. Никто не осмеливался перечить, зная, что любой, кто посмеет оспорить его волю, быстро окажется в темнице или, что ещё хуже, на плахе.

– Мой король – прошептал кто-то из генералов, но тут же осёкся. Шепот быстро потонул в шуме перетаскиваемых карт и звоне кружек, наполняемых терпким вином. Воздух наполнился предвкушением крови, сладостной для Корвуса и его ближайших приспешников.

Внезапно дверь военного зала распахнулась с такой силой, что ударилась о каменную стену, и в проём ввалился запыхавшийся гонец. Его лицо было бледным, волосы растрепаны, а парадная ливрея смята и запачкана. Он выглядел так, будто только что преодолел несколько миль бегом, не останавливаясь ни на секунду.

– Мой король! – прохрипел гонец, падая на колени, пытаясь восстановить дыхание. – Неожиданная весть! Ваша… ваша наложница… она… она…

Корвус, чьи глаза до этого момента были сосредоточены лишь на картах и лицах своих военачальников, резко поднял взгляд. Его лицо потемнело. Он ненавидел, когда его прерывали, особенно в такой важный момент, когда решались судьбы королевств.

– Говори, болван! – рявкнул король, и голос его прозвучал как гром, заставив гонца вздрогнуть и чуть не упасть навзничь. – Что за важная весть, что ты осмеливаешься врываться сюда, как безумный, прерывая мои военные советы?

Гонец собрал остатки сил, его грудь вздымалась от усиленного дыхания.

– Она… она ждёт сына, мой король! Предсказатели подтвердили! Это мальчик! Здоровый, сильный мальчик!

Эти слова, казалось, зависли в воздухе, заглушая все звуки в зале. На мгновение воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием факелов. Генералы, до этого напряжённо следившие за каждой репликой короля, замерли, обмениваясь быстрыми взглядами. Сын. Наследник. Это меняло всё. Король Корвус, всегда сосредоточенный лишь на завоеваниях, казалось, впервые за долгое время потерял дар речи. Его ледяные глаза распахнулись шире, в них мелькнуло что-то, похожее на искру удивления, а затем – глубокая, почти расчётливая мысль.

Планы по захвату восточных земель, ещё минуту назад казавшиеся главной целью его существования, поблекли. Король почувствовал смешанные чувства. С одной стороны, это было неожиданное прерывание его тщательно выстроенных агрессивных планов. Его империя строилась на крови, страхе и собственной неограниченной власти, а не на продолжении рода. С другой стороны, мысль о сыне начала прорастать в нём, как семя, пуская глубокие корни.

Новый инструмент. Вот что пронеслось в его хищном уме. Не просто наследник, а оружие. Сын, рождённый, чтобы продолжить его дело, чтобы быть обученным с самых пелёнок, чтобы стать воплощением его собственной воли. Воплощение его гордыни и высокомерия, его жажды власти. Это могло бы стать величайшим даром, данным ему самими богами – возможность укрепить свою династию, продолжить завоевания, возможно, даже превзойти его самого.

Его голубые глаза сузились, когда он представил себе юного наследника, стоящего рядом с ним, командующего легионами. Сын, который будет ещё более безжалостным, ещё более амбициозным, чем он сам. Сын, который сможет взять то, что он не успеет, и удержать то, что было завоёвано. Идея нового орудия, идеально заточенного под его нужды, разжигала его воображение, превращая новость о скором рождении в стратегическое преимущество.

– Сын, – наконец, медленно произнёс Корвус, его голос был глубок, но теперь в нём прозвучали новые ноты – ноты задумчивости и властного расчёта. – Это… это меняет дело.

Генералы молчали, ожидая его следующего слова. Они видели, как изменилось его лицо, как его взгляд стал ещё более далёким и проницательным. Он уже не видел перед собой карты, а лишь бескрайние просторы континента, которые теперь казались ещё более достижимыми.

Однако, наряду с этой эйфорией от нового инструмента, подспудно, как ядовитая змея, пробудилось и другое чувство – угроза. Угроза его единоличной власти. Сын, однажды родившись, вырастет. Он станет сильным. Он будет обладать своей волей. А что, если его амбиции окажутся такими же, как у отца? Что, если он не захочет быть просто инструментом, а решит сам взять бразды правления? История знала множество примеров, когда сыновья свергали своих отцов. Мысль об этом заставила его челюсти сжаться.

Может быть, это была ловушка? Дар богов, который в итоге обернётся проклятием? Он, Король Корвус, не терпел конкурентов. Никто не мог стоять рядом с ним на троне. Никто не мог оспаривать его право на власть. Даже его собственный сын. Эта мысль вызывала у него почти физическую боль, дилемму, которую он не мог так просто разрешить.

Он должен был контролировать это дитя с самого рождения. Сделать его частью себя, своей воли, своей империи. Не позволить ему взрастить собственные идеи, не связанные с его грандиозным планом. Его взгляд скользнул по генералам, и ему показалось, что он видит в их глазах отражение своих собственных страхов – страхов перед возможным соперником, даже если этот соперник пока ещё не рождён.

– Закройте двери, – приказал Корвус, его голос вновь обрел жёсткость. – Никто не должен знать об этом. Пока. Наложница… обеспечьте ей полную безопасность и… максимальный комфорт. И чтобы ни один волосок не упал с её головы. Повитухи… пусть они будут наготове. А что до планов… мы отложим захват восточных земель на несколько недель. Есть более важные вопросы, которые требуют моего внимания. Нам нужно подготовиться. К приходу нового будущего. К новому… инструменту.

Он опустил взгляд на карты, но уже не видел на них прежних военных маршрутов. Теперь перед ним расстилалась не просто территория, а целое поколение, которое должно было быть выковано по его образу и подобию. И в этот момент, в сердце тирана, помимо безграничной жажды власти, зародилась тень тревоги, предвещающей, что рождение этого дитя не будет простым подарком судьбы, а началом сложной и опасной игры. И он должен был быть готов ко всему.

Спустя время, когда ледяной холод ночи, что только что окутывал замок Корвуса, постепенно отступал под натиском первых, едва различимых лучей рассвета, но в покоях, где родилось второе дитя богов, воздух все еще был плотным от напряжения и страха. Неземное свечение, окрасившее небеса в фиолетовые и золотые тона, уже сошло на нет, оставив после себя лишь темную синеву и предчувствие грядущих перемен. Наложница, измученная родами, все еще дрожала, прижимая к себе крохотный комочек, из которого доносился прерывистый, но настойчивый плач, наполнявший некогда тихую комнату. Она боялась поднять взгляд на короля, который бесшумно вошел, его тень скользнула по полированному полу, заставляя служанок съежиться. Корвус, высокий и внушительный, остановился у ложа, его глаза, привыкшие к темноте королевских подземелий, теперь изучали своего новорожденного сына с холодным, отстраненным расчетом, не выражая ни капли отцовской нежности, только пристальную оценку. Он видел в этом младенце не продолжение своего рода, не наследника своей крови, но лишь совершенное, неподвластное ему оружие, выкованное самим мирозданием, предназначенное для его безжалостных завоеваний. Король представлял, как этот крохотный, беспомощный комочек вырастет в мощную силу, что сокрушит всех его врагов, и это видение наполняло его душу ликованием, хотя лицо оставалось бесстрастным. Его взгляд скользнул от ребенка к дрожащей наложнице, и она, почувствовав его давление, еще сильнее прижала к себе младенца, словно пытаясь защитить его от невидимой угрозы, исходящей от короля. Она знала, что ее роль теперь закончена, и единственной целью было родить того, кто станет очередным инструментом в руках Корвуса.

Король сделал шаг вперед, его тяжёлые сапоги глухо стукнули по каменному полу, и служанки, до того замершие у стены, поспешно отступили, склонив головы в глубоком поклоне, боясь поднять взгляд на своего повелителя. Он протянул руку, и наложница, дрожащими пальцами, словно передавая не драгоценность, а бомбу с замедленным механизмом, протянула ему сына. Младенец, почувствовав чужие руки, на мгновение затих, перестав плакать, и распахнул свои небесно-голубые глаза, устремляя взгляд прямо на суровое лицо отца. Эти глаза, казалось, видели нечто большее, чем просто очертания человека – они видели саму суть тирана, его амбиции, его безжалостность. Король Корвус, в свою очередь, наклонился ближе, его взгляд был острым, словно клинок, разрезающий воздух, он внимательно изучал черты сына: темные, вьющиеся волосы, пухлые губы, аккуратный нос. Казалось, он пытался разглядеть в этих младенческих чертах нечто большее, чем просто ребенка, и в его голосе, когда он произнес имя, не было ни капли родительской теплоты, только холодный, стальной отзвук властного решения.

– Дамиан, – произнес король, и слово это прозвучало как приговор, как эхо грядущих побед. – Ты будешь носить это имя. Оно означает того, кто покоряет, кто подчиняет, кто приносит славу. И ты принесешь славу мне, – добавил он, его голос был глубок и полон тайного торжества, которое ни одна живая душа, кроме него самого, не должна была слышать. Он словно запечатывал судьбу сына, прописывая в ней каждую букву будущего, в котором не было места его собственным желаниям. Его пальцы, привыкшие сжимать рукояти мечей и скипетры власти, теперь лежали на крохотной головке младенца, ощущая пульсацию новой, необузданной силы, что уже дремала в нем. Король знал, что это не обычный ребенок, он был избранным, даром богов, а значит, мог стать ключом к безграничной власти, которой он так жаждал. Наложница, все еще прижавшаяся к стене, не смела пошевелиться, ее глаза были прикованы к сыну, которого она только что родила, но который уже не принадлежал ей, его судьба теперь была в руках короля.

Корвус не отрывал взгляда от сына, продолжая держать его на руках. Его мозг, привыкший к сложным военным стратегиям и политическим интригам, лихорадочно работал, анализируя каждое предсказание, каждый намек на истинную природу дара, которым был наделен Дамиан. Он вспомнил древние пророчества, которые предвещали рождение детей богов, обладающих невероятными способностями, и тот факт, что его сын стал одним из них, наполнил его смесью гордыни и тревоги. Дар стихий – вот что было обещано. Способность повелевать стихиями. Это была сила, способная сокрушать целые армии, обрушивать крепости, превращать процветающие земли в выжженные пустыни или плодородные оазисы, создавать и разрушать по его единой воле. Мысль об этой мощи, заключенной в хрупком теле младенца, заставляла сердце Корвуса учащенно биться. С этой силой, ему казалось, континент будет покорён в мгновение ока. Он представлял себе, как пылающие дожди обрушатся на города его врагов, как земля будет разверзаться под ногами непокорных армий, как ураганы будут сметать сопротивление. Однако в глубине души, за завесой властолюбия, таился и холодный, парализующий страх. Король знал, что такая мощь, если ее не обуздать, может стать неуправляемой, разрушительной не только для врагов, но и для самого носителя, и даже для того, кто попытается ею управлять. Он боялся, что сила Дамиана может обернуться против него самого, погубить его тщательно выстроенную империю, его наследие. Эта дикая, первозданная магия могла пожрать его сына, превратив его в марионетку, или, что еще хуже, в могущественного соперника, который в будущем мог бы покуситься на его собственный трон, на его абсолютную власть. Он не мог допустить этого. Никогда.

«Никакие дары, никакие пророчества не должны угрожать моей власти», – пронеслось в его голове, как холодное эхо. Он знал, что этот ребенок, Дамиан, должен быть полностью под его контролем, его воля должна быть сломлена и подчинена воле отца с самых ранних лет, чтобы исключить любую возможность сопротивления или неповиновения. Только так можно было избежать угрозы, которая таилась в этом божественном даре. Король Корвус был уверен, что его собственная власть – единственная истинная сила, которая должна царить в этом мире. Он не потерпит никакой конкуренции, никакого проявления независимости, даже от собственного сына, которому суждено стать его оружием. Ему предстояло воспитать идеального воина, беспрекословного исполнителя, лишенного собственной воли, полностью преданного своему отцу. Эта мысль наполнила его решимостью, заставив сжать челюсти. Он не оставит Дамиану выбора, его путь будет проложен за него, каждый шаг будет контролироваться, каждое решение будет продиктовано. Король представлял себе изнуряющие тренировки, жесткий режим, постоянное внушение своей абсолютной власти. Он знал, что доброе детское сердце Дамиана, должно быть уничтожено, выкорчевано, заменено на сталь и безжалостность, чтобы он мог служить своей истинной цели – завоеванию континента. Он должен был стать отражением самого Корвуса, его совершенным продолжением, но без опасного инакомыслия.

Лицо Корвуса исказилось в улыбке, но это была не радостная, а зловещая, полная коварства и гордыни гримаса, от которой мороз пробирал по коже. Он поднял младенца чуть выше, словно демонстрируя его невидимым массам, своим будущим подданным, которые еще не знали, что скоро падут на колени перед ним и его сыном. «Мой сын, – беззвучно прошептал он, глядя в бездонные голубые глаза Дамиана, – ты станешь величайшим завоевателем, которого когда-либо знал мир. И этот мир будет моим». Он представлял себе будущее, где знамёна с его гербом развевались над каждым городом, а жители склонялись перед его властью, дрожа от страха. Дамиан, выращенный в его тени, тренированный им, с его силой стихий, будет во главе его армий, уничтожая всякое сопротивление. Он будет тем клинком, который рассечёт путь к мировому господству Корвуса, тем кулаком, который сокрушит врагов. Король видел себя на вершине мира, а рядом с ним – своего сына, но лишь как продолжение собственной воли, как бездушный инструмент его амбиций.

С этим зловещим предвкушением будущего, Корвус повернулся и, небрежно передав младенца изумленной служанке, которая едва не выронила его от неожиданности, направился к дверям покоев. Его тяжелый шаг эхом отдавался в тишине. Служанка, прижимая Дамиана к себе, облегченно выдохнула. Король не терял ни минуты. Его мысли уже вихрем неслись вперед, строя новые планы, пересматривая старые стратегии, адаптируя их под появление этого нового, мощного ресурса. Завоевание континента оставалось его главной, неизменной целью, и теперь у него был инструмент, который, как он верил, сделает эту цель легко достижимой. Дамиан, его сын, был не просто наследником, не просто плотью и кровью, но лишь орудием, пешкой в его грандиозной, безжалостной игре за абсолютную власть. Он ушел, оставив за собой лишь тяжелое предчувствие грядущих событий и безмолвный плач новорожденного, чья судьба уже была предрешена холодным расчетом его отца.

Глава 4

Когда ледяная хватка ночи ослабла, а небо постепенно уступало место первому рассвету, континент не спал, а замирал в странной смеси страха и благоговения. То необычное, пульсирующее свечение, что окрасило небеса в фиолетовые и золотые оттенки во время рождения Дамиана, не ушло бесследно. Оно осталось в памяти людей, витало в воздухе, словно невидимая аура, предвещая великие перемены, а в некоторых областях его отголоски проявлялись в виде завораживающего, но пугающего звездопада. Миллионы мерцающих искр, будто алмазы, рассыпались по бархату неба, каждая из которых несла в себе не только красоту, но и невысказанный ужас. Земля словно сбросила с себя привычный покров обыденности, обнажая свою истинную, хрупкую суть перед лицом неведомых сил. Люди, до того погруженные в свои мелкие дрязги и повседневные заботы, теперь не могли оторвать взгляда от небесной феерии, которая, казалось, говорила с ними на языке древних пророчеств. Это было не просто зрелище; это было знамение, проникающее в самую душу, заставляющее усомниться в незыблемости привычного мира и пробуждающее первобытный, глубинный страх перед лицом неизведанного. Каждый светящийся след в небе становился молчаливым вопросом о грядущем.

Тем временем в небольшой деревушке Лесино, расположенной в самом сердце густого леса, где родилась Астра, небесные знамения вызвали совершенно иную реакцию. Здесь, вдали от столичной суеты и политических интриг, люди жили в тесной связи с природой, доверяя древним традициям и предсказаниям. Звездопад, обрушившийся на их головы, был воспринят как нечто личное, как послание, адресованное непосредственно им. Суеверные жители сразу вспомнили о девочке Астре, обладавшей даром предвидения, считая ее появление на свет предвестником грядущих событий. «Это все из-за нее! – шептали старухи, кутаясь в платки и с тревогой поглядывая на дом, где жила семья Астры. – Она принесла с собой эту беду!» Страх перед неведомым смешивался со страхом перед необычной девочкой, которую они всегда сторонились. Матери хватали своих детей, уводя их подальше от Астры, боясь, что на них падет проклятие. В домах наглухо закрывались ставни, словно пытаясь отгородиться от зловещего влияния. Только Торин и Эйлин, родители Астры, стояли, сжав кулаки, готовые защищать свою дочь от надвигающейся ненависти и страха. Они знали, что их девочка не виновата в том, что происходило, но как убедить в этом суеверных односельчан, охваченных паникой?

В шумных тавернах больших городов, где собирались купцы, солдаты и авантюристы со всего континента, атмосфера была иной, но не менее напряженной. Здесь страх смешивался с любопытством, а разговоры о небесных знамениях не утихали ни на минуту. Голоса спорящих сливались в гул, подобный пчелиному рою, каждый отстаивал свою точку зрения с пеной у рта. Одни, полные надежды, верили, что это знамение спасения, что боги наконец-то вспомнили о страданиях человечества и послали избранных, чтобы привести мир к процветанию.

– Я вам говорю! – громогласно заявил толстый торговец, стукнув кружкой по столу, так что пиво расплескалось. – Это новый рассвет! Избранные принесут мир и изобилие! Это дар, а не проклятие!

– Глупец! – парировал худощавый философ, его глаза горели фанатичным огнем. – Это гибель! Боги устали от нашей порочности и пришли, чтобы покончить с нами! Мы обречены!

Барды, всегда чуткие к настроениям толпы и готовые извлечь выгоду из любой ситуации, слагали новые песни, аккомпанируя себе на лютнях. Их мелодии, то трагичные и полные скорби, то торжествующие и полные надежды, разносились по всему трактиру, подхватывая и усиливая эмоциональный накал. В своих балладах они воспевали дар дитя, описывая его как чудо или как предзнаменование великих испытаний, предсказывая его силу и влияние на судьбы мира.

– И явился он в час великий, – пел один из бардов, его голос был глубок и мелодичен, – под знаком звезды упавшей, с даром стихий, что мир преобразит! Или сокрушит…

Его песня обрывалась, оставляя слушателей в тревожном раздумье, каждый из которых додумывал финал сам.

В неприступных стенах замка король Корвус пребывал в ликующем настроении, совершенно не скрывая своего злорадства. Вести о всеобщем трепете и панике, доносившиеся со всех уголков его королевства, только усиливали его ощущение могущества. Он стоял у окна своих покоев, наблюдая, как последние отголоски небесного свечения тают на горизонте, и в его глазах пылал огонь неуемной амбиции. Рождение Дамиана, стало для него не просто продолжением рода, а самым драгоценным даром, ключом к безграничной власти, которой он так жаждал.

– Мой сын, – прошептал он, его голос был полон триумфа, – ты станешь моим клинком!

В его воображении уже рисовались картины пылающих городов и склоненных коленей, весь континент, охваченный его властью. Король верил, что дар стихий, которым был наделен Дамиан, сделает его армии непобедимыми, а его правление – вечным. Он предвкушал, как будет использовать силу сына, чтобы сокрушить всех своих врагов и насадить свою волю по всему миру. Его планы приобретали осязаемые очертания, становясь все более дерзкими и беспощадными.

Едва тяжелая дубовая дверь за королем Корвусом закрылась, оставив после себя лишь глухое эхо, воздух в покоях, где родился Дамиан, словно разрядился. Наложница, все еще дрожащая от страха и истощения, опустилась на подушки, облегченно выдохнув, но в ее глазах читалась не радость материнства, а глубокая, беспросветная тоска. Она знала, что ее роль, как сосуда для рождения наследника, была завершена. Теперь ее сын, ее кровь и плоть, принадлежал королю, и его судьба, как и ее собственная, уже была написана твердой рукой тирана. Служанки, до этого замершие в почтительном поклоне, теперь осторожно зашевелились, их движения были неслышны, а лица выражали лишь мрачную покорность. Одна из них, пожилая женщина с добрыми, но уставшими глазами, подошла к кровати, где беспокойно кряхтел младенец, и аккуратно взяла его на руки, прижимая к груди. Она была назначена главной няней и несла на своих плечах не только заботу о новорожденном, но и огромную ответственность перед королем.

Король Корвус, спустившись по широким каменным ступеням, уже отдавал первые приказы. Его шаги были решительны, а взгляд горел нетерпением. Он не терял ни минуты, с головой погружаясь в детальную проработку плана по воспитанию будущего завоевателя. Вся королевская гвардия была приведена в повышенную готовность, а каждому офицеру, даже тем, кто занимал высокие посты, было приказано нести караул у покоев младенца, сменяясь каждые два часа. Никто не должен был приблизиться к Дамиану без личного разрешения Корвуса. Любое отклонение от протокола каралось смертью.

– Никто. Абсолютно никто, – его голос был холоден, как зимний ветер, и пронизывал до костей. – Кроме назначенного персонала. Ясно?

Капитан гвардии, привыкший к причудам своего повелителя, лишь безмолвно кивнул, его лицо было бледным. Король не доверял никому, и особенно тем, кто мог бы попытаться оказать влияние на его сына. Он желал абсолютного контроля, ведь Дамиан был не просто сыном, а живым оружием. В его покоях, где стены были увешаны картами и военными трофеями, король уже представлял себе армию, ведомую Дамианом, покоряющую континент. Его мозг, привыкший к стратегическим маневрам, теперь был занят проработкой режима дня младенца: каждое кормление, каждый сон, каждая смена пеленок должны были быть строго регламентированы и записаны. Даже игрушки, если таковые вообще допускались, должны были быть проверены на предмет скрытых посланий или опасных элементов. Ничто не должно было ускользнуть от его бдительного ока.

– Приведите ко мне Главного Знахаря! – властно бросил Корвус, обращаясь к одному из слуг. – Немедленно! Он должен проверить этот дар. И мне нужен полный отчет о любом, даже мельчайшем проявлении силы.

Главный Знахарь, седовласый старец с глубокими морщинами на лице, был призван в замок в тот же час. Его трясущиеся руки, привыкшие к травам и снадобьям, теперь держали тонкие пергаменты с древними пророчествами, которые он изучал с тревогой. Он понимал, что его жизнь зависела от того, насколько точно он сможет предсказать и контролировать проявления силы дитя. Его знания были обширны, но бессильны перед лицом божественной магии. Знахарь нервно потирал виски, пытаясь собрать мысли в кулак. Его дрожащие пальцы перебирали старые свитки. В воздухе витал запах высушенных трав и страха.

– Мой король, – Знахарь поклонился, его голос был едва слышен. – Проявления будут тонкие. Не сразу проявятся.

– Мне нужны ответы, старик, – отчеканил Корвус, его глаза сузились. – Не предсказания. А информация. Каждое отклонение. Каждый шепот стихий. Я должен знать.

В первые дни жизни Дамиана его покои больше напоминали не уютную детскую, а хорошо охраняемую лабораторию. Главная няня, старая Элла, осторожно проводила рукой по щечке младенца, наблюдая за ним с тревогой. Его плач был необычайно сильным, пронзительным, и каждый раз, когда он разрывал тишину, в комнате происходило нечто странное. Один раз, когда Дамиан заплакал от голода, по комнате пронесся легкий ветерок, колыхнув занавески, хотя окна были плотно закрыты. В другой раз, когда его тревожил холод, воздух вокруг младенца становился необъяснимо теплым, почти горячим, заставляя няню отшатнуться. Эти явления были мимолетными, едва уловимыми, но достаточно явными, чтобы вызвать у Эллы мурашки по коже. Она слышала шепот слуг о «божественном проклятии», о том, что ребенок не принадлежит к миру людей, и эти слова, казалось, подтверждались каждый раз, когда она видела необычное проявление его сил. Она чувствовала, что даже в таком крохотном теле таится нечто необузданное и могущественное.

Главный Знахарь проводил часы, наблюдая за младенцем. Он записывал каждое, даже малейшее, изменение температуры, каждое движение воздуха, каждый шепот, который, как ему казалось, исходил от колыбели. Он использовал древние ритуалы, прикасался к младенцу особыми амулетами, пытаясь вызвать или уловить проявления дара. Но младенец оставался младенцем, лишь изредка демонстрируя свои силы. Большую часть времени Дамиан спал или плакал, как и любой другой ребенок, но в его глубоких голубых глазах, устремленных в потолок, иногда проскальзывало выражение, которое Знахарь не мог истолковать – то ли необычайная мудрость, то ли невыносимая тоска. Он чувствовал, что ребенок словно вслушивается в нечто, что недоступно обычным смертным, в шепот самого мироздания. Однажды, когда он приложил ладонь к лбу Дамиана, Знахарь почувствовал не просто тепло, а мощный, почти физический толчок энергии, который заставил его отдернуть руку. Он едва не упал. Это было больше, чем просто дар, это была чистая, необузданная сила, которая могла как созидать, так и уничтожать, и ее было почти невозможно контролировать.

– Его сила проявляется, мой король, – доложил Знахарь, его голос был хриплым. – Едва заметно, но она есть. Ветер… тепло… даже легкие землетрясения.

Корвус улыбнулся, но это была улыбка хищника, уверенного в своей добыче. Его план работал. Он верил, что сможет обуздать эту силу, подчинить ее своей воле, превратить Дамиана в идеальное оружие. Король приказал установить в покоях младенца специальные приборы, способные регистрировать любые аномалии, даже самые незначительные. Эти приборы, разработанные его лучшими инженерами, представляли собой сложные механизмы из отполированной бронзы и хрусталя, оснащенные тонкими стрелками, реагирующими на изменения в стихиях. Они должны были записывать малейшие колебания температуры, влажности, атмосферного давления, а также фиксировать любые необъяснимые вибрации. Вся эта информация должна была ежедневно поступать к нему на стол, чтобы он мог лично отслеживать развитие дара сына. Он не мог допустить, чтобы что-то ускользнуло от его внимания. Никакой неожиданности. Никакой самовольности. Он хотел знать все, чтобы контролировать все.

Наложница, мать Дамиана, после родов была отправлена в дальние покои, ее судьба была предопределена. Ее роль была сыграна, и теперь она была лишь тенью в огромном замке. Ей было запрещено приближаться к сыну, видеть его, даже слышать его плач. Корвус не желал, чтобы материнская любовь или привязанность помешали его грандиозным планам. Он знал, что привязанность – это слабость, а слабым не место в его империи. Дамиан должен был расти в окружении дисциплины и контроля, без лишних сантиментов. Наложница лишь изредка, тайком, издали, бросала взгляд на окно покоев своего сына, и в ее глазах читалась безмерная боль и отчаяние. Она знала, что ее сын обречен стать инструментом в руках тирана, и она ничего не могла с этим поделать. Ее сердце обливалось кровью от бессилия.

Покои Дамиана были окутаны атмосферой постоянного напряжения. Няни и служанки, назначенные ухаживать за ним, действовали с максимальной осторожностью, их движения были бесшумны, а голоса – едва слышны. Они боялись не только гнева короля, но и самой природы младенца, в котором чувствовали присутствие чего-то первобытного и непредсказуемого. Каждый раз, когда стрелки на измерительных приборах дергались, когда слабый ветерок проносился по комнате или чувствовалось необъяснимое тепло, няни переглядывались, в их глазах читался немой ужас. Они не понимали природу этой силы, но инстинктивно чувствовали ее опасность. Им казалось, что они находятся на пороге чего-то ужасного, чего-то, что выходило за рамки человеческого понимания. Дамиан, казалось, чувствовал эту тревогу. Он был не по-детски серьезен. Его взгляд, глубокий и проницательный, часто был устремлен куда-то вдаль, словно он видел то, что было скрыто от глаз других. Он редко смеялся. Он словно уже нес на себе бремя своей будущей судьбы, предопределенной отцом, и каждый его вдох, казалось, был наполнен неким предчувствием. Даже в его спокойствии чувствовалась скрытая мощь.

– Он не такой, как другие дети, – шепнула одна из молодых нянь старой Элле. – В нем что-то… иное.

– Тише! – оборвала ее Элла, оглядываясь по сторонам. – Король не терпит разговоров. Наша задача – выполнять приказы. И молиться, чтобы боги были милосердны.

Корвус, получая ежедневные отчеты Главного Знахаря, чувствовал себя на вершине мира. Каждый зафиксированный всплеск энергии, каждое еле уловимое проявление стихийной магии подтверждали его правоту и усиливали его уверенность в успехе. Он видел в этом не просто подтверждение пророчеств, а доказательство своей избранности, своего превосходства над другими правителями. Он был тем, кто получил в свои руки божественный дар, и он знал, как его использовать. Завоевание континента, которое до этого казалось амбициозной, но все же сложной задачей, теперь представлялось ему лишь вопросом времени и правильного применения силы Дамиана. Его планы становились все более дерзкими, а аппетит к власти – все ненасытнее. Король уже представлял себе, как будет использовать силу сына для уничтожения своих врагов, для создания империи, которая просуществует века. Он был уверен, что сможет контролировать Дамиана, превратив его в идеальное оружие, лишенное собственной воли, полностью подчиненное его приказам. Никаких слабостей, никаких эмоций, только чистая, разрушительная мощь. Он был готов пожертвовать всем ради своей цели, даже душой собственного сына. Эта мысль, вместо того чтобы ужаснуть его, наполняла его гордыней, ибо он верил, что служит высшей цели – созданию великой империи. Он не видел в этом зло, лишь неизбежную жертву на пути к величию. Он не оставлял Дамиану выбора. Его будущее было предрешено, каждый шаг был уже намечен, и ребенок, сам того не зная, уже был частью грандиозного, безжалостного плана, который должен был изменить судьбу всего континента.

Глава 5

Деревенская хижина, когда-то бывшая пристанищем для беззаботных игр Астры, теперь превратилась в некое подобие святилища, куда люди стекались с надеждой и страхом. Прошло почти два года с того дня, как второе дитя богов, сын короля-тирана, явился в видениях Астре, и с тех пор ее дар предвидения лишь усиливался, становясь все более четким, но и все более обременительным. Небо больше не светилось так ярко, но память о той ночи и странном младенце, появившемся в уме девочки, крепко засела в умах односельчан. Люди знали. Они видели, как изменилась Астра, как ее глаза, когда-то полные детского света, теперь были тяжелы от скрытых знаний. Слухи о «той, что видит будущее» разнеслись далеко за пределы деревни, и теперь к их дому шли вереницы путников, несших свои беды и надежды. Астра, уже не совсем ребенок, но еще и не взрослая, ощущала это внимание как тяжелое одеяло. Каждый ее взгляд, каждое движение, каждое слово теперь взвешивались и трактовались. Она перестала быть просто девочкой – она стала живым оракулом, источником знаний, который, по их мнению, мог решить все проблемы.

– Астра, дитя, не могла бы ты взглянуть на моего сына? – робко спрашивала пожилая женщина, ее руки нервно теребили подол потертой юбки. – Он заболел. Я боюсь, что зиму не переживет. Что ждет его?

Астра поднимала свои карие глаза, в которых теперь читалась не столько печаль, сколько усталость. Она видела мальчика: бледного, со слабо бьющимся сердцем, и знала, что ни одна трава, ни одно заклинание не спасет его. Она видела его короткую жизнь, оборванную дыханием зимнего ветра, и пустоту, что останется после него. И она видела, как эта женщина, его мать, будет плакать у его могилы, как горе согнет ее до земли. Это было бесполезно. Все предсказания о болезнях и смертях казались ей бессмысленными. Зачем видеть, если не можешь изменить?

– Я не могу. Его судьба предрешена, – тихо отвечала она, отводя взгляд, и ее голос звучал холодно, почти бесстрастно. Материнский взгляд умолял, но Астра, глядя в бездонную пропасть грядущего, уже разучилась сострадать тем, кто сам не хотел видеть очевидного.

В первые месяцы, после того как ее дар стал известен всей деревне, Астра пыталась помочь каждому. Она предупреждала о засухах, о набегах разбойников, о болезнях, давала советы, как избежать горя. Ее сердце, еще не очерствевшее, билось в унисон с чужой болью. Но чем больше она смотрела, тем отчетливее видела нечто иное. Она видела, как люди, получив предупреждение, пренебрегали им, ведомые собственной глупостью, жадностью или гордыней. Они не верили до последнего, надеясь на чудо, или использовали ее дар в корыстных целях. Она видела, как сосед, предупрежденный о грядущем неурожае, все равно высаживал жадные культуры, чтобы продать подороже, а потом плакал, когда они погибали. Она видела, как юноша, предупрежденный о предательстве возлюбленной, все равно верил ей, ослепленный страстью, а потом приходил к Астре, разбитый и обманутый, требуя объяснений. Каждый раз, когда она пыталась вмешаться, изменить ход событий, ее видения показывали ей, что это бесполезно. Судьба, как оказалось, была не предначертана жестко, но люди сами, своими выборами, шаг за шагом, шли к своему несчастью.

Ее дар, который она поначалу считала проклятием, а затем – потенциальным спасением, стал в ее глазах лишь зеркалом, отражающим уродство человеческой натуры. Она видела не только их будущее, но и их истинные мотивы, скрытые глубоко за масками добродетели. Корысть, зависть, малодушие, похоть, глупость – все эти пороки, словно нити, тянулись к каждому их поступку, к каждому решению, к каждому слову. Она видела, как один крестьянин, попросивший у нее совета, как найти потерянную корову, на самом деле хотел знать, как обмануть соседа и забрать его пастбище. Другая женщина, пришедшая с просьбой о здоровье для мужа, втайне надеялась на его скорую смерть, чтобы получить наследство. Астра видела это, чувствовала это каждой клеточкой своего существа, и это знание обжигало ее, оставляя горький привкус во рту.

– Они все одинаковые, – однажды прошептала она отцу, Торину, когда тот попытался уговорить ее принять очередного просителя. – Они видят только себя, свои выгоды. Мои слова для них – лишь инструмент. Они не меняются.

Торин тяжело вздохнул, его лицо было измождено. Он видел, как меняется его дочь, как угасает в ней детская непосредственность, уступая место холодной отстраненности. Он не мог понять всей глубины ее видений, но чувствовал, что что-то ломается в ее душе. Астра больше не играла с Ренном. Она даже избегала его. Ренн, ее единственный друг, приходил к их хижине, но Астра лишь молча отворачивалась, ее глаза были пусты. Он не мог понять, почему она стала такой, и его детское сердце сжималось от обиды и непонимания.

– Но, доченька, они же… наши люди, – мягко начал он, но Астра прервала его, ее голос был пронизан горечью.

– «Наши люди»? – усмехнулась она. – Они готовы пройти по головам друг друга ради лишнего мешка зерна. Они готовы лгать, обманывать, предавать. Я вижу их до конца, отец. И я вижу, что они недостойны даже моего взгляда. Мой дар, который должен был бы стать благословением, лишь открыл мне глаза на их ничтожность.

Эта фраза, сказанная с такой холодной уверенностью, поразила Торина. Он увидел в ее глазах что-то новое, чуждое – смесь презрения и высокомерия. Гордыня, тонкой пеленой, начала окутывать душу Астры, словно защитная оболочка от боли, которую ей приносило знание. Она видела себя выше них, избранной, наделенной знанием, которое было недоступно этим «слепым» людям. Ее дар, ставший бременем, теперь превращался в инструмент ее собственной изоляции, ее собственного превосходства.

Она перестала видеть в каждом просителе отдельную судьбу. Теперь они были для нее лишь частью серой, однородной массы, движимой низменными инстинктами. Их мольбы, их слезы, их страхи – все это стало фоновым шумом, который лишь раздражал ее. Она чувствовала себя узницей в своей собственной голове, вынужденной смотреть на этот бесконечный парад человеческих пороков. Зачем помогать тем, кто сам не желает себе помочь? Зачем исцелять тех, кто сам себя разрушает?

– Иди, мать, – сказала Астра женщине, что просила о больном сыне. – Иди и прими то, что должно быть. Твой сын… он найдет покой. А ты… ты выживешь. Как и все остальные. Всегда выживают. А потом снова совершают те же ошибки. Это их путь. И я не могу его изменить.

Ее слова были отрывистыми, лишенными какого-либо сочувствия. Мать мальчика, опустив голову, медленно покинула хижину, ее плечи дрожали от невыплаканного горя и непонимания. За ней последовала другая женщина, которая пришла спросить о судьбе своего мужа, ушедшего на заработки. Астра, не глядя на нее, лишь коротко произнесла: «Вернется. Спустя годы. И будет пить». Женщина всхлипнула, но не посмела спорить. Отстраненность Астры была почти осязаемой. Она даже не пыталась скрыть своего растущего отвращения к человеческой слабости.

Эйлин, ее мать, пыталась поговорить с ней, вернуть прежнюю, добрую Астру. Но каждая попытка разбивалась о стену равнодушия. Ее дочь, казалось, превратилась в камень, холодный и непробиваемый. «Ты стала такой жестокой», – говорила Эйлин, и ее голос дрожал от слез. Астра лишь пожимала плечами, в ее глазах вспыхивал огонек презрения. Она считала, что ее мать просто не способна понять ее «ношу», не способна увидеть мир таким, каким видела его она. Ее родители, когда-то бывшие для нее опорой, теперь казались ей наивными и слепыми. Она чувствовала себя умнее, сильнее их, ибо обладала знанием, которое было им недоступно. И это знание, как ей казалось, давало ей право судить. Право презирать.

Теперь, когда к их хижине приходили люди, Астра редко подходила к ним. Она сидела у окна, глядя на просителей с равнодушным видом, а иногда, если они слишком настойчиво стучались, просто говорила через закрытую дверь, бросая короткие, резкие фразы, которые были похожи на приговоры. «Засуха», «болезнь», «предательство». Ее слова, хотя и точные, не несли в себе утешения, лишь констатацию неизбежного. Они приходили за надеждой, а получали лишь холодное напоминание о своей собственной беспомощности. Некоторые уходили в слезах, другие – в гневе, но все знали, что Астра видит правду, пусть эта правда и была горькой.

Внутри Астры зарождалась глубокая уверенность в своей правоте. Она была уверена, что человечество безнадежно, что оно обречено на бесконечный цикл страданий и ошибок. Ее дар, показывая ей мельчайшие детали чужих жизней, лишь укреплял это убеждение. Она видела, как одни и те же пороки повторяются из поколения в поколение, как люди, несмотря на все уроки, снова и снова ступают на одни и те же грабли. Эта гордыня, это высокомерие по отношению к своим собратьям, становилось ее новой защитой, стеной, за которой она пряталась от мира, который казался ей недостойным. Она ждала. Ждала чего-то великого, что действительно стоило бы ее внимания, ее усилий. Мелкие, эгоистичные проблемы этих людей больше не трогали ее. Она была готова к чему-то большему, к тому, что могло бы подтвердить ее исключительность, ее предназначение. Она была Дитя Богов. А они… всего лишь люди. Она была уверена, что ее ждет нечто большее, чем предсказывать, где чей гусь потерялся. Ее дар был слишком ценен для этого. Она ждала момента, когда ее истинная роль, ее настоящая сила будут востребованы. А пока… она просто наблюдала, как мир вокруг нее медленно сгорает в огне собственных пороков, и чувствовала лишь холодное, отстраненное удовлетворение от того, что она одна это видит.

Глава 6

Первые два года жизни Демиана пролетели под неусыпным надзором короля Корвуса, который превратил его детство в бесконечную тренировку. Младенец рос не в тепле материнской любви, а в атмосфере строжайшей дисциплины, где каждый вздох, каждый крик малыша был отмечен и проанализирован. В покоях, где полы были застланы толстыми коврами, чтобы заглушать шаги, а стены украшали не картины, а карты будущих завоеваний, Дамиан слышал лишь отрывки разговоров о битвах, стратегиях и неумолимой силе. Король часто приходил к колыбели, его взгляд был холоден и целенаправлен, словно он видел не невинного младенца, а готовое оружие, ждущее лишь отточки. Он наклонялся над сыном, и его слова, произнесенные низким, властным голосом, были первыми, что Дамиан усвоил: слова о долге, о силе, о судьбе. Он не осознавал смысла, но чувствовал напряжение, исходящее от отца, чувствовал, что от него ждут чего-то великого, чего-то, что требовало преодоления любой мягкости. Атмосфера вокруг младенца была наэлектризована амбициями отца, и даже воздух, казалось, вибрировал от невысказанных ожиданий. Корвус, одержимый идеей абсолютного контроля, верил, что сможет сформировать из сына идеального воина, способного покорить любой народ, разрушить любую империю. Он не сомневался в своей способности управлять даже божественным даром, который проявился в его наследнике, видя в нем лишь инструмент для достижения своей грандиозной цели. Его присутствие в покоях Дамиана было постоянным, ощутимым, и ребенок, сам того не зная, с самого рождения впитывал в себя эту философию безжалостной мощи.

Король Корвус, склоняясь над колыбелью, шептал сыну о величии, о славе, о долге перед троном, словно вбивая эти понятия в его подсознание с молоком матери, которого Дамиан был лишен. Он говорил о том, что настоящая сила – это бесстрашие, что только беспрекословное подчинение его воле сделает Дамиана достойным наследником. «Ты должен быть сильным, сын, – повторял Корвус, его голос был низким, почти гипнотическим. – Безжалостным. Только тогда ты сможешь оправдать мои надежды. Надежды трона. Ты – мое продолжение, моя воля. Ты – будущее этой империи. Ты должен быть лучшим. Самым сильным». Эти слова, эти вибрации властного голоса, проникали глубоко в сознание мальчика, формируя его мировоззрение. Дамиан рос, окруженный символами власти, доспехами, военными знаменами, которые Корвус приказывал размещать в детской, чтобы сын привыкал к ним с самого раннего возраста. Король лично показывал ему карты, объяснял тактику, рассказывал истории о великих завоевателях, намекая на то, что Дамиан должен превзойти их всех. Каждый вздох Дамиана, каждый его шаг должен был служить одной цели – укреплению власти Корвуса и расширению его империи. Мальчик не знал другого мира, кроме того, который был создан для него отцом, мира, где доминировали сила и завоевание. Он чувствовал тяжесть этой ответственности, ощущал, что его существование целиком подчинено чужой воле, и что от него ожидают полной отдачи, без малейших проявлений слабости. В его еще неокрепшем сознании зарождалось понимание того, что его единственная ценность – это его способность быть инструментом в руках отца. Он не смел показывать страх или неуверенность, ведь это было бы предательством ожиданий короля. С самого детства Дамиан учился скрывать свои истинные чувства, пряча их глубоко внутри, под маской послушания и решимости. Он хотел заслужить одобрение отца, получить ту крохотную долю признания, которая иногда проскальзывала в его глазах, когда Дамиан демонстрировал успехи в учении или тренировках.

Но был в жизни Дамиана и иной голос, иной свет – голос его няни, старой Лады. Эта пожилая женщина, с добрыми, изборожденными морщинами глазами и теплыми, ласковыми руками, была единственным источником истинной любви и сострадания в его холодной и жесткой жизни. Она тайно, в минуты, когда король Корвус был занят или когда стража отвлекалась, баловала мальчика, позволяя ему быть просто ребенком. Она шептала ему сказки о далеких странах, где люди жили в мире и гармонии, о героях, которые боролись за справедливость, а не за власть. Лада рассказывала о доброте, о милосердии, о сострадании, пытаясь посеять в его юной душе зерна человечности, которые могли бы прорасти, несмотря на суровую почву отцовского воспитания. Она учила его, что истинная сила – это не способность разрушать, а способность созидать, защищать слабых. Ее слова были тихим протестом против всего, что внушал ему король. Няня обнимала его крепко, прижимая к своей груди, и Дамиан, чувствуя ее тепло и нежность, впервые ощущал себя в безопасности, чувствовал, что его любят не за его потенциальную мощь, а просто так, потому что он есть. Эти моменты были для него глотком свежего воздуха, спасением от удушающей атмосферы королевского двора, где царили только амбиции и расчет. Лада видела в нем не орудие, а живую душу, и всеми силами старалась сохранить эту душу от очерствения. Она понимала, какой тяжелый крест несет этот мальчик, и стремилась облегчить его бремя, хотя бы на короткое время, даря ему те простые радости и тепло, которых был лишен любой ребенок, рожденный в стенах этого замка. Она рисковала всем, проявляя к нему такую любовь, но ее сердце не могло иначе. Для Лады Дамиан был не только сыном короля, но и ее собственным ребенком, нуждающимся в защите и нежности.

Однажды, на второй день рождения Дамиана, когда король Корвус в очередной раз устроил показательную демонстрацию военной техники, няня Лада, спрятав свою работу под широким фартуком, достала маленькую деревянную лошадку.

Она была вырезана из светлого, отполированного дерева, с резной гривой и хвостом, и хотя была простой, но излучала тепло рук, ее создавших. Это была ее собственная работа, вырезанная тайком по ночам, когда все засыпали, из куска старой доски, найденной ею на задворках замка. На ее глазах выступили слезы, когда она вручила ее Дамиану.

– Это тебе, мой маленький принц, – прошептала Лада, ее голос дрожал от волнения и нежности. – Чтобы ты помнил, что в жизни есть место для игр и простого счастья.

Мальчик, привыкший к строгому режиму, где игрушек не было вообще, а любые предметы тщательно проверялись на предмет скрытых механизмов или «лишних» посланий, удивленно уставился на нее, а затем на лошадку. Его маленькие пальчики осторожно прикоснулись к гладкому дереву, он ощутил его тепло и необычную легкость. Дамиан впервые увидел нечто, созданное не для войны или контроля, а для простой детской радости. Его глаза, обычно серьезные и настороженные, расширились от изумления, а на лице появилась робкая, но искренняя улыбка – первая настоящая улыбка за все его короткое существование. Он прижал лошадку к груди, и это стало для него символом иной жизни, той, что была скрыта от глаз отца, той, что дарила надежду на что-то большее, чем бесконечная борьба за власть. Лада, видя его реакцию, почувствовала, что ее риск не был напрасным. Эта маленькая деревянная лошадка стала единственной игрушкой Дамиана, его тайным сокровищем, напоминанием о простых радостях жизни, о тепле и любви, которые он получал только от своей няни. Он прятал ее под матрасом, доставая лишь тогда, когда был уверен, что никто не видит, и крепко обнимал ее перед сном, словно она была живым существом, хранящим его секреты и утешающим его в одиночестве. Лошадка стала его связью с миром, где существовали не только приказы и амбиции, но и искренние чувства, где можно было просто быть ребенком.

Король Корвус, поглощенный своими грандиозными планами и вечной паранойей, не замечал этой тихой, но глубокой привязанности Дамиана к няне. Он был слишком занят, слишком уверен в своей непогрешимости и в своей способности контролировать все аспекты жизни сына, чтобы обратить внимание на такие «мелочи». Для него Лада была лишь функцией, частью отлаженного механизма по воспитанию наследника – всего лишь няня, обеспечивающая физическое благополучие, а не хранительница души. Он не понимал, откуда в мальчике, воспитанном в такой суровой обстановке, могло появиться доброе сердце, мягкость и сострадание. Если он и замечал эти проявления, то списывал их на детскую наивность, на еще не до конца сформированную личность, или просто игнорировал, считая несущественными. «Сентиментальность – это слабость, – часто повторял Корвус, обращаясь к своим генералам, но так, чтобы Дамиан мог его услышать. – Наследник должен быть выше этого». Он был убежден, что его система воспитания, основанная на жесткости, дисциплине и постоянном давлении, рано или поздно вытравит из Дамиана любые проявления «ненужных» чувств, сделает его чистым, совершенным инструментом. Он не мог и представить, что кто-то может скрыто противостоять его воле, тем более такая незначительная фигура, как старая няня. Его собственная эмоциональная скудость не позволяла ему увидеть истинную природу привязанности, он воспринимал лишь внешние проявления – послушание, силу, амбиции. Это слепое пятно в его мировоззрении, его неспособность понять силу человеческих отношений, стало его главной ошибкой. Он верил, что контролирует все, но не мог контролировать сердце своего сына, не мог предугадать, что семена доброты, посеянные Ладой, когда-нибудь дадут свои всходы и поставят под угрозу его безжалостные планы. Корвус видел лишь силу, но не видел человечности.

По ночам же, или в те редкие часы, когда Корвус был занят, он находил утешение в тихих объятиях Лады, в ее ласковых словах, в сказках, что шептала ему о мире, где добро побеждает зло, где есть сострадание и справедливость. Няня учила его чувствовать, сопереживать, видеть красоту в простых вещах. Она была его тайным убежищем, единственным уголком, где он мог быть самим собой, где не нужно было притворяться сильным и бесчувственным. Этот двойной опыт формировал его характер, превращая его в сложную, многогранную личность. Он учился скрывать свои чувства, но не подавлять их полностью. Он научился носить маску маленького, но бесстрастного воина, когда был с отцом, но глубоко внутри, его сердце оставалось отзывчивым, наполненным добротой, которую вложила в него Лада. Эта способность к сокрытию эмоций, к внутреннему разделению, стала его главной защитой и главной ношей. Он был вынужден жить в двух реальностях, постоянно лавируя между отцовской жестокостью и няниной любовью, и этот контраст отпечатался на его душе, сделав его не просто наследником, а человеком, способным к глубоким внутренним конфликтам и неожиданным поступкам. Он был закален в огне амбиций, но смягчен теплом заботы, и эта двойственность делала его куда более непредсказуемым, чем мог себе представить король. Дамиан рос в постоянном, изматывающем контрасте, словно разрываясь между двумя абсолютно полярными мирами. Дни тянулись под пристальным контролем Корвуса, наполненные настойчивыми требованиями и суровыми уроками. Маленький Дамиан, еще не умевший даже говорить, должен был заучивать наизусть названия провинций, внимательно разглядывать развешанные по стенам карты и запоминать расположение крепостей. Ему показывали оружие, объясняя его назначение и то, как им пользоваться, хотя он едва мог удержать его в руках. Корвус лично проводил «тренировки», заставляя сына ползать по жесткому ковру, чтобы «закалить его тело», или долго стоять, «развивая силу воли». Любой протест, любой плач пресекался суровым взглядом и холодным словом. Мальчика лишали еды или сна в наказание за непослушание, воспитывая в нем беспрекословное подчинение. Он изо всех сил старался угодить отцу, инстинктивно понимая, что только так можно избежать его гнева. Он внимательно слушал его речи о завоеваниях, о силе, о величии империи, хотя и не понимал их смысла, но чувствовал важность этих слов, их вес. Он старался запомнить каждое движение отца, каждое выражение его лица, чтобы подражать ему, чтобы стать таким, каким тот хотел его видеть. Эта потребность в одобрении, это стремление заслужить хотя бы малую толику похвалы, стало для Дамиана навязчивой идеей, определяющей его поведение.

Глава 7

Эммерия, словно драгоценный камень, сияла посреди разоренного войнами континента, являя собой оазис мира и процветания. Ее земли были плодородны, реки полноводны, а города бурлили жизнью, где каждый человек знал свое место и чувствовал себя защищенным. Король Валдис, с его мудрым и справедливым правлением, и королева Элара, чье сердце было наполнено любовью к своему народу, составляли идеальный дуэт, направляющий судьбу своего государства. Они были не просто правителями, но любящими родителями для двух прекрасных сыновей – старшего, рассудительного Каэлана, и младшего, пылкого Эриона, – которые уже подавали большие надежды. Их смех часто разносился по высоким сводам замка, наполняя его живой энергией и предвкушением будущего. Однако, несмотря на все это изобилие, несмотря на радость материнства, в глубине души королевы Элары жила тихая, почти невыносимая грусть – тоска по дочери, которой ей так не хватало. Она любила своих мальчиков всем сердцем, гордилась их силой и умом, но в ее представлении о полноценной семье всегда присутствовал нежный образ маленькой девочки, которую она могла бы наряжать в шелка, учить танцам и делиться с ней женскими секретами. Эта невысказанная печаль была ее личной тенью, окутывающей самые светлые моменты. Ее взгляд часто останавливался на юных фрейлинах, и в нем проскальзывала легкая зависть к их матерям. Она хотела передать свою мудрость, свое знание мира женщине, своей крови, своей дочери, но судьба, казалось, отказывала ей в этом.

– Мои сыновья – моя гордость, Валдис, – часто говорила Элара мужу, глядя на тренирующихся во дворе Каэлана и Эриона. – Они будут великими правителями, я знаю.

– Это так, моя любовь, – отвечал Валдис, обнимая ее. – И они – твое продолжение.

Но Элара лишь грустно улыбалась, зная, что, хоть это и правда, часть ее души оставалась неудовлетворенной.

Король Валдис был воплощением истинного правителя: его дни проходили в бесконечных заботах о благе Эммерии и каждого ее подданного. Он лично осматривал крепостные стены, убеждаясь в их неприступности, и проводил долгие часы с мастерами, разрабатывая новые оросительные системы для полей, чтобы урожаи были обильнее. Валдис, крепкий и мудрый мужчина с проницательными, но добрыми глазами, не боялся запачкать руки, работая бок о бок с крестьянами, завоевывая их неподдельное уважение и любовь. Под его чутким руководством процветала торговля: караваны, груженные эммерийским шелком и редкими травами, отправлялись в дальние земли, а ответные корабли привозили экзотические специи и драгоценные камни, обогащая казну и принося достаток в каждый дом. Он неустанно укреплял границы, обучал армию, но его целью никогда не было завоевание чужих земель, лишь сохранение мира и процветания своей любимой Эммерии, которую он видел не как территорию, а как живой организм, нуждающийся в постоянной заботе. Он верил, что сила правителя не в мече, а в справедливости и благоразумии.

– Мир – наш щит, а не оружие, – говорил он своим генералам, когда те предлагали агрессивные походы. – Наши богатства – в улыбках наших детей, а не в захваченных сокровищах чужих земель.

Элара часто находила утешение в уединении королевского сада, где аромат роз смешивался с запахом влажной земли после утреннего дождя. Среди журчания фонтанов и шелеста листвы она могла на мгновение отпустить свои королевские обязанности и погрузиться в воспоминания о собственном беззаботном детстве, когда мир казался огромным и полным чудес. Она мысленно рисовала образ своей дочери: золотистые или темные волосы, такие же зеленые глаза, как у нее самой, звонкий смех, эхом разносящийся по замковым коридорам. Королева представляла, как они вместе гуляют по этому самому саду, срывая цветы и собирая ягоды, делятся секретами под старым дубом, который помнил еще ее прабабушек.

– Она бы любила этот сад, – шептала Элара старой няне, которая иногда сопровождала ее. – Я бы научила ее всем названиям цветов и трав.

Ее сердце сжималось от нежности при мысли о маленьких ручках, обнимающих ее шею, о невинном вопросе, заданном тоненьким голоском. Эта мечта была настолько яркой, что казалась почти реальной, почти осязаемой.

С наступлением ночи, когда замок погружался в тишину, прерываемую лишь дозором стражи и далеким уханьем сов, королева Элара отправлялась в свою личную часовню, расположенную в самой уединенной башне. Сквозь витражные окна лунный свет проникал внутрь, озаряя фигуры святых на стенах, их лица казались строгими и одновременно сострадательными. Элара опускалась на колени перед старинным алтарем, мрамор которого был отполирован до блеска бесчисленными прикосновениями, и ее молитва начиналась как тихий шепот, постепенно перерастая в настойчивую, почти отчаянную мольбу. Она складывала ладони вместе, ее пальцы судорожно сжимались, словно пытаясь удержать ускользающую надежду.

– О, Небесные Владыки, – ее голос дрожал, растворяясь в полумраке часовни. – Вы даровали мне двух прекрасных сыновей, и я бесконечно благодарна. Но мое сердце тоскует. Моя душа жаждет дочери.

Слезы текли по ее щекам, но она не вытирала их, позволяя им смыть часть ее тоски.

– Пошлите мне дочь, – молила она, ее голос становился все громче, – и я обещаю служить вам верой и правдой до конца своих дней. Я отдам все, что у меня есть, заплачу любую цену, лишь бы эта мечта сбылась.

Каждое слово было пропитано глубочайшей искренностью и готовностью к жертве. Она была готова отдать свое богатство, свое влияние, даже часть своей жизни, лишь бы держать на руках маленькую девочку, которую она так сильно ждала. Ее вера в божественное вмешательство была безгранична, и она чувствовала, что Небеса не оставят ее мольбы без ответа.

Тоска по дочери, начавшаяся как легкая грусть, со временем превратилась в навязчивую идею, которая полностью поглотила сердце Элары. Она искала знаки в полете птиц, в узорах облаков, в каждом необычном явлении. Ее служанки и фрейлины стали замечать, что королева, обычно сосредоточенная и рассудительная, теперь часто отвлекается, ее мысли витают где-то далеко. Она стала чаще приглашать во дворец странствующих гадалок и мудрых предсказателей, надеясь, что они смогут раскрыть тайны будущего ее семьи. Элара внимательно слушала их туманные пророчества, пытаясь уловить в каждом слове намек на появление долгожданной девочки. Она изучала старинные гримуары, искала забытые ритуалы, которые могли бы помочь ей.

– Скажите мне, увижу ли я ее? – спрашивала она пожилую провидицу, чьи глаза были мутны от времени, но, как говорили, видели сквозь завесу будущего. – Появится ли в нашем роду дочь?

Провидица лишь качала головой, бормоча неясные слова о судьбе и предопределении.

Элара цеплялась за любую крупицу надежды, отказываясь признать, что ее мечта может остаться несбыточной. Она верила в чудеса всей душой, и эта вера подпитывала ее стремление, заставляя забыть о логике и разуме. Каждый день, каждое мгновение ее существования были пронизаны этой единственной, всепоглощающей мыслью. Она была готова идти на любые жертвы, лишь бы ее желание было услышано, лишь бы Небеса сжалились над ней.

И небеса ответили на ее молитвы. Однажды ночью, когда буря яростно терзала стены замка, Элара, как всегда, стояла на коленях в часовне, молясь о дочери. Внезапно, воздух вокруг нее загустел, а свечи, до этого ровно горевшие, вспыхнули ярким пламенем, отбрасывая причудливые тени на стены. В этом нестерпимом свете перед королевой предстало видение: словно сотканное из звездной пыли и лунного света, возникло изображение поля битвы. Она видела мертвых воинов, усыпанных снегом, их лица искажены гримасой боли. Но вдруг, в самом центре этого кошмара, появилась фигура – молодая девушка, излучающая мягкое сияние. Элара почувствовала, как волна тепла и любви исходит от нее, наполняя ее сердце надеждой. Девушка коснулась руки одного из павших воинов, молодого парня, чье лицо было скрыто тенью, и произошло чудо – он открыл глаза. Парень поднялся, как будто очнувшись от долгого сна, и его губы тронула улыбка. Затем, к удивлению, Элары, парень начал петь. Его голос был тихим, но чистым и мелодичным, словно горный ручей. Он пел о мире, о красоте ее дочери, о волшебстве, которое она принесет в этот мир. Элара не понимала слов, но чувствовала их смысл – глубокую любовь и преданность. Видение длилось всего несколько мгновений, но оставило неизгладимый след в ее душе. Свет начал меркнуть, и вскоре в часовне воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Но Элара уже знала, что ее мольбы были услышаны. Дочь придет в этот мир, и ее рождение станет началом новой эры. Страх и восторг переплелись в ее сердце, но она была готова ко всему, лишь бы увидеть свою дочь, обнять ее и защитить от всех бед. Теперь она знала, что их судьбы связаны неразрывно, и что вместе им предстоит сыграть важную роль в грядущих событиях.

– Валдис! – воскликнула Элара, бросаясь в объятия заспанного короля, вошедшего в часовню, – Они ответили! Небеса услышали мои молитвы! Король Валдис, обеспокоенный внезапным пробуждением и взволнованным видом супруги, с тревогой огляделся.

– Что случилось, Элара? Что произошло? —спросил он, пытаясь понять, что вызвало такую бурю эмоций.

Королева, не в силах сдержать переполнявшую ее радость, заговорила взахлеб, перескакивая с одного на другое: – Я видела знак, Валдис, знак незримых! Свет, как тысячи звезд, озарил часовню! И в этом свете… я увидела ее!

– Кого «ее», Элара?

Говори яснее, – настаивал Валдис, пытаясь унять нарастающее беспокойство.

Элара глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и начала свой рассказ, стараясь не упустить ни одной детали:

– Это была битва, Валдис. Поле, усыпанное павшими воинами. И среди этого ужаса… она! Девушка, излучающая свет, надежду. Она коснулась одного из них, и он ожил! А потом… он запел. Его песня была о ней, о нашей дочери! О том, какое чудо она принесет в этот мир!

Король слушал ее, нахмурив брови. Он был человеком рациональным, привыкшим доверять лишь тому, что можно увидеть и потрогать. Видения и знамения не были в его компетенции, и он не знал, как реагировать на столь необычный рассказ.

– Дочь? – переспросил он, не веря своим ушам. – Ты говоришь, что Небеса даровали нам дочь? – Да, Валдис, да! – подтвердила Элара, ее глаза сияли верой. – Я знаю это. Я чувствую это всем сердцем. Она придет в этот мир! Она крепко обняла мужа, и Валдис, видя ее непоколебимую уверенность, не смог усомниться в ее словах. Он не понимал, как это возможно, но готов был поверить в чудо, если это принесет счастье его любимой Эларе. Он прижал ее к себе, чувствуя, как трепещет ее сердце, и прошептал:

– Если это правда, Элара, то я буду самым счастливым человеком на свете.

Глава 8

Астра сидела у окна, привычно отстраненная, равнодушная к слабому лучу солнца, что едва касался ее светло-золотистых волос. Прошло уже семь лет с ее рождения, и каждый день нес новое подтверждение ее убеждения в людской ничтожности. С тех пор, как ее дар стал очевиден для всех, она успела в полной мере насладиться (или, скорее, настрадаться) бесконечным потоком мелких, эгоистичных просьб, которые лишь укрепляли ее в мысли, что люди не стоят ее внимания. Мелкие проблемы деревенских жителей казались ей отвратительными на фоне той великой, но пока не проявленной силы, что она ощущала в себе. Хижина, некогда ее уютный дом, теперь ощущалась как тюрьма, а каждая мольба – как очередная цепь. Она ждала чего-то большего, чего-то, что могло бы оправдать ее существование и ее исключительность. Мелкие людские страсти были ей безразличны.

Вдруг, без предупреждения, обыденная картина деревенской улицы поплыла перед ее глазами. Зрение затуманилось, мир вокруг сжался, и Астра почувствовала, как ее сознание отрывается от тела, уносимое куда-то далеко. Ее голова резко запрокинулась, глаза закатились, оставляя лишь белки. Дыхание стало прерывистым и мелким, а тело, казалось, застыло, напряглось, будто на него обрушилась невидимая сила. Это было не похоже ни на одно из ее прежних видений, полных туманных образов и горьких предчувствий. Это было внезапно, остро, ослепительно. Ощущение было таким, словно тысячи звезд взорвались прямо перед ее внутренним взором, заливая все вокруг чистым, неземным светом. Яркая вспышка, настолько мощная, что она чувствовала ее даже сквозь закрытые веки, поглотила ее целиком, унося прочь от знакомой реальности.

В один миг вспышка погасла, и Астра оказалась в совершенно ином месте. Ее сознание, словно невидимый дух, пронеслось сквозь пространство, оказавшись в незнакомом, но невероятно красивом замке. Высокие башни, украшенные причудливой резьбой, уходили в лазурное небо, а широкие окна отражали яркое солнце. Из внутренних дворов доносился заливистый детский смех, легкий и беззаботный, звонкий, наполняющий воздух радостью. Она видела цветы, яркие, нежные, распустившиеся в роскошных садах, слышала пение птиц, нежное и мелодичное. Все здесь дышало миром, процветанием и спокойствием. «Эммерия, – мелькнула мысль, – это должно быть Эммерия». В следующее мгновение видение перенесло Астру в светлую комнату, наполненную мягким светом и ароматом цветов. В центре комнаты, на широкой кровати, лежала молодая женщина, ее лицо было бледным, но спокойным. Рядом с ней хлопотали повитухи, их движения были уверенными и слаженными. Астра сразу поняла – это роды. И не простые роды, а рождение третьего избранного. Астра увидела момент ее появления на свет: крошечное тельце, покрытое первой смазкой, жалобный крик, полный жизни и надежды. Ребенок был завернут в мягкую ткань и передан матери. Молодая женщина, утомленная родами, с нежностью прижала девочку к себе. В ее глазах светилась любовь. В этот момент Астра почувствовала прилив тепла и умиления. Наверное, так выглядит истинное счастье, подумала она. Но длилось это недолго. Радость матери сменилась тревогой, ее взгляд стал настороженным. Она словно почувствовала приближение беды. Маленькая Киара, мирно посапывавшая у груди матери, была обречена. Но что-то не давало Астре покоя. Что-то в этом ребенке было не так. Что-то отличало ее от всех остальных. Астра чувствовала, как от Киары исходит волна энергии, сильной, чистой, словно маленький маяк, свет которого должен был пробиться сквозь тьму. Эта энергия была настолько мощной, что Астра едва не потеряла сознание. Она почувствовала, что этот ребенок – ключ ко всему, что должно произойти. Ее рождение – начало новой эпохи, эпохи надежды и возрождения. Но вместе с тем, она понимала, что на пути Киары встанут темные силы, которые будут стремиться уничтожить ее, помешать ей выполнить свое предназначение. И она, Астра, должна была защитить ее. Но как? Как она, маленькая деревенская девочка, могла противостоять могущественным врагам? Ответ на этот вопрос пока не приходил. Но одно она знала точно: –Эта девочка и есть третье дитя богов, подумала Астра, та, чье рождение предвещало новую эпоху, а значит это надежда, которую она не имеет права потерять.

–Но идиллия продлилась недолго. Внезапно, словно по чьей-то жестокой прихоти, мирная картина исказилась, а воздух наполнился смрадом гари и предчувствием беды. Нежный детский смех сменился леденящими кровь криками, а пение птиц заглушили звуки битвы. Небо потемнело, словно его накрыл гнусная пелена, и мирная тишина раскололась от лязга стали, яростных возгласов и отчаянных стонов. Замок, еще мгновение назад полный жизни, превратился в пылающий ад. Всюду мелькали тени, рушились стены, огонь жадно лизал деревянные балки, оставляя за собой лишь черные, обугленные остовы. Картина менялась, становилась все более хаотичной, более жестокой. Астра чувствовала нарастающий ужас, который затапливал ее с головой, выбивая из колеи ее обычную отстраненность. Это было не просто видение, это была реальность, острая, беспощадная, обрушившаяся на нее всей своей мощью. Она слышала, как кричат люди, как они молят о пощаде, как их голоса обрываются, оставляя после себя лишь мертвую тишину. Кровь, казалось, пропитывала сам воздух, ее запах был едким и тошнотворным, а крики боли пронзали ее до глубины души. Это было не просто знание, это было чувство, которое она проживала.

Затем видение вновь изменилось, погружая Астру в новый, еще более мучительный опыт. Она перестала быть сторонним наблюдателем, ее сознание слилось с сознанием другого существа, ребенка – Каэлана, старшего сына правителей Эммерии. Она увидела мир его глазами: мир, который еще минуту назад был полон света и тепла, а теперь превратился в кошмар. Перед его, а значит, и перед ее, взором предстала ужасающая картина: его родители, Валдис и Элара, доблестные король и королева, лежали на холодном полу, их тела были искажены, а лица застыли в предсмертной агонии. Король Корвус, могучий, безжалостный, стоял над ними, его фигура казалась зловещей и огромной в пламени пожара, что пожирал замок. В его руке блестел окровавленный меч. Этот человек, которого Астра уже видела в своих ранних видениях, теперь предстал перед ней во всей своей чудовищной реальности, живым воплощением зла. Ужас сковал Каэлана, лишив его способности двигаться, говорить, даже дышать. Он был всего лишь десятилетним ребенком, хрупким и беспомощным, свидетелем невыразимой трагедии. Последние слова королевы Элары, произнесенные хриплым, умирающим голосом, эхом отдавались в сознании Каэлана, и, соответственно, Астры: «Спаси… спаси Киару… мою дочь…». Ее глаза, полные безмерного отчаяния и материнской любви, умоляли, но Каэлан был парализован страхом, не в силах пошевелиться, не в силах протянуть руку. Он хотел броситься к матери, хотел защитить ее, но его ноги были словно прикованы к земле. Он не мог ничего сделать, абсолютно ничего. Это бессилие, этот парализующий ужас, охватил и Астру, заставив ее почувствовать то, что она давно забыла – сострадание и боль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.