Алишер Таксанов
На глубине

1.

Лава быстро катилась вниз, как расплавленное железо, и с каждым мгновением ширилась ее красная, сочащаяся в темноту пасть. Казалось, гора изливает огненную кровь из своих глубин, и эта кровь не знала пощады. Воздух дрожал от жара, и любой, кто осмелился бы подойти слишком близко, обрекал себя на смерть за считанные минуты: кожа лопнула бы пузырями, легкие наполнились бы горящим пеплом, и человек исчез бы в огненном дыхании вулкана. Все, что попадалось на пути лавы, уходило в небытие – тропические деревья, высокие папоротники, кустарники и даже быстрые звери, пытавшиеся спастись. Они не успевали, и их последние движения оказывались в плену огненной реки. Даже ручьи и речушки, еще недавно весело журчавшие по склону, иссыхали мгновенно, окутывая окрестности облаками пара, и от этого мир вокруг казался призраком, зыбким и неосязаемым. Некогда густые джунгли национального заповедника Гунунг-Халимун-Салак превращались в иссеченные черные поляны, словно покрытые углем, где из земли торчали обугленные скелеты деревьев, кривые, как руки утопленников, тянущиеся к небу.

Жители западной Явы издавна верили, что гора Салак¹ – не просто каменная громада, а древнее и свирепое божество, требующее почестей. Они приносили ему дары, пели ритуальные песни, но на этот раз, казалось, божество не удовлетворилось. Может, дары показались ему дешевыми, слова – пустыми, а сердца людей – недостаточно раболепными. И потому Салак проснулся в гневе, как столетие назад, когда уже уничтожал поселения, оставляя за собой лишь трупы и пепелища. Теперь же он снова выстреливал в небо раскаленные камни и языки пламени, вниз с грохотом осыпались клубы серого дыма. Вулкан становился живым существом, похожим на разбушевавшегося демона, чье дыхание было невыносимо горячим, а рев – заглушал все вокруг. Этот ужас все же был переплетен с величием: нельзя было не почувствовать, что сама Земля дышит и напоминает о своей первозданной, неукротимой силе.

В двенадцати километрах от кратера стоял большой город Богор. Его успели эвакуировать, но десятки мелких деревень оказались в западне. Там люди могли надеяться лишь на чудо или на тех, кто бросился в огненный ад на помощь. Но и спасателям приходилось тяжело: густой туман, высокая влажность и страшная турбулентность делали эту зону коварной. Здесь уже случалось немало авиакатастроф, и потому Салак называли кладбищем самолетов². Местные говорили, что это само божество карает тех, кто нарушает его покой ревом моторов и беспардонными полетами. Индонезийцы не проклинали гору – они смиренно просили прощения и милости. Но гора никого не прощала, и особенно суровой казалась к чужакам, которыми были и мы – российские спасатели, рискнувшие войти в ее владения.

Наш Ми-26Т российского МЧС³ завис над небольшой возвышенностью, едва заметной среди моря лавы. Красно-черная масса обтекала холм, как вода омывает камень, но мы понимали – это временный островок, и долго задерживаться здесь было нельзя. Отравляющий воздух, глухие удары из кратера, жгучий пепел, падающий сверху, – все это готово было превратить нас в новые жертвы стихии. Один поселок уже был уничтожен дотла, и только горстке жителей удалось вырваться. Те, кто не успел, сидели в полуразрушенных домах, и мы должны были их достать. Но даже индонезийские военные отказались лететь сюда: слишком мало шансов вернуться живыми. Видимость была почти нулевой, и каждый новый рывок вертолета рисковал стать последним.

Но мы были сделаны из другого металла. И хотя в наших словах не было показной бравады, мы понимали – если не мы, то никто. Ми-26Т, эта громадина, способная поднять в воздух 28 тонн груза или целую роту людей, работал на пределе. Его двигатели мощностью в одиннадцать тысяч лошадиных сил ревели, как зверь, удерживая нас над хаосом, а «Веер» – навигационная система – отслеживала каждую турбулентность. Машина выписывала в воздухе такие маневры, что казалось, она танцует акробатический танец с самой смертью.

В тот момент, когда мне удалось вытащить из-под завалов женщину с двумя детьми и привести их на крошечный клочок земли, я впервые почувствовал настоящий страх. Не тот, что парализует, а ледяной, холодный, что пронзает жилы, вливает в кровь адреналин и делает зрение и слух невероятно острыми. Я видел каждую искру, слышал каждый треск горящих веток, чувствовал вибрацию земли под ногами. Страх давал мне силу – и я тащил их к холму, хотя лавина лавы неслась прямо за нами.

– Виктор! Виктор! – кричали пилоты, маша мне руками из кабины. – Мы заберем вас оттуда!

Я кивнул, показывая на женщину с детьми. Они плакали, но в их слезах уже была не только паника, но и надежда. Вниз ползла металлическая лебедка, мерцая на фоне клубящегося дыма. Когда крюк достиг земли, я подхватил девочку лет семи-восьми, нацепил на нее страховочный жилет, подтянул к себе и махнул оператору в кабине: мол, вытягивай осторожно, не дергай! Девочка вцепилась в меня, не понимая, что происходит, но я оторвал ее руки и вложил в холодное железо лебедки. Она взмыла в воздух, кувыркаясь на фоне огненного ада, а я уже хватал за руку ее брата.

Мотор взревел, трос натянулся с металлическим скрипом, и первая жизнь, дрожащее тело девочки, пошла наверх, к спасителям. Ее руки метались в воздухе, словно боялись отпустить невидимую опору, но в кабине Ми-26Т уже тянулись руки в перчатках, обнимали, подтягивали, освобождали от жилета и снова запускали стальной канат вниз, туда, где пепел, пыль и жара превращали нас в силуэты на фоне расплавленной пасти вулкана. Спустя всего две минуты десятилетний мальчишка оказался в безопасности, и это казалось победой – маленькой, но выстраданной.

Вертолет качало, его громадное тело дрожало, как натянутый барабан, и каждый порыв ветра сыпал в воздух новые горсти пепла и камней. Был риск, что раскаленные частицы засосет в турбину, и тогда чудовище из металла и лопастей превратится в гигантскую горящую стрелу, рухнувшую на наши головы. Пилоты знали это слишком хорошо, поэтому требовали по рации закончить эвакуацию немедленно, их голоса хрипели от напряжения, и в каждой команде слышалось: “живите быстрее, иначе умрете вместе с нами”. Салак злился все сильнее – казалось, что гора излучает нечто большее, чем жар: некая темная аура исходила от нее, давила на грудь, подталкивала к бегству. Мысли путались от влажности, тело будто налилось свинцом: чужой климат убивал силы втрое быстрее, чем дома. И когда вулкан накладывал сверху свою адскую тренировку, то казалось, будто даже космонавты, готовящиеся к полетам, имели более щадящие упражнения, чем мы – на краю раскаленной бездны.

И тут землю затрясло. Холм под ногами заходил ходуном, и мы медленно оседали вниз, словно невидимая рука пыталась столкнуть нас в огненное озеро. Женщина завизжала, бросилась в сторону, я схватил ее за локоть и дернул к себе, удерживая равновесие. Стоило оступиться – и падение вниз означало мгновенную смерть: лава не оставляла даже обугленных костей, она пожирала все.

Мы, спасатели, проходили не только боевую и техническую подготовку, но и бесчисленные тесты, где проверяли границы человеческих возможностей. И все же мы оставались людьми, а не героями комиксов. Страх был в нас всегда, и отрицать это значило бы лгать самому себе. Но вместе со страхом в кровь врывался адреналин, разгоняющий сердце и мысли. Именно он превращал дрожь в руках в силу, именно он помогал подавить желание бросить все и бежать. Я давно понял: выживают не те, кто ничего не боится, а те, кто умеет подчинить страх и заставить его работать на себя. Сейчас я действовал не умом, а инстинктом, полностью растворившись в задаче: довести задание до конца, вытянуть женщину, уйти с проклятого холма.

– Быстрее! – ревели мне в наушниках пилоты, их голоса дрожали от натуги. – Майор, быстрее, или ты труп! – они волновались не за себя, а за нас, висящих на волоске между небом и лавой.

Куда уж быстрее, черт побери! Я закрепил на женщине лямки жилета, и в ту же секунду земля окончательно осела, будто прорвалась внутренняя плотина. Если бы я не успел ухватиться за трос, мои ноги срезало бы лавой, как нож масло. Даже так я ударился о торчащий камень, и боль вспыхнула, как электрический разряд, так что пальцы едва не разжались. Мы вдвоем закачались на ветру, вися над кипящей бездной. Пилоты поняли все мгновенно и начали вытягивать нас наверх. Но было поздно для полной безопасности: потоки лавы брызнули вверх, и несколько раскаленных капель врезались в мою ногу. От нее пошел едкий дым, словно мясо на сковороде. Запах был мерзкий, прожигающий до мозга костей, и я стиснул зубы, чтобы не заорать.

Ми-26Т ревел, напрягая все мышцы своего стального тела. Лопасти хлестали воздух, поднимая облака пепла, и вместе с машиной мы с женщиной тянулись к небу, к спасению. Лебедка втягивала нас, трос звенел от напряжения, и наконец нас втащили в гулкий брюх кабины. Внутри пахло потом, металлом и керосином – запах жизни, в отличие от запаха смерти, который остался внизу. Командир дал полную тягу, и вертолет, словно гигантский орел, рванулся прочь от вулкана, набирая почти три сотни километров в час. Мы уходили по широкой спирали, уводя от себя чудовище по имени Салак.

Внизу оставались трупы животных и людей, сгоревшие до неузнаваемости, леса, горящие, как факелы, и темные клубы дыма, рождающие новый ад. Но вдруг гора вновь содрогнулась и выстрелила из пасти лавину огня, обрушив на целый район ярость, превращая его в кипящий котел. Я смотрел на это сквозь окно и думал: да, это ад. Но жизнь покажет мне еще места, страшнее, чем гора Салак…

2.

Здание регионального отделения МЧС возвышалось в центре города, не как административный монстр из стекла и бетона, а скорее как крепкая, уверенная в себе крепость, предназначенная не для показухи, а для дела. Серые гранитные плиты фасада придавали ему суровость, углы были прямыми, окна глубокими, широкие входные ступени изношены тысячами подошв сапог и ботинок. Перед дверями развевался государственный флаг, рядом – алое полотнище с гербом МЧС. На входе дежурили двое сотрудников в форме, строгие, но приветливые: в их глазах не было излишней бюрократии, только рабочая сосредоточенность. Внутри пахло свежей краской и металлом, а коридоры напоминали казарму – строгие, чистые, с ровными рядами фотографий на стенах: кадры с пожаров, наводнений, землетрясений, где ребята в оранжевых касках делали невозможное.

Внутри коллеги встретили меня с оживлением – хлопки по плечу, улыбки, подначки. Кто-то пригласил в кафе, кто-то пытался выпытать подробности о вулкане. Пара шутников легонько пнули по ноге, проверяя, не протез ли у меня под штаниной. Их глаза расширялись от удивления: ведь они сами видели обугленные обломки моего ботинка, расплавленные накладки. «Ангел-хранитель», – пробурчал кто-то за моей спиной, и, пожалуй, я согласился бы. Но задерживаться я не стал: коротко отвечал, улыбался и пробирался к лестнице. В итоге удалось улизнуть, хотя пару минут пришлось провести в приемной.

Секретарша встретила меня взглядом из-под тонко подведенных бровей. Молодая женщина, ухоженная, с аккуратным каре, в строгом сером костюме, сидела за массивным столом с компьютером и стопками бумаг. На ней были очки в тонкой оправе, но чувствовалось, что она больше наблюдает за каждым движением посетителей, чем смотрит в монитор. Голос у нее был холодноватый, профессиональный, но без излишней суровости. Она вежливо объяснила, что шеф разговаривает с министром и мне придется подождать.

Я присел на кресло, потянулся к свежему номеру «National Geographic: Russian Edition». Бумага приятно хрустнула. Наугад открыв страницу, я наткнулся на заметку: «Российские, немецкие и французские геохимики обнаружили в коре Земли океан архейского периода…» Цифры и факты щекотали воображение: глубина 410–660 километров, объем в пять раз больше Мирового океана, температура 1530 градусов, вода в кристаллах минералов… Я успел только обдумать, как эта информация укладывается в мою личную картину Земли, как секретарша щелкнула коммутатором и произнесла:

– Можете входить, майор Захаров.

Я отбросил журнал на столик, встал и постучал.

Кабинет полковника Зубкова оказался просторным, но лишенным ненужной роскоши. Темное дерево стола, массивные шкафы с папками и книгами, на стенах – географические карты и фотографии: группы спасателей на пожарищах, вертолеты в горах, ледяные реки. В углу стояла модель Ми-26Т на подставке, под потолком тихо гудел кондиционер. Запах – смесь полированной мебели, бумаги и слабого аромата кофе. На подоконнике – несколько комнатных растений, неожиданно живых в этой строгой атмосфере.

Зубков поднялся из-за стола навстречу. Мужчина средних лет, подтянутый, с чуть проседью на висках и ясными глазами, в которых никогда не угадывалось усталости. Его фигура говорила сама за себя: спортом он занимался не для галочки. Улыбка была широкой, дружеской, и за этой внешней простотой чувствовался опыт человека, который повидал достаточно катастроф, чтобы отличать главное от второстепенного.

– Входи, Захаров, – сказал он и крепко пожал мне руку. Его ладонь была теплая, сильная. – Молодец! Одолели гору Салак!

Я усмехнулся, стараясь уйти от лишнего пафоса:

– Это же наша работа.

Он усадил меня напротив, отодвинув папку, предложил чай. Я отказался: не то место и не то время. Серьезные кабинеты требовали серьезных разговоров. Зубков понял это и кивнул, будто уважая мой настрой.

– Работы у нас хватает… – начал он и загибал пальцы: пожары, землетрясения, цунами, аварии, взрывы, авиакатастрофы. Слова его звучали обыденно, как перечень из учебника. Но интонация подвела: он говорил туманно, будто не про привычное. Я уловил несвойственную ему манеру. Он даже постукивал пальцами по столу – будто отстукивал тревожную мелодию.

Я напрягся.

– Понимаю, вызвали меня для чего-то иного, верно?

Зубков кивнул.

– Верно мыслишь, Захаров. Слышал о межотраслевой кооперации?

Я вздохнул, пожал плечами:

– Вкратце знаю. МЧС помогает Минобороны или милиции, они – нам. В итоге выигрывают все: и люди, и государство, и ведомства. Или я ошибаюсь?

– Прав, прав, – кивнул начальник, перебирая в руках какие-то бумаги. Его лицо стало сосредоточенным, будто он готовился выдать нечто, что перевернет привычное представление о нашей работе. И, честно говоря, последующая его фраза оказалась именно такой:

– На этот раз поступила просьба от Федеральной службы исполнения наказаний, принесла нелегкая их на своих крыльях…

– А у них что, техногенная катастрофа? – удивился я. – Или их закрытые учреждения попали в зону стихий – вулкан, цунами, землетрясение? И нам нужно спасать администрацию и контингент?

Я рассчитывал, что шутка разрядит обстановку, но промахнулся: Зубков даже уголком рта не дернулся. Помолчал секунду, затем, чуть понизив голос, произнес:

– Гм… нет. Дело совсем иное. Оно требует особой тонкости, осторожности. Ты слышал о зоне «Посейдон»?

– «Посейдон»? Нет… А должен? – спросил я, настороженно, готовясь к любому повороту.

– Официальное название – исправительное учреждение №560/21. Но в простонаречии сотрудники ФСИН зовут его «Посейдоном». Знаешь почему? – он выдержал паузу. – Потому что тюрьма находится под водой. На глубине пятисот метров!

Я ошалело посмотрел на начальника. Сердце невольно сжалось: по глазам его было видно, что это не розыгрыш. Наоборот – Зубков выглядел слегка растерянным, словно и сам до конца не верил в то, что говорит. В его взгляде не было привычной уверенности, и от этого становилось тревожно: если даже он сбит с толку, значит, дело действительно из ряда вон.

– Я сам услышал об этом только на встрече с коллегой из ФСИН, – продолжал он, будто оправдываясь. – Десять лет назад Россия закупила у американцев старую баржу или нефтетанкер – махину длиной двести пятьдесят метров, представь себе. Переоборудовали: заделали щели, установили снятый с утилизированной подлодки рекуператор воздуха, вмонтировали электрогенераторы, разбили внутри оранжереи, поставили установки искусственного освещения. Каюты переделали под камеры, оборудовали камбуз, небольшой кинозал, баню, туалеты с герметичными сливами и фильтрами – в общем, полный цикл для автономного выживания. И… затопили.

Я обалдел. Казалось, во мне на секунду отключились все рациональные процессы: мысли скакнули вразнобой, в груди будто хрустнул лед. Под водой? На полукилометровой глубине? В голове не укладывалось.

Зубков говорил ровно, но я видел, как у него дергался нерв под глазом:

– Корпус уложили на дно Охотского моря. Координаты засекречены. Тюрьма заминирована – при попытке вскрыть снаружи произойдет взрыв, и все погибнут. Любая попытка изнутри – тот же итог. Давление, холод… ты понимаешь, какая это могила?

Я осторожно вставил:

– Э-э-э… а это вообще укладывается в гуманитарные конвенции? В международное право? Разве подобное допускается?

Мне самому слышался в голосе протест. Демократические принципы, правовые нормы – все это ведь не пустые слова. Как можно оправдать подводную тюрьму, где люди обречены навеки?

Анатолий Борисович нахмурился:

– На «Посейдоне» сидят пожизненные убийцы, насильники, военные преступники. Те, кому не дали расстрела из-за моратория на смертную казнь. Ни в одном международном списке эта тюрьма не значится. Ни в отчетах для ООН, ни для «Амнести Интернэшнл». Мир о ней не знает. И это правильно: никто из сотрудников ФСИН не хочет годами охранять этот сброд, обеспечивать им комфортные условия.

Он сделал паузу и уже с нажимом добавил:

– Согласно социологическим опросам, девяносто девять процентов граждан считают, что убийцы и насильники заслуживают расстрела, а не пожизненного заключения. Так зачем идти против народа? Каждый такой заключенный обходится бюджету в огромную сумму. Вот и решили – новые методы, новые технологии. «Посейдон» – тюрьма без охраны. Она и не нужна: сбежать невозможно.

Я молчал, ошарашенный, слушая дальше.

– Каждые два месяца к точке приходит корабль МВД. Спускают вниз «колокол» – герметичную капсулу. В ней – усыпленные заключенные, обычно четверо-шестеро. «Колокол» стыкуется со шлюзом, выравнивается давление, люк открывается – и тела падают внутрь на растянутую сетку. Потом люки закрываются, «колокол» вытягивают обратно на корабль. Всё.

Я предположил, почти не веря в собственные слова:

– А может, в это время заключенные способны влезть в этот «колокол»…

Зубков качнул головой, лицо его оставалось каменным:

– Этот вариант побега был предусмотрен, и поэтому при закрытии в «колокол» вкачивается углекислый газ. Если там и будет кто-то, то он просто задохнется, то есть казнит сам себя. Не сбежишь в итоге…

– Гм… – только и выдавил я. Реакция моя была спутанной: в голове крутился целый вихрь противоречивых чувств. Конечно, никакой жалости к убийцам и насильникам я не питал, моя жизнь была посвящена прямо противоположному – спасению чужих жизней, но сама идея «подводной катакомбы», где люди медленно гниют без солнца, свежего ветра и надежды, казалась не просто жестокой – бесчеловечной. Представлял: десятилетия в железной утробе, где каждый скрип и каждый удар о корпус могут быть предвестниками конца. Металл ведь не вечен – вода все проедает, а давление давит беспощадно. Даже легендарный «Титаник» окончательно рассыпался под толщей океана, хотя его корпус считался чудом инженерии. А здесь – тюрьма, держимая на честном слове и молчании глубины. Жить там – значит каждую минуту чувствовать хрупкость человеческого существования, дышать в ожидании, что завтра железо сдастся, и тогда смерть войдет в двери лавиной ледяной воды.

– А как там люди? – спросил я, не скрывая сомнения в голосе. – Ну, как живут заключенные?

Шеф тяжело вздохнул, развел руками:

– Никто этого не знает. Никаких контактов с «Посейдоном» не существует. Это сделано преднамеренно, чтобы у зэков не возникало ложной надежды на милосердие, а международные организации не смогли запеленговать сигналы. Заключенные предоставлены сами себе. Какой там уклад, какие отношения – неизвестно. Учитывая контингент, вряд ли они живут мирно.

Я слушал с изумлением, которое росло, будто внутри раздувалась пружина. Казалось, будто разговор с Зубковым происходил не в его кабинете, а где-то в бредовой реальности, в кошмаре, который вот-вот закончится пробуждением. Но начальник был предельно серьезен.

– Может, там царит сверхнасилие, жестокость, каннибализм, ритуальные убийства, – продолжал он. – А может, наоборот, гармония и благоденствие, очищение от скверны. Никто не знает. Одно ясно: чтобы выжить, им приходится обслуживать саму тюрьму. Корпус нужно проверять, трещины заделывать, механизмы смазывать, агрегаты чинить. Рекуператор воздуха – главный бог их жизни. Если он остановится, все погибнут: хоть пахан, хоть последний опущенный. Еще нужно поддерживать двадцать градусов тепла, иначе под толщей воды все замерзнут.

Я покачал головой. Слушать это было все равно что вглядываться в бездну, где логика и здравый смысл переставали работать. Тюрьма, зарытая на дне океана, вне законов и морали, вне гуманности и международных норм… И все же она существует. Мир всегда умудряется придумать нечто чудовищное, что превосходит любые вымыслы.

– Вы говорили – электрогенераторы? – осторожно уточнил я. – Там есть дизельное топливо?

– Нет, тратить на это дизель никто не собирается. Генераторы работают за счет подводных течений, словно ветряные мельницы, установленные на корпусе. Энергии хватает на жизнь и ремонт. Раз за десять лет ничего не развалилось, значит, зэки сумели самоорганизоваться. Они довольны, и наше правительство довольно, – Зубков впервые позволил себе слабую улыбку. – Иногда им сбрасывают вместе с новыми заключенными кое-какие запчасти: лампы, фильтры, одежду. Правда, бэушную, но и на том спасибо.

Я взглянул в окно: на улице стояла прекрасная осенняя погода. Солнце светило мягко, не обжигая, а лаская землю своим золотым теплом. Ветер, словно балетмейстер, закручивал в плавном хороводе пожелтевшие листья, и они падали на дорожки и тротуары, превращая их в разноцветный ковёр – желтый, багряный, с редкими пятнами еще зеленых островков. В воздухе витал терпкий аромат увядания, запах сырой земли и листвы, который всегда навевал на меня ощущение покоя и хрупкой красоты бытия. Этот мир был прекрасен, гармоничен, наполнен дыханием жизни и надежды.

А что там, на глубине пятисот метров? Там, где нет солнца, нет ветра, нет пения птиц? Где единственный звук – это стук механизмов да скрежет металла, сдерживающего натиск чудовищной стихии? Какие ощущения у людей, заточенных в подводную темницу, где единственное утешение – осознание, что смерть всегда рядом, стоит лишь корпусу дать слабину? Меня аж передёрнуло. Но я всё равно спросил:

– А еда?

– Там оранжереи, выращивают овощи, цитрусовые. Удобряют почву своими фекалиями. Мяса нет, скотину ведь не заведёшь, птицу не разведёшь. Предполагаю, что каннибализм там имеет место. Или убивают кого-то, или жрут уже умерших… всё возможно. Рыбу, медуз или других морских существ они ловить не могут, – Зубков хмыкнул, явно наслаждаясь картиной, что рисовал, – на такой глубине ничего не плавает, а сети или удочки наружу выбросить они не способны, гы-гы-гы…

Я пожал плечами, не разделяя его мрачного веселья.

– Так что работы там много, – закончил он, – и каждый понимает: от качества сделанного зависит его жизнь и безопасность.

Я тяжело вздохнул:

– Хорошо, а я тут при чём?

Начальник состроил кислую мину: уголки губ опустились, глаза прищурились, лицо стало напряжённым, будто он попробовал лимон, и вся осанка говорила о том, что ему не нравится предстоящее объяснение.

– Дело в том, – наконец произнёс он, – что год назад на «Посейдон» отправили Сергея Ивановича Прохоренко. Маньяка-потрошителя. Точнее, по документам он проходил в ФСИН как осуждённый на пожизненное заключение. Его этапировали на «Посейдон» по решению Волгоградского городского суда по уголовным делам. А потом выяснилось, что дело фальсифицировано…

– То есть? Как это возможно? – слова сами сорвались с языка. В голове сразу родилась догадка: человек, должно быть, перешёл дорогу сильным мира сего, и те решили избавиться от него под видом правосудия. В России такое, увы, не редкость – одна команда сверху, и вот ты уже преступник, хоть вчера был уважаемым человеком.

Я невольно перевёл взгляд на портрет главы государства, висевший на стене. Казалось, что и он как-то причастен к этому кошмару. Но тут же поймал себя на мысли: наоборот, нынешний президент прославился борьбой с коррупцией, сумел многое вычистить в органах власти. Странно было даже подумать, что его рукой могло твориться подобное.

Зубков продолжал, будто не замечая моих сомнений:

– Никакого суда не было. И преступлений тоже. Этот Прохоренко при помощи хакера взломал систему Верховного суда, вложил туда сфабрикованный файл о своём осуждении, который автоматически ушёл в ФСИН. Потом при помощи актёров местного театра, которые думали, что просто играют роль, была разыграна сцена ареста. Его доставили в тюрьму, а оттуда этапировали на «Посейдон», полагая, что он реальный преступник.

Я ахнул. Фантастика! И это возможно в наше время, когда каждая бумажка хранится в десятке архивов, когда всё должно проверяться, перепроверяться? Но, как видно, возможно. Чем дальше я слушал, тем больше наша реальность походила на бред, на дурной сон.

– А как же выяснилось, что это ошибка? – спросил я, почесав затылок.

– Родные заволновались. Стали искать, добрались до файлов ФСИНа. Актёры признались, что «играли» милицию. Хакера нашли, и он заявил, что сам Сергей Прохоренко заплатил ему три тысячи долларов за операцию.

В моей голове зашумело, словно включили мощный трансформатор.

– Получается, – медленно произнёс я, – Прохоренко сознательно стремился на «Посейдон»? Зачем? Даже псих туда не захочет!

Зубков развёл руками, и по его лицу было видно, что он недоумевает не меньше моего.

– Я не знаю, что двигало этим человеком. Но согласен: нормальному там нечего делать. Конечно, это скандал. Родные хотели поднять шум, обратиться в прессу, пожаловаться в международные инстанции. Но их отговорили, пообещав вернуть Сергея Ивановича.

И тут я наконец понял, к чему всё клонит.

– Вы хотите, чтобы я его вернул?

Полковник крякнул, поймав мой взгляд, и стало ясно – я догадался о своём назначении раньше, чем он приготовил официальное объяснение.

– Ты был всегда умным, – проворчал Анатолий Борисович и потер переносицу, словно ему было тяжело это произносить. – И шустрым. Может, это к лучшему. Дело в том, что уголовники нутром чуят ментов и виртухаев, как бы те ни рядились в блатоту. Отправить на глубину оперативника уголовного розыска, бойца СОБРа или охранника зоны – значит, обречь его на смерть. Зэки не любят лягавых и всегда готовы их зарезать. Спускать же под воду морской десант ради одного человека, который сам себя посадил на «Посейдон», никто не собирается. Поэтому ФСИН просил нас прислать специалиста, который имеет опыт морских спасательных операций, может постоять за себя в среде уголовников и не быть связанным с органами правопорядка. То есть не выдаст себя.

Мне эта перспектива совсем не пришлась по вкусу. Я нахмурился и спросил:

– То есть я – внедрённый агент?

– Типа того… – нехотя кивнул он. – Ты получишь пожизненное наказание, естественно, в качестве задания, а не в реальности. Придётся выучить легенду, в рамках которой ты прибудешь на глубинную тюрьму. Нужно играть так, чтобы и Станиславский не мог воскликнуть: «Не верю!» – уголовники должны тебе поверить, иначе вся операция рухнет. Сам понимаешь, чем для тебя это может закончиться. – Тут полковник не юллил и не смягчал углы: говорил прямо, чтобы у меня не было иллюзий. Именно за эту прямоту и честность его и уважали все эмчеэстники, хотя иной раз слушать его откровения было мучительно.

Я машинально почесал затылок, стараясь скрыть растущее беспокойство, и выдавил вопрос:

– Хм… Допустим, я окажусь на борту «Посейдона». Уговорю его вернуться домой. Но если я попытаюсь втащить Прохоренко в «колокол», то зэки поймут, что я его спасаю, и попытаются прорваться со мной. И потом… если за нами прибудет спасательный корабль, то как они узнают, что мы готовы на подъём? Как я буду держать связь? Если я прихвачу рацию, то её быстро обнаружат.

Зубков скривился, будто рассосал во рту лимон, и ответил:

– В одном из отсеков тюрьмы, как мне сказали, хранятся глубоководные костюмы. О них никто на «Посейдоне» не знает. Вы с Сергеем Ивановичем наденете на себя скафандры и выйдете за борт через люк, который расположен в этом же отсеке. Когда всплывёте, вас засечёт сканер береговой охраны. Подойдёт пограничный экраноплан, он возьмёт вас на борт и доставит на берег. Тебе под кожу на ладони вошьют чип, отражающий сигнал сканера, поэтому едва очутишься на поверхности, сразу засекут. Ждать придётся полчаса, максимум час. Экранопланы над водой летают со скоростью самолёта. Костюмы позволяют держаться на волнах достаточно долго. Кстати, не бойся: скафандр на жёсткой основе, его не сумеет перегрызть даже белая акула.

Последнее заявление меня почему-то больше озадачило, чем обрадовало. Отлично. Угу. Ещё не хватало попасть на зуб морскому чудовищу.

– Гм, – пробормотал я, откинувшись в кресле. Конечно, задание было из разряда тех, что и во сне не приснится. Ничего подобного прежде выполнять мне не приходилось. Хотя, если разложить всё по полочкам, это ведь тоже спасательная операция, просто риск зашкаливает, а сложность можно смело ставить по десятибалльной шкале на отметку «десять с плюсом». И работать придётся среди весьма специфического контингента, что отнюдь не облегчало задачу. Уголовников я, правда, не боялся – ещё в армии прошёл отличную подготовку, умел постоять за себя, да и в МЧС слабаков не держали, там каждый обязан быть и крепким, и смелым. Другое дело – как заставить того чудака вернуться домой? Если он отшельник по натуре, то одними уговорами делу не помочь: придётся либо тащить его силой, либо уносить в бессознательном состоянии, а это совсем не радовало.

Полковник, видя моё сосредоточенное лицо и то, что я явно прокручиваю варианты в голове, слегка повеселел, даже уголки его губ дрогнули в подобии улыбки:

– Согласен, майор? Я тебе потом такую премию выпишу – сможешь новую автомашину купить! Или в Испанию с семьёй отправишься отдыхать. Медаль не обещаю, но вот благодарность от министра точно получишь…

Не деньги манили меня, если честно. Но врать самому себе я не привык: хорошая премия никогда не бывает лишней – у меня жена, двое детей, родители-старики, и на всех нужны финансы. Благодарность, конечно, тоже согреет душу, но ведь не ради почестей мы работаем в МЧС. Нет, не это притянуло меня к делу. Просто где-то глубоко внутри зашевелилось любопытство, острое, почти подростковое желание испытать себя в новой, безумной ситуации. Глубинная тюрьма – это звучало не как наказание, а как вызов. Новый выброс адреналина, новый шаг туда, где ещё не ступала моя нога, и где каждое решение может стать последним.

Я кивнул.

– Вот и хорошо, – довольно сказал Зубков, хлопнув по столу ладонью так, что подпрыгнула лежащая на нём ручка. – Сейчас подпишу приказ, и завтра отправляйся во Владивосток. Там тебя встретят из отдела ФСИН.

Я поднялся из кресла и уже почти сделал шаг к двери, но задержался и, повернувшись, задал последний вопрос:

– А кто такой этот Сергей Прохоренко?

Полковник поднял глаза на меня и, словно смакуя паузу, ответил:

– Астрофизик. Уж не знаю, зачем человек его профессии полез на глубину…

Меня это ошарашило. Астрофизик? И зачем, чёрт возьми, научному светиле понадобилось отправляться в добровольное изгнание на дно океана?

3.

Катер ФСИН «Сторожевой» представлял собой угловатое, приземистое судно серого цвета, без излишеств и намёков на комфорт. Его корпус был сварен грубо и прочно, словно изначально предназначался для тяжёлой работы в условиях суровых морей. Нос скошен остро, почти по-военному, чтобы легче резать волну, надстройка низкая, покрашенная в тусклый светло-серый, местами облупившийся от солёных брызг. В кормовой части возвышалась короткая рубка радиосвязи и ржавеющий кран-балка для спуска шлюпок. «Сторожевой» не блистал ни красотой, ни скоростью, но создавал впечатление надежного «тюремного конвоя на воде», способного выдержать и качку, и шторма, и столкновение с паковыми льдами.

Мы шли по водной глади Охотского моря, и катер, как нож, рассекал волны носом, оставляя за собой белёсый пенистый след. Охотское море в этих широтах выглядело хмурым и недобрым: тяжёлые серо-стальные воды катились под свинцовым небом, где солнце спряталось за глухие тучи. Осенний ветер был ледяным, он свистел в снастях и пробирал до костей всякого, кто осмеливался выйти на палубу. Катер вздрагивал от качки, будто недовольный бык, а на лицах тех, кто стоял на вахте, оседала солёная влага брызг. Воздух пах йодом, сыростью и железом – привычный запах сурового моря.

Вооружения на судне было минимум: пара старых пулемётов у рубки да личное оружие охраны. Это всё же не боевой корабль и не пограничник, а транспортер для заключённых, потому упор делался на надзор, а не на силу огня. Десяток матросов с вечно усталыми лицами и несколько офицеров составляли экипаж «Сторожевого» – сами зэки прозвали его «Кэп-виртухай». Над всем этим царил майор Иванов – сухощавый, с жёсткими чертами лица, в чёрной фуражке и форме, натянутой как вторая кожа. В его глазах читалась не злоба, но холодная решимость: Иванов был тем человеком, кто привык держать дисциплину железной рукой и знал, что с пожизненниками иначе нельзя. Его подчинённые – надзиратели с автоматами – держались прямо, но в каждой их позе чувствовалась настороженность, словно они ожидали нападения в любую секунду.

В камере, тесной и пахнущей металлом и потом, нас находилось семеро. Шестеро – настоящие «пожизненные». Два бородача – фанатичные террористы с Северного Кавказа, в глазах которых горел огонь слепой веры. Двое других – матерые налётчики, что ухлопали инкассаторов при ограблении и теперь считали себя «королями асфальта». Пятый – педофил, чьё присутствие вызывало отвращение даже у сидящих рядом уголовников: на его счету было четыре детских жертвы, и его имя не произносилось без презрительных плевков. И я – по легенде, осуждённый за убийство мигрантов из Средней Азии по национальному признаку. Никто не знал, кто я на самом деле. Моя миссия была спрятана за семью печатями, и даже сотрудники ФСИН смотрели на меня не как на коллегу, а как на отброса, с холодным презрением и открытой ненавистью.

Заключённые, как и положено, косились друг на друга настороженно, молчали, избегая разговоров. Никто никому не доверял, и каждый понимал: впереди долгие годы бок о бок с чужаками. Только я один знал, что моё «пожизненное» фиктивно. Остальные же, как наивные дети, полагали, что их увезут куда-то на остров, в колонию строгого режима, где хоть и без комфорта, но всё же с землёй под ногами. Им даже в голову не приходило, что их путь лежит в царство глубин.

Я сидел, отстранённо обводя взглядом камеры, и мысленно очерчивал географическую зону, где мы находились. Курильская гряда, раскинувшаяся к югу и востоку, состояла из тридцати островов разного размера – этот край всегда был беспокойным. Земля здесь дышала огнём: свыше тридцати действующих вулканов и около семидесяти спящих колоссов скрывали в себе мощь, способную в одночасье изменить ландшафт. Под водой сейсмическая активность не утихала ни на день, и где-то в одной из таких зон, прикованный к морскому дну, скрывался «Посейдон». О его существовании никто из нас официально знать не должен был. Даже узники, уже проведшие в глубине десять лет – их насчитывалось двести тринадцать человек, – не подозревали, какая судьба им уготована на самом деле.

Я быстро выучил свою легенду и мог уверенно ответить на любой каверзный вопрос, так что врасплох меня застать было невозможно. Я – инженер, которого, согласно фиктивному делу, националистическая неприязнь и расовые предрассудки подтолкнули к преступлению: я сознательно загнал иностранных рабочих на аварийный участок, где они и погибли – все семнадцать человек. За это меня будто бы и приговорили к «вышке». В глазах остальных я был убийцей, хоть и не держал нож в руке и не нажимал спуск пистолета. Но в легенде я ничем не отличался от сидящих рядом. Проверить мою историю по воровским каналам вряд ли кто-то сумеет – «посейдонцы» живут отрезанными от большой земли, без связи и весточек. Так что или поверят на слово, или будут пытаться выворачивать душу своими психологическими методами. Но и там я подготовлен.

Сидеть в ржавой барже вечно я, конечно, не собирался: найду моего «клиента» – и выберусь наружу. Таков был мой план.

Пока же мы покачивались на волнах, сидя друг напротив друга в душной железной камере, я снова и снова прокручивал в голове досье на Сергея Прохоренко, стараясь нащупать мотивы его странного поступка. Ученый-астроном, окончивший Санкт-Петербургский университет, специалист по экзопланетам. Работал в международных обсерваториях – в Чили, Швейцарии, России. Экзопланеты… когда-то я специально открыл в Интернете статью, чтобы не выглядеть профаном. Планеты, находящиеся за пределами нашей Солнечной системы, тысячи далеких миров, пока что недоступных, но будоражащих умы. Прохоренко защитил докторскую диссертацию, часть материалов которой оказалась засекречена – вроде как для нужд Военно-морского флота. Какая может быть связь между небесными телами и подводными лодками – для меня это было слишком туманно, глубоко и явно не моего уровня понимания.

Я узнал и другое: у Сергея семья – жена, дочка. Долгое время они не подозревали о его заключении, думали, что он, как обычно, в загранкомандировке или где-то в проекте. А когда правда вскрылась, подняли такой шум в Верховном суде и ФСИНе, что чиновники еще долго будут вздрагивать при упоминании их фамилии. Прохоренко – ученый с мировым именем, его выдвигали на Нобелевскую премию. Если бы скандал получил огласку, последствия были бы катастрофическими. Дело замяли, родных успокоили обещанием: «быстро вернем». Вот для этого сюда и отправили меня.

Часа через четыре наш «Сторожевой» подошел к «точке». Место в море ничем особым не выделялось: серое полотно воды, тяжелое небо, острые порывы ветра, от которых качало так, что железные стены гулко дрожали. Но я почувствовал перемену: мотор заглох, в машинном отделении что-то протяжно зазвенело, словно отбив звон колокола, и гулко застучали ботинки по металлическим ступеням. Нас подняли и велели переходить в «колокол».

Аппарат и впрямь напоминал церковный ударный инструмент, только гигантский, из толстой стали, с узким люком и массивными заклепками. Стены его были матовыми, с едва заметным инеем от холодного конденсата, а сбоку торчали шланги и толстые кабели, словно жилы металлического организма.

– Это что такое? – писклявым голосом спросил педофил, мелкий, тощий мужичонка с редкими волосенками, прилипшими к лбу. Его глаза метались по сторонам, как у крысы в клетке. Он дрожал, губы дергались, будто от нервного тика. Когда-то он был «героем» среди беззащитных детей, теперь же сам походил на перепуганного подростка.

– Топай, топай, – ткнул его дубинкой в плечо надзиратель, – не задерживайся.

– Куда нас ведете? – гулко рыкнул один из бандюганов, широкоплечий, с шеей-колонной и огромными кулаками. Я про себя прозвал его «бычара». Он двигался грузно, будто земля под ним трещала. Его друг, жилистый, жилистый, с длинным шрамом на щеке от уха до подбородка, прищурился и тоже остановился, исподлобья рассматривая непонятную конструкцию. На лице его застыло выражение настороженного зверя.

– Что это за штука? Нам про нее адвокаты ничего не говорили! – недоверчиво прорычал «бычара».

– Нас хотят убить! – вдруг завизжал педофил, побелев, как простыня. – Сволочи! Суд дал пожизненное, а не смерть!

Надзиратели не ответили, лишь щелкнули затворами автоматов. Звук получился холодный, окончательный.

– Я бы тебя, гниду, с удовольствием пристрелил, – процедил Иванов, высокий, жилистый майор с жестким взглядом, доставая «Грач» и втыкая ствол прямо под нос перепуганному педофилу. – Но закон нарушать не хочу. Так что марш в «колокол» – там теперь твое место. Дернешься – ноги продырявлю.

Педофил уже готов был бухнуться на колени, но я ухватил его за локоть и дернул:

– Спокойно! Держи себя в руках!

Не то чтобы я жалел его, просто не хотел наблюдать сцену, где мерзавец пытается выпросить себе лишние минуты жизни – педофил и понятия не имел, что нас собираются просто отправить вниз, под воду. Должен признать, что двум бородачам – северокавказским террористам – клеймо жестокости было видно невооруженным глазом: лицо первого почти полностью скрывала густая черная борода, в которой прятались глаза, холодные и внимательные; второй, чуть ниже ростом, с аккуратной бородой, но с каменным взглядом, словно вечный приговор у него на лбу. Было ясно, что судьбу свою они давно приняли, и «колокол» их не пугал. Представляю, как они хладнокровно убивали военнопленных федеральных сил или мирных жителей, которые не соответствовали их религиозным или идеологическим принципам; без малейшего трепета лишали жизни, словно это была лишь очередная задача. Где-то я слышал, что они участвовали в боевых действиях в Сирии, хотя официальных доказательств этому нет.

– Аллах акбар! – громко произнес первый и уверенно шагнул внутрь. Его товарищ повторил эти слова и последовал за ним.

Бандиты же замешкались, не желая втиснуться в металлическую капсулу, смысл которой они не понимали. Со шрамом рычал от злости, отпихиваясь от надзирателей, но дубинками их загнали внутрь. Педофил вырывался из моих рук, но я его отпустил и сам пролез в кабину. Через минуту его пинками загнали к нам; вид у него был жалкий, а «бычара» с отвращением бросил взгляд в его сторону.

«Колокол» – конусообразная кабина с сиденьями по кругу, без иллюминаторов, лишь с плафонами, слегка тусклыми, и стыковочно-шлюзовым узлом внизу. Стенки из матового металла были холодными на ощупь, на потолке проходили толстые кабели, а сбоку торчали клапаны для подачи воздуха с борта катера и поддержания нормального давления. Больше внутри ничего не было: никаких панелей, кнопок, экранов, приборов слежения – только человек и окружающий его металл. Жизнь здесь ценили мало, поэтому лишних элементов не предусматривали. Трос удерживал нас от слишком быстрого спуска, иначе наступила бы кессонная болезнь – легкие просто разорвало бы давлением. Это была не спасательная капсула, а лифт под воду, суровая машина, в которой оставался только страх и ожидание.

Вспомнился фильм о Второй мировой, где командир советской подлодки отдавал приказы: «На местах стоять к погружению!.. Торпеды – товсь!.. Машины – полный ход!..» Здесь же ничего не объясняли: все происходило без нашего участия, и мы даже не видели, кто запускал механизмы погружения.

– Зачем нас сюда посадили? – дрожащим голосом спросил педофил, весь в поту, кожа покрылась пятнами. Его трясло так, что казалось, от него исходил пар.

Мы молчали. Кто-то из бандюганов, по-моему, со шрамом, ругнулся крепким словцом. Бородачи сидели с каменными лицами, без малейшей реакции, словно их это не касалось. Мы слышали лязг цепей, шипение помпы, подающей воздух внутрь, и почувствовали, как кран приподнял нас. Потом загудели моторы: я понял, что люк внутри катера открылся и нас опустили на воду. Корабль был оборудован так, что случайные зрители снаружи – рыбаки, яхтсмены или туристы – не могли заподозрить, что происходит глубинная операция. Катер тихо лег в дрейф, двигатели заглушены, вода вокруг была гладкая и холодная, а брызги от предыдущего хода постепенно оседали, оставляя лишь запах соли и металла.

– Что это? Нас отпускают? – снова заплакал педофил, глаза его метались, кожа на щеках покраснела от страха. – Почему? За что?

– Нет, опускают, – произнес я. – На дно!

– Зачем? – удивился бандюган со шрамом.

– Там тюрьма, – сказал я, указывая пальцем вниз.

– Не ври, – сердито сказал «бычара», скривив губы. – Какая еще тюрьма? Нас же везли на остров!

– Да, да, на остров! – поддержал его педофил, пытаясь себя успокоить, что это просто недоразумение, которое быстро разъяснится.

– Сам увидишь скоро, – скривил я губы. Пояснять дальше не хотелось. Если скажу, что глубина у Охотского моря почти четыре километра, то этот слизняк, умеющий только насиловать детей, от страха наложит в штаны – а мне вонь здесь не нужна. В подтверждение моих слов «колокол» закачало, видимо, мы стали погружаться.

Это почувствовали спустя несколько минут, когда уши вдруг заложило пробкой: словно невидимые руки сдавили барабанные перепонки, каждое движение головы отзывалось острым звоном, кровь ударила в виски, а легкие словно сопротивлялись, требуя выравнивания давления. Дыхание стало прерывистым, каждый вдох отдавался болезненным давлением в груди, а мир вокруг превратился в гулкое, чуждое пространство.

Педофил взвизгнул, бандюганы вскочили с сидений и стали бить кулаками по корпусу, требуя выпустить их; м-да, вот их смелость, вот геройство, видела бы их братва! Кавказцы смотрели на них с усмешкой и молчали – уж действительно крепкие мужики, воины Аллаха, хотя к таким я тоже относился с отвращением.

Что касается меня, то я спокойно переносил спуск, поскольку выполнял это не раз во время спасательных миссий и на тренировках, и знал, что сейчас всех нас просто успокоят, и весь процесс движения к тюрьме мы не увидим. Это делается для нашего же благополучия.

И точно, через клапаны подали усыпляющий газ, и мы вырубились…

4.

Видимо, шлюз открылся автоматически, едва произошло сцепление «колокола» с «Посейдоном». Не знаю, наводилась наша посудина автоматически или это оператор с «Сторожевого» крутил джойстик, глядя на экран, однако контакт произошел плотный, пазы зафиксировались, давление с двух сторон уравновесилось, и люк распахнулся, выпуская наши безвольные тела. По закону гравитации мы рухнули вниз с трехметровой высоты и сразу очнулись от удара: спины бились о жесткие перекладины сети, руки автоматически рефлекторно сжимались, чтобы удержаться, а головы слегка треснули о края сидений и металлические элементы конструкции.

Нет, было не больно, так как под нами была сеть, металлический батут, способный выдержать большой вес, просто неприятно само падение, когда ничего не соображаешь и не осознаешь, что происходит. Мы закачались, пытаясь перевернуться со спины на живот и приподняться. Всех, естественно, тошнило – последствия усыпляющего газа. Зрение восстанавливалось быстрее, чем мозг начал осознавать окружающий мир, и я тупо оглядывался, пытаясь понять размеры помещения, расположение людей и общий порядок вокруг.

Итак, мы в большом помещении: свет льется с потолка ровными потоками, отражаясь от влажных стен и металлических конструкций. Капает вода – либо где-то неплотное соединение труб, либо конденсат от перепада температур. Снаружи +2,5 градуса Цельсия, а поступающие в море через Курильские проливы воды Тихого океана формируют глубинные водные массы с такой невысокой температурой; внутри тюрьмы поддерживается около 18–20 градусов. Воздух затхлый, смешанный с потом и кисловатым запахом чего-то органического, будто в помещении слишком долго не проветривали.

Я вижу решетки вокруг себя, а за ними – разъяренные лица людей, пытающихся сквозь них нам что-то прокричать. Казалось, мы в зоопарке, только в клетке. Может, мое зрение еще не сфокусировалось, или я плохо воспринимаю мир после усыпляющего газа, но мне представилось, что это не совсем люди – какие-то странные морды с человеческими чертами. Или просто игра света и тени? Я напряг глаза – нет, точно, формы лиц искажены: широкие подбородки, выступающие скулы, слишком крупные глаза, неровные линии рта.

Допускаю, что зэки просто проводили косметологические операции над собой (правда, непонятно, как они это делали, ведь в числе заключенных не было ни одного хирурга), и теперь представлялись нам некими ужасными созданиями. Ладно, пока я это просто фиксировал, не заостряя внимание на причинах. Однако уяснил: здесь не носят плотно облегающую одежду; как протом мне пояснили, из-за влажности хлопчатобумажные изделия, лён и шерстяные ткани быстро гниют, более-менее выдерживает синтетика, но в ней долго не походишь.

Слух пришел чуть позднее: сначала до меня дошли квакающие звуки, потом свист, а затем прямо в барабанные перепонки ударил рев:

– А-а-а-а, убей его!.. Да, да, да, смерть ему!.. Мы сожрем вас!.. Я съем того мужчика, ха-хаха!..

И сквозь рев людей послышался странный звук явно природного характера:

– Квако-о-оу-у-у… Квакоу-у-у....

Что это? Может, корпус тихо деформируется под давлением воды? Или кто-то играет на странном квакающем инструменте? Нет, это не инструмент, этот звук отдается от металла, который ограждает нас от окружающего мира.

Я посмотрел на «коллег». Кавказцы не дрогнули, держали себя в руках. Бандюганы свирепо оглядывались, двигая бицепсами, демонстрируя готовность набить морду любому, кто попытается причинить им вред. Педофил не поднялся с колен и слезливо кричал:

– Нет, не трогайте меня! Нет!..

Что это такое? Что здесь? – мысли метались, как крысы в клетке, цепляясь за каждую мелочь. Лязг – металлический, сухой – обозначил конец пути: люк закрылся, и шлюзы отсоединились. Загрохотало за бортом, словно громадная железная туша оторвалась от своих кандалов, – «колокол» ушел вверх, оставляя нас внизу. Те, кто остался на катере, больше не интересовались нашей судьбой: они выполнили задачу и теперь торопились назад, к Магадану. Я знал – экипажу нельзя терять ни минуты: южная часть моря капризна, циклоны приходят один за другим, по пять, по восемь суток штормы рвут море на клочья, гнут мачты, выворачивают корпуса судов. «Сторожевой» не намеревался испытывать прихоти океана – он спешил уйти.

Я снова огляделся. Глаза привыкли к свету, и передо мной вырисовывалась чудовищная картина: заключенные превратили пространство в арену – ринг, колизей, называй как хочешь. Они стояли по другую сторону решетки, а мы – в центре, под прицелом десятков глаз, жаждущих зрелища. Получалось, что мы – новые гладиаторы. Но ради чего? Забавы? Отбор слабых? Или это их особый закон – приручение новеньких через кровь? Крики усиливались, гул стен и потолка отражал их, умножал, давил на уши, пробирался в мозг. Педофил скукожился, закрыв голову руками, Кавказцы напряглись, вены на шее вздулись, бандюганы зашлись в звериной ярости. А у меня внутри поднималась ледяная мысль: напрасно, напрасно я позволил себя втянуть в это… В чужой стихии человек теряет почву. В лесу, в огне, в разрушениях – ты знаешь, что делать, можешь помочь, спасти, хоть что-то. Здесь же – ты игрушка, мясо для голодных.

Семья мелькнула перед глазами – мать, отец, жена… лицо сына, еще смешное, детское. И вдруг мне стало холодно, будто ледяная рука сжала спину. Может, я не вернусь, и никто никогда не узнает, как погиб их отец, муж, сын. Боль полоснула ногу – резкая, фантомная, будто кость снова треснула, будто сухожилия не выдержали. Или это нервная реакция? Или всё-таки реальное повреждение?

И тут всё стихло. Будто чья-то невидимая рука приказала замолчать. Только гул вентиляторов пробивался в тишину – они гоняли влажный воздух по отсекам. Дальше слышалось ровное гудение моторов, держащих температуру, и низкое урчание трансформаторов, удерживающих электрическую сеть в напряжении. «Посейдон» жил своей жизнью. А заключенные, предоставленные сами себе, создали свой собственный мир – и мне предстояло его узнать. Первое, что я ощутил – влажность. Не просто сырость, а удушающую тропическую влагу, проникающую в легкие, забивающую их, будто ты дышишь водой. Боже, как они тут живут? Они не рыбы, не моллюски… и все же приспособились.

И снова – этот звук. Жуткий, липкий, пробирающий до костей: квакоу-у-у! Казалось, он исходил из самих стен, из воды за ними, из глубины. Мурашки прокатились по коже, волосы на затылке встали дыбом.

Три прожектора вспыхнули разом, полоснув тьму: два луча ударили нам в лица, а третий высветил помост напротив, высоко, метрах в семи. Там сидел он. Мужчина, если это можно так назвать. Огромная челюсть, выдающаяся вперед, как у акулы, зубы, острые и неровные, блестели во рту. Кожа на лице – не кожа, а обугленная, шероховатая поверхность, словно наждак, натянутая на кости. На висках и щеках она потрескалась, как кора старого дерева. Скулы выступали, глаза сидели глубоко, сверкали хищным холодом. От него исходила угроза – осязаемая, плотная. На нем была грубая туника, пародия на римское облачение, сшитая топорно, как будто ради издевки над самим понятием власти. По бокам – четверо бугаев, широкоплечих, с каменными лицами и руками, похожими на молоты.

"Акула", – мелькнуло в голове. Именно так. И в тот же миг он поднялся. В руке блеснул алюминиевый трезубец, жалкая подделка под оружие морских богов. Но трезубец был страшен – потому что на его зубьях покачивалась человеческая голова. Разложившаяся, обезображенная, едва сохранившая очертания лица. Глаза выедены, кожа съедена временем и влажностью. Картина – апокалипсис, конец мира, воплощенный в символе власти.

И всё же это было реально. Это – тот мир, куда нас сунули. Не сказка, не кино, а холодная, липкая, смердящая действительность, подаренная мне ФСИН… или МЧС? Я уже не знал.

Голос «Акулы» разнесся по залу, глухой, рокочущий, похожий на рык чудовища:

– Прибывшие! Только половина из вас выйдет к нам. Таковы правила на «Посейдоне»! Выбирайте сами, кому жить, кому умереть!

Я заметил, как на груди крикнувшего сверкнул серебряный амулет – ящерица, странный символ власти, придающий его словам мистическую окраску. Бандюганы растерянно переглянулись, будто осознавая, что судьба каждого сейчас решается здесь, на глазах у сотен разъярённых узников. Педофил мотал головой, словно прогонял наваждение, но страх в нём рос лавиной – он трясся, как осиновый лист, и губы его беззвучно шептали молитвы. Бородачи-кавказцы напряглись, в плечах и руках у них будто камни проступили, они ждали сигнала. Простая математика не оставляла иллюзий: шестеро вошли, трое должны остаться. Остальные – мясо для толпы, кровавое зрелище, которым она насытится. Здесь не было вариантов: или ты хищник, или тебя рвут в клочья. Суровый закон джунглей, перелицованный в тюремный уклад.

– Ресурсов в тюрьме немного, поэтому мы даём право выжить только сильнейшим! Вся сила – в справедливости! – прогремел Акула, и слова его, словно гвозди, вбились в стены.

– Вся сила в справедливости! – подхватила толпа, улюлюкая. И этот лозунг, выдранный из уст Тамерлана, словно эхо средневековых бойнь, ожил здесь, в ржавых кишках подводной баржи.

– Итак, время пошло! – Акула-предводитель махнул рукой.

Это было как выстрел – крик арбитра и приговор. Толпа взревела, оглашая пространство визгом и свистом. Я не шелохнулся: не так я представлял начало своего существования в этом аду, и, если честно, мозг мой цеплялся за мысль – «а может, это сон?». Но реальность не отпускала. Кавказцы метнулись, как тигры, навстречу бандюганам – и мгновенно схлестнулись.

Мне же достался педофил. Он рухнул на колени, обхватил себя руками, слёзы катились по лицу, сопли свисали с подбородка. Я не собирался убивать его: руки мои бессильно повисли, я просто смотрел по сторонам, пытаясь понять, как звериные лица вокруг вдруг выродились из человеческих черт. Толпа взбесилась.

– Ты, давай, выколи глаза и сожри его печень, слизняк! – хрипели заключённые, их слюна брызгала сквозь решётку, глаза горели голодом. Но педофил думал, что жалость – его щит. Он всхлипывал, пытался вызвать сострадание, а в ответ плевки летели прямо ему в лицо.

– Трус!.. Ничтожество!.. Сопляк!.. – гремело со всех сторон, и я понял: их ярость обращена уже и на меня, за то, что я не подыгрываю их кровавому спектаклю.

А на арене кровь уже текла ручьём. Кавказцы рубились с бандюганами, каждый удар звучал, как взрыв. Мясо рвалось, кости хрустели. «Бычара» сдавил шею бородатого, с наслаждением наблюдая, как глаза его вылезают из орбит. Жертва била его в живот, колотила по бёдрам, но хватка не разжималась, и с каждой секундой дыхание его превращалось в сиплый хрип. Чуть-чуть – и первый труп останется валяться на ринге, подарком толпе.

Второй же кавказец, с чёрной бородой, прижал к решётке того самого бандюгана со шрамом. Тот оказался крепким и умелым: бил ногами, пытался уйти в захват, но каждый удар правоверного был точным, безжалостным. Рёбра трещали, губы лопались от кулаков, и лицо со шрамом быстро превращалось в кровавую маску. Сопротивление слабело, силы покидали его, а глаза стекленели.

«Этому со шрамом не простоять долго», – пронеслось у меня в голове, но в груди холодком сидела мысль: кто будет следующим?

– Хрясь! – звук, от которого нутро сжалось. Шейные позвонки треснули, как сухие ветки, и кавказец с вывернутыми глазами рухнул к ногам «бычары». Толпа взорвалась восторженным рёвом. Один уже перешёл в царство мёртвых, его душа, если верить правоверным, улетела прямиком к Азраилу.

Я подумал, что бандюган ринется спасать своего напарника, что проигрывал схватку, но просчитался: вместо этого он метнулся к педофилу.

– Наконец-то удавлю тебя, гадёныш! – выкрикнул он, и в его голосе звучало отвращение, будто именно существование этого человека было для него хуже любого врага.

Педофил только всхлипнул и не успел понять, что происходит, как бандит врезал ему в челюсть так, что тот полетел на железный настил и отключился. Тело его скривилось, глаза закатились. Толпа захохотала, предвкушая продолжение.

«Бычара» не стал медлить. Склонясь над безвольным телом, он обхватил своими лапищами шею несчастного. Пальцы его сомкнулись, как тиски, и шея захрустела под напором мышц. Педофил дёрнулся, заскрёб ногтями по рукам душителя, выгибался, дрыгал ногами, по полу застучали каблуки. Изо рта вырвался сип, похожий на свистящий пар. Лицо налилось багровым, глаза чуть не вылезли из орбит. Конвульсии становились всё слабее, движения – короче. Потом судороги прекратились. На губах выступила пена, руки бессильно повисли. Педофил ушёл туда, где, возможно, черти делали с ним то же самое, что он творил когда-то с другими.

На «Посейдоне» слабакам места не было. Здесь не оставляли даже иллюзии, что кто-то может пожалеть тебя. Мир под толщей воды оказался жестоким и прямолинейным – ты или мясо, или мясник.

Бандюган перевёл на меня взгляд. Глаза его сузились, но в атаку он не пошёл. Будто размышлял, стоит ли тратить силы. Я тоже напрягся, собирая остатки спокойствия. Самбо я знал хорошо, и всё же это не было моим ремеслом – убивать. Я не спецназовец, не диверсант, не палач. Здесь же требовался именно тот, кто способен без колебаний ломать чужие жизни, а я ощущал, как внутренне отталкиваюсь от этого.

К счастью, выбор за нас сделали обстоятельства. Второй бандюган, тот, что со шрамом, вдруг осел. Он хватался за грудь, глаза закатились, губы раскрылись для последнего вздоха. Сердце его не выдержало – и он рухнул на железный пол, как кукла с перерезанными нитями.

– Азраил прибрал его душу, – прохрипел кавказец, подняв глаза к потолку.

Толпа заревела так, что металл задрожал, приветствуя новый труп. На меня же сыпались оскорбления:

– Трус! Слабак! Сопляк!

«Бычара» и оставшийся в живых кавказец уставились друг на друга. В их глазах плескалась одинаковая жажда крови. Они оба хотели продолжать, потому что адреналин гнал их вперёд, и смерть товарища лишь распалила жажду реванша. Им плевать было на меня – пока.

И тут Акула поднялся, вскинул руку, будто отрезал воздух.

– Всё! Бой окончен! Можете входить! – его голос прозвучал, как приговор и как милость одновременно.

Условие, поставленное сообществом «Посейдона», было выполнено: из шестерых в живых осталось трое. Три фигуры, три выживших, три будущих пленника сурового подводного мира. Я был среди них – не сделав ни единого удара, не запачкав руки кровью. Но вряд ли мне это простят.

Решётка с грохотом поползла в сторону, и семеро заключённых ворвались на ринг, словно стая гиен, почуявшая свежую падаль. В руках у каждого поблёскивали самодельные мачете, выструганные из железных обломков и заточенные до безумия. Нет, они не к нам – победителей здесь не трогали, победители были священными, неприкасаемыми. Их целью были трупы.

С восторженным воем, матерясь и перекрикивая друг друга, мясники навалились на мёртвые тела. Кровь брызнула фонтанами, капли летели во все стороны, оставляя на лицах, бородах и рваной робе красные пятна. Железо входило в плоть легко, будто в мягкий песок, и заключённые, обладавшие звериным опытом, работали слаженно, умело: один держал, другой рубил, третий вырывал внутренности. С особым почтением, почти благоговейно, они вырезали печень и сердце – и аккуратно, словно святыни, укладывали их на подносы.

Звуки – влажные, чавкающие, ритмичные – перемешивались с ревом толпы. Запах свежего мяса мгновенно заполнил воздух, сладковатый, тошнотворный, густой. От него у многих по залу начинало сводить челюсти: губы шевелились, языки облизывали пересохшие рты. Этот запах делал людей безумными, превращал в зверей, выбивал остатки человеческого спокойствия. Даже те, кто сидел молча, невольно втягивали носом воздух, глаза их стекленели – предвкушение пиршества висело в каждой капле крови, падающей на пол.

Я быстро сообразил: каннибализм здесь – не случайность, не безумие, а установленный ритуал. Возможно, самые «лакомые куски» доставались Акуле, который с высоты своего помоста наблюдал за работой мясников с выражением холодного удовлетворения. Так кормят не только желудок, но и власть. Стало очевидно, что в этой тюрьме стоит жесточайший дефицит протеина. Откуда ему взяться? Здесь нет ферм, нет пастбищ, нет птицы, нет рыбы. В изоляции под водой единственный источник белковой материи – сами заключённые. И система приспособилась: тело мёртвого превращалось в пищу живого. Замкнутый круг ада.

Меня и двоих выживших подтолкнули к выходу – всё, мы приняты, теперь тоже «посейдонцы». От этого слова у меня внутри всё перевернулось: не гордость, не радость – отвращение. Я едва удерживался, чтобы не вырвать от вони крови и от осознания, что отныне стал частью этого мира.

Кавказец, проходя мимо, тихо бросил «бычаре»:

– Я с тобой разберусь, свинья.

– Всегда рад тебя видеть, черножопый, – прохрипел тот в ответ и показал неприличный жест.

Я не знал, какая национальная «иерархия» установилась среди узников, но ясно было одно: эти двое ненавидели друг друга с силой, способной питать целый нефтяной танкер. Их ярость была осязаемой, как электрический разряд в воздухе.

А я всё смотрел и никак не мог понять – кто они? Люди или мутанты? Перед самой операцией мне дали досье на некоторых из тех, кто здесь сидит. Там были страшные истории – убийства, пытки, мерзости, от которых стынет кровь. И всё же я не узнал ни одного лица. Фотографии из дел и то, что я видел своими глазами, не совпадали. Что-то изменило их, сделало другими. Загадка, которую я обязан был разгадать.

И ещё одно: они легко переносили влажность, духоту, липкий воздух этого подводного ада. Ни кашля, ни жалоб. И словно не замечали постоянного низкого звука, тянущегося из глубины: квакоо-у-у…

5.

«Посейдон» был не баржой, а бывшим нефтеналивным танкером, и запах нефти до сих пор въедался в каждую заклёпку, в каждый лист железа. Он не относился к самым гигантским судам, но всё же входил в число крупнотоннажных – тип LR2, Aframax, с дедвейтом до ста двадцати тысяч тонн. Двести пятьдесят три метра длины, сорок четыре ширины, осадка одиннадцать – сухие цифры из досье о тюрьме ожили только теперь, когда я ступил внутрь её нутра.

Металл на танкерах закалён, прочен, рассчитан на удары волн и давление океана, и говорят, выдерживает глубину в пятьсот метров. Но это ведь не подводная лодка, вовсе не судно для жизни под водой. Корпус медленно, верно подтачивает коррозия, а давление неумолимо делает своё дело. Такую тюрьму нельзя считать вечной: десять лет, двадцать, полвека – и всё, в какой-то момент она просто треснет, как прогнившая жестянка. Но запах углеводородов останется здесь навечно. Тысячи тонн сырья некогда качали в эти трюмы, и теперь в каждом отсеке, в каждой каюте, в каждой переборке стоял этот тяжёлый, сладковато-жгучий дух. Заключённые, похоже, давно свыклись.

О масштабах танкера я по-настоящему задумался, лишь когда меня повели к месту моего нового «жительства» и работы. Едва мы вышли за пределы ринга, навстречу подошла группа обитателей. То, что я увидел, потрясло меня. У них были человеческие лица и тела – но не до конца человеческие. Словно что-то изнутри перекроило их, изменило пропорции, нарушило гармонию движений. Наросты на коже, бугры на черепах, слишком длинные руки, сплющенные скулы. Я слышал о том, как замкнутая жизнь без света, воздуха, нормальной пищи ломает человека, но чтобы это выражалось в таких метаморфозах – никогда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Салак – стратовулкан, высота 2211 м, расположен на территории Индонезии. Последний раз извергалося в 1938 году.

Вернуться

2

В частности, в мае 2012 года здесь разбился российский лайнер «Сухой Суперджет-100».

Вернуться

3

МЧС – министерство по чрезвычайным ситуациям – государственный орган, осуществляющий операции по спасению людей, имущества, ресурсов в результате техногенныхз аварий и природных катастроф. Полувоенизированная структура, созданная в начале 1990-х годов из органов гражданской обороны.

Вернуться