Juliet Black
Свет во тьме

«Свет пронзит даже того, кто порождён тьмой.»

Пролог

Кэтрин

Я стою в тёмной комнате. Воздух густой, тяжёлый, пахнет дорогим табаком и железом крови.

Свадебное платье висит на мне клочьями, разорванное ножом, и каждый лоскут напоминает: я – трофей.

А напротив – он. Мужчина с глазами дьявола. В его взгляде – холодная бездна, обещающая лишь боль и подчинение.

Мне никогда в жизни не было так страшно.

Моя реальность превратилась в ад.

И всё это – из-за него.

Правда о прошлом всё ещё не укладывается в голове. Как можно было так поступить – предать, отвернуться, оставить? Но сейчас это уже не имеет значения.

Гораздо страшнее другое – мужчина передо мной. Его глаза прожигают до костей. Он смотрит так, будто я уже его. Будто выбора у меня никогда и не было.

– Я тебя предупреждал, – его голос режет, как сталь. – Или ты сама снимешь платье… или я разорву его до конца. У нас брачная ночь, дорогая.

Он делает шаг. Я отступаю, вжимаясь в ледяную стену.

– Пожалуйста… – мой голос срывается, едва слышно. – Не делай этого.

На его лице нет ни тени жалости. Только мрак и ярость. Он готов уничтожить, и я чувствую это каждой клеткой.

– Мне продолжать? – его голова склоняется чуть набок, словно у хищника перед прыжком. – Или ты подчинишься сама?

Слёзы катятся по моим щекам. Он лишь усмехается уголком губ.

Затем достаёт нож – тот самый, что уже рвал ткань, – и одним движением разрывает платье дальше. Его руки жёстко хватают меня за талию, и в следующее мгновение я оказываюсь на диване, прижатая к холодной коже обивки.

Я не могу оторвать от него взгляд. Слёзы застилают глаза, но я даже не пытаюсь их вытереть. Он нависает надо мной, как тень, и воздух становится тяжёлым. Его дыхание горячее, рваное, и я готова к самому худшему.

Но вдруг… он замирает. Его лицо искажается гневом, глаза сверкают так, что страшнее, чем от ножа в его руке. Он резко выдыхает сквозь зубы, и этот звук пронзает меня до костей.

– Чёрт! – рычит он и с силой отбрасывает нож, будто отталкивая собственное безумие.

Разворачивается и хлопает дверью так, что стены дрожат.

Я остаюсь одна – дрожащая, с мокрыми щеками и сердцем, бьющимся так яростно, будто оно хочет вырваться из груди.

Комната погружается в тьму. Я сжимаю руками разодранное платье и не могу остановить дрожь.

Он думает, что сможет сломать меня. Что я стану его покорной игрушкой.

Но он ошибается.

Я не такая хрупкая, как кажусь.

***

Дамиан

Она стояла передо мной – в разодранном платье, со слезами на глазах, с дрожащими губами. Слишком хрупкая. Слишком чистая.

Я должен был сломать её прямо здесь. Сделать своей. Уничтожить её волю, превратить в то, что принадлежит только мне.

Но в последний момент что-то внутри сорвалось. Я отшвырнул нож, ударил дверью так, что дрогнули стены, и вышел прочь, сжимая кулаки.

Проклятье.

Что за слабость?

Я не имею права на неё. Она – всего лишь инструмент моей мести. Игрушка в моих руках.

Я сжал кулаки, с трудом сдерживая ярость.

Отец всегда говорил: «Женщина в доме – это его сердце. Если сердце разбито, дом мёртв».

Для него мать была как хрустальная ваза – редкая, бесценная, которую он оберегал от всего мира. Я рос, видя, как он смотрел на неё с такой нежностью, словно в его руках было не оружие, а сама жизнь.

В нашей семье женщину уважали, берегли. Это было правилом, которое стояло рядом с кровью и честью.

И вот теперь передо мной – моя цель. Орудие.

Но, чёрт возьми… во мне что-то дрогнуло. В её глазах я увидел не только страх. Я увидел женщину. Живую, хрупкую – как ту самую вазу, которую отец держал в своих руках.

Я заставлю её подчиниться по собственной воле. Медленно. Холодно. Шаг за шагом.

Она думает, что сможет бороться?

Она думает, что устоит?

Пусть верит.

Я дам ей надежду. Дам иллюзию выбора. А потом заберу всё.

Её тело. Её разум. Её сердце.

И тогда она сама станет частью моей тьмы.

Не потому что я заставлю её.

А потому что однажды она сама захочет этого.

Глава 1. Потеря

Я всегда считала себя счастливым ребёнком.

Мои родители, Амелия и Ричард Грей, души во мне не чаяли. Мы жили небогато, но у нас было всё, что действительно важно: тепло, забота и любовь. Наш дом стоял на окраине небольшого городка недалеко от Нью-Йорка – белые ставни, старая вишня у окна и сад, где по весне цвели яблони. Вечерами из кухни тянулся запах маминых пирогов, а во дворе вечно слышался её смех.

Отец был писателем. Не знаменитым, не тем, чьи книги стояли в витринах магазинов, но достаточно известным, чтобы его романы печатали и чтобы нам хватало на жизнь. Он много писал – иногда до поздней ночи, – а потом читал вслух свои черновики, словно сказки. Его голос был низким, глубоким, и я часто засыпала, слушая, как он бормочет строки, переплетающие вымысел и реальность.

Мама была учителем в младших классах. Она всегда любила детей и умела находить к ним подход. Когда я приходила к ней в школу, ученики толпились вокруг, тянулись за её вниманием. Её доброта была особенной – тёплой и терпеливой. С ней даже самые упрямые дети становились тише.

Наш городок жил размеренной, спокойной жизнью. Улицы были узкие, с фонарями, которые мягко мерцали в темноте. По вечерам соседи выносили стулья на крыльцо, чтобы поговорить, а летом мы всей семьёй ходили к реке. Там вода была холодная и чистая, и, когда солнце клонилось к закату, казалось, будто весь мир окрашивается в золотой свет.

В те моменты я верила, что жизнь может быть простой и счастливой. Что всё всегда будет именно таким – безопасным, тёплым и добрым.

Я не знала, что это счастье хрупкое, как тонкое стекло. И однажды оно разобьётся.

– Кэтти, – часто говорил отец, подхватывая меня на руки, когда я была маленькой. – Запомни: ты – самое главное чудо в нашей жизни.

– Пап, ну хватит! – я смеялась, а мама обнимала нас обоих.

– Пусть запоминает, – улыбалась она. – Ты особенная, доченька. И всегда будешь нашей гордостью.

С самого детства я обожала рисовать. Мне казалось, что мир слишком тесный, и единственный способ сделать его больше – запечатлеть его на бумаге. Родители замечали мою страсть и, несмотря на скромные средства, всегда поддерживали её. Они водили меня в художественную школу, покупали краски и холсты, даже если это было дорого, и приходилось экономить на другом.

Я помню, как отец приносил мне стопки бумаги, исписанной с одной стороны его черновиками. На обратной стороне я рисовала – солнце, дома, лица, которые пыталась запомнить. Иногда он останавливался рядом, клал руку мне на плечо и улыбался:

– Вот видишь, малышка, мы с тобой оба создаём миры: я – словами, а ты – красками.

Мама тоже всегда была рядом. Она любила сидеть рядом со мной, пока я работала над очередным рисунком. С любовью поправляла прядь волос, падавшую мне на глаза, и говорила:

– Когда-нибудь у тебя будет своя галерея, и люди будут восхищаться твоими картинами.

И я верила ей. Верила так сильно, что запах акварели и масляных красок стал для меня запахом будущего.

В школе у меня появилась лучшая подруга – Оливия. Мы познакомились в младших классах, и с первых дней между нами возникла особая связь. Может быть, потому что мы были такими разными.

У меня был дом, полный тепла и спокойствия, а у неё – вечные крики за закрытой дверью. Её родители часто пили, и в квартире то и дело раздавались скандалы, звон бьющейся посуды, тяжёлые шаги и злые голоса. Оливия рано привыкла заботиться о себе сама: готовить, делать уроки, убегать на улицу, когда становилось невыносимо. Она никогда не плакала – только сжимала зубы и смотрела на мир с вызовом.

Я восхищалась её силой. Там, где я терялась, она стояла прямо. Там, где я смолкала, она дерзила. Оливия всегда была бойцом – с огнём в глазах, с тем упорством, которое не позволило бы ей упасть, даже если весь мир навалился бы сверху. Она умела защищаться, умела отвечать – даже взрослым, даже тем, кто был сильнее.

Родители приняли её как родную. Мама всегда накрывала на стол лишнюю тарелку, словно знала, что Оливия придёт. Отец иногда подсовывал ей книги, пытаясь приучить к чтению, а она отмахивалась – зато с живым блеском в глазах слушала его рассказы.

– Ты у нас вторая дочь, – улыбалась мама, когда Оливия оставалась ночевать.

И действительно, мы были как сёстры. Две противоположности, которые нашли друг в друге опору: я – с красками и мечтами, она – с дерзостью и силой.

Со временем мы выросли, и жизнь пошла своим чередом. Я продавала картины, брала заказы, мечтала открыть собственную студию. Оливия после школы устроилась в бар, чтобы зарабатывать на жизнь.

Мы решили снять жильё и жить вместе. Родители, конечно, волновались. Мама переживала, что теперь вечера будут пустыми без моего смеха и разговоров, что я всё реже буду садиться с ними ужинать за одним столом. Отец говорил меньше, но его взгляд всё время задерживался на мне, будто он пытался запомнить каждую деталь. Они понимали: я должна стать самостоятельной, идти своим путём. Но отпустить – оказалось тяжелее всего.

Мы сняли квартиру в том же городе, где жили родители. Так было спокойнее: я рядом, они рядом, и нас не разделяло расстояние.

Квартира была небольшой, но уютной: две комнаты, маленькая гостиная и крошечная кухня. На стенах сразу появились мои рисунки и наброски, на подоконнике – горшки с цветами, которые я упрямо сажала, хотя Оливия смеялась, что они «умирают быстрее, чем я успеваю допить кофе».

Для неё это жильё стало настоящим спасением. Там, где она выросла, скандалы и крики были привычным фоном жизни. А теперь утро начиналось с тишины. Помню, как в первую ночь она долго бродила по комнатам, потом устроилась на подоконнике с кружкой кофе и прошептала:

– Знаешь, Кэт, я думала, что тишина давит. Но она, оказывается, лечит.

Одна она не смогла бы позволить себе квартиру – зарплаты едва хватало. Поэтому переезд стал для неё началом новой жизни, долгожданным глотком воздуха.

– Представляешь, Лив, – смеялась я, – у нас будет настоящая «женская коммуналка», только без беспорядка!

– Без беспорядка? – фыркнула она. – С тобой, Кэт? Ты хоть видела, сколько у тебя банок с краской валяется на полу?

– Это творческий хаос, – гордо отвечала я.

В первый вечер мы распаковывали коробки, включили музыку на полную громкость, пили дешёвое вино из кружек и смеялись над тем, что теперь мы «взрослые и самостоятельные женщины». Комната постепенно наполнялась нашими вещами и нашим смехом. Казалось: жизнь только начинается, и впереди – всё самое лучшее.

А любовь… Я всегда представляла её иначе, чем многие. Для кого-то это страсть, вспышка, игра чувств. Для меня же – это было что-то глубже. Я видела её каждый день в глазах моих родителей. Отец смотрел на маму так, будто она – единственное, ради чего стоит дышать. А мама отвечала ему той самой мягкой, тихой нежностью, которая не требует слов. Их любовь была прочной, как старое дерево, и такой светлой, что даже будни становились праздником.

Я мечтала о том же. Что когда-нибудь встречу человека, рядом с которым захочется прожить жизнь без игр, без масок, без страхов. Настоящую любовь.

Но годы шли, а я так и не встретила его. Да, были романы. Лёгкие, непрочные, больше похожие на привычку, чем на судьбу. Порой я просто хотела заполнить пустоту, а не любить по-настоящему. Каждый раз, когда всё заканчивалось, я понимала: это не то. Совсем не то, о чём мечтала, глядя на своих родителей.

Может быть, я слишком многого хочу? Может, такой любви, как у них, больше не существует?

Но жизнь оказалась жестокой.

Всё рухнуло в один день. День, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

Я помню ту ночь слишком ясно. Тёмная, вязкая тишина, в которой даже тикание часов казалось громче обычного. Мы с Оливией только разошлись по своим комнатам: она привычно ворчала на мой разбросанный холст, я смеялась в ответ. Казалось, всё так обыденно, так по-домашнему…

И вдруг – звонок. Резкий, настойчивый, будто прорезающий тьму.

Сначала я не придала значения: подумала, что кто-то ошибся номером. Но сердце почему-то заколотилось. Я взяла трубку – и всё изменилось.

Голос на другом конце был холодным, бесстрастным, ровным, как сталь:

– Ваши родители… они попали в аварию. К сожалению, никто не выжил.

Я не закричала сразу. Сначала просто сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в пустоту, будто слова ещё не дошли. Мир вокруг будто замер, застыл, а я сидела в его центре – маленькая, растерянная, раздавленная одной фразой.

Но потом пришёл крик. Дикий, рвущий горло, словно из меня вырывали саму душу. Я кричала, потому что иначе не могла дышать, потому что в груди разрасталась чёрная дыра. Слёзы катились без остановки, и казалось, они никогда не закончатся.

Оливия была рядом. Она села на пол напротив, обняла меня, прижала к себе, пока я билась в истерике, и шептала сквозь собственные слёзы:

– Кэтти, я здесь. Ты не одна. Мы справимся. Я не дам тебе сломаться.

Я вцепилась в неё, будто в последний якорь, и в этот момент поняла: если бы не она, я бы растворилась в этой боли.

А потом я впервые увидела, как плачет она. Настояще, без злости, без маски сильной девчонки. Слёзы текли по её щекам, и руки дрожали, когда она гладила меня по волосам.

– Это нечестно… – вырвалось у неё. – Они были такими хорошими… такие люди не должны так уходить…

Я обняла её в ответ, и в тот миг мы обе сломались, сидя на холодном полу среди ночи.

Потом пришли воспоминания. Они накрыли меня волной – яркие, живые, слишком настоящие. Улыбка мамы, её мягкие руки, запах её духов, которые всегда казались мне ароматом дома. Голос отца – низкий, немного хриплый, когда он читал вслух свои рассказы или советовал, какой цвет лучше взять для неба на моём полотне.

Я вспомнила, как мама тихо напевала, когда готовила завтрак. Как отец ставил на стол чашку кофе и говорил: «Для моей художницы». Я вспомнила, как они смеялись вместе – просто смотрели друг на друга и смеялись, будто в мире существовали только они двое.

– Они были такими… настоящими, – всхлипывала я, глотая воздух. – Они любили друг друга так, что я верила – любовь вечна…

Оливия крепче прижала меня:

– Они будут жить в тебе, Кэт. В каждом твоём рисунке, в каждом твоём вдохе. Ты их дочь. И я рядом, слышишь? Я рядом.

Я всхлипывала, сжимая её ладони, и понимала, что, наверное, только благодаря ей я не рухну окончательно. Потому что часть моей семьи ушла навсегда, но другая часть сидела рядом, держала меня и не давала исчезнуть в этой тьме.

Дни после той ночи превратились в сплошной кошмар. Всё происходило будто во сне – тяжёлом, липком, из которого невозможно проснуться. Бумаги, подписи, разговоры с полицией, формальности, о которых я раньше даже не знала. Я слышала чужие голосá, кивала, что-то отвечала, но не понимала ни слов, ни смысла.

Оливия была рядом каждую секунду. Мы вместе ездили в морг, выбирали цветы, костюмы, гроб. Всё делалось на автомате, будто не с нами. Я смотрела на ткани, на венки, на каменные лица работников похоронного бюро – и не верила. Это было похоже на спектакль, в котором меня назначили главной актрисой, но сценарий казался чужим и жестоким.

Помню, как Оливия спорила с кем-то о деталях, а я стояла в стороне и смотрела на свои ладони. На этих руках больше никогда не будет мамино́го тепла. Больше никогда папа не возьмёт их, чтобы поправить карандаш или кисть.

Мы двигались, как две тени. Говорили, ели, спали – если это можно было назвать сном. Мир вокруг будто потерял краски, остались только серый и чёрный.

И вот настал день похорон.

Небо было низким, тяжёлым; серые облака нависали, словно тоже плакали. Я стояла у могилы, стиснув пальцы Оливии до боли, и не понимала, как вообще можно дышать дальше. Слёзы застилали глаза, и земля, падая на крышку гроба, звучала как приговор: их больше нет. Каждый глухой удар будто вбивал гвоздь в мою грудь.

Я вспоминала папин голос – тёплый, чуть насмешливый, когда он читал свои рукописи вслух за ужином. Мамин смех, который умел прогонять любую бурю. Как мы всей семьёй пекли пирог, пока мука летела по кухне, и папа шутил, что это «настоящая снежная буря».

И теперь – тишина. Холодная, мёртвая.

Оливия держала меня крепко, и только это не давало рухнуть прямо в яму. Она шептала:

– Кэтти, дыши. Я рядом. Я не отпущу тебя.

Но как жить, если весь мой мир лежал в земле?

После похорон, вместе с документами и завещанием, мне передали письмо. Родители оставили его на случай, если… Я держала конверт, и пальцы дрожали, будто он был раскалённым железом.

Оливия сидела рядом, не сводя с меня глаз:

– Кэтти, может, всё-таки откроем письмо? – её голос был мягким, но в нём слышалось беспокойство. – Оно ведь от твоих родителей… вдруг там что-то важное?

Я крепче сжала конверт:

– Не сейчас, Лив. Я… не могу.

– Но ты ведь с ума сходишь от мыслей, – осторожно сказала она. – Ты всё время держишь это письмо при себе, смотришь на него… Может, оно поможет тебе справиться?

Я резко подняла на неё глаза:

– Справиться? Как? Они умерли, Лив! – голос дрогнул. – Ни одно письмо не вернёт их.

Она накрыла мою руку своей ладонью:

– Я знаю. Но, может, они оставили тебе слова, которые помогут. Ты же всегда говорила, что твои родители были для тебя примером любви, силы. Разве ты не хочешь услышать их напоследок?

Я прикусила губу, сдерживая рыдания. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

– Я боюсь, Лив… боюсь, что там окажется не то, что я хочу услышать. Что я потеряю их ещё раз, если открою.

– Ты ничего не потеряешь, – твёрдо сказала она. – У тебя всегда будут воспоминания.

Я отвернулась к окну, глядя в темноту. Слёзы застилали глаза.

– Мне нужно время. Я не готова. Просто… не готова.

Оливия кивнула, больше не настаивая. Она тихо прижала меня к себе, и я впервые за весь день позволила себе обнять её в ответ.

– Хорошо, Кэтти, – прошептала она. – Когда будешь готова – мы откроем его вместе.

Я спрятала письмо в ящик, будто от этого можно спрятаться и от правды. Но оно жгло меня изнутри, каждый день напоминая, что там – ответы.

Так закончилась одна жизнь.

И началась новая – чужая, страшная, к которой я не была готовнга.

Глава 2. Новый старт

Прошёл почти год.

Горе не исчезло – оно лишь сменило облик. Оно больше не вырывалось криком и не топило в слезах, но жило во мне постоянной, глухой болью. Как старая рана, затянувшаяся тонкой коркой: стоит задеть – и она снова кровоточит.

Я научилась улыбаться, разговаривать с людьми, даже смеяться рядом с Оливией. Но стоило остаться одной – и тишина обрушивалась всей тяжестью. Она пахла маминой выпечкой и папиным кофе, слышалась в её смехе и его низком голосе, наполняла каждый угол нашего города. Здесь они были. Здесь смеялись. Здесь любили меня.

Я рисовала, но в моих картинах всё чаще появлялись серые тона. Каждый мазок кисти будто впитывал мою тоску. Я выводила линии, но это были не рисунки – это были воспоминания, от которых я не могла избавиться.

Год прошёл. А внутри всё так же зияла пустота. Только она больше не кричала – она молчала. И это молчание оказалось страшнее любого крика.

– Кэтти, – сказала однажды Оливия, когда мы сидели у окна с чашками кофе, – ты же понимаешь, что нам нужно уезжать. Здесь всё мёртвое.

Я не ответила. Но знала: она права.

Каждая улица, каждое кафе, каждый школьный двор напоминали о них. Я ловила себя на том, что ищу их лица в толпе, жду их смеха за дверью… а в ответ – пустота. Прошлое держало меня за горло, не отпуская.

Я понимала: если останусь здесь, то так и утону в тенях. Этот город стал ловушкой. В нём не было будущего.

И тогда впервые за долгое время я решилась. Не просто ждать, когда боль стихнет. Не просто существовать. Я должна была действовать. Сделать шаг в будущее – каким бы оно ни оказалось.

Мы продали родительский дом. Подписывая бумаги, я плакала – будто предавала их память. Но, может быть, именно так я могла вырваться из прошлого.

К деньгам от продажи добавились мои картины и немного сбережений. Этого хватало, чтобы рискнуть начать заново.

– Нью-Йорк, – сказала я однажды вслух. – Если уж начинать всё сначала, то только там.

– Ты серьёзно? – нахмурилась Оливия. – Там всё другое. Дорого. Страшно.

Я вздохнула, но впервые за долгое время мой голос был твёрдым:

– Мы справимся. Я куплю квартиру, ты найдёшь работу. Мы будем вместе.

И сама себе я повторяла эти слова – как заклинание.

Мы уехали. Чемоданы, несколько коробок с моими картинами – всё, что осталось от прошлой жизни, теперь было сложено в багажник.

Оливия сидела рядом, закинув ноги на панель. Как всегда, пыталась шутить, разряжая обстановку:

– Ну, Кэт, ты уверена? Нью-Йорк – это джунгли. Там кофе стоит дороже золота, а люди бегают быстрее метро.

– Лив, – усмехнулась я, – мы справимся.

– Ага. Ты – с холстами, я – с подносом и толпой пьяных идиотов. Романтика, мать её! – она закатила глаза, но тут же хитро улыбнулась. – Зато, может, я найду себе красавчика.

– Ты неисправима, – рассмеялась я.

– А ты, между прочим, тоже кого-нибудь встретишь. Нью-Йорк огромный – там точно найдётся мужчина, который растопит твоё ледяное сердце.

– Я не ищу, – тихо ответила я.

– Вот именно поэтому и найдёшь, – подмигнула она.

Я только улыбнулась. Но знала: моё сердце пока закрыто.

Оливия сжала мою ладонь.

– Главное, Кэтти, помни: это новый старт. Мы справимся.

Я кивнула:

– Да. Мы справимся.

Впереди вырастали огни большого города. Нью-Йорк встречал нас шумом улиц, миллионами огней и обещанием бесконечных возможностей.

Я купила небольшую квартиру – светлую, уютную, с окнами на оживлённую улицу. Оливия устроилась в бар неподалёку. Я снова начала брать заказы и мечтала однажды выставиться в галерее.

Мы привыкали к городу, и жизнь постепенно наладилась. Иногда я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя живой.

– Видишь? – сказала однажды Оливия, улыбаясь. – Я же говорила, что у нас всё получится.

Я улыбнулась в ответ.

Тогда я ещё не знала, что именно Нью-Йорк станет местом, где моя жизнь превратится в кошмар.

Глава 3. Блэк

Дамиан

Я родился и вырос в мире, где правит только сила.

Моё детство было пропитано запахом крови и пороха. С ранних лет я понимал: слабых здесь не жалеют. В двадцать лет я потерял родителей – их убили. А я, как старший сын, встал во главе семьи и стал Доном Нью-Йорка.

Мне пришлось удерживать власть кровью. Пять лет – пять бесконечных лет – я воевал за право сидеть в этом кресле, за право, чтобы никто и никогда не усомнился в том, кто хозяин города. Я видел предательство, хоронил тех, кто клялся в верности, и убивал тех, кто пытался бросить мне вызов.

Прошли годы. Всё изменилось.

Теперь – другая жизнь, другие правила.

Сейчас я стою на вершине. Весь Нью-Йорк принадлежит мне.

Но среди этой тьмы есть воспоминания, которые не стереть.

Когда-то у нас была семья – настоящая, любящая. Отец держал власть в кулаке, но дома он был совсем другим человеком. Мать была для него как хрустальная ваза: он берег её, любил так, что каждый её шаг окутывал теплом. Мы жили вместе – родители, я, мой младший брат и сестра. И это были те редкие минуты, когда даже в нашем мире кровь и пули отступали.

Теперь всё это осталось только в памяти.

Светлые осколки прошлого, которые напоминают мне, что когда-то я знал, что такое любовь.

Мой брат, Николас… Когда наши родители погибли, ему было всего пятнадцать. В нём всегда жила опасная безрассудность, эта дерзкая искра сумасшествия, способная довести меня до ярости одним словом. Но именно она делала его живым, непредсказуемым – и по-своему незаменимым.

Он закончил институт, получив диплом адвоката. На публике умел быть обаятельным, с лёгкой улыбкой и быстрым языком, – таким, которому верят судьи, женщины и враги. Но под этим блеском скрывался настоящий хищник. Николас так же глубоко вошёл в наш теневой бизнес, как и я. Он знал законы – и умел их обходить. Знал уязвимости людей – и умел давить на них.

С годами он стал моей правой рукой, моим Капо, тем единственным, кому я доверяю собственную жизнь. И пусть его безрассудство порой выводит меня из себя, я знаю: рядом со мной стоит брат, который никогда не предаст.

А моя сестра, Мия… тогда ей было всего девять. Для неё я стал не просто братом – я взвалил на себя роль отца, защитника и тени, что идёт рядом. Она росла светом в нашей тьме, напоминая мать – такая же ясная, такая же тёплая, словно луч, пробивающийся сквозь мрак.

Мия всегда была как птица – свободная, упрямая, не любящая клетки. Она не могла сидеть на месте: жила мечтой о далёких странах, увлекалась языками, книгами о других культурах и всё время грезила о путешествиях. И пусть я держал весь город под контролем, её удержать было невозможно – и, наверное, именно это в ней я любил больше всего.

В нашем мире до сих пор правят старые законы. Здесь всё ещё заключают браки ради выгоды, а девушки нередко становятся разменной монетой. Многие ждали, что однажды я продам её руку в обмен на союз. Но я никогда не поддерживал этих правил. Никогда не позволю превратить её в сделку.

Она сама сделает выбор, когда придёт её время. И если хоть один человек посмеет покуситься на её свободу – я сделаю так, что он пожалеет, что вообще родился.

И клянусь: если хоть один волос упадёт с её головы – этот мир захлебнётся в крови.

Сейчас в нашем мире, несмотря на кровь и смерть, в некоторых уголках царит относительный порядок. Наши отношения с Лас-Вегасом – мирные. Там правит Росс Кинг, и между нами заключено соглашение. Но Чикаго… Чикаго всегда были врагами. Они всегда жаждали Нью-Йорк, и я уверен: именно они стояли за смертью моих родителей. А точнее – их босс, Кристофер Стоун.

Долгие годы я искал слабое место Стоуна. Этот ублюдок всегда был осторожен, его стены казались неприступными, его ходы – просчитанными. Но у каждого есть трещина. И я знал: однажды найду его уязвимость.

Недавно мои люди узнали то, что он скрывал десятилетиями. У Стоуна есть дочь. Девочка, которую он прятал с рождения, вырвав из своего грязного мира и пытаясь подарить ей жизнь, где нет крови и пуль.

Но теперь её тайна принадлежит мне. Она – его слабость. Его ахиллесова пята.

И она станет моим оружием.

Я уже пустил своих людей по её следу. И клянусь, я не остановлюсь, пока не найду её.

***

– Братец, – влетает в кабинет Николас, разваливаясь в кресле напротив, как будто это его собственный офис. – Ты понимаешь, что мстить Чикаго – всё равно что сунуть руку в улей?

– Заткнись, Ник, – отрезаю я, не поднимая глаз от бумаг.

– Да ладно тебе, – он довольно ухмыляется. – Я только за. Давно пора встряхнуть этот город. А то скука смертная.

– Тебе всегда скучно, – бросаю я холодно.

– Конечно! – Николас наливает себе виски и делает глоток. – Я слишком молод и слишком красив, чтобы просиживать штаны без дела. Представляешь, как страдают все женщины Нью-Йорка, пока я сижу тут и слушаю твои лекции?

Я поднимаю на него тяжёлый взгляд.

– Женщины, говоришь? Ник, единственное, что они от тебя получают, – это головная боль.

Он смеётся и подмигивает:

– Зато ты – сплошная скука. Кто-то же должен тебя развлекать. Вот поэтому я и достаю тебя, брат.

Я качаю головой, но уголок губ предательски дёргается.

– Знаешь, иногда я думаю, что твой язык – худшее оружие в семье.

– А я думал, лучшее, – Николас довольно усмехается и откидывается назад.

Телефон звонит. Я беру трубку.

– Алло?

– Дамиан! – звонкий голос сестры звучит в динамике. – Я в Майами, всё хорошо. Тут солнце, море, коктейли… Ты бы видел!

Я впервые за день позволяю себе улыбнуться.

– Береги себя, Мия. И будь осторожна.

– Да ладно тебе, я же не ребёнок, – смеётся она.

– Мия! – кричит Николас так громко, что я морщусь. – Привези мне сувенир! А лучше горячую девку!

Я закрываю лицо рукой, но сестра уже заливается смехом.

– Ты неисправим, Ник.

– Вот именно, – ухмыляется он. – Зато честный.

Я кладу трубку и задерживаю взгляд на брате.

– Главное, что она в безопасности.

– А я когда отдохну? – притворно возмущается Николас. – Нет, серьёзно, может, и мне махнуть в Майами? Я уже чувствую – мозги плавятся от твоей серьёзности.

Я усмехаюсь.

– Тебе отдыхать нельзя. Без тебя слишком тихо будет.

– О, брат, – он поднимает бокал и хитро улыбается. – Никогда не думал, что услышу такие слова.

Мы оба смеёмся. На миг тьма отступает.

Но вскоре тишину прерывает его серьёзный тон:

– Скажи честно, что ты собираешься делать, когда найдёшь её?

– Мстить, – отвечаю я холодно.

– Ты же понимаешь, что она не виновата, – Никола смотрит прямо в глаза.

– Она его дочь. Этого достаточно.

Он откидывается, качая головой.

– Делай, что хочешь, но помни: она всего лишь женщина. Слабая. Она ровесница нашей сестры. Каким бы чудовищем ты ни был для врагов, для Мии ты никогда не был монстром. Не забудь об этом, Дамиан. Я просто боюсь, что однажды ты переступишь грань.

Я сжимаю зубы, но молчу. Его слова застревают внутри, будто иглы.

И всё же я знал: если переступлю эту грань…

То это будет конец не только для неё.

Это будет конец для меня.

Будет только тьма, которая проглотит всё – и мою душу вместе с ней.

И тогда я стану тем, кем всегда боялся стать.

Монстром.

Монстром, что пьёт чужую боль, как вино, пока сам не захлебнётся ею.

Глава 4. Нью-Йорк

Лето в Нью-Йорке было особенным. Город жил шумно и ярко – огни реклам на Таймс-сквер, уличные музыканты в парках, запах кофе и сладостей на каждом углу. Всё это кружило голову и напоминало о том, что жизнь продолжается.

Я и Оливия привыкли к городу, словно жили здесь всегда. В выходные мы любили просто гулять по Центральному парку, садиться на лавочку с кофе и наблюдать за людьми.

– Ну что, Кэтти, – сказала Оливия, вытянув ноги и улыбаясь. – Скажи честно, разве не чудо, что мы сюда переехали?

– Чудо, – я кивнула, глядя, как дети играют с мыльными пузырями. – Иногда мне кажется, что этот город дышит вместе с нами.

– Нью-Йорк – как вторая жизнь, – мечтательно произнесла она. – Если честно, я вообще не ожидала, что у нас всё так сложится. Я думала, будем пахать, еле сводить концы с концами, а ты глянь… У нас даже есть любимое кафе, любимый парк и куча планов.

Я рассмеялась.

– Да, иногда я тоже не верю. Особенно когда думаю о том, что мои картины начали продаваться в таких количествах. Да, они и раньше покупались, но не так. Здесь всё иначе.

Оливия хитро на меня посмотрела:

– Может, и с мужчинами всё иначе будет? Ну, давай, признавайся: ты хоть раз обращала внимание на всех этих красавчиков, что глаз с тебя не сводят?

– Лив, – я закатила глаза. – Не начинай.

– А что? – она засмеялась. – В этом городе можно встретить кого угодно. Миллионеры, артисты, музыканты… Представь, как романтично – художница и бизнесмен, художница и пианист…

– Художница и идиот, скорее, – я улыбнулась краем губ.

– Да ладно тебе, – она рассмеялась. – Я вот, например, серьёзных отношений не ищу, но хотя бы хожу на свидания. Иногда весело, иногда полный провал, но хоть какая-то движуха. А ты только рисуешь и рисуешь.

Я вздохнула.

– Может, я просто ещё не встретила того, кто смог бы отвлечь меня от картин.

– Ага, – хмыкнула Оливия. – Вот только у меня хотя бы мужчины приходят и уходят, а у тебя всё – кисти да холсты.

Я фыркнула и слегка толкнула её в плечо.

– Ну и пусть. Зато я счастлива именно с этим.

Оливия рассмеялась, и мы снова замолчали, глядя, как мыльные пузыри переливаются на ветру.

Мы ещё немного посидели в парке, наблюдая за тем, как вечернее солнце окрашивало верхушки деревьев в золотистый цвет. Дети всё ещё гонялись за мыльными пузырями, и казалось, что мир вокруг на секунду стал легче.

Позже, уже дома, мы устроились за столом. На ужин был самый обычный салат и паста, но в новой квартире даже это казалось праздничным.

– Ну, а ты расскажи, – я накрутила спагетти на вилку и посмотрела на Оливию. – Как тебе работа в «Сфере»?

Она закатила глаза, но улыбка сама вырвалась на её губах.

– Ты не поверишь, но мне там нравится. Это не просто бар, Кэт, это сказка! Интерьер – как в кино, музыка – как на лучших площадках города. А публика… богатая, влиятельная. Иногда, честно, у меня чувство, что я наливаю коктейли прямо королям этого города.

– Ну вот, – я усмехнулась. – Я же говорила: у тебя всё получится.

Она наклонилась вперёд и понизила голос, будто делилась страшной тайной:

– Только вот что странно… Коллеги шепчутся, будто «Сфера» принадлежит мафии.

Я приподняла бровь.

– Мафии? Ты издеваешься?

– Сама в шоке! – она рассмеялась. – Я сначала подумала, что это какой-то идиотский слух. Какая мафия в двадцать первом веке? Но всё равно все судачат. Говорят, что у владельцев связи с криминалом, что туда заходят опасные люди. Но я не верю. Это же Нью-Йорк – тут всегда кто-то что-то придумывает.

Я нахмурилась, отложив вилку.

– Лив, обещай, что будешь осторожна. Слухи – не всегда пустое место. Где большие деньги – там грязь. Я не хочу, чтобы ты вляпалась во что-то, из чего я тебя не вытащу.

– О, Господи, – она закатила глаза. – Ты звучишь как моя совесть! Расслабься, я просто бармен. Наливаю коктейли и улыбаюсь. Всё.

– Обещаешь? – я посмотрела прямо в её глаза.

Она вздохнула и сжала мою руку поверх стола.

– Обещаю.

Мы улыбнулись друг другу. В такие моменты я чувствовала, что мы действительно стали семьёй. Слишком много мы потеряли, и теперь держались друг за друга, чтобы не дать жизни снова нас сломать.

Я ещё не знала, насколько правдой окажутся её слова про мафию.

Позже, когда кухня погрузилась в тишину, я ушла в гостиную. Мои картины действительно начали продаваться. Я выкладывала их в соцсетях, и заказы приходили один за другим. Иногда клиенты приезжали сами – забирали холсты, оставляли восторженные отзывы.

Тем вечером я сидела прямо на полу. Джинсы были перепачканы краской, руки в разноцветных пятнах. Передо мной на мольберте рождался закат над Бруклинским мостом – алое небо отражалось в воде, а тонкий силуэт конструкций тянулся ввысь. Я так увлеклась, что не заметила, как вернулась Оливия.

– Боже, Кэт, – ахнула она, остановившись у двери. – Ты выглядишь так, будто сама решила стать частью картины! У тебя щека вся в краске.

Я засмеялась, провела пальцем по щеке и оставила ещё одно пятно.

– Творческий процесс, Лив. По-другому не получается.

Она подошла ближе, склонилась над мольбертом и на миг замолчала.

– Она потрясающая, – наконец выдохнула. – Честно, Кэт. Иногда мне кажется, что твои картины живут.

Я отвела взгляд, чувствуя, как краснеют щёки.

– Перестань. Не смущай меня.

– Я не шучу, – мягко сказала она. – У тебя талант, и ты это знаешь. Даже если ты сама не веришь в себя, я верю за двоих.

Я улыбнулась. С ней рядом мне было легче. Даже когда я сомневалась в себе, Оливия всегда напоминала мне, что я могу больше, чем думаю.

Глава 5. Крыса

Отель «Плаза» сиял роскошью: хрустальные люстры, огромные окна, белоснежные простыни, пропитанные запахом дорогих духов и утреннего кофе. Дамиан Блэк открыл глаза и сразу понял – утро будет тяжёлым.

Рядом на кровати раскинулась женщина – Шерон Лэнгфорд. Высокая, с длинными ногами, словно сошла с обложки журнала. Её волосы беспорядочно разметались по подушке, на губах играла самодовольная улыбка.

Шерон владела сетью салонов красоты на Манхэттене. Для посторонних она была успешной бизнесвумен, уверенной и независимой. Газеты называли её «леди с железным маникюром» – красивая, ухоженная, но с хваткой акулы. Она умела улыбаться клиенткам и одновременно выбивать из партнёров выгодные условия.

Но рядом с Дамианом всё это рушилось. Сколько бы денег она ни зарабатывала, сколько бы людей ни зависело от её решений – рядом с ним она всегда превращалась в ту самую женщину, которая готова быть только «его». Её сила оборачивалась капризом, её независимость – игрой.

Она знала: для него она лишь временное увлечение. Но всё равно цеплялась, словно надеялась, что однажды сможет удержать.

– Завтрак заказала? – его голос прозвучал холодно, без намёка на нежность.

– Конечно, милый, – кокетливо улыбнулась она.

– Лишнее. У меня нет времени.

Шерон обиженно надула губы:

– Мог бы хотя бы поесть со мной…

Дамиан наклонился ближе, глаза сузились:

– Ты здесь только для секса, Шерон. Всё остальное выбрось из головы.

Он прошёл в ванную. Шум воды заглушал её ворчание. Когда вышел – в идеально выглаженной чёрной рубашке, застёгивая запонки, – на его лице не осталось ни следа от ночи. Лёд и сталь.

У входа в отель его ждала чёрная Cadillac Escalade. Водитель распахнул дверь.

– Доброе утро, босс.

– В офис, – коротко бросил Дамиан.

Машина тронулась. Нью-Йорк за окнами кипел жизнью, но для него этот город давно был лишь шахматной доской.

Телефон завибрировал.

– Босс, – голос в трубке был напряжён. – Налёт на склад на Восточной 42-й. Пятеро наших мертвы, товар украден.

– Чёрт… – Дамиан резко сбросил вызов, пальцы сжали аппарат так, что пластик затрещал.

Кто, блядь, посмел перейти мне дорогу?.. Кто, нахуй, решил сыграть со мной в войну?

Русские? Нет. Эти ублюдки умеют только ломиться напролом, оставляя за собой кучи трупов и море шума. Сила без мозгов, грязь и кровь – их стиль.

А здесь всё было другое. Чисто. Хладнокровно. Чётко, будто каждая минута была рассчитана.

Почерк Чикаго. Эти мрази.

Дамиан стиснул зубы, взгляд потемнел.

Хитрые шакалы думают, что могут сунуться в Нью-Йорк и остаться в живых? Думают, я проглочу это?

Нет. Он вырежет каждого. Каждого, мать их, кто осмелился войти в его город.

В мафии ошибки стоили слишком дорого. Здесь не прощали слабость, здесь каждый шаг был партией в шахматы, где пешек клали пачками. Нью-Йорк всегда был городом хищников – улицы тонули в деньгах, крови и обещаниях, которых никто не собирался сдерживать. И если ты не хищник – ты добыча.

Дамиан знал это лучше всех. Он вырос в мире, где друзей покупали за деньги, а врагов хоронили ночью, без имени. Где даже семья могла обернуться ножом в спину. Он слишком хорошо понимал правила этой игры: бить первым, бить сильнее, не оставлять свидетелей.

И сейчас Чикаго перешли черту.

Они тронули его людей.

Его город.

На губах появилась тень холодной усмешки – той самой, от которой у врагов перехватывало дыхание.

– Хорошо… – произнёс он глухо. – Игра начинается.

Он набрал Николаса.

– В офис. Через час.

На том конце провода раздался знакомый насмешливый тон:

– Эй, босс… тут такое дело, я немного занят…

– Занят чем, идиот?! – рявкнул Дамиан. – Через час хочу видеть тебя в офисе.

– Ладно-ладно, не кричи, – отозвался брат. – Уже еду.

Дамиан отключил телефон, откинулся на спинку сиденья и сжал кулаки. Город снова требовал крови.

Офис Blackstone Enterprises утопал в стекле и стали. Панорамные окна, строгие линии мебели, запах дорогого табака и кожи – всё отражало власть, которой владели Блэки.

Дамиан сидел за массивным столом, разбирая бумаги, когда дверь без стука распахнулась.

– Братец, – протянул Николас, входя и хлопая дверью. На нём был дорогой костюм, галстук сбит набок, волосы растрёпаны так, словно он только что вышел из постели чужой женщины. – Ну что, готовишься спасать Нью-Йорк от скуки?

– Сядь, Ник, – холодно бросил Дамиан, даже не поднимая глаз.

Ник плюхнулся в кресло напротив, закинул ногу на ногу и растянулся так вольно, будто это был его кабинет.

– Ты выглядишь так, словно опять собираешься устроить похороны кому-то. Дай угадаю… Чикаго?

Дамиан отложил бумаги и поднял тяжёлый взгляд.

– Ночной налёт на склад с оружием. Пятеро моих людей мертвы. Товар украден.

Улыбка на лице Николаса мгновенно исчезла. Он выпрямился, глаза потемнели.

– Суки… Ты уверен, что это они?

– Уверен, – отрезал Дамиан. – Слишком чисто сработано. Русские на такое не способны.

– Пятеро наших… – Ник говорил тихо, но со злостью. – Ладно. Я подниму всех. Сегодня ночью весь Нью-Йорк будет знать, что мы ищем этих ублюдков.

Дамиан налил себе виски, сделал медленный глоток.

– Мне нужны не слухи. Мне нужны имена.

Ник усмехнулся краем губ:

– И головы?

– И головы, – подтвердил Дамиан.

На мгновение воцарилась тишина. Только тиканье часов и шум города за окном. Николас покачал головой и сжал кулак.

– Чёрт… Сколько ещё они будут нас провоцировать?

Дамиан откинулся на спинку кресла. Его голос прозвучал низко, почти рычанием:

– Ровно столько, сколько мы им позволим.

Вечер.

Дамиан ещё долго сидел в офисе. Часы тикали, сменяя день на ночь, а он, как всегда, держал под контролем каждую деталь: отчёты, контракты, движение денег. На его столе легальное переплеталось с теневым. Ошибка стоила жизни.

Когда стрелка перевалила за восемь, он откинулся на спинку кресла, потёр виски, встал и накинул пальто.

На выходе его уже ждал чёрный Cadillac Escalade. Водитель распахнул дверь.

– Домой, босс?

– Домой, – коротко бросил Дамиан и сел внутрь.

Машина мягко двинулась по вечернему Нью-Йорку. За окном мелькали огни небоскрёбов, улицы, полные спешащих людей. Чужая жизнь, к которой он не имел отношения. В его голове снова и снова всплывали слова: пятеро убитых. Склад. Чикаго.

Дом встретил его тишиной и сталью. Высокие стены, камеры на каждом углу, охрана, расставленная словно шахматные фигуры. Настоящая крепость.

Войдя в кабинет, Дамиан налил себе виски. Горький вкус обжёг горло, но не принёс облегчения. Он только начал обдумывать план, как зазвонил телефон.

– Дэм, – в трубке раздался довольный голос Николаса. – У меня для тебя подарок.

– Какой? – голос Дамиана стал ледяным.

– Крысу поймал. Одного из тех, кто был при налёте. Везу к тебе.

– Жду, – произнёс он, сжимая стакан так, что стекло едва не треснуло.

Через полчаса задняя дверь особняка распахнулась. Втащили мужчину – избитого, в крови. Он едва держался на ногах. Охранники грубо швырнули его в подвал, где стены были из холодного камня, а воздух пропитан запахом железа и страха.

Мужчину усадили на стул, пристегнули цепями. Его дыхание было хриплым, глаза бегали по сторонам, но он упрямо молчал.

Дамиан вошёл. Чёрный костюм, тяжёлый взгляд, шаги, от которых хотелось вжиматься в стену. Он остановился напротив и произнёс тихо, но каждое слово звенело угрозой:

– Кто ты? И кто тебя прислал?

Мужчина молчал. Зубы стиснуты, взгляд в пол.

Сбоку стоял Николас, ухмыляясь:

– Дэм, может, я его немного «развлеку»? Дай мне пять минут – и он сам всё выложит.

Дамиан бросил на него взгляд:

– Молчи, Ник. Это моя крыса.

Он взял руку пленного и без колебаний ломал пальцы один за другим. Треск костей, сдавленные крики. Мужчина выл, но молчал. Тогда Дамиан достал нож, вонзил в ногу и провернул. Крик загремел по каменным стенам, цепи зазвенели.

– Говори, – холодно повторил он.

Минуты тянулись. Боль ломала человека, но он всё ещё сопротивлялся. Лишь когда силы покинули его, он, почти теряя сознание, прохрипел:

– Чикаго…

Дамиан отступил, поднял пистолет и, не раздумывая, выстрелил в голову.

Они вернулись в кабинет. Николас по привычке растянулся в кресле, но молчал. Дамиан налил себе виски, в его глазах пылала холодная ярость.

– Чикаго охренели, – произнёс он тихо. – А у нас всё ещё нет туза в рукаве.

Он достал телефон, набрал номер.

– Слушайте внимательно, – голос его был сдержан, но каждая нота звучала угрозой. – Найдите девушку. В кратчайшие сроки. Если нет – ваши головы упадут первыми.

В трубке повисла мёртвая тишина. Никто не смел возразить.

Глава 6. Сфера

Раннее утро.

Кисть скользила по холсту, оставляя алые и золотые мазки, словно сама душа Нью-Йорка стекала в краску. Кэтрин была полностью поглощена процессом, время перестало существовать.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Оливия – сонная, с кружкой кофе, волосы растрепаны, футболка едва держалась на одном плече.

– Снова рисуешь? – зевнула она, делая глоток.

– А что мне ещё делать? – с улыбкой ответила Кэтрин, не отрывая взгляда от холста.

Оливия села рядом, поджала ноги на стуле.

– Ладно, Кэт, слушай внимательно. Сегодня у меня выходной. Значит, вечером мы идём в «Сферу». Точка.

– Я не очень люблю клубы… – смутилась Кэтрин.

– Ну конечно! – Оливия закатила глаза. – Ты, художница-отшельница, у которой свидание – это кофе с холстом. Тебе срочно нужен отдых!

Кэтрин засмеялась.

– Думаю, я справлюсь и без танцев.

– Нет, дорогая, – хитро прищурилась Оливия. – Тебе нужен секс. Много секса. Желательно с горячим брюнетом или хотя бы с блондином с кубиками.

Кэтрин вспыхнула.

– Лив, прекрати! Это не главное!

– Ну да, конечно. Не главное, – сделала вид, что сдаётся, но тут же добавила: – Хотя я уверена, что твой организм думает иначе.

Обе рассмеялись. В этой лёгкости и шутках было что-то спасительное.

Позже Кэтрин собралась на встречу с заказчиком – Алексеем Романовым. Она нервничала: он писал, что хочет заказать картину, но обычно такие клиенты бывали требовательными.

В кафе он ждал её уже за столиком. Высокий, статный, в дорогом, но не кричащем костюме. Его улыбка была мягкой, но взгляд – внимательным и властным.

Он поднялся, когда увидел её, и протянул руку:

– Кэтрин? Рад наконец познакомиться лично. Я – Алексей Романов.

– Взаимно, – ответила она, ощущая крепость его рукопожатия и лёгкое волнение в груди.

Они устроились за столик. Алексей сразу положил перед собой её портфолио и несколько фотографий работ, которые Кэтрин заранее отправила.

– Ваши картины… – начал он, чуть склонив голову, словно подбирая слова. – Они будто живут. Цвета у вас – не просто оттенки. Они несут эмоцию. Я редко встречаю художников с таким взглядом.

Кэтрин смутилась, но улыбнулась.

– Спасибо. Я просто стараюсь передать то, что чувствую сама.

Алексей чуть кивнул, взглядом скользя по снимкам.

– Мне особенно нравятся ваши городские пейзажи. В них есть динамика, ритм. Почти как музыка. А вот портреты… в них вы схватываете характер человека. Это редкий дар.

– Вы очень внимательно смотрите, – заметила Кэтрин. – Большинство людей пробегают глазами, не вникая.

– Я всегда ценю детали, – спокойно ответил он, слегка улыбнувшись. – В искусстве, в бизнесе… и в людях тоже.

Он сделал паузу и взглянул прямо на неё.

– Скажите, вы сами выбираете темы для работ? Или заказы диктуют вдохновение? Я хочу заказать городской пейзаж. Но… не просто Нью-Йорк. Я бы хотел, чтобы в картине было настроение. То, что невозможно сфотографировать. Вы справитесь?

Кэтрин посмотрела ему прямо в глаза.

– Попробую. Чаще я рисую то, что сама хочу. Но заказы бывают интересны. Иногда это настоящий вызов. И вдохновляют они тоже по-своему.

– Вызовы всегда делают нас сильнее, – сказал он мягко. – А талантливых людей я особенно ценю.

Он на секунду откинулся на спинку стула, затем, чуть наклонившись вперёд, добавил:

– Что скажете, если мы продолжим этот разговор за ужином? Я хотел бы обсудить не только детали картины, но и… пару идей, которые пришли мне в голову.

Кэтрин смутилась, отвела взгляд в сторону.

– Я не уверена, когда смогу…

– Не проблема, – спокойно кивнул Алексей. – Я позвоню вам. И мы подберём удобное время.

Они обменялись контактами. Когда Кэтрин уходила, она всё ещё ощущала лёгкое волнение. Алексей был слишком уверенным, слишком внимательным – и от этого ей было одновременно приятно и тревожно.

Вернувшись домой, она застала Оливию на диване, с кофе и телефоном в руках.

– Ну что? – хитро спросила та. – Как твой заказчик?

– Нормальный, – ответила Кэтрин, стараясь говорить спокойно. – Слишком внимательный. И слишком… наблюдательный.

– Ага! – рассмеялась Оливия. – Я поняла! Кто-то метит в твоё сердце! Осторожнее, подруга, властные мужчины затягивают.

Кэтрин лишь покачала головой, но в груди всё ещё теплилось то странное чувство, с которым она вышла из кафе.

Вечером их ждала «Сфера».

Оливия всегда относилась к сборам как к маленькому празднику. Музыка играла из телефона, по комнате пахло духами и свежей косметикой. Она стояла у зеркала в алом платье, блестящем при каждом её движении, и поправляла локоны, падавшие на плечи.

Кэтрин же сидела на краю кровати и с сомнением перебирала платья, вытягивая одно за другим.

– Лив, мне кажется, это перебор… – пробормотала она, держа в руках чёрное мини.

– Перебор? – Оливия фыркнула. – В Нью-Йорке не бывает перебора. Особенно в «Сфере».

Она выхватила платье и буквально вложила его Кэтрин в руки.

– Надевай. И точка.

Минуты спустя Кэт стояла перед зеркалом, неловко поправляя открытые плечи. Её фигура в чёрном платье смотрелась идеально, но самой ей казалось, что на ней слишком много внимания.

Оливия свистнула и хмыкнула:

– Чёрт, подруга… Ты настоящая бомба. В таком виде ты сведёшь с ума половину клуба.

– Может, слишком откровенно? – неуверенно спросила Кэтрин, гладя ладонью подол.

– Именно так, как нужно, – отрезала Оливия. – Сегодня ты сияешь, и точка.

Они накрасились, сделали лёгкие причёски – немного блеска, акцент на глаза. Кэтрин всё ещё смущалась, но подруга уверенно подтолкнула её к двери.

– Такси уже ждёт. Сегодня ты забудешь о своих холстах и растворишься в музыке.

Внутри «Сферы» царил хаос, но это был хаос, созданный для наслаждения. Тяжёлый бит пробивал стены и вбивался в виски, прожекторы разрезали полумрак яркими вспышками, бар переливался огнями, а толпа людей двигалась в едином ритме.

Оливия сразу ожила, будто это было её естественной средой. Она схватила Кэтрин за руку и потащила на танцпол:

– Давай, хватит стоять! – её голос почти утонул в музыке.

Кэтрин неловко переступила с ноги на ногу, сначала чувствуя себя чужой среди этой вихревой массы, но постепенно ритм втянул её. Оливия смеялась, кружилась, задирала руки к потолку, и Кэтрин невольно тоже поддалась – улыбнулась, позволила телу двигаться свободнее.

– Вот видишь! – крикнула Оливия прямо ей в ухо. – Ты умеешь отдыхать!

Кэтрин рассмеялась в ответ, и на несколько минут всё исчезло: боль, воспоминания, тревоги. Осталась только музыка, свет и пульс, совпадающий с ритмом.

Когда дыхание стало тяжёлым, а волосы прилипли к вискам, Оливия потянула её к бару.

– Нам срочно нужно выпить, – крикнула она, перекрывая грохот музыки.

Они уселись за высокий столик и заказали коктейли. Оливия болтала без умолку – то про соседку с работы, то про нового ди-джея клуба, то про то, как Кэтрин «разморозилась» и наконец-то стала танцевать так, будто всегда этим жила.

Кэтрин слушала вполуха, кивая и делая вид, что сосредоточена на стакане. Внутри у неё ещё всё вибрировало от музыки и танца.

– Ну что, ещё один круг? – спросила Оливия, игриво дёрнув её за руку.

Кэтрин хотела отказаться, но подруга не дала ей и шанса. Уже через минуту они снова оказались на танцполе. Толпа плотнее окружала их, свет мигал ослепительными вспышками, а музыка вбивалась в виски.

И именно там, посреди этого хаоса, Кэтрин ощутила чей-то взгляд. Он был таким сильным, что заставил её обернуться.

На верхнем ярусе, в VIP-ложе, в полумраке прожекторов стоял мужчина. Чёрный костюм сидел на нём безупречно, но верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, придавая его образу дерзкую небрежность. Рукава были закатаны, и сквозь мягкий свет пробивались чёрные линии татуировок, оплетающих его сильные руки. Он стоял, чуть опершись на перила, неподвижный и холодный, словно вырезанный из камня.

Он не пил, не смеялся, не отвлекался ни на кого вокруг. Только смотрел. Прямо на неё.

Холодный, властный взгляд прожигал насквозь, и от этого по коже Кэтрин пробежали мурашки. Она замерла, потеряла ритм и едва не сбилась с танца.

– Эй, что с тобой? – крикнула Оливия, наклоняясь к её уху.

– Ничего, – поспешно ответила Кэтрин и отвела глаза. Но сердце уже билось в бешеном ритме, и ей было трудно снова влиться в танец.

Музыка гремела, свет разрывал зал вспышками, но Кэтрин больше не могла избавиться от ощущения чужого взгляда. Он будто придавливал её, тянул к себе, заставляя сердце колотиться сильнее с каждой секундой.

Она снова подняла глаза – и по телу пробежала дрожь. Мужчина слегка наклонился вперёд, локти опёрлись на перила, и теперь он смотрел так пристально, будто ждал именно её реакции.

Боже… он выглядел как сам дьявол – опасный, мрачный, но в то же время пугающе сексуальный. И Кэтрин не могла понять, что сильнее обожгло её изнутри – внезапный трепет желания или страх. Его взгляд был слишком прямым, слишком властным. Словно он уже знал, что она принадлежит ему.

Грудь сдавило, к горлу подступил ком.

– Лив… – прошептала она, склонившись к подруге, перекрикивая музыку. – Может… домой?

Оливия замерла и вскинула брови:

– Домой? Ты серьёзно? Мы только начали!

– Я устала, – выдохнула Кэтрин, стараясь говорить убедительно. – Честно, ноги больше не держат.

Оливия прищурилась, явно не веря:

– Устала? Или кто-то тебе здесь не нравится?

Кэтрин не ответила. Она лишь резко отвела взгляд, но всё равно чувствовала спиной этот холодный прожигающий взгляд сверху.

Оливия фыркнула, но взяла её под руку:

– Ладно. Пошли. Но завтра ты мне всё расскажешь.

Они протиснулись сквозь толпу. Музыка била по ушам, свет слепил, но Кэтрин всё ещё ощущала его взгляд – он не отпускал её даже тогда, когда они вышли из зала.

Уже на улице, где прохладный вечерний воздух резко контрастировал с душным клубом, Кэтрин сделала глубокий вдох. Но легче не стало. Этот взгляд поселился в ней, холодный и властный, оставив чувство, что встреча только началась.

В такси Кэтрин сидела у окна, сжимая пальцы так крепко, что ногти впивались в ладони. Она старалась дышать ровно, но сердце всё ещё било в висках.

Так на неё никогда не смотрели. Никто. В этом взгляде было что-то чужое, дикое, властное – и её собственная реакция испугала её больше, чем сам мужчина.

Почему я не могла оторваться? Почему мне стало… жарко от одного только взгляда?

Она отвернулась, прижавшись к прохладному стеклу. Казалось, этот взгляд преследует её даже здесь, в темноте улиц Нью-Йорка.

Дома Оливия сразу включила свет, сбросила каблуки и рухнула на диван.

– Ну давай, – сказала она, глядя на Кэтрин с хитрым прищуром. – Выкладывай. Что это было? Почему ты вдруг сорвалась и потащила меня домой?

Кэтрин растерянно замерла, потом прошла в гостиную и села напротив.

– Лив… я… даже не знаю, как это объяснить.

– Пробуй, – подруга усмехнулась, отпивая воду из бутылки. – Я готова к любым историям: от испорченного коктейля до предложения руки и сердца.

Кэтрин провела рукой по волосам и глубоко вдохнула.

– Там… был мужчина. На верхнем ярусе. В тёмном костюме… Я не знаю, кто он. Но он смотрел на меня. Всё время. Прямо на меня.

Оливия вскинула брови.

– Мужчина? Так вот в чём дело! Ну и что? На тебя часто смотрят.

– Не так, – перебила Кэтрин, в её голосе звучала дрожь. – Это был взгляд… словно он уже знал, что я его. Как будто я принадлежу ему. Понимаешь? Я… я даже дрожать начала. У меня никогда такого не было.

Оливия замолчала, а потом театрально ахнула, прижимая руку к сердцу.

– Боже! Это же как в романах, которые я читаю! Опасный, мрачный незнакомец, властный взгляд, дрожь по коже… Кэт, ты серьёзно?

– Лив, это не смешно! – вспыхнула Кэтрин. – Я… я испугалась. Больше себя, чем его. Откуда эта реакция? Почему я не могла отвести глаза?

Подруга чуть подалась вперёд, улыбка стала мягче.

– Знаешь, что я думаю? Это не страх. Это химия. Иногда один взгляд может пробить сильнее, чем сотня поцелуев.

Кэтрин опустила глаза, кусая губу.

– Но я не хочу этого. Я не хочу чувствовать… так. Особенно к человеку, которого даже не знаю.

– О-о, – протянула Оливия, смеясь. – Кэтти, вот ты попала. Знаешь, что это значит? История только начинается.

Кэтрин посмотрела на неё с укором, но не удержалась и слегка улыбнулась.

– Ты неисправима.

– Да, – согласилась Оливия. – Но скажи честно… он хотя бы был красивым?

Кэтрин замерла, вспомнив эти глаза, тёмные тату на руках, силуэт в полумраке. И прошептала едва слышно:

– Слишком…

Оливия довольно хлопнула в ладоши.

– Вот именно. Тогда расслабься. Если это как в книгах… то скоро всё станет ещё интереснее.

Кэтрин лишь покачала головой, но внутри понимала: её подруга права. Эта история действительно только начиналась.

Глава 7. Начало игры

Утро начиналось спокойно, но в доме Дамиана Блэка спокойствие всегда было лишь иллюзией. Солнце пробивалось сквозь высокие окна, золотыми бликами ложась на его широкие плечи. Он проснулся без будильника – как всегда, в одно и то же время. Резкое движение, натянутые мышцы, тело, созданное для силы и власти.

В спортзале, занимавшем отдельное крыло дома, Дамиан привычно разогнал тишину: гантели, штанга, рывки на турнике, пробежка. Каждое движение выверенное, каждое – с холодным самоконтролем.

Час спустя он стоял под душем, вода стекала по телу, оставляя ощущение сосредоточенной пустоты. В этот момент зазвонил телефон. Дамиан, вытирая волосы полотенцем, взял трубку.

– Привет, любимый брат, – раздался в трубке насмешливый голос. – У меня для тебя новости. Очень хорошие.

Дамиан нахмурился:

– Хватит тянуть, Ник.

– Ну что ты такой мрачный с утра? – протянул Николас. – Я тебе по секрету скажу: люди начинают день с кофе. Или хотя бы с секса. А ты всё с кулаками и со штангой.

– Закрой рот и ближе к делу, – резко бросил Дамиан.

– Ладно, ладно, – Николас засмеялся. – Наши люди вышли на след девчонки.

Дамиан замер. В голосе стало больше льда:

– Подробности.

– Давно-давно у Кристофера был дружок, Ричард Грей. Их пути разошлись, но вот фокус – у Ричарда с женой есть дочь. Но странная штука: никаких записей о беременности, никаких роддомов. Понимаешь, к чему я веду?

– Говори имя, – потребовал Дамиан.

– Кэтрин Грей. Живёт прямо у нас под носом. Родители погибли в аварии. Она одна.

В кабинете повисла пауза. Дамиан сжал кулак так, что побелели костяшки.

– Кэтрин Грей… – тихо повторил он. – С этого момента за каждым её шагом должно быть наблюдение. Абсолютный контроль.

– Уже понял, босс, – Николас фальшиво вытянул голос, будто отдавал честь. – “Да, сэр, слушаюсь, сэр!”

Дамиан закатил глаза:

– Придурок.

– Эй, ну должен же кто-то разбавлять твою мрачную драму, – хохотнул Николас. – А то у тебя жизнь из трёх слов: «власть, месть, контроль».

– Займись делом, – отрезал Дамиан.

– Ладно, ладно. Но скажу честно – девчонка симпатичная. Может, не всё так ужасно, как ты себе придумал.

– Она инструмент, – голос Дамиана стал жёстким, как сталь. – Не женщина. Не человек. Инструмент.

На том конце повисла пауза. Потом Николас вздохнул:

– Смотри, брат. Не перепутай. Как бы сильно ни горела у тебя ярость, помни: это всего лишь девушка.

– Делай свою работу, Ник, – отрезал Дамиан и оборвал звонок.

Он сел в кресло, опершись локтями на подлокотники. Мысли, одна за другой, складывались в план. Если бы он просто убил её, месть получилась бы быстрой и дешёвой. Но ему нужно больше. Нужно так, чтобы Кристофер сходил с ума – медленно, мучительно.

Он будет знать, что его дочь принадлежит мне. Что каждый её день – это ад, и он ничем не сможет помочь.

Безжалостная игра только начиналась.

Дамиан взял телефон и набрал знакомый номер.

– Алло? – мурлыкнул игривый женский голос.

– Шерон, – сказал он ровно, без тени эмоций. – Через час буду в «Плазе».

– Через час? – она рассмеялась. – Ты всегда умеешь сделать сюрприз. Я жду, Дэм.

– Не опаздывай.

– Я никогда не опаздываю, красавчик.

Он сбросил вызов, сжал кулаки. Нужно было выпустить напряжение, иначе оно сожжёт его изнутри. Через час он будет там.

Дамиан вошёл в номер. Шерон мгновенно отложила бокал, на губах заиграла улыбка.

– Дэм… наконец-то, – её голос был низким, обволакивающим.

Он не ответил. Одним движением толкнул её на спину, и тело Шерон утонуло в подушках. Она успела лишь ахнуть, когда его руки впились в её кожу.

– Ты… грубый, – прошептала она, но в её взгляде горело желание.

– Я не пришёл быть нежным, – отрезал он.

Его поцелуи были резкими, властными, будто он вырывал у неё каждый вдох. Пальцы скользнули по её бёдрам, разрывая тонкое кружево белья. Шерон стонала, выгибаясь под ним, но Дамиан полностью контролировал ритм – каждое движение, каждый рывок принадлежали только ему.

Она пыталась дразнить, обвивала руками его шею, шептала на ухо:

– Ты не понимаешь… я хочу быть для тебя не просто женщиной в постели. Я могу быть больше…

Дамиан сжал её запястья и прижал к матрасу так, что она не могла пошевелиться. Его взгляд был холодным, как лезвие.

– Замолчи.

И снова – жёстко, без права на протест. Её тело отзывалось, стонало, но он наслаждался не столько её реакцией, сколько властью над ней.

Для него это было способом выпустить ярость. Для неё – смесью боли, наслаждения и отчаянной надежды задержать его дольше.

– Ты всегда такой… необузданный, – выдохнула она. – Как будто весь мир должен подчиняться только тебе.

Дамиан наклонился ближе, его взгляд потемнел.

– Так и есть.

– А я? – её губы тронула хитрая улыбка. – Мне остаётся только подчиняться?

Он усмехнулся уголком губ.

– Умная женщина поняла бы: это её единственный шанс остаться рядом.

Шерон провела пальцами по его плечу, будто испытывая его терпение.

– Я не только для постели, Дэм. С женщиной вроде меня ты мог бы править ещё выше.

Его голос стал холоднее льда:

– Ошибаешься. Женщина рядом со мной не правит. Она принадлежит.

Она прикусила губу, её глаза блеснули вызовом.

– Может, ты меня недооцениваешь. Я не из тех, кто довольствуется малым.

Дамиан резко схватил её за волосы, притянул к себе. Его дыхание обожгло её губы.

– Я не недооцениваю. Я знаю, кто ты. Ты жаждешь власти. Но запомни: она никогда не будет твоей.

Шерон задохнулась от боли и возбуждения, но всё равно усмехнулась:

– Всё может измениться, Дэм. Всё.

Он оттолкнул её и поднялся.

– Хватит. Ты получила, что хотела. Теперь убирайся из моей головы.

Не оглянувшись, он ушёл в душ.

Шерон осталась на диване, её грудь тяжело вздымалась. В глазах смешались жадность и вызов. Она знала: пока для него она – лишь разрядка. Но в глубине души уже строила свой план.

Через некоторое время дверь номера распахнулась, и Дамиан вышел, холодный, собранный, будто всё, что было минутами раньше, не имело значения.

На улице его ждал водитель. Чёрный «Cadillac Escalade» блеснул фарами.

– В «Сферу», – коротко бросил Дамиан, садясь на заднее сиденье.

Машина тронулась. Огни Нью-Йорка мелькали за окном, а мысли о Кэтрин, о его плане и о мести Стоуну вертелись в голове – как чёткий, холодный расчёт.

Когда машина плавно остановилась у «Сферы», Дамиан вышел без единого лишнего слова. Стоило ему переступить порог, как несколько девушек мгновенно окружили его: улыбки, блеск глаз, лёгкие попытки привлечь внимание. Персонал замер – каждый чувствовал, кто вошёл. В воздухе повисла тишина, наполненная уважением и страхом.

Он прошёл мимо, даже не взглянув на них, и поднялся в VIP-зону. В отдельной комнате, у администратора, холодным голосом спросил:

– Николас здесь?

– Да, – кивнул тот, улыбнувшись слишком вежливо.

Дамиан открыл дверь. В просторной VIP-комнате, залитой мягким светом, Николас сидел вольготно, с привычной ухмылкой. Его лёгкость всегда резко контрастировала с холодной сосредоточенностью старшего брата. Но за этой лёгкостью скрывалось доверие – и напряжение, как стальная нить, соединяющая их обоих.

– Добрый вечер, любимый брат, – протянул Николас, усмехаясь. – Как дела у твоей дьявольской величественности?

– Хватит дурачиться, Николас, – хрипло бросил Дамиан. – Ты узнал всё, что нужно про Кэтрин?

– Про неё не так уж много, – пожал плечами младший брат. – Где училась, где жила… Но кое-что интересное я накопал. Она художница. У неё своя страничка, продаёт картины через интернет. Живёт в Нью-Йорке вместе с подругой.

Николас подмигнул, не удержавшись от шутки:

– Хочешь – закажу у неё портрет тебя в образе святого?

– Придурок, – тихо отрезал Дамиан, но угол его губ дрогнул.

Николас протянул планшет:

– Вот, держи. Адрес, контакты, всё, что удалось выяснить.

Дамиан пролистывал фотографии, взгляд цеплялся за каждую деталь. Голубые глаза – глубокие, чистые, как утреннее море. Светлые волосы спадали мягкой волной, очерчивая лицо. Улыбка была почти ангельской, слишком чистой для его мира. Он задержал взгляд дольше, чем собирался, будто пытался вырезать этот образ в памяти.

– Она красива, – произнёс он глухо, скорее себе, чем брату. Но в его голосе скользнула хищная решимость.

Николас приподнял бровь, наблюдая за ним, и усмехнулся:

– Ладно. Теперь слушай. Её подруга, Оливия, работает прямо здесь, в «Сфере», и живёт с ней. Наши люди уже следят. Каждый их шаг фиксируется.

Дамиан наклонился вперёд, его голос стал низким, властным:

– Хорошо. Не своди с них глаз. Ни на секунду. Всё должно быть под контролем.

– Понял, босс, – кивнул Николас с игривой полуулыбкой. – Слежка работает, как часы. Ни один их жест не ускользнёт.

Дамиан вновь посмотрел на экран, его взгляд задержался на фотографии. Он говорил спокойно, но каждое слово звучало как приговор:

– Нам нужно знать о них всё. Каждый их шаг. Каждую деталь. Никаких сюрпризов.

– Абсолютно, – легко ответил Николас. – Всё под контролем.

Дамиан откинулся в кресле, глубоко вдохнул. Тишина в комнате стала плотной, как дым. Всё шло по плану: наблюдение началось. Теперь каждый шаг Кэтрин и её подруги был в его руках.

Глава 8. Начало охоты

Дамиан провёл весь день на одном из своих складов с оружием. С утра он разоблачал крыс, тех, кто посмел воровать оружие мафии, и устраивал показательные расправы, чтобы никто больше не осмеливался нарушать его правила.

В руках у него был пистолет, а перед ним стоял Лэнс – один из тех, кто воровал небольшими партиями.

– Назови имена тех, кто с тобой работал, – произнёс Дамиан спокойно, но в голосе чувствовалась сталь. – И говори быстро.

Лэнс дрожал, но выдал пару имён, подтверждая, что они воровали оружие маленькими партиями и перепродавали.

Дамиан не говорил ни слова, оценивая обстановку. Люди, присутствующие на складе, чувствовали холодное напряжение – каждый понимал, что наказание будет беспощадным.

– Лэнс, – произнёс Дамиан тихо, – ты сделал свою ставку.

В следующую секунду раздался выстрел. Пистолет в руках Дамиана был точен. Лэнс упал, и все замерли, осознавая, что с этим мужчиной шутки опасны.

День прошёл в череде допросов, угроз и демонстрации власти. Только к вечеру, когда склад был уже закрыт, Дамиан услышал звонок телефона. Это был Николас.

– Брат, – сказал он весело, – Кэтрин с Оливией только что прибыли в клуб.

Дамиан хладнокровно положил телефон на стол, на мгновение закрыл глаза и глубоко вздохнул. Теперь игра начиналась по-настоящему.

Он поднялся, накинул пальто и направился к машине. Водитель был уже готов, и они поехали в Сферу. Дамиан сидел молча, каждый мускул напряжён, предвкушая момент, когда увидит её.

Когда они подъехали, Дамиан поднялся на VIP-балкон, откуда открывался полный обзор зала. Люди на площадке слегка насторожились, но каждый знал, кто перед ними. И вот он увидел её – Кэтрин.

Она двигалась легко, словно музыка подчинялась её шагам. Голубые глаза сияли, волосы играли светом, а губы – полные и соблазнительные. Дамиан не мог отвести взгляда. Каждый её жест, каждый поворот головы казались ему идеальными.

И тут она повернулась. Их взгляды встретились. На мгновение время словно остановилось. Голубые глаза Кэтрин, полные удивления и лёгкого смущения, встретились с ледяным, проницательным взглядом Дамиана. Он почувствовал, как его сердце сжалось – не от нежности, а от того, что перед ним находится цель, которую он намерен взять в свои руки, полностью контролировать.

Она замерла на месте, слегка отстранилась, и на её лице мелькнула лёгкая тревога – инстинкт, что за ней наблюдают. Но он не двинулся, лишь продолжал изучать каждую линию её лица, каждый жест, каждую реакцию.

Она развернулась и ушла, растворяясь в толпе клуба. Дамиан усмехнулся, скрестив руки.

– Продолжай следить за ней, – приказал он Николасу. – Каждое её движение должно быть под контролем.

Николас улыбнулся: – Понял, босс.

Дамиан лёгко усмехнулся: – Знаешь… мне скоро повезёт с женой. Она красива… будет интересно наблюдать, как она себя поведёт рядом со мной.

Николас усмехнулся в ответ, слегка дразня: – Не влюбись, брат.

Дамиан рассмеялся зловеще: – Этого никогда не будет.

Он достал телефон и набрал своих людей. После короткой паузы на другом конце провода раздался уверенный голос:

– Босс, мы проверили всё. Это она.

– Как узнали? – спросил Дамиан, не скрывая напряжения.

– Один из наших людей в Чикаго смог увидеть фотографию ребёнка у доверенного лица Стоуна. Мы сопоставили все данные – записи, архивы. Факты сходятся полностью, – ответил голос.

Дамиан кивнул про себя. Всё было верно, подтверждение безупречно. Кэтрин ещё ничего не знала. Она не подозревала, кто её настоящий отец, и это давало ему полный контроль.

Дамиан оперся на спинку кресла, холодно наблюдая за Николасом. Его взгляд был острым, как лезвие ножа.

– Готовь людей, – сказал он, голосом, от которого дрожали стены.

Николас усмехнулся:

– Так быстро? Решил уже жениться, брат… или тебе просто не терпится уложить её в постель?

– Прекращай дурачиться, – прорычал Дамиан, сжимая кулак, словно хотел раздавить всё вокруг. – Если это она, нет смысла тянуть. Завтра отправляетесь к ним домой. Притащите её ко мне.

Он сделал паузу, давая вес своим словам, и холодно добавил:

– Любое сопротивление – угрожай Оливии. Одно неверное движение – и у Оливии будет пуля в голове.

Дамиан усмехнулся про себя, наслаждаясь предвкушением. Ему не терпелось, чтобы она оказалась в его руках. Полная власть, полный контроль. Он уже видел её взгляд, полный ужаса и непонимания, когда она поймёт, что попала в ловушку. И это было только начало. Его игра – её жизнь в аду. Во‑первых, Кэтрин, дочь Кристофера Стоуна, ещё не подозревала о своём настоящем происхождении, и когда правда откроется, её ненависть к отцу будет безгранична. Во‑вторых, её отец, даже не догадывается, что его дочь уже оказалась в центре чужой игры. Представление о том, что Кэтрин в руках его злейшего врага, сведёт его с ума. Она будет его ненавидеть, а он – сходить с ума от бессилия и ярости.

Дамиан улыбнулся про себя, предвкушая последствия. Каждый его шаг, каждая стратегия направлены на то, чтобы нанести удар прямо в сердце Чикаго, и самое сладкое – это осознание того, что удары будут болезненны для обоих, для отца и дочери. Он уже видел, как она будет пытаться противостоять, как будут дрожать её руки и сердце, когда поймёт, что оказалась в его власти. И это – только начало.

Глава 9. Падение в тьму

Дамиан сидел в полумраке своего кабинета. На столе рядом с бокалом виски лежал пистолет, отражая мягкий свет настольной лампы. Он медленно вращал в пальцах золотую зажигалку, прислушиваясь к тишине дома.

Сегодня ночью его ожидание должно было закончиться.

Он уже всё решил. Завтра для Кэтрин не настанет – для неё будет только эта ночь и новый рассвет в его доме. Его доме, его правилах, его власти.

Дамиан усмехнулся уголком губ, пробормотав себе под нос:

– Сегодня она перестанет быть свободной.

Квартира Кэтрин. Поздняя ночь.

Они устроили настоящий девичник: диван был завален пледами и подушками, на журнальном столике стояла миска с попкорном, несколько пачек чипсов и бокалы с вином. Телевизор мерцал мягким светом, а за окном тихо шумел город.

– Только не выбирай драму, Кэт, умоляю, – протянула Оливия, вытянув ноги и забрав у неё пульт. – Сегодня никаких трагедий. Мне и на работе хватает слёз пьяных девушек.

– Но я люблю драмы, – с притворной обидой улыбнулась Кэтрин.

– Вот именно поэтому у тебя и в жизни их с избытком, – фыркнула Оливия и, смеясь, сунула ей в руки пакет с чипсами. – Сегодня будет комедия. Нам нужны тупые шутки и глупые парни.

Они смеялись, спорили, перебивая друг друга, и время тянулось легко, будто мир за пределами квартиры перестал существовать. Фильм гремел, их смех перекрывал реплики актёров, и всё казалось удивительно нормальным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.