Ангелина Калинова
Между тайгой и смертью – только мы

Глава 1: Туман Души.

Мата сидела у окна маленького деревянного домика на окраине райцентра. Дом был старый, со стенами, пропитанными дымом от печки и временем, которое здесь будто застыло. Окно выходило прямо на пустынную дорогу, и каждый день оно становилось для неё экраном, на котором разворачивался один и тот же бесцветный фильм.

За стеклом тянулся туман – не лёгкий, серебристый, как в её детстве, когда казалось, что в нём прячутся сказки, а густой, вязкий, словно белая глина, медленно просачивается во все щели мира. Он лежал тяжёлыми слоями на крышах, стелился по земле, затягивал в себя деревья и столбы, так что всё вокруг казалось утопленным в мутной воде. Даже звуки в нём тонули: лай соседской собаки, редкий шум двигателя, голоса прохожих – всё звучало глухо, приглушённо, будто доходило издалека, из другого времени.

Она не видела в этом году привычной осенней красоты Алтая. Не было золотых лиственниц, превращающих горы в живые костры. Не было багряных склонов, которые в солнечные дни сияли так ярко, что больно было смотреть. Не было прозрачных холодных лучей, танцующих на изгибах рек. Вместо этого – только серость, холод и пустота. Туман словно отражал её саму: жизнь без красок, без тепла, без будущего.

Утро и вечер теперь ничем не отличались и Мата ловила себя на мысли, что перестала различать время суток. Всё слилось в один вязкий поток, как вода в болотной лужине, где нет ни начала, ни конца. С каждым днём она всё чаще чувствовала, что сама становится частью этой бесцветной картины.

В груди у неё давно поселилась пустота. Даже дыхание казалось чужим, ненужным. Она жила по инерции, не для себя и не ради чего-то, а лишь потому, что утро всё равно приходит за ночью, и туман всё равно ложится на горы.

На столе перед ней лежала папка с бумагами – её последнее дело. Ошибка, которая стоила ей службы. Всё произошло буднично и бессмысленно: задержание в райцентре, очередной пьяный дебошир с ножом. Никто толком не угрожал, но Мата выстрелила в воздух слишком рано, слишком резко, словно в ней прорвался накопившийся страх. Звук выстрела отразился от стен узкой улицы, прокатился эхом и напугал прохожих сильнее, чем сам пьяница.

Комиссия разбиралась недолго. Бумаги, протоколы, сухие формулировки. «Необоснованное применение оружия». Сухая, холодная строка, похожая на гвоздь, вбитый в крышку её карьеры. Никто не пострадал, но этого оказалось достаточно. Её отстранили «временно». Но именно это слово звучало хуже приговора. В нём не было обещания – только насмешка.Она ненавидела это слово. «Временно» – как будто её жизнь поставили на полку, запылили и забыли. Не «уволена», не «переведена», а именно «временно». Ни обещания, ни надежды. Пауза, которая тянулась, как затянувшийся вдох, от которого уже болели рёбра.

Мата ещё слышала в ушах отрывки комиссионных разговоров.

«Нервозность, склонность к преждевременным действиям…»

«Необоснованное применение оружия…»

«Надо отстранить для проверки психики…»

Они говорили так, словно она была вещью, неисправным механизмом, который надо почистить или вовсе списать.

Она возвращалась мыслями к другим дням службы. Как когда-то могла часами сидеть в засаде в промозглом подъезде, чувствуя, как холод вгрызается в кости, и ждать момента. Как принимала наркомана, у которого под курткой спрятан нож, и пальцы её сами сжимали рукоять пистолета. Тогда она не стреляла – слишком долго думала. Напарник потом сказал ей: «Ты мне чуть жизнь не стоила, если бы он прыгнул первым».

Тогда она винила себя за медлительность. Теперь – за поспешность. Казалось, сама судьба издевалась над ней, меняя местами её ошибки, но неизменно оставляя виновной.

Ночами Мата не спала. Сидела на кухне с остывающим чаем, слушала, как за стенами капает вода из старого крана, и видела перед глазами два разных мира. В одном – она снова задерживает, бежит за кем-то по узким улочкам, кричит «Стоять!», чувствует адреналин и остроту жизни. В другом – кабинет комиссии, сухие глаза чиновников, бумаги, штампы. И чувство, будто ей перекрыли воздух.

Однажды она попыталась взять в руки табельный пистолет, который ей пока не отобрали. Долго сидела, вертя его на ладони, как игрушку. Металл был холодный, тугой, будто сопротивлялся её пальцам. Она вскинула его, прицелилась в пустую стену – и впервые поняла, что это не оружие, а зеркало. Оно отражало её собственную пустоту.

С тех пор она убирала пистолет подальше, глубже в шкаф, где его не видно. Но знала: не от оружия она прячется, а от самой себя.

За стеной послышался скрип половиц, и тихий голос позвал её по имени:

– Мата…

Она обернулась. В дверях стоял её брат, Эмил. Высокий, плечистый, с тёмными волосами, вечно растрёпанными, словно он только что вернулся из леса. Его фигура будто заполняла всё пространство комнаты, но взгляд был мягким, тёплым – тот самый, что всегда тревожил её больше всего, потому что он видел её насквозь.

– Ты опять сидишь одна, – сказал он, входя ближе. Его ладонь легла на её плечо, тёплая, живая. И именно это тепло резануло сильнее всего – напомнило, как холодна она сама.

– Сколько ты ещё будешь себя мучить?

– А что мне остаётся? – её голос звучал так, будто каждое слово давалось с трудом. – Я пустое место.

Эмил присел рядом, всматриваясь в её глаза.

– Тогда поехали в горы. На орехи. Помнишь, как в детстве? Там, в тайге, всё другое. Там можно… дышать.

Она горько усмехнулась:

– В тайге? Осенью? Ты думаешь, там я вдруг снова стану живой?

Он покачал головой.

– Нет. Но если ты не выйдешь из этого дома, то умрёшь ещё до зимы.

Спорить с ним не было смысла. Он всегда умел выдернуть её из самого дна – хотя бы ненадолго. Она вспомнила, как это было в детстве. Мать приходила с работы уставшая, с руками в муке или запахом молока от фермы, садилась на табурет у окна и на минуту будто забывала обо всём. Тогда Эмил всегда тянул её за руку: «Пойдём, Мата, пойдём к реке». Он никогда не ждал разрешения, просто уводил её – и она шла.

Река была их укрытием. Там, под ивами, они строили шалаши из мокрых веток, будто настоящие дома. Вечером они жгли маленький костёр, подбрасывая в него сухие травинки, а потом придумывали истории – кто-то из них был охотником, кто-то – хранителем перевала, как рассказывали старики. Мата всегда молчала, слушала брата и смотрела, как свет костра отражается в его глазах. Уже тогда она чувствовала, что его огонь сильнее её собственного.Иногда ей казалось, что в их играх скрывалось что-то большее, чем просто детская фантазия. В каждом шалаше, в каждой ветке, сложенной ими у костра, таилась жажда настоящей жизни, которой тогда у них не было. Мать уставала, отец молчаливым призраком маячил только в воспоминаниях, и лишь эти походы к реке становились оазисом.

Но радость никогда не держалась долго. Слишком легко детский смех превращался в тишину, слишком быстро огонь в глазах Эмила гас, когда лес вдруг напоминал, что он не игрушка, а сила. И вот тогда вместе с играми приходили страхи.

В один из таких дней они ушли дальше обычного. Лес вдруг стал слишком густым, и река исчезла из виду. Туман накрыл тропинку, и всё вокруг превратилось в одинаковую серую завесу. Эмил шёл впереди, делая вид, что знает дорогу, но его плечи дрожали.

Мата тогда впервые ощутила настоящий ужас: будто деревья закрываются над ними, превращая лес в клетку. Она заплакала, схватив брата за рукав. И в тот миг он резко обернулся – лицо его было бледным, но глаза упрямо горели.

– Не бойся. Я рядом, – сказал он.

Она до сих пор помнила, как сильно он сжал её ладонь, почти до боли. И как в тот момент она поверила – если он рядом, то лес отступит. Они нашли дорогу обратно только к ночи, когда мать уже выбежала им навстречу, ругаясь и плача одновременно.

С тех пор Мата знала: брат может бояться сильнее её, но никогда не покажет этого. Он будет тащить её вперёд даже тогда, когда сам едва держится на ногах.

Глава 2: Вдали От Дома.

Утро следующего дня началось так же, как и все предыдущие: туман, промозглая сырость, вороны на крыше соседского сарая. Но в этот раз Мата стояла во дворе с рюкзаком на плечах.

Эмил возился у старого «УАЗика», проверяя канистру с бензином. Машина была вся в ржавых пятнах, с потрескавшейся краской, но двигатель ещё держался – упрямый, как сам хозяин.

– Садись, – сказал он, распахивая перед ней скрипучую дверь. Скрип был таким громким, будто сама машина возмущалась их затее.

Дорога встретила их сразу – ухабами, ямами и тряской, будто сама тайга сопротивлялась их приезду. Мата прижалась щекой к холодному стеклу и смотрела, как мимо проплывают леса. Лиственницы, обычно сиявшие золотом, теперь выглядели побелёнными, лишёнными жизни. Голые берёзы тянули вверх чёрные ветви, похожие на руки утопленников. Где-то вдали кричал коршун, и его крик эхом растаял в тумане.

– Ты смотришь так, будто всё вокруг умерло, – сказал Эмил, заметив её взгляд.

– А разве не так? – тихо ответила она. – Смотри на них… будто всё гниёт изнутри.

Эмил пожал плечами, продолжая держать руль.

– Мне кажется, это мы такие. А лес… он всё равно живёт. Просто у него своя жизнь.

Мата задумалась. В словах брата было что-то простое и упрямое, что всегда выводило её из равновесия.

Они ехали молча ещё какое-то время. В кабине пахло бензином, влажной одеждой и сырой землёй, прилипшей к подошвам. Иногда Эмил отпускал шутки, вспоминая их детские походы, но Мата только слабо улыбалась, будто боялась разбудить в себе то прошлое. Дальше дорога вывела их к маленькой деревне. Несколько покосившихся изб, крытые шифером сараи, двор с телегой, оставленной прямо на улице. У колодца стояли женщины в платках, тянули воду и украдкой посматривали на «УАЗик».

– Давай заедем, возьмём хлеба и ещё канистру, – предложил Эмил, сворачивая к единственному магазину с выцветшей вывеской «Продукты».

Мата вышла первой. Воздух здесь был ещё влажнее, чем в тайге: пахло дымом, навозом и простуженной осенью. Она заметила, как две девчонки на крыльце остановились и, шепнувшись, убежали в сторону.

Внутри магазина было полутёмно. Пожилая продавщица в старом вязаном жилете подняла глаза на вошедших и тут же опустила взгляд, будто не хотела встречаться с ними. Эмил взял буханку хлеба, пару банок тушёнки и стал искать керосин.

– Нет, – коротко сказала женщина, не дав ему даже спросить. – Керосина нет.

Эмил усмехнулся, положил покупки на прилавок.

– А бензин?

– Нет, – повторила она, чеканя каждое слово.

В её голосе не было злобы, но было что-то тяжёлое, как камень.

Мата протянула деньги, но пальцы женщины коснулись её ладони так, будто касаться не хотелось.

Когда они вышли обратно на улицу, Эмил махнул рукой.

– Ну и ладно. Дотянем и так.

Мата обернулась – продавщица стояла в дверях и смотрела им вслед. Тот же взгляд был и у женщины у колодца, и у старика с вилами у сарая. Словно вся деревня знала что-то, чего они сами пока не понимали.

Эмил завёл двигатель.

– Чего уставилась? – спросил он, трогаясь с места.

– Они смотрели так, будто мы не вернёмся, – тихо сказала Мата.

Брат усмехнулся, но глаза его оставались сосредоточенными.

– Это Алтай, сестра. Здесь так смотрят на всех чужих.

На очередном повороте дорога сузилась, и колёса заскользили по глине. Вдруг в тумане показалась фигура: старик стоял у самой обочины, опершись на длинный топор, словно на посох.

Эмил сбросил скорость. Стекло опустилось с тихим скрипом, и в салон ворвался сырой воздух.

– Здорово, дед, – крикнул он. – Дорога дальше нормальная?

Старик молчал несколько секунд. Потом кивнул на рытвины впереди.

– Дальше хуже будет. Глина тянет, камни острые. Машина упрётся – пешком пойдёте.

Голос его был низким и хриплым, будто слова шли из самой земли.

Эмил усмехнулся.

– Спасибо за предупреждение. Мы и пешком умеем ходить.

Старик ничего не ответил. Только чуть сильнее сжал топор, а взгляд его задержался на Мате. Она почувствовала это слишком отчётливо – как будто он пытался разглядеть в ней что-то большее, чем просто случайную путницу.

Когда машина снова тронулась вперёд, она не выдержала и обернулась. Старик всё ещё стоял на обочине, не двигаясь, и белый туман медленно обволакивал его фигуру, словно закрывал от их глаз.

– Ну и взгляд у него… – пробормотала она.

– Да обычный деревенский дед, – отмахнулся Эмил, но руль держал так крепко, что костяшки пальцев побелели.

– Ты ведь всё ещё злишься на себя, – сказал он после долгой паузы.

Она опустила взгляд в окно. За стеклом мелькали серые силуэты деревьев, и казалось, будто лес слушает их разговор. Ответить хотелось, но слова застряли в горле. Всё, что она могла, – это крепче сжать ремень на плече и сделать вид, что не слышит.

Внутри же её мысли метались, как птицы, бьющиеся о закрытое окно: да, она злилась. Но не только на себя. На него – за лёгкость, за то, что он умел отмахиваться от прошлого. На комиссию. На судьбу. На всё сразу. И всё это переплеталось в тяжёлый комок, который нельзя было вынести наружу.

Она не ответила.

– И думаешь, что всё кончено, – продолжил он. – Но, Мата… конец – это когда человек сам решает, что дальше идти некуда. А ты просто заблудилась.

Она снова уткнулась в окно. За стеклом туман клубился плотнее, и сквозь него уже мерцали тёмные силуэты кедровой тайги. Машину начало трясти сильнее, и стрелка бензина тревожно опустилась вниз.

– Ещё немного, и придётся идти пешком, – проворчал Эмил, бросив взгляд на приборную панель.

Мата не ответила. Напряжение внутри становилось всё сильнее, словно сама белая пустота за окнами знала, куда они едут, и ждала их.

И действительно, за очередным поворотом силуэт появился так внезапно, что Эмил вдавил тормоз. Машину повело, и только чудом они не вылетели в кювет.

Прямо на дороге стоял человек.

Туман словно сам выталкивал фигуру из глубины леса, обволакивая её, как саваном. Незнакомец стоял прямо на дороге, и казалось, что он возник не из чащи, а из самого воздуха. Его кафтан, длинный, обтрепанный по краям, был мокрым от росы и осенней влаги, но ткань висела тяжело, будто пропитанная чем-то иным, чем простая сырость.

Мата всмотрелась в его силуэт и внезапно ощутила, что этот образ слишком знаком – словно вырезанный из старых страшных сказок, которыми их пугала бабушка в детстве. Та всегда шептала про «людей, что разговаривают с туманом». Тогда это звучало как игра, но теперь её сердце болезненно сжалось: будто сказка вдруг встала перед ней, обретя плоть и голос.

– Это что ещё за чёрт? – пробормотал Эмил, нервно хватаясь за руль.

Он попытался сигналить, но клаксон выдал лишь хриплый звук и тут же заглох, будто сама машина не желала тревожить тишину.

Незнакомец поднял голову. Капюшон чуть съехал, и в бледном утреннем свете проступили скулы – резкие, словно высеченные ножом, и глаза, тёмные, слишком глубокие. Глаза не смотрели на них, они смотрели сквозь них, будто искали нечто за их спинами.

– Не идите к Перевалу, – сказал он сипло, и слова, казалось, пробирались не по воздуху, а прямо по земле, поднимаясь снизу, как холод из могильной ямы. – Там, где туман чёрнее крови, дорога кончается не для ног, а для душ.

Мата едва заметно вздрогнула. Слова будто касались её самой, вырывая из груди то, что она пыталась держать глубоко внутри.

Эмил резко хмыкнул:

– Очередной деревенский чудик. Сектант какой-нибудь.

Но Мата не спешила разделять его лёгкость. Её взгляд всё ещё был прикован к незнакомцу, и сердце билось быстрее. Что-то в нём отзывалось эхом из прошлого. Она вспомнила один давний случай: в детстве, ещё маленькой, она видела, как по деревне проходил старик-шаман. Люди отворачивались, женщины прятали детей, а мужчины крестились, хотя здесь, в горах, редко кто называл себя христианином. Тогда он бросил на неё взгляд – быстрый, мимолётный, и она на мгновение увидела в его глазах блеск зверя. Точно такой же блеск сейчас отражался в глазах этого человека.

– Кто вы? – спросила она, и голос предательски дрогнул, хотя она пыталась говорить твёрдо.

Туман закрутился у её ног, клубясь, будто отвечая за него. Незнакомец чуть склонил голову набок, будто рассматривая её.

– Я тот, кого прогнали, – сказал он медленно. – Тот, кто видел Зверя ближе, чем другие.

Его голос был не просто хриплым – он звучал так, словно в нём говорили сразу несколько горловых голосов. На секунду ей даже показалось, что это отголосок шаманского пения.

Эмил фыркнул, раздражённо бросая через плечо:

– Сестра, пойдём. Это просто бродяга. Дураков в этих горах хватает.

Но Мата не двинулась. Незнакомец говорил только с ней, и это ощущение было слишком явным, почти физическим.

– Зачем вы это говорите мне? – вырвалось у неё.

Мужчина чуть улыбнулся. Тень скользнула по его лицу, и на миг она увидела, что улыбка эта лишена тепла.

– Потому что лес ищет тебя.

Эти слова упали в её сознание, как камни в воду. Она вспомнила все свои недавние сны, в которых туман тянулся к ней, клубился, будто хотел обнять или задушить. В этих снах она всегда слышала чей-то тяжёлый шаг за спиной.

– Хватит! – резко сказал Эмил, и его голос прозвучал грубо, будто он сам испугался. – Садись в машину. Сейчас же.

Мата ещё секунду стояла, не в силах оторваться от взгляда незнакомца. И ей показалось, что он шепнул что-то – беззвучно, губами. Может, её имя. Может, слово, которого она не знала.

А потом фигура начала таять. Не исчезать – именно таять, растворяясь в том самом тумане, из которого возникла.

Через несколько мгновений на дороге не было никого. Только туман шевелился и медленно тянулся к колёсам «УАЗика».

Эмил хлопнул дверцей, как будто этим звуком хотел разрушить колдовство.

– Сел в голову, и всё, – пробормотал он, резко трогаясь с места. – Таких полно.

Но Мата, садясь рядом, всё ещё чувствовала взгляд. Он висел где-то в затылке, как коготь, цепляющийся за душу.

И пока машина медленно набирала скорость, она думала только об одном: знал ли этот человек что-то… или он просто произнёс вслух то, чего она сама боялась больше всего?

Машина медленно тронулась вперёд, и гул мотора вновь прорезал вязкую тишину. Но туман не спешил рассеиваться, наоборот – он густел, как молоко в котле, и казалось, что дорога не ведёт вперёд, а кружит по одному и тому же месту.

Мата сидела молча, вцепившись в ремень безопасности, но мысли её всё ещё оставались возле того человека. Его взгляд будто въелся в неё, и от этого становилось не по себе.

– Ну и чертовщина, – первым нарушил молчание Эмил, резко дернув руль, объезжая яму. – Будто прямо со страниц бабкиных сказок вышел.

Она вздрогнула от его слов.

– Ты и сам слышал, что он сказал… Это ведь было не просто пустое пугало.

Эмил усмехнулся, но без радости.

– Сколько их по горам шатается, этих… шаманов да знахарей. Старики, которых деревня не приняла.

Мата повернула голову к окну. Сквозь стекло мелькали стволы деревьев – тёмные, чёрные от влаги, и каждое движение ветки казалось жестом чьей-то руки.

– Но ведь шаманы… их всегда уважали, разве нет?

Эмил кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Уважали. И боялись. Ты же помнишь, что рассказывала мама? Их сила – не от Бога и не от человека. Считалось, что шаман идёт туда, куда обычный смертный шагнуть не может. В нижний мир – за душами умерших.

– Я слышала, что шаманы не выбирают эту дорогу сами, – сказала она после долгой паузы. – Их будто бы забирают. Болезнь или гром, удар молнии… после этого человек уже не тот.

Эмил коротко хмыкнул:

– Удобная отговорка. Заболел – значит, тебя «избрали». Да мало ли… Когда я служил, у нас в части тоже один был такой. Всё про духов твердил, а на деле просто поехал крышей.

– А если нет? – перебила она тихо.

Он бросил на неё взгляд, и в его глазах мелькнула тревога, спрятанная за привычным скепсисом.

– Ты хочешь сказать, что этот тип… что он действительно что-то видел?

– Не знаю, – призналась она. – Но его слова… они звучали так, будто он говорил только со мной.

Эмил замолчал, сжав губы. Дорога всё больше уводила их в глубь тайги. Лес менялся: лиственницы редели, появлялись могучие кедры, чьи тёмные кроны заслоняли небо. Влажный воздух становился тяжелее, насыщеннее – пахло смолой, сырой землёй и чем-то ещё, горьким, как дым от костра.

– Ты ведь знаешь, – снова заговорил он, – шаманы Алтая всегда были особенными. Не такими, как в других местах. Наши не просто лечили болезни или гадали. Они умели вести людей через перевалы, через места, где дороги нет. Говорили, что они разговаривают с самим духом гор.

Мата слушала, и у неё внутри что-то дрогнуло.

– Значит, этот… – она замялась, подбирая слова, – он мог знать, что нас ждёт впереди?

– Да ничего он не знает, – отрезал Эмил. – Просто старый дурень, что прячется в лесу. Может, его свои выгнали за пьянство или за то, что колдовал неудачно. Таких хватает.

Но сам он говорил уже менее уверенно. Его руки сжимали руль слишком крепко, и на скулах гуляли жёсткие тени.

Мата снова уставилась в окно. Ветки деревьев царапали воздух, и ей чудилось, что в этом ритме есть музыка – как в удары шаманского бубна. Она почти слышала, как низкий гул перекатывается по воздуху, будто из самого тумана.

– Эмил, – произнесла она вдруг, не сводя взгляда с леса. – А если он был не простым человеком?

– Что ты имеешь в виду?

– Может, он и правда был шаманом. Или тем, кого называют «прогнанным». Ты слышал такие истории? Когда шаман теряет силу, его изгоняют. Он не человек уже, но и не дух. Где-то между.

Эмил вздохнул раздражённо, но в его голосе звучала тень сомнения:

– Да слышал я, конечно. Только это всё сказки, Мата. Сказки для тех, кто слишком много смотрит в туман.

Они замолчали. Машина грохотала по камням, в кабине пахло бензином и сырой тканью, но поверх всего висел запах тайги – тяжёлый, смолистый, как дыхание чего-то живого.

Мата прикрыла глаза, и перед ней снова всплыло лицо незнакомца. Его губы, что шепнули беззвучное слово. Его глаза, в которых мелькнул хищный блеск. И от этого воспоминания ей стало так холодно, словно туман просочился прямо под кожу.

Она открыла глаза и встретилась взглядом с братом.

– Знаешь, что самое странное? – сказала она тихо. – Я не чувствую, что он хотел зла. Но и добра в нём не было. Он просто… предупреждал. Как будто исполнял долг.

Эмил ничего не ответил. Только сильнее нажал на газ, и машина рванула вперёд, увозя их всё глубже в сердце тайги, где над дорогой склонились кедры и начиналась земля духов.

Дальше дорога оказалась слишком разбитой, и машина сдалась – колёса беспомощно буксовали в мокрой глине, мотор хрипел. Эмил выключил зажигание, с силой хлопнул дверцей и сказал с раздражением, за которым пряталось другое чувство:

– Дальше пешком.

Мата молча выбралась наружу. Сырой воздух ударил в лицо холодом, туман стелился между деревьев, как живое существо, пытаясь спрятать от них саму дорогу. Сзади машина быстро растворилась в белёсой завесе, будто её и не существовало.

– Вот и приехали, – бросил Эмил, закидывая за спину рюкзак. – Ноги у нас есть, и ничего страшного.

Они пошли вперёд по тропе, едва различимой между мхом и валежником. Земля под ногами была мягкой, вязкой, дышала влагой. Лес шептал вокруг – то ветви скрипели, то капли падали с веток на прошлогоднюю листву, и от этого звука становилось ещё тише, ещё тревожнее.

Мата шагала чуть позади брата, всматриваясь в его широкую спину. Он всегда казался ей сильным, надёжным, человеком, который знает, куда идёт. Его фигура резко вырисовывалась на фоне тумана: крепкие плечи, походка прямая и уверенная, как у охотника. В его лице было что-то хищное и в то же время простое, будто он принадлежал этой земле, этим горам. Высокие скулы, прямой нос, узкие глаза, которые щурились даже без солнца, – всё в нём напоминало о корнях, об их предках, которые жили в этих местах веками.

– Ты заметила, – вдруг сказал он, не оборачиваясь, – как он смотрел на нас? Тот старик. Будто знал, кто мы.

Мата сжала лямки своего рюкзака.

– А если и правда знал?

– Да ну тебя, – усмехнулся Эмил. – Ты всё веришь в эти сказки.

Она не ответила сразу. Лес шумел, туман стлался по земле, и ей вдруг показалось, что каждое слово, сказанное здесь, не исчезает, а остаётся висеть между деревьев, подслушанное кем-то невидимым.

– Я не верю, – наконец сказала она. – Но ты знаешь, в детстве я часто думала: а если в нас и правда что-то осталось? От предков.

Эмил тихо фыркнул, но не спорил. Они шли дальше, и тропа вела их всё выше, к перевалу. Мата почувствовала, как ноги наливаются тяжестью, но в этом было что-то правильное – словно сам лес проверял их, взвешивал каждое их движение.

Она украдкой взглянула на брата сбоку. Его лицо было сосредоточенным, чуть нахмуренным. Капли тумана осели на его чёрных волосах, коротко стриженных, и теперь они блестели, как иней. В его глазах, тёмных, почти чёрных, всегда скрывалось что-то упрямое. Но сейчас в них мелькало другое – тень тревоги, осторожность, которую он пытался спрятать под привычной бравадой.

– Эмил, – позвала она.

– А?

– Ты ведь тоже слышал, что он сказал про перевал.

Он не ответил сразу, шагал, тяжело дыша, будто обдумывал каждое слово.

– Слышал, – наконец буркнул он. – Только что с того? Пусть старики пугают друг друга.

Мата нахмурилась.

– Но он не выглядел просто сумасшедшим. Ты же знаешь, как они бывают. А этот… он говорил так, словно сам там был.

Эмил резко остановился и обернулся. Его лицо в этот миг было суровым, тёмным, как сама тайга.

– Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, он специально нас остановил. Может, хотел напугать. Может, отвадить. Но точно не просто так.

– А зачем?

Он пожал плечами.

– Может, потому что мы чужие. Мы ведь хоть и отсюда родом, но давно живём не в горах. Люди здесь это чувствуют. Они всегда чувствуют.

Слова брата задели её. В глубине души Мата и правда ощущала, что в этих местах она не своя. Горы, тайга – они будто смотрели на неё сверху вниз, как на пришлую. Даже туман казался густее именно там, где она проходила.

Они двинулись дальше. Ветки сосен нависали, иногда задевая их плечи, словно сами деревья хотели что-то сказать. Тропа становилась всё каменистее, а воздух гуще. Где-то вдалеке послышался гул – может, река, а может, ветер, заблудившийся в ущелье.

– А ты вообще веришь в шаманов? – спросила она спустя время.

Эмил хмыкнул, не оборачиваясь.

– Я верю в холод и голод. В то, что если не разведёшь костёр, то замёрзнешь. А в шаманов… если они и есть, то это просто люди, которые знают чуть больше других.

– Но ведь раньше… – начала она и замялась. – Раньше их боялись. Даже те, кто не верил.

– Потому что люди всегда боятся того, чего не понимают.

Они снова замолчали. Только шаги по мокрой земле, да дыхание. Мата чувствовала, как сердце бьётся сильнее, и не могла понять – от усталости или от слов брата.

И вдруг ей вспомнилось лицо того человека – шамана или отверженного. Его губы, шевелящиеся беззвучно, его глаза, в которых было что-то не человеческое. И мысль о том, что он сказал именно ей, снова пронзила холодом.

Она сжала кулаки и ускорила шаг, догоняя Эмила. В этот миг она остро ощутила: их дорога ведёт куда-то, где лес уже не просто лес, а хранитель тайн. И, может быть, именно поэтому им и встретился тот человек – чтобы предупредить.

Тропа всё вилась и вилась, то теряясь в тумане, то открываясь перед ними на несколько шагов. Лес дышал влажностью, и каждый вдох был густым, тяжёлым, словно в нём растворили землю и корни. Где-то далеко протяжно закричала птица, и этот звук эхом перекатился по ущелью.

– Глухарь, – сказал Эмил, прищурившись. – Или тетерев. Слышишь?

Мата кивнула, хотя не могла различить. Она никогда не была такой чуткой к лесу, как брат. Для неё все эти звуки сливались в один живой шум. Но Эмил, казалось, слышал каждую тень, каждый шорох.

На ветках мелькали сизые тени – стая кедровок перелетала от дерева к дереву, срывая шишки и споро улетая прочь. В чаще мелькнула белка, чёрная от влажности хвоя прилипала к её шерсти, но она ловко исчезла вверх по стволу. Даже соболь, редкий гость в этих местах, на мгновение показался среди корней, блеснув янтарными глазами, и так же быстро скрылся.

– Вот видишь, – ухмыльнулся Эмил. – Даже звери нас сторожат. Не зря старик говорил.

Мата не ответила, только плотнее закуталась в куртку. Её лицо казалось бледным на фоне тёмных волос, заплетённых в тугую косу, выбившиеся пряди прилипали к вискам. Высокие скулы, чуть раскосые глаза – та же кровь, что и у брата, но черты мягче, тоньше. Взгляд её всегда был сосредоточенным, будто она искала в вещах больше, чем они могли дать.

– Слушай, – вдруг сказал Эмил, оборачиваясь к ней. – Помнишь, как мы в детстве бегали к речке? Ты всегда боялась, что медведь выйдет.

Мата хмыкнула, но уголки губ всё же дрогнули.

– Я не боялась. Я просто знала, что ты всегда шумный. Вот и думала: если медведь появится, он первым тебя услышит.

– Ага, и первым сожрёт, да? – Эмил рассмеялся. – А ты тихая, хитрая. Спрячешься в кустах, и всё, нет сестры.

– Ну вот, значит, у каждого своя роль, – заметила она сухо, но в глазах мелькнула тёплая искра.

Глава 3: Шорохи Леса.

Идти становилось всё труднее: мох вязнул под ногами, камни прятались в листве, цепляясь за подошвы. Когда солнце, едва угадываемое в сером небе, стало клониться ниже, они нашли поляну для привала. Там, где тайга чуть расступалась, стояла одинокая берёза, под которой и решили поставить лагерь.

Эмил сразу занялся костром: ножом ловко расщеплял сырые ветки, выбирал сердцевину, сухую и светлую. Его движения были быстрыми, привычными, будто он делал это всю жизнь. Мата достала котелок, проверила запасы в рюкзаке. Холод, который шёл от земли, пробирал до костей, и огонь становился почти единственным спасением.

– Знаешь, что самое обидное? – сказал Эмил, раздувая первые искры. – В городе мы никто. Ты там – «отстранённая». Я – «работяга без толку». А здесь… здесь будто всё на своём месте.

Мата смотрела, как разгорается костёр, и молчала. Пламя отражалось в её глазах, делая их ещё темнее. Она редко позволяла себе такие разговоры, но слова брата задели её.

– Здесь всё тоже не наше, – тихо сказала она. – Мы чужие и здесь.

– Ха, – усмехнулся он. – Может, и так. Но костёр-то мы разожгли. Значит, хоть чуть-чуть своё.

Они сели ближе к огню, прислушиваясь к треску веток. Вокруг уже сгущались сумерки, и туман снова начал тянуться с долины, закручиваясь серыми петлями. Лес оживал другими звуками: где-то ухнула сова, из кустов донёсся шорох, словно там пробиралось что-то тяжёлое.

– Думаешь, медведь? – спросила Мата, вскинув голову.

– Ага, медведь, – ухмыльнулся Эмил. – Смотри, как подкрадывается: «Бу!» – он резко хлопнул её по плечу, и она вздрогнула, но тут же толкнула его в ответ.

– Дурак, – выдохнула она, и в голосе впервые за день прозвучало что-то живое, почти детское.

Они сидели молча ещё долго, слушая лес. Вспоминали детство: как зимой вместе катались с горы, как мать ругала за порванные штаны, как летом собирали кедровые шишки и забивались в сарай, чтобы их есть тайком. Эти воспоминания грели не хуже огня.

Мата смотрела на брата, и в какой-то миг её сердце сжалось – оттого, что он всё ещё казался тем мальчишкой, каким был когда-то. И одновременно – взрослым, сильным, упрямым. Она не знала, что ждёт их впереди, но в тот момент почувствовала, как тонко натянута нить между ними и этим лесом. Словно сама тайга прислушивалась к их словам, хранила их тайны и смех.

Огонь потрескивал неровно, и искры улетали вверх, растворяясь в чёрной тьме. Вокруг костра сгущалась ночь, становясь плотной, как ткань. Тайга шумела где-то далеко, будто сама дышала.

Эмил лежал на боку, подложив под голову рюкзак, и глядел на пламя. Его лицо, обычно светлое, оживлённое, теперь стало серьёзнее, будто лес выжигал из него привычную лёгкость. Мата сидела напротив, колени поджаты к груди, руки обхватили их, и её тёмный силуэт почти сливался с деревьями.

– Знаешь, – сказал Эмил после долгой паузы, – мне кажется, ты стала бояться людей больше, чем зверей.

Она не ответила сразу. Смотрела, как треснула ветка в костре и разломилась пополам, будто в этом звуке было что-то важное.

– Люди хуже зверей, – наконец произнесла она тихо.

– Ну это да… – протянул он, улыбнувшись краешком губ. – Но ведь не все.

Мата чуть склонила голову. Её волосы блеснули в свете огня, отбрасывая красноватые отблески на скулы.

– Все, – повторила она. – Рано или поздно. У каждого есть цена. У каждого есть тень. Я слишком хорошо это знаю.

Эмил вздохнул, перекатился на спину и уставился в темноту, где над верхушками деревьев угадывалось редкое, затянутое облаками небо.

– Ты всегда была чересчур… правильная, – сказал он. – Может, поэтому и одна.

Мата усмехнулась безрадостно.

– Я одна, потому что не умею доверять. Понимаешь? У меня это… как привычка. Я ищу ложь там, где её даже нет.

– Может, просто не встретила того, кто смог бы доказать обратное, – упрямо сказал Эмил. – Мама ведь всегда говорила: «у каждого человека есть своё дерево в лесу». Помнишь?

Она кивнула, и в её взгляде мелькнула тень боли.

– Помню. Она верила в это. Она вообще во всё верила… Даже когда уже умирала, всё равно улыбалась и говорила, что лес заберёт её мягко. А я тогда смотрела на неё и думала: «За что?» За что ей эта жизнь?

В лесу завыла сова, протяжно, и звук этот лег на паузу, как печать. Эмил приподнялся на локте, посмотрел на сестру.

– Она бы не хотела, чтобы ты вот так жила, – сказал он серьёзно. – С пустыми глазами и с этим вечным «никому не верю». Она ведь всегда повторяла: человек сильнее своей боли.

Мата провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть что-то невидимое.

– Может быть. Но я не такая, как она. Я – другое. Я вижу людей насквозь. Вижу, как они предают. Как у каждого в сердце уже приготовлен нож.

– Но у меня же нет, – тихо сказал Эмил.

Мата подняла взгляд. В темноте его глаза отражали отблески огня, и от этого казалось, будто они светятся изнутри. Она хотела что-то ответить, но слова застряли. Вместо этого она вздохнула, опустив голову.

Некоторое время они молчали. Треск костра стал громче, чем всё вокруг. Ночь будто слушала их, сгущаясь, подбираясь ближе.

– Помнишь, как она пела? – вдруг сказал Эмил. – Осенью, когда мы возвращались из леса с мешками шишек. Она всегда начинала тихо, а потом голос у неё поднимался, и казалось, будто сам ветер подпевает.

Мата закрыла глаза.

– Помню. Иногда мне кажется, что я слышу её до сих пор. В тумане. В этих горах. Словно она осталась в них.

– Может, так и есть, – сказал Эмил. – Может, она теперь и есть этот туман.

Они замолчали, и каждому вспомнился тот день, когда её не стало. Последний взгляд, последнее слово. Мата тогда впервые поняла, что жизнь не обещает справедливости.

Эмил потянулся рукой к костру, кинул туда ещё щепку. Огонь вспыхнул ярче.

– Знаешь, Мата, – сказал он уже мягче, – может, в этом и есть сила? В том, что мы помним её и идём дальше. Пусть даже никто другой нам не нужен. Главное – мы вдвоём.

Мата посмотрела на брата. Долго, серьёзно, будто пыталась запомнить его лицо именно таким – живым, упрямым, с искрой.

– Да, – тихо сказала она. – Мы вдвоём.

Ветер донёс запах сырой хвои и дыма, сова снова ухнула, а где-то далеко хрустнула ветка, как будто в темноте прошёл кто-то тяжёлый. Но они уже не слушали. Для них в эту минуту весь мир сузился до треска костра и двух голосов в осенней тайге.

Костёр чуть осел, и огонь стал медленнее пожирать сырые ветки. Вокруг него тьма сгущалась, впитывая звук, так что даже треск сучьев звучал гулко, как в пустой пещере. Эмил возился с котелком, подвесив его на самодельном штативе из рогатых веток. Запах закипающей воды вперемешку с дымом наполнил воздух – терпкий, горьковатый, такой, который всегда напоминает о детстве.

– Помнишь, как мы с тобой убегали, когда мама ругала нас? – вдруг сказал Эмил, улыбнувшись. – Прятались в кустах и делали вид, что мы разведчики.

Мата кивнула, и её губы тоже дрогнули в тени.

– Ты тогда всегда находил самый нелепый шалаш из веток и объявлял, что это «база». Мы сидели там до темноты, дрожа от холода, но упрямо не возвращались.

Эмил хмыкнул.

– А потом мама находила нас и делала вид, что сердится. Но ты-то знаешь, она никогда не могла долго злиться.

На минуту оба замолчали, будто позволив себе снова увидеть её, как она стояла на пороге, с руками в боках, но с глазами, в которых всегда пряталась тёплая улыбка.

– Тогда лес казался нам безопасным, – тихо произнесла Мата. – Мы думали, что он наш друг.

– А может, он и есть наш друг, – упрямо сказал Эмил, подбрасывая хворост. – Просто мы разучились это понимать.

Мата усмехнулась.

– Друг не смотрит на тебя так, как эти горы. Здесь всё будто чужое. Чужое и древнее.

Эмил приподнял брови, но не спорил. Вместо этого он налил горячей воды в металлическую кружку и протянул сестре. Та взяла её обеими руками, греясь, вдыхая пар.

– Ты же знаешь, – продолжил он чуть погодя, – у шаманов есть легенда. Про то, что каждый человек в лесу встречает «своё отражение». Оно может быть в звере, в камне, в человеке. И если ты отвернёшься – потеряешь себя.

Мата медленно поднесла кружку к губам, но не пила.

– Отражение? – переспросила она. – Звучит как чья-то сказка для детей.

– Может быть, – улыбнулся Эмил. – А может, и нет.

Они снова замолчали, слушая, как ветер проходит сквозь верхушки кедров. Ночь становилась гуще, и в темноте что-то ухнуло, будто камень скатился с обрыва. Мата невольно напряглась.

– Вот скажи, – произнесла она через минуту, – ты ведь всегда тянулся к этим историям. К шаманам, к их песням, к этим «духам». Почему?

Эмил пожал плечами.

– Потому что они – наши. Их сказки выросли отсюда, из этих гор. Всё остальное – чужое, привезённое. А шаманы знают то, что мы забыли.

Мата фыркнула.

– Знают? Или притворяются?

– Ты слишком подозрительная, – мягко сказал он. – А вдруг правда? Вдруг лес – живой, и в каждом дереве есть чей-то голос?

Она отставила кружку, посмотрела прямо на брата.

– Если и есть, то этот голос злой. Я это чувствую. Лес не прощает.

В её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, как будто туман изнутри. Эмил хотел было ответить, но замолчал, глядя в костёр. Искры взлетали и гасли, словно тонкие жизни, проживавшие всё в одно мгновение.

Через некоторое время он заговорил снова, но уже тише:

– Говорят, на Темном Перевале когда-то была деревня. Настоящая, большая. Но её будто стерло. Остались только каменные круги и несколько старых идолов.

Мата прищурилась.

– И что?

– А то, что жители деревни исчезли. Никто не знает куда. Шаманы говорят – их забрал лес. За то, что они перестали приносить дары.

– Это уже сказка, – отрезала Мата, но в голосе её не было уверенности.

Эмил усмехнулся.

– Ты всё время ищешь логику там, где её нет. Но не всё ведь объясняется.

– А я наоборот, ищу, – упрямо сказала она. – Если не искать – можно сойти с ума.

Эмил посмотрел на сестру долго, серьёзно.

– Может, ты уже сошла. Просто не замечаешь.

Она бросила в него сухую ветку, и на секунду костёр стал ярче. В её глазах мелькнула почти детская искра.

– Дурак, – сказала она.

Он улыбнулся, и напряжение спало. Они оба словно позволили себе чуть расслабиться – хоть на минуту.

В лесу снова раздался звук: где-то далеко каркнула ворона, и эхо её пронеслось по ущелью. Мата настороженно подняла голову.

– Слышал? – спросила она.

– Слышал. – Эмил пожал плечами. – Ничего. Ворона.

Но в его голосе тоже было что-то неуверенное.

Мата глубоко вздохнула, снова обхватила кружку ладонями.

– Всё равно… не нравится мне этот лес.

Эмил кивнул.

– Мне тоже. Но разве не в этом его сила?

Они сидели рядом, и костёр отражался в их глазах. Тайга слушала их молчание, как будто впитывала каждое слово. И чем дольше они сидели, тем отчётливее ощущалось – они здесь не одни.

Огонь медленно оседал, угли светились красным дыханием, похожим на сердце, что упрямо продолжает биться даже в усталой груди. Тени вокруг становились длиннее, и казалось, будто костёр освещает лишь маленький островок, а весь остальной мир исчезает в темноте.

Мата, подперев подбородок рукой, долго смотрела в пламя. В её взгляде не было покоя – только тяжесть, с которой невозможно примириться. Она заговорила первой:

– Скажи, Эмил… Ты когда-нибудь думал о смерти?

Брат удивлённо поднял голову, потом тихо усмехнулся.

– Странный вопрос. О ней все думают. Иногда.

– Нет. – Мата покачала головой. – Я не про «иногда». Я про то, когда думаешь всерьёз. Вот сидишь и понимаешь – всё равно придёт день, и всё кончится. Как бы ты ни держался.

Эмил опустил взгляд на угли. Его лицо подсвечивалось снизу, и в этот миг он казался старше, почти чужим.

– Да, – сказал он наконец. – Я думал. Когда мама умерла. Я понял, что смерть – это не что-то там, далеко. Она рядом. Просто обычно мы её не замечаем.

Мата вздохнула, но не отводила глаз от брата.

– А если… если она уже ходит за нами? Здесь?

Эмил вскинул голову, и в его глазах мелькнула странная искра – то ли страх, то ли азарт.

– Ты про шамана?

– Про лес, – жёстко сказала она. – Про всё это. У меня чувство, что мы идём не просто так.

Брат молчал, потом медленно, будто взвешивая каждое слово, ответил:

– Шаманы говорят: в каждом человеке живёт зверь. Иногда он спит, иногда – просыпается. У кого-то он вылезает наружу и сжирает всё. У кого-то остаётся внутри, точит, как ржавчина. А смерть… смерть – это просто миг, когда зверь наконец выходит и становится свободным.

Мата нахмурилась.

– Зверь? Внутри? Ты же не веришь в эту чушь.

– А если верю? – тихо спросил он. – Может, именно поэтому мы и есть такие, какие есть. Потому что в каждом из нас сидит что-то чужое.

Мата отвернулась, глядя в темноту, где между кронами медленно плыла сизая дымка.

– Тогда выходит, все мы – чудовища.

Эмил пожал плечами, не сводя с неё глаз.

– А разве нет? Люди убивают, предают, бросают друг друга. Зверь в нас гораздо честнее – он убивает потому, что голоден, а не ради выгоды.

Повисла долгая пауза. Слышно было только, как потрескивают сучья и как в темноте, далеко внизу, переговариваются какие-то ночные птицы.

– Ты всё время защищаешь этот лес, шаманов, их сказки, – тихо сказала Мата. – А я думаю, что ты просто боишься признать: внутри тебя тоже что-то есть.

Он резко посмотрел на неё.

– А внутри тебя – нет?

Она сжала губы. Ответа не последовало.

Несколько минут они сидели молча. Потом Эмил заговорил вновь, уже мягче:

– Помнишь, мама рассказывала, что у нас в роду были шаманы? Дед, прадед… Кто-то из них был хранителем перевала.

Мата нахмурилась.

– Я думала, это сказки.

– А если нет? – Эмил наклонился ближе к костру, и его лицо стало почти демоническим в отблесках огня. – Может, мы здесь не случайно. Может, всё давно решено за нас.

Мата резко выпрямилась.

– Не говори так. Ничего не решено. Человек сам выбирает.

Брат чуть улыбнулся, но в этой улыбке было что-то грустное.

– Ты всё время хочешь бороться. Но если судьба сильнее?

Мата подняла взгляд к небу – густое, затянутое облаками, оно казалось низким, как потолок. Ни одной звезды, только холодный туман, словно сама ночь не хотела открывать им свои тайны.

– Если судьба сильнее, – сказала она наконец, – тогда я хотя бы умру с открытыми глазами.

Эмил долго смотрел на неё, потом тихо произнёс:

– Может быть, в этом и есть твой зверь.

Снова наступила тишина. Только костёр догорал, выбрасывая искры в мрак, где они мгновенно исчезали. Тайга будто прислушивалась к их словам.

И в этой тишине Мата вдруг ясно почувствовала: кто-то рядом. Не зверь, не птица, не человек. Что-то иное, древнее, чьё дыхание растворялось в тумане вместе с их собственным.

Она медленно произнесла, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Эмил… Ты тоже чувствуешь?

Брат приподнял бровь.

– Что именно?

– Что мы здесь… не одни.

Эмил усмехнулся, но не так, как обычно. В этой усмешке не было лёгкости.

– Это лес. Он всегда живой. В нём полно глаз – звери, птицы… Даже деревья, если верить шаманам, умеют смотреть.

Мата покачала головой.

– Нет. Это другое. Как будто… что-то ждёт. Не зверь. Не человек.

Повисла пауза. Огонь треснул, выплюнув искру.

Эмил отвёл взгляд от сестры и какое-то время молчал, будто боролся с решением. Потом заговорил тихо, почти шёпотом:

– Знаешь, когда мама болела… Она много рассказывала мне о нашей семье. Больше, чем тебе.

Мата настороженно посмотрела на него.

– Почему?

– Может, потому что я слушал. Или потому что она боялась, что ты отнесёшься к этому, как к выдумкам. – Он наклонился к костру, протянул руки к теплу. – Но это не были выдумки.

Мата прищурилась.

– Ты о чём?

Эмил вдохнул глубже, будто собирался с силами.

– Она говорила, что наш род – не простой. Что среди наших предков были те, кого называли хранителями перевала. Люди, которые умели разговаривать с духами гор. Но за это они платили цену.

Ветер качнул кроны, и в паузе показалось, что лес сам подался ближе, слушая их.

– Какую цену? – спросила Мата, нахмурившись.

– Их судьба всегда была связана с жертвой. – Голос брата звучал глухо, будто слова были тяжёлыми. – Кто-то уходил в тайгу и не возвращался. Кто-то терял рассудок. Но главное – в каждом поколении кто-то должен был встретиться со зверем. И если он побеждал, то становился следующим хранителем. Если проигрывал – зверь забирал его силу.

Мата резко подняла голову.

– Зверем? Ты имеешь в виду легенды о том… о проклятии?

Эмил кивнул, не глядя на неё.

– Это не просто легенды. Мама знала больше, чем говорила вслух. Она боялась.

Мата замолчала, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Слова брата звучали слишком странно, слишком знакомо. В памяти всплыло лицо матери в последние месяцы – уставшее, с печалью, которую она никогда не объясняла.

– Но почему ты говоришь мне это только сейчас? – голос Маты дрогнул. – После её смерти прошло столько лет…

Эмил наконец взглянул на неё. В его глазах не было насмешки. Только тяжесть.

– Потому что именно сейчас это важно. Ты сама сказала – чувствуешь, что кто-то рядом. Может быть, ты права. Может, перевал уже выбрал нас.

Огонь треснул снова, и искры взметнулись, как маленькие звёзды, которым не позволили дожить до неба.

Мата закрыла глаза, пытаясь вытеснить нарастающую тревогу. Но она понимала: брат не шутит. И ещё – что он знает больше, чем говорит.

– Эмил… – тихо произнесла она. – А если мы не хотим? Если мы не выбрали это?

Он отвёл взгляд в сторону тумана, где еле слышно кричала ночная птица.

– Судьба не спрашивает, – сказал он наконец. – Особенно у тех, кто связан с перевалом.

Тишина накрыла их. Лес словно застыл, прислушиваясь к их разговору.

И Мата впервые за долгое время почувствовала страх – не тот, рабочий, когда выходишь на задержание или смотришь в глаза преступнику. Нет. Это был другой страх – древний, вязкий, как туман, идущий из глубин, где человек всегда чужой.

ГЛАВА 4: Когти Зверя.

Огонь трещал, подбрасывая в воздух красные искры, и лица брата и сестры то освещались, то снова погружались в густую тень. Туман окончательно окутал поляну, и казалось, будто вокруг костра – остров в бездонном море.

Эмил молчал дольше обычного. Он возился с сухой веткой, водя ею по земле, оставляя бессмысленные линии, словно пытался оттянуть момент, когда придётся сказать то, что он держал в себе.

– Знаешь, Мата… – начал он наконец. – Ты думаешь, что я позвал тебя сюда, чтобы отвлечь. Чтобы ты выдохнула, оторвалась от этого серого кома, в котором живёшь с тех пор, как тебя отстранили. Но это не вся правда.

Мата напряглась.

– Не вся?

Он кивнул, глядя в костёр, будто в пламени можно было найти оправдание.

– Я… давно чувствую, что лес тянет. Как будто зовёт. Мама говорила, что у нас в крови это есть. Что иногда перевал сам даёт знак, когда приходит время.

Мата нахмурилась, её губы сжались в тонкую линию.

– И ты решил привести меня сюда? В эту чащу, к чёрту на рога?

– Да, – честно сказал Эмил. – Потому что я знаю: опасность для нас – не в городе и не в твоей службе. Она здесь. В горах. И если мы будем её избегать, то только сделаем хуже.

Она резко повернулась к нему, глаза её блеснули в отблеске огня.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Я потеряла работу, потеряла веру в людей, а теперь ты хочешь, чтобы я поверила в… в сказки? В призраков и чудовищ?

– Это не сказки, – перебил он мягко, но твёрдо. – Это наша кровь. Наш род. Ты сама чувствовала, что в этом году осень не такая, как всегда. Ты видишь – ни золота, ни света. Только туман и холод. Это знак.

Мата отвернулась, стиснув зубы. Но в глубине души её колола неприятная мысль: он прав. Осень действительно была иной, будто сама природа решила показать ей её внутреннюю пустоту.

– А если ты ошибаешься? – прошептала она. – Если всё это лишь… тоска по маме, усталость, выдумки?

Эмил вздохнул. Его лицо осветилось огнём, и стало ясно видно, как в уголках глаз залегли морщины, которых раньше не было. Он казался старше своих лет.

– Может, и так, – сказал он. – Но если я прав – и мы отвернёмся от этого… то оно само придёт к нам. И будет хуже.

Повисла долгая пауза. Вдали, где лес переходил в склоны, протянулся вой. Не собачий, не волчий – слишком протяжный, слишком гулкий.

Мата вздрогнула.

– Ты это слышал?..

Эмил поднял голову, его взгляд врезался в туман. На лице мелькнуло то самое выражение, которое она знала с детства: серьёзность, за которой скрывалась решимость.

– Именно поэтому я тебя сюда и привёл, – тихо сказал он. – Чтобы мы встретились с этим лицом к лицу. Вместе.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что глубоко внутри она поняла – брат знал больше, чем говорил. И, возможно, именно он вёл её не только по тайге, но и к чему-то, что должно было случиться неизбежно.

Ветер налетел резким порывом, и пламя костра качнулось, расплескав тени по их лицам. В этот миг Мата впервые почувствовала: брат не просто её поддержка. Он хранит тайну, от которой уже нельзя отвернуться.

Мата сидела, обняв колени руками, её силуэт казался тонким и хрупким на фоне костра. Она была моложе брата всего на год – двадцать шесть, но сейчас, в это странное, тревожное время, она выглядела старше своих лет. В её лице проступали резкие алтайские черты: высокие скулы, тёмные, чуть раскосые глаза, густые брови. Когда-то эти глаза горели огнём – в детстве, в юности, на службе. Теперь же в них была усталость, словно и сама жизнь для неё потускнела, как обескровленные лиственницы вокруг.

Эмил, напротив, держался увереннее. Его фигура была шире, плечи – крепкие, руки жилистые, с мозолями, будто он всю жизнь работал с деревом или камнем. В его лице тоже угадывались черты предков: густые чёрные волосы, высокий лоб, тёмные глаза, которые сейчас отражали не пламя, а что-то более глубокое – тревогу и скрытую решимость.

Они сидели напротив друг друга, и между ними трещал костёр, словно единственный свидетель их разговора.

– Знаешь, – начал Эмил, осторожно, будто подбирал слова, – когда я говорил, что привёл тебя сюда не только ради прогулки… я не шутил.

Мата прищурилась.

– Я это поняла. Но пока звучит так, будто ты собрался меня напугать.

Он слабо усмехнулся, но улыбка тут же погасла.

– Пугать – нет. Но скрывать больше нельзя.

Она чуть подалась вперёд, и огонь осветил её лицо.

– Ну?

Эмил глубоко вздохнул, будто решался перейти грань.

– Я чувствую… что мы не зря родились здесь, на Алтае. Это место связано с нами сильнее, чем мы думаем. Мама когда-то говорила мне… правда, я был мал, ты ещё бегала босиком по двору… что наш род – не простой. Что в крови у нас есть память.

– Какая ещё память? – резко перебила она.

– Та, что живёт в легендах. Внутри. Не книжная, не из рассказов чужаков, а настоящая. Наши предки были шаманами, хранителями, проводниками. Они не просто собирали орехи и пасли скот. Они слышали, что говорит лес. Они знали, где просыпается тьма, и как её сдержать.

Мата фыркнула, но не слишком уверенно.

– Ты серьёзно? В двадцать семь лет рассказываешь мне сказки?

– А ты послушай, – твёрдо сказал он, и в голосе прозвучала та сила, что всегда останавливала её протесты. – Почему ты думаешь, что мама всегда избегала разговора о наших дальних родственниках? Почему она никогда не водила нас к тем, кто живёт ближе к Перевалу? Потому что там – место, где наша кровь помнит слишком многое.

Он посмотрел в темноту, туда, где между деревьями шевелились чёрные силуэты.

– Я не знаю всего. Но чувствую: то, что мы встретили утром на дороге, – не случайно. Этот человек… шаман, изгнанник, кто угодно – он говорил именно с тобой. Не со мной.

Мата нахмурилась, вцепившись в рукава куртки.

– И ты решил привести меня прямо сюда? Чтобы я встретилась с… с этим?

– Чтобы мы встретились, – поправил Эмил. – Но да, я верю: опасность связана с тобой.

Тишина накрыла их. Ветер шевельнул кроны кедров, и из-за их шелеста костёр вдруг показался слишком слабым.

– Скажи честно, – голос Маты дрогнул. – Ты думаешь… Зверь, о котором он говорил… ищет меня?

Эмил не сразу ответил. Его глаза блеснули в темноте, и он, наконец, кивнул.

– Думаю.

Мата вскочила, резко отошла от костра, будто жар пламени обжёг её кожу.

– Чёрт возьми, Эмил! Ты всегда был странным, но сейчас… сейчас это уже безумие! Я что, по-твоему, приманка для какого-то чудовища?

Он поднялся, шагнул к ней. Его голос стал мягче.

– Ты не приманка. Ты часть этого. Понимаешь? Может быть, именно потому, что ты не веришь – ты и нужна этому месту.

– Прекрати! – выкрикнула она, но в её голосе не было силы. Только отчаяние.

Эмил протянул руку, осторожно коснулся её плеча.

– Я привёл тебя сюда, потому что знаю: если мы сбежим, то всё равно не спрячемся. Лучше встретить то, что идёт, чем прятаться в четырёх стенах. Я не дам тебе быть одной.

Она закрыла глаза, в груди тесно сжалось. Слова брата били куда сильнее, чем холодный ветер.

Они замолчали. Вдалеке раздался новый звук: будто кто-то медленно ломал толстую ветку. Лес слушал их, отвечал на каждое слово.

И в этот момент Мата поняла: брат говорил не из пустых страхов. Он действительно верил. И если он прав – то ночь только начинается.

– Ты и правда веришь во всё это? – наконец спросила Мата, глядя на него из-под бровей. – В предков, в кровь, в какие-то голоса леса? Эмил, ты меня пугаешь. Или… глумишься?

– Глумлюсь? – он усмехнулся, но без радости. – Хочешь верь, хочешь нет, но смеяться тут не над чем.

Она отвернулась, обняла себя руками.

– Ты же понимаешь, как это звучит? Ты – взрослый мужчина, а рассуждаешь, будто ребёнок, который переслушал сказки стариков. Я… я не могу в это верить, Эмил.

– Потому что страшно, – спокойно сказал он.

– Нет! – резко возразила она. – Потому что это глупость. Всё можно объяснить. Даже то, что мы встретили на дороге. Алтай всегда был полон чудаков. Шаманы, сказители, те, кто торгует легендами, – чем это отличается?

Он медленно покачал головой, и его глаза блеснули в темноте.

– Разница в том, что легенды живут дольше людей. Они не уходят, когда умирают те, кто их рассказывает.

Мата резко выдохнула, как от толчка.

– Чёрт… да ты сам веришь в то, что говоришь.

– Верю. – Он посмотрел в сторону леса, словно туда, где скрывалось невидимое. – И если хочешь знать правду – я верю в это больше, чем в свой завтрашний день.

Она отвернулась обратно к костру, злобно подбросила в огонь ветку, и искры взвились в воздух.

– А я не верю. Я не могу. Иначе я сойду с ума.

Снова тишина. Только потрескивание сучьев да тихий вой ветра где-то на перевале.

Эмил сел рядом, чуть ближе, но не стал её касаться – знал, что сейчас она оттолкнёт.

– Ты не обязана верить. Но это не изменит того, что есть.

Мата закрыла лицо руками и прошептала в них:

– Я думаю, ты просто… не отпустил маму. Тебе легче верить в то, что мы «связаны» с этим лесом, чем признать, что всё – пустота.

Он сжал губы, но не возразил. В глазах его мелькнула боль, знакомая ей ещё с детства. Та боль, которую он прятал за упрямством.

Они снова замолчали. Только костёр догорал, и с каждой минутой темнота становилась плотнее. Казалось, что лес сгущается вокруг, что чёрные стволы деревьев подбираются ближе.

Мата упрямо смотрела в пламя, будто хотела прожечь его взглядом, но в глубине души, там, куда она сама боялась заглянуть, поднимался холодный страх. Она всё ещё убеждала себя, что брат глумится или слишком увлёкся байками. Но её руки дрожали. И чем дольше они сидели, тем яснее становилось: это не смех и не игра.

– Ты молчишь, – сказала Мата наконец, глядя на пламя. – Обычно ты любишь говорить.

– А я думаю, – ответил он спокойно. – Думаю, как нам быть дальше.

– Ты всегда думаешь за двоих, – она усмехнулась, но в её усмешке не было тепла. – А мне остаётся только верить или не верить.

Он бросил в костёр щепку.

– Ты сама выбираешь. Только не говори, что я глумлюсь.

Она резко повернулась к нему.

– А что мне думать? Ты тащишь меня в лес, рассказываешь о каких-то предках, шаманах, о «звере в тумане»… Эмил, мы не дети. Это всё сказки.

– Мы не дети, – согласился он. – Но сказки – это то, что держит народ. Без них – мы ничто.

– Народ? – горько усмехнулась она. – Я что-то не чувствую за собой толпу. Я чувствую только пустоту.

Он посмотрел на неё пристально.

– А я чувствую другое. Я чувствую, что ты – последняя, кто ещё может нести это дальше.

– Господи, – она зажмурилась и уткнулась лбом в колени. – Ты правда веришь, что я какая-то избранная? Эмил, это безумие. Это звучит, как… как издёвка.

– Я не издёвку говорю, – его голос стал твёрже. – Я говорю то, что знаю.

Ветер прошумел в кронах, и они оба замолкли. Лес будто слушал их. Каждый шорох теперь отдавался внутри, заставляя Мату вздрагивать.

– Ты слышишь? – вдруг спросил Эмил.

Она подняла голову.

– Что?

– Тишину. – Он кивнул в сторону тёмных деревьев. – В этом лесу всегда кто-то движется. Птицы, звери, даже ночью. Но сейчас – ничего.

Она прислушалась. И правда – ни стрёкота кузнечиков, ни уханья совы, ни треска ветки под лапой зверя. Только костёр, только их дыхание.

– И что? – она старалась говорить твёрдо, но в её голосе прозвучала дрожь. – Ты хочешь сказать, что это тоже твой «зверь»?

– Я хочу сказать, что лес нас слушает. И решает, пустить ли дальше.

Она нервно рассмеялась.

– Ну вот, началось. Ты серьёзно думаешь, что деревья что-то решают?

– Не деревья, – поправил он. – Духи.

Она отмахнулась, но смех её быстро сошёл на нет. Внутри всё сжималось.

– Знаешь, – тихо произнесла Мата, – если бы мама была жива, она бы смеялась вместе со мной. Она всегда говорила: «Не придумывай страшилок, жизнь и так страшная».

Эмил опустил голову.

– Мама знала больше, чем говорила. Она просто берегла нас.

Мата почувствовала, как горло сжалось. Она вспомнила их мать – мягкие черты лица, усталые глаза, запах хлеба, когда та возвращалась с работы. Воспоминание ударило так резко, что ей захотелось встать и уйти.

– Не надо… – прошептала она. – Я не могу сейчас о ней.

Эмил вздохнул, но не отступил:

– Она тоже слышала. Она знала, что наша кровь – не простая.

Мата вскинулась.

– Хватит! Ты специально меня мучаешь.

– Я спасаю тебя, – резко ответил он. – Я привёл тебя сюда не для орехов. Я привёл тебя сюда, потому что знаю: рядом что-то уже движется. И это не остановить в райцентре за окнами дома. Это придёт к тебе само.

Она уставилась на него широко раскрытыми глазами. Лицо её побледнело.

– Ты… ты правда думаешь, что я в это поверю?

Он выдержал её взгляд.

– Ты можешь не верить. Но это не изменит того, что уже идёт.

Мата отвернулась, резко смахнув слезу. Внутри боролось сразу два чувства – злость и страх. Ей хотелось крикнуть, что он сумасшедший, что он играет с её разбитым состоянием. Но в то же время она знала: ни разу в жизни он не говорил ей то, во что сам не верил.

Тьма вокруг стала ещё плотнее, костёр трещал громче, и казалось, что их маленький лагерь – единственное пятно жизни в безмолвной, чужой тайге. Лес не шумел, не двигался, только смотрел на них, и Мата впервые за долгое время почувствовала: она маленькая, уязвимая и – не одна.

Наконец, она не выдержала:

– Скажи честно… зачем ты тогда усмехнулся? Перед ним.

Эмил вскинул глаза и на миг будто растерялся, но тут же скривил губы в той самой полуулыбке, что так раздражала её с детства.

– А что мне оставалось? Этот старик смотрел так, будто он уже выкопал нам могилы. Если бы я тогда дал слабину, ты бы испугалась куда больше.

Мата покачала головой, подбрасывая в костёр сухую щепку.

– Ты ошибаешься. Я испугалась именно из-за твоего смеха. Поняла, что ты что-то скрываешь. Что тебе тоже страшно, только ты не признаёшься.

Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, на котором огонь вырезал резкие тени.

– Может, и так. Но я всю жизнь привык прятать страх за усмешкой. Так проще. Даже когда отец умер, я первым делом пошутил. Помнишь?

Она кивнула. Помнила слишком хорошо – и ту нелепую шутку, и то, как смех брата резал ей уши в тот день, когда весь мир рушился.

– А ты? – спросил он тише. – Почему тогда поверила сразу? Ты ведь всегда была скептичной, не верила в деревенские байки.

Мата подняла глаза на огонь, словно в его пляске могла найти ответ.

– Потому что его слова легли прямо туда, где у меня пустота. Он сказал «зверь ищет тебя»… и я будто услышала то, что уже давно чувствовала, но боялась назвать.

Эмил нахмурился.

– Ты думаешь, он говорил именно про тебя?

– Я не знаю, – она замялась, затем добавила: – Но это прозвучало так, будто он видел меня насквозь. Не полицейского, не упрямую женщину, а то, что глубже. И от этого стало страшнее всего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.