Моше Маковский
Проект «Перемена»

Глава 1. Последний урок

Кабинет истории номер 307 был похож на портал в другое время. Не в то, что застыло на пожелтевших картах, развешанных по стенам – с границами давно не существующих империй и маршрутами забытых экспедиций. Он был порталом во время, где можно было думать. Настоящий островок свободы, зажатый между стерильной белизной кабинета химии и удушающей правильностью кабинета русского языка и литературы.

Сентябрьское солнце, уже не такое наглое, как летом, пробивалось сквозь пыльные стекла и заливало класс теплым, медовым светом. Оно высвечивало витающие в воздухе частички мела, превращая их в мириады крошечных звезд. Лёва Соколов любил этот свет. Он делал старые деревянные парты, испещренные поколениями учеников, похожими на палубу старинного корабля, готового вот-вот отправиться в плавание. И капитаном этого корабля был Андрей Викторович Романов.

Романов не был похож на других учителей. Он не ходил – он перемещался по классу, словно энергия, заключенная в человеческую оболочку. Потрепанные джинсы, вечно закатанные рукава клетчатой рубашки и глаза, в которых не было ни капли той смертной тоски, что Лёва видел у большинства педагогов. В его глазах был азарт.

– Итак, – Романов оперся бедром о край стола, скрестив руки на груди. – Мы с вами прошли двадцатый век. Век войн, революций, великих потрясений и великих идей. А теперь вопрос на засыпку, господа историки. Представьте: вы не согласны. Система, правительство, директор школы, в конце концов, – он подмигнул, – принимает решение, которое кажется вам в корне неверным, несправедливым. Ваши действия?

Лес рук. Первым, как всегда, был Костя Рябов, капитан школьной сборной по баскетболу.

– Силой, – без раздумий бросил он. – Если правда на твоей стороне, надо ее отстоять. Собраться и навалять.

Класс одобрительно загудел. Идея была простой и понятной.

– Хорошо, Костя, принимается. Прямое действие, – кивнул Романов. – Но история учит нас, что сила рождает ответную силу. И чаще всего, у системы ее больше. Кто еще?

Тянет руку Марина Ветрова, отличница с первой парты. Ее спина всегда была идеально прямой, словно за плечами не рюкзак, а невидимый корсет из ответственности.

– Нужно действовать в рамках закона. Написать коллективное письмо, обратиться в вышестоящие инстанции, создать петицию.

– Логично, Марина. Цивилизованный путь, – Романов задумчиво потер подбородок. – Но что, если "инстанции" вас не слышат? Что, если ваши письма тонут в бюрократическом болоте?

И тут, не дожидаясь, пока ее вызовут, в разговор ворвалась Алиса Королёва. Она сидела у окна, и солнечный свет зажигал в ее рыжих волосах огненные искры.

– Нужно сделать так, чтобы они не смогли не услышать! Шум! Максимальный! Снять вирусный ролик, запустить хэштег в соцсетях, написать в популярные паблики. Сделать так, чтобы проблема стала видимой для всех. Чтобы им стало стыдно молчать!

Ее слова прозвучали как выстрел. Алиса вся была такой – резкой, быстрой, как вспышка. Она жила в ритме новостной ленты, и ее оружием был смартфон, который она сейчас сжимала в руке.

Романов улыбнулся.

– Медиа-резонанс. Отличный инструмент двадцать первого века. А что скажешь ты, Соколов?

Лёва не тянул руку. Он просто ждал. Он знал, что Романов спросит его. Он медленно поднял глаза от своей тетради, где вместо конспекта был набросан сложный ментальный лабиринт из стрелок и понятий.

– Я думаю… – начал он, подбирая слова, – что все это может сработать. Но только при одном условии. Если за этим стоит идея, которая сильнее, чем страх. Ганди не просто ходил в соляные походы. Он дал индийцам идею ненасильственного сопротивления – сатьяграхи. Мартин Лютер Кинг не просто выводил людей на марши. Он дал им мечту. Шум без идеи – это просто истерика. А идея без поддержки – это просто слова. Нужна… критическая масса. И символ. Как желтые ленты или гвоздики. Что-то простое, что объединит всех и покажет, что несогласных – много.

Он замолчал, чувствуя, как щеки начинают гореть. Он всегда слишком увлекался. Тимур Хасанов, его сосед по парте, который весь урок молча ковырялся в своем стареньком ноутбуке, на секунду оторвался от экрана и с интересом посмотрел на Лёву.

В классе повисла тишина. Романов смотрел на Лёву долго, и в его взгляде смешались одобрение и какая-то взрослая грусть.

– Критическая масса и символ… Запомните эти слова, ребята. Это, пожалуй, самое важное, что вы должны вынести из истории двадцатого века. Не даты и не имена генералов. А то, как одна сильная идея, поддержанная многими, может изменить мир без единого выстрела.

Прозвенел звонок, резкий и оглушительный, безжалостно разрывая магию момента. Класс ожил, зашумел, задвигались стулья, захлопали учебники. Урок окончен. Реальность вернулась.

Лёва не спешил. Он смотрел, как Андрей Викторович стирает с доски схему Версальского договора, и чувствовал странную тоску. Такие уроки были глотком свежего воздуха в душной атмосфере школы, где все было подчинено одной цели – подготовке к ЕГЭ. Сдать. Поступить. Забыть. Романов был единственным, кто учил их не забывать, а понимать.

Дверь кабинета тихо открылась. На пороге стояла завуч, Ольга Николаевна Ветрова. Мать Марины. Подтянутая, в строгом сером костюме, с прической, которая, казалось, не знала, что такое ветер. Ее появление всегда замораживало воздух. Шум в классе мгновенно стих. Даже те, кто уже был в дверях, замерли.

Марина вжалась в стул, опустив глаза.

Ольга Николаевна не смотрела на учеников. Ее взгляд был прикован к Романову.

– Андрей Викторович, – ее голос был таким же серым и безжизненным, как ее костюм. – Зайдите к директору. Немедленно.

В слове "немедленно" не было просьбы. Только холодный металл приказа.

Романов положил тряпку, медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но Лёва, который научился читать своего учителя, заметил, как напряглись желваки на его скулах.

– Хорошо, Ольга Николаевна. Я сейчас подойду.

Завуч не ответила. Она просто развернулась и ушла, оставив за собой шлейф из тишины и тревоги.

Лёва смотрел на спину Романова, который, не оборачиваясь, собирал свои вещи в старый портфель, и не мог отделаться от липкого, неприятного чувства. Это был не просто вызов к директору. Так не вызывают, чтобы обсудить успеваемость. Так вызывают, чтобы вынести приговор.

Что-то в их маленьком, но свободном мире кабинета 307 только что безвозвратно сломалось. И он еще не знал, что осколки этой поломки скоро порежут их всех.

Глава 2. Приказ №227

Утро следующего дня было серым и безликим. Солнце, еще вчера такое щедрое, спряталось за плотной пеленой облаков, и мир за окном потерял все свои теплые краски. Школа встретила учеников непривычной, напряженной тишиной. Не той, что бывает во время контрольных, а звенящей, полной недомолвок и перешептываний.

Новость распространялась не официально, а как вирус, перескакивая из одного чата в другой, передаваясь тихим шепотом в углах коридоров. «Романов ушел». «Сам ушел». «Да не сам, его ушли!». Каждая версия обрастала новыми подробностями, одна фантастичнее другой. Говорили, что его застали с запрещенной литературой, что он поссорился с самой Заславской, что его переманили в престижный лицей. Но все сходились в одном – школа потеряла что-то важное.

Эпицентром всеобщего внимания стал стенд с расписанием в главном холле. Обычно на него бросали лишь беглый взгляд, но сегодня там, пришпиленный к пробковой доске четырьмя блестящими канцелярскими кнопками, висел свежий, еще пахнущий принтером лист.

ПРИКАЗ №227

Сухая, как прошлогодний лист, шапка документа уже вызывала отторжение. Лёва, протиснувшись сквозь толпу, впился в него взглядом. Номер. Они не могли не понимать, что делают. Приказ №227 – «Ни шагу назад!». Сталинский приказ времен Сталинградской битвы. Жестокий, бескомпромиссный, не оставляющий выбора. Это не было совпадением. Это был сигнал. Насмешка.

Дальше шел канцелярский яд, который убивал любой смысл, оставляя лишь форму. «В целях повышения качества образовательного процесса…», «для концентрации усилий на подготовке к итоговой аттестации…», «в связи с необходимостью оптимизации внеурочной деятельности…». Лёва читал, и внутри него нарастал холодный, ясный гнев. Он видел за этими безликими формулировками трусливое желание администрации прикрыть собственную некомпетентность и страх.

А потом шел главный пункт. Тот, что превращал тихое недовольство в гул разъяренного улья.

«…приостановить на неопределенный срок деятельность всех творческих кружков, студий и проведение массовых культурных мероприятий, включая ежегодный фестиваль „Вечер талантов“».

«Вечер талантов» был для школы не просто концертом. Это была ежегодная отдушина, территория полной свободы, где двоечники становились рок-звездами, а тихие отличницы читали со сцены свои стихи, от которых замирал зал. Это было единственное событие, которое делало их не просто набором учеников, а школьным братством. И теперь его отбирали.

– Они что, серьезно? – голос Алисы Королёвой, прозвучавший за спиной Лёвы, был полон звенящего металла. Она не спрашивала, она констатировала. – Они отобрали Романова, а теперь решили отобрать и всё остальное? Чтобы мы превратились в роботов для сдачи ЕГЭ?

Она выхватила телефон и сфотографировала приказ. Щелчок затвора прозвучал в оглушенной тишине как выстрел.

– Это нужно всем показать, – бросила она, ее пальцы уже летали по экрану.

Толпа вокруг стенда росла. Кто-то растерянно молчал, кто-то возмущенно шептался. Костя Рябов, пробившийся вперед, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его группа репетировала для «Вечера талантов» последние два месяца. Для них это был шанс.

Лёва отошел от стенда. Он смотрел не на приказ, а на лица. На растерянность, гнев, обиду и, главное, на бессилие. Каждый по отдельности был недоволен, но вместе они были просто толпой, не знающей, что делать.

Критическая масса. Символ.

Слова Романова с последнего урока всплыли в памяти так ясно, словно он произнес их только что. Вот она, критическая масса, прямо здесь, в школьном холле. Но она была аморфной, растерянной. Ей нужен был толчок. Идея.

Он увидел Марину Ветрову. Она стояла в стороне, бледная, и смотрела на приказ с таким ужасом, будто это был ее собственный смертный приговор. Их взгляды встретились. Лёва увидел в ее глазах страх и стыд. Она знала. Знала заранее. И ничего не сказала.

Прозвенел звонок, но его почти никто не услышал. Толпа нехотя начала рассасываться. Ученики брели в свои классы, но это было уже другое утро, другая школа. Атмосфера праздника, который всегда царил перед «Вечером талантов», сменилась похоронным настроением. У них украли не просто концерт. У них украли часть их жизни.

Лёва шел по коридору, и в голове его стучало: «Приказ №227. Ни шагу назад». Администрация школы объявила им войну. Войну без правил, прикрываясь заботой об их будущем. И он вдруг понял, что отступить – значит, согласиться. Признать, что ты просто винтик в системе, у которого нет ни голоса, ни права на мечту.

А он не был согласен.

Глава 3. Разговоры после уроков

Дом встретил Лёву тишиной и запахом маминого яблочного пирога. Обычно этот запах действовал как успокоительное, обещая уют и безопасность, но сегодня он лишь подчеркивал пропасть между спокойным, предсказуемым миром родительской квартиры и бурей, бушевавшей в Лёвиной душе. Он бросил рюкзак в угол коридора с таким грохотом, будто тот был набит не учебниками, а камнями несправедливости.

– Лёв, это ты? Мой руки и за стол! – донесся голос мамы из кухни.

За ужином все было как всегда. Отец, уставший после работы в своем конструкторском бюро, рассказывал про новый проект и нерадивых подрядчиков. Мама, преподавательница младших классов, делилась забавными историями про своих первоклашек. Они жили в своем мире, мире взрослых проблем и маленьких радостей, и Лёва чувствовал себя за этим столом иностранцем, который плохо понимает язык местных.

Он дождался, пока отец сделает паузу, чтобы отпить чай, и решился.

– У нас Романова уволили, – сказал он в пространство между салатницей и сахарницей.

– Какого Романова? – Отец поднял на него глаза. В них читалась усталость, а не интерес.

– Историка. Андрея Викторовича.

– А, этот, молодой, – кивнула мама. – Который в джинсах ходит? Наверное, нашел место получше. В частную школу ушел, там платят больше.

– Его не "ушел", его "ушли", – отчеканил Лёва, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. – И отменили "Вечер талантов". Выпустили приказ под номером двести двадцать семь.

Он выжидающе посмотрел на родителей. Он ждал возмущения, поддержки, совета. Но отец лишь пожал плечами.

– Ну, уволили и уволили. Мало ли учителей меняется. Нам тоже в свое время не все нравились, ничего, пережили. А вечер ваш… Лёв, у тебя на носу одиннадцатый класс. Тебе о репетиторах думать надо, а не о песнях и плясках. Дирекция, может, и правильно делает, что гайки закручивает. Дисциплина еще никому не вредила.

Слова отца были гладкими, обкатанными, как морская галька. Он говорил ими уже много лет, по любому поводу. Дисциплина. Порядок. Не высовывайся. Пережили. Лёва почувствовал, как между ним и отцом вырастает невидимая стеклянная стена. Он видит его, слышит, но достучаться не может.

– Пап, ты не понимаешь, – он попытался еще раз. – Это был единственный нормальный учитель! Единственный, с кем можно было спорить, думать! А приказ? Это же просто издевательство, плевок в лицо!

– Лёвушка, ну какие плевки, что ты придумываешь, – мягко вмешалась мама. – У директора свои резоны. У нее отчетность, показатели. Ей нужно, чтобы все хорошо сдали ЕГЭ. Она за вас же и переживает. Поешь лучше пирога, еще теплый.

И это было все. Разговор закончился, не успев начаться. Его бурю, его праведный гнев, его чувство поруганной справедливости просто накрыли салфеткой и предложили съесть кусок пирога. Он молча доел ужин, чувствуя во рту не вкус яблок и корицы, а горечь тотального непонимания.

Вечером он заперся в своей комнате. Книги на полках смотрели на него молчаливыми друзьями. Тацит, Ключевский, Эйдельман. Все то, что он полюбил благодаря Романову. Он сел за ноутбук, открыл пустой документ. Пальцы сами забегали по клавиатуре, выплескивая на экран все, что накопилось за день.

Но это не был истеричный крик души. Годы, проведенные за изучением истории, научили его облекать эмоции в структуру и логику. Он писал не о том, как им "плохо" и "обидно". Он писал о прецеденте.

«Сегодня в нашей школе был подписан Приказ №227, – начинался текст. – Случайное совпадение? Вряд ли. Для тех, кто не помнит историю, Приказ №227 „Ни шагу назад!“ – один из самых страшных документов Великой Отечественной. Он вводил заградотряды и штрафбаты, он запрещал отступать под страхом смерти. Его целью была победа любой ценой. И сегодня нам, ученикам, тоже предлагают победу. Победу в виде высоких баллов на ЕГЭ. А ценой этой победы должно стать все, что делает школу живой: творчество, общение, право на собственное мнение. Нас призывают „ни шагу назад“ от подготовки к экзаменам. Но на самом деле нас заставляют сделать огромный шаг назад – в мир, где человек лишь функция, а школа – конвейер по производству усредненных результатов…»

Он писал долго. Проводил параллели, приводил цитаты, вспоминал уроки Романова. Он писал о том, что увольняя одного учителя, система показывает всем остальным: «Не высовывайтесь. Будьте как все». А отменяя единственный островок свободы, «Вечер талантов», она говорит ученикам: «Не творите. Потребляйте».

Когда он закончил, на душе стало немного легче. Он перечитал текст, исправил пару опечаток и, нажав кнопку «Опубликовать», откинулся на спинку стула. Он не ждал многого. Пара сочувствующих лайков от одноклассников, может, какой-нибудь комментарий. Это был просто способ не сойти с ума от бессилия.

Он уже собирался выключить ноутбук, когда в углу экрана всплыло уведомление мессенджера. Одно короткое сообщение. От Алисы Королёвой.

«Хватит писать. Пора делать».

Лёва замер. Сообщение горело на экране, как неоновая вывеска в сером, безликом городе. Это не было сочувствие. Это был вызов. И в этот момент, в этой маленькой темной комнате, Лёва Соколов впервые за весь день почувствовал, что он не один.

Глава 4. Штаб в подземелье

Сообщение от Алисы было похоже на шифровку из шпионского фильма: «После седьмого урока. Подвал под спортзалом. Вход за старыми матами. Пароль: "Ни шагу назад"». Лёва несколько раз перечитал короткий текст, чувствуя, как по спине пробежал холодок – смесь страха и азарта. «Пора делать» – это уже не просто слова. Это было приглашение.

Подвал под спортзалом был школьной легендой, местным Бермудским треугольником, куда десятилетиями ссылали все ненужное. Сломанные парты, скелеты для кабинета биологии, у которых не хватало ключевых костей, пыльные глобусы с контурами СССР, списанные спортивные снаряды. Большинство учеников боялись туда даже заглядывать, пересказывая байки о крысах размером с кошку и призраке старого трудовика.

Спустившись по гулкой бетонной лестнице, Лёва очутился в царстве пыли и забвения. Воздух был спертым, пахло сыростью и старой бумагой. Единственным источником света была тусклая лампочка под потолком, отбрасывающая длинные, пляшущие тени. За горой истлевших гимнастических матов обнаружилась неприметная дверь. Лёва неуверенно постучал.

– Пароль? – донесся приглушенный голос Алисы.

– Ни шагу назад, – чуть громче, чем следовало, ответил Лёва.

Дверь со скрипом отворилась. За ней оказалась просторная комната, бывший склад или архив. Вдоль стен громоздились стеллажи с пожелтевшими папками. Посередине кто-то уже сдвинул несколько уцелевших парт, соорудив подобие стола для переговоров.

Алиса была не одна. Рядом с ней, скрестив на груди мощные руки, стоял Костя Рябов. Он привел с собой двух парней из баскетбольной команды, которые молчаливо маячили за его спиной, как телохранители. В углу, уже раскрыв свой старенький ноутбук, сидел Тимур Хасанов. Он словно сросся с этим местом, его темный худи делал его почти невидимым среди теней.

– Соколов, проходи, не стесняйся, – кивнула Алиса. В ее голосе не было обычной иронии, только деловая сосредоточенность. – Ждем еще одного человека.

– И зачем этот цирк? – пробасил Костя, обводя взглядом их убежище. – Могли бы просто в столовке собраться. Что мы тут прячемся, как первоклашки?

– Потому что в столовке у стен есть уши, Рябов, – отрезала Алиса, не отрываясь от экрана смартфона. – А у некоторых ушей есть фамилия Ветрова. Если мы хотим что-то сделать, первое правило – конспирация.

Костя хмыкнул, но спорить не стал. Он был человеком действия, и вся эта подготовка казалась ему пустой тратой времени. Его план был прост: собрать всех, кто недоволен, и пойти к директрисе. Стенка на стенку.

Лёва сел за импровизированный стол, чувствуя себя неуютно под взглядами баскетболистов. Он не привык быть в центре внимания. Он был наблюдателем, аналитиком.

– Я прочитала твой пост, – сказала Алиса, наконец подняв голову. – Хорошо пишешь. Умно. «Критическая масса», «символ»… Есть конкретные предложения?

Лёва кашлянул. Все взгляды устремились на него.

– Я думаю… нельзя действовать в лоб. Костя прав, нас много, но система всегда сильнее, если играть по ее правилам. Они ждут, что мы устроим скандал, сорвем уроки. Это даст им повод нас наказать и выставить идиотами.

– И что ты предлагаешь? В тряпочку молчать? – снова влез Костя.

– Нет. Я предлагаю партизанскую войну, – Лёва почувствовал, как к нему возвращается уверенность. Это была его территория – территория идей. – Мы должны действовать асимметрично. Они давят силой – мы отвечаем умом. Они запрещают – мы создаем свое.

– Это как? – Алиса подалась вперед, в ее глазах загорелся интерес.

– Во-первых, информация. Нам нужен свой канал. Анонимный. Telegram, подкаст, что угодно, – Лёва посмотрел на Тимура. Тот молча кивнул, не отрывая взгляда от экрана. – Мы будем не просто жаловаться, а объяснять. Разбирать их приказы, показывать их абсурдность. Говорить о Романове. Дать голос тем, кто боится. Во-вторых, акции. Не забастовки, а флешмобы. Умные, креативные. Чтобы привлечь внимание, но не дать повода для наказания. И в-третьих… – он сделал паузу, – нам нужен символ. Что-то простое, что покажет, сколько нас.

В этот момент дверь снова скрипнула. На пороге, кутаясь в тонкую куртку, стояла Марина Ветрова. Она была бледной и выглядела так, будто совершила преступление.

Костя напрягся. Его друзья угрожающе качнулись вперед.

– А она что здесь делает? – прорычал он. – Пришла мамочке доложить?

Марина вздрогнула, но не отступила. Она подняла глаза, в которых стояли слезы, но голос ее был твердым.

– Я знаю, что вы думаете. Но я не с ней. Я с вами.

Она подошла к столу и положила на него телефон. На экране была открыта переписка.

– Это не просто самодурство, – тихо сказала она. – Через два месяца в школе комплексная аттестация. От нее зависит рейтинг школы и премия директрисы. Романов со своим «критическим мышлением» портил им статистику успеваемости. А «Вечер талантов» – это «лишняя головная боль» и «отвлечение от главного». Они все просчитали. Они хотят идеальную картинку. Стерильную. Чтобы мы были не людьми, а строчками в отчете.

В подвале стало еще тише. Информация Марины меняла все. Они боролись не с глупостью, а с холодным, циничным расчетом. Это было уже не просто школьное недовольство. Это была настоящая война за право быть собой.

– Спасибо, – сказал Лёва, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. Он понял, чего ей стоил этот приход сюда.

– Ну что, партизаны, – Алиса обвела всех торжествующим взглядом. – Теперь у нас есть разведка.

Костя молчал. Он смотрел на Марину, и в его взгляде уже не было враждебности, только растерянное удивление.

– Тогда решено, – подытожил Лёва, чувствуя, как разрозненные детали складываются в единую картину. – Мы начинаем. Наш штаб – здесь. Название… – он на секунду задумался, – «Проект "Перемена"».

Он обвел взглядом своих сообщников: Алиса – огонь и медиа, Костя – сила и люди, Тимур – технологии и безопасность, Марина – бесценная информация из стана врага. И он сам – мозг и стратегия.

Они стояли посреди заброшенного, пыльного склада, окруженные призраками прошлого. Но в этот момент здесь, в подземелье старой школы, рождалось будущее. Маленькая подпольная республика, готовая объявить войну миру взрослых отчетов и бессмысленных приказов.

Глава 5. Первый выстрел

Их подземелье преобразилось. За два дня оно перестало быть просто заброшенным складом и превратилось в настоящий штаб. Тимур, с помощью удлинителей, которые он каким-то чудом раздобыл у завхоза, протянул электричество от щитка в коридоре. Теперь в центре их стола из сдвинутых парт гудел старый ноутбук Тимура, а по углам светили две светодиодные лампы на прищепках, купленные на карманные деньги. Их холодный белый свет выхватывал из полумрака лица, сосредоточенные и серьезные, как у заговорщиков перед решающей операцией.

Лёва сидел, сгорбившись над клавиатурой. На экране был текст первого поста для их будущего канала. Он переписывал его уже в четвертый раз, пытаясь найти идеальный баланс между хлесткой публицистикой и неопровержимыми фактами. Он хотел, чтобы это было не просто нытье обиженных школьников, а документ, обвинительное заключение.

– Слишком заумно, Соколов, – Алиса заглядывала ему через плечо, и от нее пахло яблочным шампунем и решительностью. – «Экзистенциальный вакуум», «дегуманизация образовательного процесса»… Ты для кого это пишешь? Для диссертационного совета? Нам нужно, чтобы понял даже Рябов.

Костя, который до этого молча отжимался в углу, оторвался от пола и бросил на Алису испепеляющий взгляд.

– Я, между прочим, все понимаю. Но она права. Надо проще. Чтобы зацепило.

– Я пытаюсь, – пробормотал Лёва, стирая очередное сложносочиненное предложение. – Я не хочу, чтобы это выглядело как детский лепет.

– А я не хочу, чтобы это выглядело как лекция по философии, – парировала Алиса. Она ловко выхватила у него мышку. – Дай сюда. Смотри. Вот это убираем. Здесь добавляем эмоций. Вместо «приостановка деятельности творческих объединений» пишем: «У нас украли сцену и музыку». Вместо «оптимизация внеурочной деятельности» – «Нас хотят превратить в бездушных роботов для сдачи тестов». Чувствуешь разницу?

Она работала быстро, ее пальцы порхали по клавиатуре. Текст Лёвы, точный и выверенный, как математическая формула, на глазах обрастал мышцами. Он становился злее, громче, живее. Лёва смотрел на это с двойственным чувством: его идеальный текст безжалостно кромсали, но он должен был признать – так было лучше. Эффективнее.

В это время Тимур колдовал над технической частью. Он сидел в своем углу, окруженный проводами, и на экране его ноутбука сменялись строки непонятного кода.

– Канал готов, – наконец сказал он, не поворачивая головы. – Полностью анонимный. Прокси, шифрование. Отследить нас будет почти невозможно. Но есть правила. Никаких личных аккаунтов. Никаких фото с геотегами. Никаких обсуждений в школьном вайфае. Вообще. Считайте, что Большой Брат следит за каждым вашим кликом.

Костя присвистнул.

– Ничего себе. Ты откуда все это знаешь, Хасан?

– Я много читаю, – коротко ответил Тимур, и по его лицу было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

Они еще раз обсудили план. Название канала – «Большая Перемена». Емкое, с двойным смыслом. Алиса набросала на листке в клетку логотип: школьный звонок, трещина на котором образовывала молнию. Просто и дерзко.

– Нам нужен инсайд, – сказала Алиса, откидываясь на спинку стула. – Чего-то не хватает. Иначе это все просто наши домыслы.

И словно по заказу, дверь скрипнула. Вошла Марина. Она была тише и незаметнее, чем вчера, но в глазах ее была стальная решимость. Молча подошла к столу и положила на него тонкую стопку распечатанных листов.

– Это проект нового устава школы, – тихо сказала она. – Он еще не утвержден, мама принесла домой поработать. Я ночью скопировала.

Лёва взял верхний лист. Сердце пропустило удар. Пункты 4.12, 4.13, 4.14… «Ученикам запрещается…», «…создавать в социальных сетях группы, дискредитирующие репутацию учебного заведения…», «…проводить любые несогласованные с администрацией массовые акции…», «…публично оспаривать решения педагогического совета и дирекции…».

– Они готовят крепостное право, – выдохнул Костя.

– Это бомба, – глаза Алисы блеснули. – Это то, что нам нужно. Мы опубликуем это вместе с постом про Романова и «Вечер талантов». Покажем им, что мы знаем их планы наперед.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.