Мадина Федосова
Говори мне правду

П

редисловие автора

Дорогой читатель,

Перед тобой – не просто история о любви. Это история о правде. О той, что мы так боимся сказать друг другу, и о той, что боимся признаться самим себе.

Меня всегда завораживали турецкие сериалы – не только своей страстью и красотой, но и удивительной глубиной эмоций. В них есть то, чего порой так не хватает в жизни: смелость чувствовать без оглядки, говорить без утайки, любить вопреки всему. Именно это вдохновение я хотела сохранить на страницах этой книги.

Мои герои, Селин и Демир, – успешные, умные, привлекательные. У них есть всё, что ассоциируется с идеальной жизнью: карьера, признание, вид на Босфор из окна. Но за безупречным фасадом скрываются одиночество, страх и тихая тоска по чему-то настоящему. Им приходится заключить опасную сделку с самими собой – 30 дней без лжи.

Что происходит, когда исчезают все фильтры? Когда ты больше не можешь спрятаться за профессиональными терминами, красивыми платьями и ироничными шутками? Когда остаётся только ты – уязвимый, живой, настоящий – и другой человек, который смотрит на тебя без прикрас?

Этот роман – и есть тот самый эксперимент. Для меня. Для вас. Для всех, кто когда-либо боялся обжечься правдой, но ещё больше боялся прожить жизнь в удобной, красивой лжи.

Я верю, что именно в искренности – даже пусть горькой, пусть неудобной – рождается та самая, настоящая любовь. Та, что выдерживает любое «Я тебя знаю» и любое «Я вижу тебя».

Говорите правду. Себе. Тем, кого любите. Даже если страшно.

И пусть эта книга станет для вас тем самым тихим, честным разговором с самим собой – тем, после которого уже невозможно жить по-прежнему.

С любовью и верой в ваши истории,

Мадина Федосова

P.S. И да… если после прочтения этой книги вам захочется позвонить близкому человеку и сказать то, что годами откладывалось, – считайте, что моя миссия выполнена.

В

ведение

В эпоху тотальной цифровизации и вечной погони за идеалом, когда подлинные чувства оказались заложниками безупречных социальных профилей, а искренность стала редкой валютой в мире социальных одобрений, мы разучились быть настоящими. Мы приносим свою истинную сущность в жертву вируальному перфекционизму, прячем уязвимость за отфильтрованными селфи, а тихие трагедии повседневности – за глянцевыми историями успеха. И особенно тяжело эту ношу нести тем, чья жизнь превратилась в публичное достояние, чьи улыбки стали товаром, а личные драмы – сюжетом для обсуждения многомиллионной аудиторией.

Стамбул – город-парадокс, город-загадка, вечный мост между Европой и Азией, прошлым и будущим, традицией и современностью. Здесь, в тени величественных византийских стен и османских минаретов, под немолчный аккомпанемент волн Босфора и пронзительные крики чаек, разворачиваются бесчисленные человеческие драмы. Воздух этого города пропитан ароматами крепкого кофе, восточных специй и несбывшихся надежд. В его сердце бьётся ритм, сотканный из звуков азана, гудков паромов и тикающих часов по дорогим отелям, где за закрытыми дверьми скрываются самые сокровенные тайны.

Именно здесь, в сияющих небоскрёбах делового района Левент и на шикарных набережных Бебек, живут те, кто достиг вершин профессионального успеха, но заплатил за это высокую цену – цену своего душевного покоя. Их жизнь – это бесконечная гонка за признанием, вечный праздник с пустыми глазами и идеальные фотографии, за которыми скрывается леденящая пустота одиночества.

В эпицентре этого водоворота страстей и амбиций оказываются двое – Селин Йылмаз и Демир Арслан. Два блестящих ума, два эксперта в области человеческих отношений, два кумира для тысяч последователей. Их совместный подкаст «Психология любви» стал для многих отчаявшихся сердец настоящим спасательным кругом в бурном море современной жизни. Со стороны их дуэт кажется воплощением гармонии – они прекрасно смотрятся вместе, их интеллектуальные баталии завораживают, а кажущаяся любовная связь заставляет аудиторию замирать у экранов, веря в существование идеальных отношений.

Но за безупречным фасадом скрывается горькая правда. Их «роман» – не более чем искусно разыгранный спектакль, пиар-ход, в большой игре за рейтинги и популярность. После окончания съёмок они расходятся по своим стерильным апартаментам с панорамными видами на пролив, где роскошь и комфорт не могут заглушить гнетущее чувство экзистенциального одиночества. Каждый из них заперт в собственной позолоченной клетке, каждый играет роль, давно уже забыв, где заканчивается сцена и начинается реальная жизнь.

Все меняется в один момент, когда во время прямого эфира прозвучит неудобный, провокационный вопрос, который словно молния разорвёт завесу лжи, годами окружающую наших героев. Этот вопрос поставит под угрозу все, что они так тщательно выстраивали – их репутацию, карьеру, будущее проекта. И в отчаянной попытке спасти положение, движимые смесью страха, амбиций и скрытого желания что-то изменить, они заключают безумное пари.

Тридцать дней. Тридцать дней тотальной, абсолютной, безкомпромиссной честности. Никаких масок. Никаких недомолвок. Никаких спасительных лживых условностей. Только неприкрытая правда – неотфильтрованная, пугающая в своей откровенности. Они соглашаются на этот опасный эксперимент, не понимая, что играют с огнём, способным испепелить все вокруг.

Что произойдёт, когда рухнут все защитные барьеры? Смогут ли они вынести тяжесть взаимных откровений? Что останется от их тщательно созданных образов, когда будут обнажены все страхи, комплексы и разочарования? И может ли в этом горниле взаимного уничтожения родиться нечто настоящее – хрупкое, уязвимое, но подлинное чувство, не боящееся света правды?

Эта книга – не просто любовная история. Это глубокое психологическое исследование природы человеческих отношений. Это путешествие в самые потаённые уголки души, где скрываются наши самые тёмные страхи и самые светлые надежды. Это исповедь поколения, заигравшегося в перфекционизм и забывшего о простой человеческой искренности.

Это приглашение к разговору. К диалогу с самим собой. К смелому взгляду в зеркало без прикрас и фильтров. Возможно, перевернув последнюю страницу этой истории, вы найдёте в себе мужество произнести самые важные слова в своей жизни – те, что годами оставались невысказанными.

Говори мне правду. Готовы ли вы услышать ее?

Часть первая

Л

ожь

,

на которой мы построили рай

Г

лава 1

И

скусственный

рай

под

софитами

Студия "Псико-Ашк" тонула в неестественном полумраке, нарушаемом лишь слепящими лучами софитов. Воздух, густой и прохладный от кондиционеров, пах озоном от дорогой аппаратуры и сладковатым ароматом турецкого кофе, что стоял нетронутым на столике между креслами. За огромными звуконепроницаемыми окнами медленно гас вечерний Стамбул: огни Босфора мерцали как рассыпанные бриллианты, а силуэты паромов скользили по черной воде, словно призраки.

– Дорогие зрители, – голос ведущего Мехмета звучал медово-сладко, – сегодня мы вновь погружаемся в бесконечную вселенную человеческих отношений. И с нами, как всегда, наши звёзды – неподражаемые Селин Йылмаз и Демир Арслан!

Камеры плавно приблизились к ним. Селин ощущала на себе их холодные стеклянные глаза. Она сидела с идеально прямой спиной, в бежевом твидовом пиджаке, который стоил как месячная аренда небольшой квартиры в районе Бешикташа. Её пальцы нервно перебирали край пиджака, но лицо оставалось спокойным, почти отрешенным.

– Госпожа Йылмаз, – обратился к ней Мехмет, – ваша новая книга «Как управлять любовью разумом» стала бестселлером. Вы утверждаете, что любовь – это прежде всего рациональный выбор. Не убивает ли такой подход саму суть страсти?

Селин мягко улыбнулась, отработанным жестом поправив несуществующую прядь волос:

– Любовь без разума – это корабль без руля в бурном море, дорогой Мехмет. Да, страсть прекрасна, но именно разум помогает нам не разбиться о скалы разочарований. Контроль – это не отсутствие чувств, а проявление уважения к ним.

– Полнейшая ерунда! – Демир откинулся в кресле с показной небрежностью. Его тёмные глаза сверкали азартом. – Любовь рождается из хаоса, из этой божественной, неконтролируемой стихии! Ваш «контроль» – это просто страх. Страх потеряться в другом человеке, страх оказаться уязвимым.

– Уязвимость – не синоним силы, Демир-бей, – парировала Селин, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается где-то глубоко внутри. – Бросаться в омут чувств, не думая о последствиях – это не смелость, а безответственность.

– А жить в стерильной комнате своих страхов, боясь даже вдохнуть полной грудью? – он наклонился к ней через столик, и его голос стал тише, но от этого только интенсивнее. – Разве это жизнь? Ваши идеальные отношения, которые вы описываете в книгах – они мертвы, Селин-ханым. В них нет души, нет дыхания!

За окном пронзительно крикнула чайка, и этот звук на мгновение нарушил напряженную тишину в студии. Селин чувствовала, как на её щеках выступает румянец. Она ненавидела его в такие моменты. Ненавидела за то, что он мог так легко вывести её из равновесия.

– Вы смешиваете страсть с истерикой, Демир-бей, – её голос зазвенел, как тонкое стекло. – Ваш «хаос» часто бывает просто нежеланием взрослеть и принимать на себя ответственность.

Их спор длился ещё несколько минут, переливаясь как отточенный танец. Зрители в социальных сетях должны были сейчас сходить с ума – этот их вечный спор был одним из самых рейтинговых моментов шоу.

И тогда прозвучал тот самый звонок.

Тихий, дрожащий женский голос наполнил студию:

– Простите за вопрос… Я вас обоих очень уважаю. Вы кажетесь такими… идеальными партнерами. Но… – голос замолк, и слышно было только нервное дыхание. – Скажите честно. Вы сами верите в то, что говорите? Вы когда-нибудь были по-настоящему честны друг с другом? Хотя бы раз говорили друг другу правду, без этих ваших красивых телевизионных фраз?

Студия замерла. Даже вечно суетливый продюсер застыл за стеклом. Мехмет открыл рот, чтобы прервать паузу, но не смог издать ни звука.

Селин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она посмотрела на Демира и увидела в его глазах то же ошеломление, что чувствовала сама. Этот простой вопрос, заданный дрожащим голосом, разбил вдребезги всё их тщательно построенное представление.

И тогда Демир сделал то, чего от него никто не ожидал. Он не засмеялся, не отшутился. Он наклонился к микрофону, и его голос прозвучал непривычно серьёзно:

– Нет. Не всегда мы честны. Иногда правда бывает слишком… опасной.

В студии повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратуры. Красная лампочка «В эфире» погасла, но никто не двигался.

Первым очнулся продюсер, его голос прозвучал как выстрел:

– Что вы себе позволили? Вы вообще понимаете, что сейчас натворили?

Но Демир не слушал его. Он смотрел на Селин, и в его глазах горел странный огонь – смесь ярости и восхищения.

– Хватит, – тихо сказал он, но так, что было слышно даже в самом дальнем углу студии. – Хватит этой лжи.

Он встал, подошёл к ней и протянул руку:

– Тридцать дней. Тридцать дней абсолютной правды. Никаких масок, никаких фальшивых улыбок. Только чистая, неприкрытая правда. Согласна?

Селин смотрела на его протянутую руку. Весь её разум кричал: «Нет! Это безумие!». Но что-то другое, что-то глубокое и долго спавшее в ней, уже просыпалось.

– Я не боюсь правды, – тихо сказала она, чувствуя, как дрожат её пальцы. – Я согласна.

И в тот момент, когда их руки соприкоснулись, мир вокруг изменился. Огни Стамбуза за окном вдруг засияли ярче, а крики чаек зазвучали как предвестники бури.

Игра началась.

Глава 2

П

ервые

укусы правды

Роскошный автомобиль плавно скользил по ночным улицам Стамбула, оставляя за собой мерцающие огни набережной. В салоне пахло дорогой кожей, сладковатым табаком и едва уловимым ароматом мужского парфюма с нотами сандала и бергамота – терпким и навязчивым, как сам Демир. Селин молча смотрела в окно, где силуэты минаретов и современные небоскребы создавали причудливый симбиоз веков. Яркие вывески турецких ресторанов, лавок с керамикой и ювелирных магазинов мелькали как кадры из немого кино.

Тишина между ними была напряженной, почти осязаемой. Демир первым нарушил молчание, его голос прозвучал приглушенно в замкнутом пространстве:

– Ты действительно считаешь, что можно прожить всю жизнь, контролируя каждое движение, каждую эмоцию? Как шахматную партию, где нужно просчитывать ходы на десятилетия вперед?

Селин медленно повернулась к нему. Её пальцы нервно перебирали прядь волос, выбившуюся из идеальной прически.

– А ты действительно веришь, что можно бросаться в омут страстей, не думая о последствиях? Как мотылек на огонь – красиво, но бессмысленно?

– О, мотылек… – он усмехнулся, ловко объезжая внезапно остановившийся трамвай. – А разве не в этом красота жизни? В её спонтанности? В этих моментах, когда перехватывает дыхание и сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди?

– И разбиться о первые же камни? – её голос прозвучал резче, чем она планировала. – Нет уж, увольте. Я предпочитаю смотреть на огонь с безопасного расстояния, восхищаясь его красотой, но не обжигаясь.

Машина плавно остановилась у подъезда её дома – ультрасовременного небоскреба с золотистой подсветкой, отражавшегося в темных водах Босфора. Демир выключил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь далекими гудками паромов и криками чаек.

– Знаешь… – он повернулся к ней, его темные глаза казались почти черными в полумраке. – Мне всегда было интересно: что скрывается за этим безупречным фасадом? За твоими идеально подобранными костюмами, безукоризненными манерами и учебными фразами о любви? Живой человек? Или просто красивая кукла, которая боится сделать лишнее движение, чтобы не потревожить пыль на своем пьедестале?

Селин почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она гордо подняла подбородок:

– А тебе не кажется, что твоя показная эмоциональность – такая же маска? Маска человека, который боится показаться скучным, обыкновенным? Который готов говорить о высоких материях, но бежит от настоящей ответственности как черт от ладана?

Он внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Хочешь сыграть в одну игру? Прямо здесь и сейчас? – его голос стал тише, почти интимным. – Давай говорить друг другу только правду. Без прикрас, без масок. Хотя бы пять минут.

Селин почувствовала легкое головокружение. Где-то в глубине души маленький голос кричал, что это опасно, что нельзя так рисковать. Но что-то другое, давно спавшее в ней, просыпалось и тянулось к этому вызову.

– Я слушаю, – тихо сказала она, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

– Я ненавижу твой парфюм, – выдохнул он. – Эти приторные цветочные ноты… Они пахнут не женщиной, а витриной парфюмерного магазина. Как будто ты пытаешься скрыть за ними свое настоящее «я».

Селин замерла. Никто и никогда не говорил с ней так прямо. Где-то глубоко внутри что-больно сжалось, но одновременно с этим она почувствовала странное облегчение.

– А я… – её голос дрогнул, но она продолжила, – я всегда считала, что твоя показная харизма – это просто дешевый трюк. Как у уличного фокусника, который отвлекает внимание яркими жестами, чтобы скрыть примитивность своего трюка.

Демир медленно улыбнулся – впервые за вечер искренне, без привычной насмешливости.

– Вот видишь? – его пальцы легонько постучали по рулю. – Уже легче, правда? Как будто сбросил тяжелый плащ, который носил годами.

Они смотрели друг на друга в полумраке салона, и между ними пробежала первая искра чего-то настоящего – неловкого, колючего, но живого.

– Завтра, – сказал Демир, прерывая затянувшуюся паузу. – В семь вечера. Ресторан «Мелег» в Бейоглу. Наше первое… свидание в рамках эксперимента. Ты придешь?

Селин кивнула, уже открывая дверь:

– Приду. Но предупреждаю – я не буду сдерживаться.

– Я и не прошу, – его улыбка стала шире. – До завтра, Селин-ханым. Спокойной ночи.

Она вышла из машины, не оглядываясь, но чувствуя его взгляд на своей спине. Холодный ночной воздух пах морем, жареными каштанами и далекими огнями города.

И только поднявшись в свою безупречно чистую, безжизненную квартиру с панорамными окнами, Селин позволила себе дрожать. Она стояла посреди гостиной, глядя на огни Стамбула, и думала о том, что только что заключила сделку с дьяволом.

А внизу, на пустой набережной, Демир всё ещё сидел в машине, смотря на свет в её окне. Он достал телефон и набрал номер.

– Отменяем все планы на завтра, – сказал он, не отрывая взгляда от горящего окна. – Да, я знаю. Нет, это важнее. – Он замолкает, наблюдая, как в окне мелькает её силуэт. – Завтра начинается самое интересное.

Он положил телефон и ещё раз взглянул наверх. Где-то там, за стеклом, была женщина, которая только что назвала его харизму дешевым трюком. Впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым.

Игра в правду только начиналась.

Вечерний Стамбул окутывал их теплым дыханием, пропитанным ароматами моря, жареных каштанов и сладкой пахлавы. Узкие улочки Бейоглу вились причудливым лабиринтом, где за каждым поворотом открывались новые картины жизни: вот торгуют свежими бубликами-симитами, рассыпавшими золотистыми крошками кунжут на прилавке; вот из кофейни доносится густой аромат свежесмолотых зерен; а вот старый рыбак чистит только что пойманную рыбу, бросая серебристую чешую прямо на мостовую. Яркие вывески лавок с керамикой и коврами пестрели зазывными надписями, а из открытых окон доносились звуки народных песен, смешиваясь с криками чаек и гудками паромов.

Демир ждал её у входа в небольшую мейхане, спрятавшуюся в глубине переулка. Неприметная дверь вела в царство аутентичной стамбульской жизни – место, где время текло медленнее, а разговоры велись искреннее. Он прислонился к старой каменной столешнице, покрытой вековой патиной, и в его обычно уверенной позе читалась лёгкая нервозность.

– Я уже начал думать, что ты передумала, – произнёс он, заметив её приближение по мостовой. – Что предпочтёшь какой-нибудь фешенебельный ресторан с видом на Босфор этому… местечку.

Селин остановилась перед ним, её глаза оценивающе скользнули по простой вывеске с позолотой, слегка облупившейся по краям. – Я сказала, что приду. Хотя должна признать, ожидала чего-то более соответствующего твоему имиджу яркого ловеласа.

– Видишь ли, – он приоткрыл дверь, выпуская наружу волну звуков и ароматов, – именно в таких местах и рождается настоящая правда. Здесь нет места показной роскоши, за которой можно спрятаться. Только простые эмоции и честные слова.

Их встретил густой коктейль запахов: анисовой водки ракы, жареных морепродуктов, душистых трав и старого дерева. Небольшое помещение с низкими сводчатыми потолками было заполнено шумными компаниями, сидящими за простыми деревянными столами. В углу седой музыкант с закрытыми глазами перебирал струны саза, извлекая пронзительно-грустные мелодии. Стены, украшенные старыми фотографиями и медной утварью, хранили память о бесчисленных исповедях и откровениях.

Хозяин заведения – полный мужчина с щедрыми усами и гостеприимными глазами – кивнул Демиру как старому знакомому и провёл их к столику в дальнем углу, скрытому от любопытных взглядов резной деревянной ширмой.

– Почему именно здесь? – спросила Селин, с лёгким недоумением разглядывая простую глиняную посуду и выцветшие салфетки. – Я думала, ты выберешь что-то более… соответствующее нашему телевизионному образу.

– Именно поэтому, – он налил ей ракы, разбавляя её ледяной водой из глиняного кувшина. – Здесь мы не Селин Йылмаз и Демир Арслан – звёзды экрана. Здесь мы просто мужчина и женщина, которые пытаются понять, стоит ли игра свеч. В таких местах стены впитывают столько правды, что любая ложь здесь звучит как кощунство.

Они молча наблюдали, как прозрачная жидкость в стаканах медленно мутнеет, приобретая таинственный молочно-жемчужный оттенок. Где-то на кухне звенела посуда, слышались возгласы поваров, а саз продолжал свою грустную песню о любви и потерях.

– Давай начнём с малого? – предложил Демир, поднимая свой стакан. – Три правды за вечер. О себе. О друг друге. И о том, что происходит между нами прямо сейчас.

Селин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Игра начиналась по-настоящему, и ставки были высоки как никогда.

– Я… – она сделала глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается теплом по телу, – с детства боюсь темноты. Не сказочных монстров, а именно этой абсолютной, беспросветной темноты. И до сих пор, – её голос дрогнул, – когда остаюсь одна, оставляю свет в коридоре.

Демир внимательно посмотрел на неё, и в его глазах не было привычной насмешки или снисхождения – только понимание.

– А я… – он отхлебнул ракы, задумчиво покручивая стакан в руках, – панически боюсь одиночества. Поэтому всегда окружён людьми, шумом, суетой. Даже если эти люди мне глубоко безразличны. Лучше любая компания, чем тишина собственных мыслей.

Они замолчали, прислушиваясь к странной лёгкости, которая пришла после этих простых, но таких откровенных признаний. Музыка саза стала тише, словно давая им возможность говорить.

– Теперь о друг друге, – Демир отставил стакан. – Я всегда чувствовал, что твоя кажущаяся холодность – это всего лишь щит. Как у тех крабов, что мы видели на рынке – с твёрдым панцирем снаружи и нежной плотью внутри. Ты прячешься за своими книгами, своими теориями, своими идеальными костюмами… потому что боишься, что кто-то увидит настоящую тебя и… уйдёт.

Селин почувствовала, как сжимается сердце. Она сделала ещё один глоток, давая себе время собраться с мыслями.

– А ты… – она посмотрела ему прямо в глаза, – используешь свою обаятельность как оружие. Как те фокусники на площади Султанахмет – отвлекаешь внимание яркими жестами и улыбками, чтобы никто не разглядел, насколько ты на самом деле раним. Ты боишься, что если покажешь своё истинное лицо, люди разочаруются и отвернутся.

В воздухе повисло напряжение, густое и сладкое, как турецкий десерт кунефе. Музыкант заиграл новую мелодию – страстную и тоскливую, рассказывающую о любви, которая жжёт сердца.

– И теперь… о том, что между нами, – голос Демира стал тише, почти шёпотом. – Я чувствую между нами что-то… настоящее. Что-то пугающее и прекрасное одновременно. Как будто мы стоим на краю пропасти и следующий шаг может изменить всё. И это пугает меня больше, чем всё остальное.

Селин опустила глаза, наблюдая, как дрожит свет в её стакане. Где-то внутри всё кричало, чтобы она убежала, сохранила свою безопасность, вернулась в свой привычный мир контролируемых эмоций. Но что-то другое, тёплое и живое, что долго спало в глубине её души, теперь рвалось наружу.

– Я тоже чувствую, – прошептала она, не поднимая глаз. – Эта… связь. Эта искра. И я тоже боюсь. Боюсь того, что будет дальше. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что это разрушит всё, к чему я так долго шла.

Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит вечерний Стамбул. Где-то кричали чайки, звенели трамваи, смеялись люди, и жизнь шла своим чередом. А в маленькой мейхане, за скромным столиком, два человека впервые за долгие годы говорили правду – без прикрас, без масок, без защитных панцирей.

И где-то вдалеке, за пеленой ночи, мерцали огни Босфора – свидетели бесчисленных человеческих драм и откровений.

Глава 4

Н

очной

Б

осфор

раскрывает

секреты

Ночь над Стамбулом раскинула свой бархатный полог, усыпанный мириадами мерцающих звёзд. Воздух, ещё недавно наполненный густыми ароматами ракы, жареных мидий и восточных специй, постепенно очистился и наполнился свежестью ночного моря. Где-то вдали, на азиатском берегу, мерцали огни Кадыкёя, отражаясь в тёмных водах Босфора тысячами золотых змеек, танцующих на лёгкой ряби. Узкие улочки Бейоглу постепенно пустели, лишь изредка пробегали запоздалые прохожие, да мурлыкали уличные коты, греющиеся у тёплых стен пекарен, от которых ещё веяло ароматом свежего хлеба и симит.

Они шли молча по мостовой, выложенной вековым камнем, и это молчание было особенным – не неловким, а наполненным невысказанными мыслями и чувствами, которые витали между ними почти осязаемой пеленой. Селин чувствовала, как каждое слово, произнесённое за вечер в мейхане, отзывается в ней эхом, будто камень, брошенный в спокойную воду. Она украдкой взглянула на Демира: его обычно насмешливое, уверенное лицо сейчас было задумчивым и каким-то беззащитным, освещённым мягким светом старинных фонарей.

– Куда теперь? – наконец нарушил тишину Демир, и его голос прозвучал особенно громко в ночной тишине. – Возвращаться в наши идеальные, стерильные квартиры с панорамными видами на Босфор? В эти красивые клетки, где даже воздух кажется законсервированным?

В его голосе прозвучала горькая, ироничная нотка, и Селин невольно улыбнулась, ловя себя на том, что эта улыбка была совершенно естественной, невыученной:

– Что, великий проповедник хаоса и спонтанности боится остаться наедине со своими мыслями после всего сказанного? Боишься, что правда окажется не такой привлекательной, как красивая ложь?

– Не скрою, – он вздохнул, и его дыхание превратилось в лёгкое облачко в прохладном ночном воздухе. – Правда имеет неприятное свойство менять привычный порядок вещей. Как землетрясение в Мармарисе – сначала небольшой толчок, кажется, ерунда, а потом вдруг всё рушится, и ты остаёшься среди развалин того, что так тщательно строил годами.

Они вышли на набережную Ортакёя, где ночной воздух был напоен запахом моря, свежей рыбы, сладкой ваты и кукурузы, которую ещё продавали у пристани зазывающие торговцы. Огни моста через Босфор отражались в чёрной воде, создавая иллюзию бесконечного праздника, волшебного карнавала, который никогда не кончится. Где-то играла живая музыка, смеялись люди, доносились обрывки разговоров на турецком, английском, арабском, но здесь, у воды, было относительно тихо, лишь изредка пробегали влюблённые парочки и задумчивые рыбаки.

– Знаешь, что я сейчас чувствую? – остановился Демир, опираясь на прохладный каменный парапет. – Странное ощущение… будто снял кожух с какого-то важного механизма внутри себя, который годами был скрыт под слоями пыли и паутины. Больно, непривычно, голые нервы оголены… но… свободно. Как будто я наконец-то могу дышать полной грудью, а не теми глотками воздуха, которые сам себе дозировал.

Селин прислонилась к холодному камню рядом с ним, чувствуя, как ветер играет её распущенными волосами, срывая с лица последние остатки маски, которую она носила так долго, что почти срослась с ней.

– Я всегда думала, что правда должна освобождать, – задумчиво сказала она, глядя на тёмные воды пролива. – Но почему-то сейчас чувствую себя более уязвимой, чем когда-либо. Как улитка, которую вынули из раковины и оставили под палящим солнцем.

– Может быть, потому что настоящая свобода всегда требует мужества быть уязвимым? – он повернулся к ней, и в его глазах отражались огни города, создавая причудливую игру света и тени. – Мы всю жизнь строили крепости вокруг своих сердец, возводили стены, рыли рвы, нанимали стражу… а теперь сами же берёмся за кирки и ломаем эти укрепления. Это страшно. Страшно до дрожи в коленях.

Они молча смотрели на воду, слушая, как где-то вдали проплывала шикарная яхта, её огни мерцали как светлячки в ночи, а за ней тянулся серебристый след на воде.

– Я ведь тоже ночью оставляю свет, – неожиданно признался Демир, и его голос прозвучал тише, задушевнее. – Не в коридоре… а в ванной. С детства. После того как родители… – он замолчал, словно поймав себя на слишком глубоком, слишком личном откровении, и потянулся за сигаретой, чтобы занять руки.

Селин почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри – тёплое, сострадательное, почти материнское. Она молча положила руку на его – лёгкое, почти невесомое прикосновение, но именно сейчас оно значило больше, чем любые слова.

– Спасибо, – тихо сказала она, и её пальцы слегка сжали его ладонь. – За доверие. Это… много значит.

Он посмотрел на её руку – изящную, с тонкими пальцами, лишённую теперь привычного защитного скрещивания на груди, – потом на лицо. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, что-то настоящее, не отрепетированное для камер.

– Знаешь, что самое странное? – его голос прозвучал глубже обычного, без привычной бравады. – Я сейчас больше нервничаю, чем перед любым эфиром, чем перед самой взыскательной аудиторией. Как будто от этих нескольких часов, от этих нескольких откровений зависит что-то очень важное. Что-то, что изменит всё.

– Потому что на эфире мы играем роли, – прошептала Селин, и её голос почти потонул в шуме прибоя. – Как те актёры в традиционном турецком театре теней Карагёз – надеваем маски, говорим заученные фразы, прячемся за персонажами. А здесь… здесь мы пытаемся быть собой. И это куда страшнее, потому что ставки выше – не рейтинги, не популярность, а наши души.

Они снова замолчали, но теперь молчание было другим – наполненным пониманием и каким-то новым, хрупким доверием, которое рождалось между ними, как первый росток после долгой зимы. Где-то вдали прозвучал гудок ночного парома, перевозящего запоздалых пассажиров с одного берега на другой, ночной ветер принёс аромат цветущих где-то магнолий и жасмина, смешанный с солёным дыханием моря.

– Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, – неожиданно сказал Демир, и в его голосе прозвучала почти детская нота. – Боюсь, что утром всё покажется сном, миражом, и мы снова наденем свои маски, снова спрячемся за своими ролями… и будем делать вид, что ничего этого не было.

Селин посмотрела на него – на этого человека, которого она считала поверхностным ловеласом, ветреным и неспособным на глубокие чувства, а оказалось, что под маской бравады и показной уверенности скрывается ранимая, глубокая душа, израненная и одинокая.

– Маски… – она задумчино улыбнулась, и её глаза смягчились. – Знаешь, в Османской империи были специальные мастера, которые делали маски для театра теней. Они говорили, что каждая маска – это не просто кусок кожи или бумаги, это застывшая эмоция, воплощённая в материи. И надевая её, актёр не скрывает себя, а наоборот – показывает какую-то часть своей души, какую-то грань своего характера.

Демир внимательно посмотрел на неё, и в его глазах загорелся интерес – не наигранный, а искренний, настоящий:

– Может быть, и наши маски – это тоже часть нас? Только застывшая, окаменевшая, превратившаяся в броню? Не то, чтобы мы их надевали – мы просто позволили им прирасти к нашей коже, стать нашей второй натурой.

– Возможно, – кивнула Селин, и ветер играл её волосами, создавая вокруг головы нимб из тёмных прядей. – И сейчас мы просто пытаемся оживить их, согреть своим теплом, сделать так, чтобы они снова могли выражать настоящие, живые чувства, а не прятать их, как сокровища в сундуке на дне моря.

Они снова пошли вдоль набережной, и их шаги отдавались эхом в ночной тишине. Ночь становилась всё глубже, огни города постепенно гасли, уступая место тишине и звёздам, которые разгорались на небе всё ярче, словно бриллианты на бархате.

– Знаешь, что я ещё понял сегодня? – сказал Демир, когда они приблизились к её дому, сверкающему огнями среди более старых зданий. – Что быть искренним – это как научиться заново ходить после долгой болезни. Сначала непривычно, больно, каждый шаг даётся с трудом, кажется, что никогда не сможешь бегать и прыгать как раньше… но с каждым шагом – всё естественнее, всё свободнее, и в какой-то момент понимаешь, что можешь идти куда угодно, не оглядываясь на костыли.

Селин остановилась у подъезда, и золотистый свет старинного фонаря падал на её лицо, делая его мягче, моложе, смывая следы усталости и напряжения, которые обычно лежали на нём как маска.

– Спасибо за этот вечер, – сказала она, и её глаза были серьёзными, глубокими. – За… правду. За смелость. За то, что показал, что за маской Демира-ловеласа скрывается человек, который умеет бояться и чувствовать.

Он улыбнулся – по-настоящему, без привычной ухмылки, и эта улыбка преобразила его лицо, сделала его моложе и добрее:

– Это только начало, Селин-ханым. Завтра… будет интереснее. Готовься – завтра я буду ещё откровеннее.

Она кивнула и повернулась к двери, чувствуя его взгляд на своей спине. И странное дело – сегодня этот взгляд не казался ей тяжёлым или оценивающим, не заставлял напрягаться и подбирать маску. Он был… тёплым, почти нежным, как объятие.

А Демир ещё долго стоял на пустынной набережной, смотря на её окно, в котором загорелся свет – жёлтый, тёплый, живой. И впервые за много лет ему не хотелось никуда спешить, не хотелось шума, веселья, людей, внимания. Ему хотелось просто стоять здесь, в прохладе ночного воздуха, вдыхая запах моря и цветущих растений, и чувствовать – чувствовать эту странную, новую, пугающую и прекрасную правду, которая рождалась где-то глубоко внутри, как росток сквозь асфальт.

Где-то в ночи пропел муэдзин, призывая верующих к ночной молитве – его голос плыл над спящим городом, чистый, печальный, возвышенный, словно напоминая о чём-то вечном, важном, что часто забывается в суете дней, в погоне за призрачными идеалами.

А в сердце Демира рождалась новая мелодия – мелодия чего-то настоящего, чего-то живого, что только начиналось, что было хрупким, как первый ледок на Босфоре, но уже меняло всё вокруг.

Глава 5

З

еркало души в

бездне

ночи

Возвращаясь в свою стерильно-белую гостиную с панорамными окнами, Селин ощущала себя так, будто вернулась с поля боя – не раненой, но навсегда изменённой. Её каблуки отстукивали по мраморному полу эхом в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихим гудением холодильника на кухне. Воздух в квартире, обычно наполненный ароматом дорогих свечей с нотами бергамота и сандала, сегодня казался удушающе стерильным, пахнущим не жизнью, а её полным отсутствием – как в музее или на выставке дорогой недвижимости, где всё идеально, но никто не живёт.

Она медленно прошла к окну, смотря на огни Босфора, которые мерцали в ночи подобно рассыпанным драгоценностям на чёрном бархате. Где-то там, в этой таинственной ночи, остался он – человек, увидевший не безупречную телеведущую Селин Йылмаз, а ту, что пряталась за её идеальным фасадом. И этот взгляд жёг её изнутри сильнее, чем любое общественное осуждение или критика.

«Истина любви сокрыта в твоих глазах…» – невольно прошептала она, вспоминая строчку из песни, что неожиданно пришла ей на ум. Почему именно сейчас? Почему эти слова отзывались в ней такой щемящей, почти физической болью? Она провела пальцами по холодному стеклу, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её телу. Всю свою сознательную жизнь она строила неприступные крепости вокруг своего сердца, создавала образ идеальной, невозмутимой женщины, которой неведомы страх и сомнения, – женщины, которая учит других, как управлять любовью разумом. А сегодня за несколько часов этот тщательно созданный образ рухнул, осыпался, как песчаный замок под натиском морского прибоя.

«Лжи не смыть нашей любви…» – снова пронеслось в её голове. Какая горькая ирония! Вся их «любовь» до этого момента и была одной большой, красивой, упакованной ложью – продуктом, предназначенным для продажи доверчивой аудитории, жаждущей сказки.

Селин закрыла глаза, чувствуя, как накатывают слёзы – первые по-настоящему искренние слёзы за долгие годы. Они текли по её щекам медленно и торжественно, оставляя горькие солёные следы, и она не пыталась их остановить, позволив себе наконец эту слабость здесь, в четырёх стенах своей идеальной тюрьмы.

Демир всё ещё стоял на набережной, опираясь на прохладный каменный парапет, с которого доносился запах ночной влаги и далёкого моря. Ночной ветер трепал его непослушные чёрные кудри, принося с собой пьянящую смесь ароматов – солёный бриз с Босфора, сладковатый запах цветущих где-то поблизости магнолий, пряные нотки от закрывшихся на ночь ресторанов и что-то ещё, неуловимое, пахнущее воспоминаниями и тоской.

Он машинально достал телефон, собираясь позвонить одной из своих подруг – привычный, отточенный до автоматизма жест бегства от одиночества, от необходимости оставаться наедине со своими мыслями. Но пальцы замерли над ярким экраном, не находя нужного имени. Впервые за долгие годы ему не хотелось пустых, ни к чему не обязывающих разговоров, не нужны были лёгкие, поверхностные отношения, которые оставляли после себя лишь горький привкус пустоты.

«Ты любишь меня?» – пронеслось в его голове строчкой из старой песни, той, что он когда-то написал в порыве отчаяния после очередного разрыва, но которую никогда никому не показывал, спрятав глубоко в себе, как и многие другие свои истинные чувства.

Он пристально смотрел на золотистый свет в её окне на двадцатом этаже, стараясь угадать, что она делает сейчас в этой сияющей клетке. Раздевается, снимая свой безупречный твидовый доспех? Пьёт травяной чай, пытаясь успокоить нервы? Или, как и он, стоит у окна, глядя в ночь и перебирая в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждую секунду этой странной, пугающей и прекрасной ночи? Что-то – может быть, едва уловимая нить, протянувшаяся между ними, – подсказывало ему, что она не спит. Что она так же, как и он, переполнена эмоциями, которые не находят выхода.

Демир глубоко вздохнул, доставая пачку сигарет – ещё одну свою слабость, которую он тщательно скрывал от публики, создавая образ идеального здорового человека. Пламя зажигалки осветило его лицо на мгновение – уставшее, внезапно помягевшее, лишённое привычной маски бравады и самоуверенности.

«Сердце говорит, ты не слушаешь…» – прошептал он, выпуская струйку дыма, которая тут же уносилась ночным ветерком. Как же часто он сам не слушал своё сердце! Заглушал его настойчивый голос шумом бесконечных вечеринок, визгом шин на гоночных трассах, пустыми разговорами с ещё более пустыми людьми, работой, которая давно перестала приносить удовлетворение.

А сегодня… сегодня оно говорило так громко и настойчиво, что заглушало всё вокруг. Говорило о ней. О той, что скрывалась за идеальным, отполированным до блеска фасадом. О той, что боялась темноты, как маленькая девочка, но при этом имела смелость смотреть правде в глаза.

Он бросил недокуренную сигарету в тёмные воды Босфора и посмотрел на её окно в последний раз, словно давая себе какую-то странную, невысказанную клятву.

«Завтра, – пообещал он себе и ночи. – Завтра будет новый день. И новая правда. Сколько бы она ни стоила».

Развернувшись, он твёрдыми шагами пошёл к своей машине, припаркованной в тени старого платана, чувствуя странную, незнакомую лёгкость во всём теле – как будто сбросил невидимый груз, который нёс на плечах долгие годы, даже не осознавая его тяжести.

А в сердце его звучала новая мелодия – тихая, нежная, полная надежды и какого-то детского доверия к миру. Мелодия чего-то настоящего, что только начиналось и пугало, и манило одновременно.

Селин всё ещё стояла у окна, заворожённо глядя на ночной город, когда вдали, с азиатской стороны, донёсся голос муэдзина, призывающий верующих к ночной молитве. Его чистый, печальный голос плыл над спящим Стамбулом, напоминая о чём-то вечном, важном, о той духовной составляющей жизни, которую она так старательно игнорировала, погрузившись в погоню за успехом и признанием.

Она прислушалась к этому древнему звуку, чувствуя, как странное, незнакомое спокойствие постепенно наполняет её изнутри, смывая остатки напряжения и страха. Да, было страшно. Да, было больно обнажать свою душу перед практически незнакомым человеком. Но в этой боли и уязвимости была какая-то странная, горькая правда – правда жизни, которую она так долго и тщательно избегала, предпочитая ей удобные, красивые иллюзии.

«Говори мне правду… – прошептала она, глядя на мерцающие огни Галатской башни. – Я готова услышать. Я готова принять».

И впервые за долгие годы эти слова не вызывали в ней панического страха и желания спрятаться. Лишь тихую, робкую, но упрямую надежду – как первый луч солнца после долгой штормовой ночи.

Надежду на то, что где-то там, в этой тёплой стамбульской ночи, есть человек, который тоже слышит этот зов. Человек, который тоже устал от лжи – и от чужой, и от своей собственной. Человек, который тоже хочет правды, какой бы горькой и неудобной она ни была.

Даже если эта правда будет болезненной. Даже если она навсегда изменит всё, к чему они так привыкли.

Потому что только правда, выстраданная и вымоленная, могла привести к чему-то настоящему. К чему-то важному. К тому, ради чего стоило жить и ради чего стоило рискнуть своим идеально выстроенным, но таким пустым миром.

Она наконец оторвалась от окна и медленно пошла в спальню, чувствуя странную, приятную усталость во всём теле – усталость путника, завершившего долгий и трудный переход и знающего, что впереди ждёт новый, ещё более трудный путь.

Но теперь она знала – она не одна на этой дороге. Где-то там, в ночи, шёл тот, кто тоже делал свои первые робкие шаги к истине. Тот, с кем ей предстояло пройти этот путь до конца – рука об руку, сердце к сердцу, душа к душе.

Каким бы страшным, сложным и неизведанным он ни был.

И эта мысль согревала её лучше любого одеяла, обещая новое утро – утро, полное страха, сомнений, но и бесконечных возможностей тоже.

Глава 6

У

тро после

искренности

Первые лучи восходящего солнца робко пробивались сквозь стёкла панорамных окон, окрашивая стерильно-белый интерьер квартиры Селин в нежные персиковые и золотистые тона. Воздух, ещё недавно казавшийся удушающим в своей идеальной чистоте, теперь был наполнен свежестью наступающего утра – лёгкий ветерок с Босфора приносил через приоткрытую балконную дверь запах морской соли, цветущих где-то поблизости гибискусов и сладковатый, дразнящий аромат свежей выпечки из булочной на первом этаже. Где-то вдали слышались пронзительные крики чаек, оглушительные гудки паромов и набирающий силу гул пробуждающегося города – Стамбул просыпался, наполняясь привычной восточной суетой, такой далёкой от уединённой тишины её роскошной квартиры.

Селин лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к знакомому ритму города за окном. Тело отзывалось приятной тяжестью – как после долгого путешествия или интенсивной тренировки. Но в душе царил странный, незнакомый ей покой, смешанный с трепетным ожиданием чего-то нового. Она вспоминала вчерашний вечер – его слова, свои признания, тот невероятный момент, когда стены между ними рухнули, обнажив нечто настоящее и хрупкое.

«Тридцать дней правды… – прошептала она, вставая с кровати и босиком подходя к окну. – День первый».

Подойдя к панорамному стеклу, она увидела, что город живёт своей обычной жизнью. Улицы наполнялись людьми – спешащими на работу, открывающими магазины, разносящими свежие симиты с золотистым кунжутом. Всё было как всегда, но для неё мир изменился безвозвратно – цвета казались ярче, звуки – выразительнее, а воздух – насыщеннее.

Её размышления прервал настойчивый звонок телефона. На экране горело имя «Демир». Сердце невольно ёкнуло – смесь страха и сладкого предвкушения.

– Алло? – её голос прозвучал чуть хрипло от сна.

– Доброе утро, Селин-ханым, – его голос был спокоен, но в нём чувствовалась лёгкая, почти неуловимая напряжённость. – Как дела?? Как вы встретили это утро?

– Жива, – она невольно улыбнулась, глядя на свой отражение в стекле. – Как будто пробежала марафон по холмам Султанахмета, но жива. А ты?

Он коротко рассмеялся, и этот смех прозвучал как-то по-домашнему тепло:

– Понимаю. У меня похожее ощущение. Слушай, я насчёт вчерашнего…

Селин замерла, инстинктивно сжав телефон в руке, готовясь к худшему. Сейчас он скажет, что это была ошибка, что нужно забыть, вернуться к привычным ролям…

– Я не жалею ни о одном сказанном слове, – твёрдо произнёс он после паузы. – И хочу продолжить этот путь. Если ты… если вы ещё не передумали.

Волна облегчения прокатилась по её телу, заставив расслабиться сжатые плечи:

– Я не передумала. Но… – она сделала паузу, выбирая слова, – давай установим правила. Чтобы не сойти с ума и не разрушить всё в порыве откровенности.

– Хорошо, – он согласился сразу, и в его голосе послышалась лёгкая улыбка. – Я слушаю, профессор. Какие правила предлагаете?

– Например… – она задумалась, глядя на проплывающий по Босфору паром, белый и изящный, как лебедь. – Мы не будем давить друг на друга. Говорить правду – не значит вываливать всё сразу, без разбора. Давай будем… осторожными в своей искренности. Как с драгоценным старинным ковром – нельзя тянуть за одну ниточку, иначе всё распустится.

– Понимаю, – в его голосе зазвучало настоящее уважение. – Как врачи, которые вводят сильнодействующее лекарство маленькими дозами, наблюдая за реакцией организма.

– Именно, – она облегчённо вздохнула, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. – И ещё… давай не будем рассказывать никому о нашем эксперименте. Ни продюсерам, ни друзьям, ни семье. Это должно остаться между нами – нашим личным пространством, недоступным для чужих глаз и мнений.

– Согласен на все сто процентов, – он ответил без малейших колебаний. – А то ещё наши продюсеры решат, что это отличная идея для нового шоу. «Правда или выживание» или что-то в этом роде. Будут выносить наши души на публику под аккомпанемент драматической музыки.

Они помолчали, каждый со своими мыслями, но эта пауза уже не была неловкой – она была наполненной пониманием.

– Что будем делать сегодня? – наконец спросила Селин, глядя, как солнечный луч играет на поверхности хрустальной вазы.

– Как насчёт… самого обычного дня? – предложил он после минутного раздумья. – Без грандиозных жестов и театральных признаний. Просто… будем честными в мелочах. В том, как мы пьём кофе, как смотрим друг на друга, как обсуждаем планы на день. Начнём с этого. С малого.

– Это звучит… разумно и не так пугающе, – она кивнула, хотя он не мог этого видеть.

– Тогда до встречи в студии, – сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая нежность. – И, Селин…

– Да? – она замерла в ожидании.

– Спасибо. За вчера. За… храбрость быть собой.

Он положил трубку, оставив её с тёплым, светлым чувством где-то глубоко внутри. Возможно, всё действительно будет хорошо. Возможно, правда не только ранит, но и исцеляет.

Демир стоял на просторном балконе своей квартиры с традиционной узкой чашкой крепкого турецкого кофе в руке. Вид отсюда открывался поистине потрясающий – весь Стамбул как на ладони, от старых кварталов Фатих с их величественными минаретами и куполами мечетей до сверкающих стеклом и металлом современных небоскрёбов Левента. Но сегодня он почти не замечал привычной, будничной красоты – его мысли были заняты ею. Селин. Женщиной, которая оказалась совсем не такой, какой казалась все эти месяцы. Хрупкой, ранимой, но при этом невероятно сильной внутри – сильной достаточно, чтобы признаться в своих слабостях.

Он вспоминал её глаза вчера – наполненные страхом, но и неизменной решимостью. Вспоминал, как дрожал её голос, когда она говорила о своём детском страхе темноты. Как нежно и в то же время неуверенно она прикоснулась к его руке – будто боялась обжечься или сделать что-то неправильно.

«Что я затеял? – спросил он себя, делая глоток горького, почти чёрного кофе. – Смогу ли я сам выдержать эту правду? Не только её, но и свою собственную? Не спрячусь ли я обратно в свой удобный панцирь, когда дело дойдёт до по-настоящему тёмных уголков моей души?»

Его телефон завибрировал – сообщение от одной из его «подруг», с которой он встречался пару раз. Раньше он бы сразу ответил, назначил встречу в дорогом ресторане или на своей яхте. Сейчас же он просто посмотрел на экран, на яркое селфи улыбающейся девушки, и отложил телефон в сторону. Не время. Не то. Всё это казалось вдруг таким пустым и ненужным – как детские игрушки, которые перестают интересовать, когда взрослеешь.

Он вернулся в квартиру – просторную, стильную, оформленную лучшими дизайнерами, но такую же пустую и безличную, как выставочный образец. Дорогая техника, дизайнерская мебель из светлого дуба, современное абстрактное искусство на стенах… и ни одной по-настоящему личной вещи, которая говорила бы о том, кто здесь живёт. Ни фотографий, ни памятных безделушек, ничего, что хранило бы тепло человеческих рук и воспоминаний.

«Интересно, – промелькнула у него мысль, – а что есть в её квартире? Что она хранит за своими безупречными стерильными стенами? Какие секреты скрываются за её идеальным фасадом?»

Возможно, скоро он узнает. Если хватит смелости заглянуть туда. Если хватит смелости у них обоих открыть друг другу не только свои души, но и свои жилища – эти последние крепости, где каждый из них отгораживался от всего мира.

Он взглянул на дорогие часы – пора на шоу. На их первое по-настоящему «честное» шоу, где им предстояло играть свои старые роли, но с новым, глубоким пониманием друг друга.

Что-то подсказывало ему, что сегодняшний эфир будет… интересным. Возможно, даже переломным.

Селин подходила к сверкающему стеклянному зданию телеканала, чувствуя лёгкую, но приятную нервозность. Обычно она приходила сюда с чувством полного контроля – она знала свою роль наизусть, знала каждый пассаж в сценарии, знала, как нужно улыбаться, шутить, парировать выпады Демира. Сегодня всё было иначе – будто кто-то повысил резкость во всём мире, и теперь каждое движение, каждое слово приобретало новый, глубокий смысл.

– Доброе утро, Селин-ханым! – приветствовал её пожилой охранник Мехмет, всегда встречавший её у входа. – Как вы? Как настроение в это прекрасное утро?

Обычно она отвечала стандартное, отрепетированное «Отлично,спасибо!» и спешила дальше. Сегодня же она остановилась и действительно задумалась, вслушиваясь в свои ощущения.

– Напугано-оптимистичное, если можно так выразиться, – наконец ответила она честно, ловя на себе его удивлённый взгляд.

Охранник удивлённо поднял густые брови, но затем широко улыбнулся, и его лицо располосовалось морщинами:

– Аллах башарых олсун! Удачи на шоу! Пусть правда всегда будет на вашей стороне.

Его слова прозвучали как невольное напутствие, и Селин кивнула с внезапной благодарностью.

В гримёрке её ждала привычная суета – стилисты, визажисты, костюмеры с очередными идеальными нарядами. Но сегодня их забота почему-то раздражала, казалась навязчивой и поверхностной. Ей хотелось просто остаться одной со своими мыслями, не надевая привычную маску ещё до начала съёмок.

– Селин-ханым, у вас просто чудесный цвет лица сегодня! – восторгалась молодая визажистка Айше, нанося тональный крем. – Отдохнули, наверное? Выглядите помолодевшей!

– Нет, – честно ответила Селин, глядя на своё отражение в зеркале. – Почти не спала. Всю ночь ворочалась и нервничала. Но… спасибо за комплимент.

Айше замерла с кисточкой в руке, явно не зная, как реагировать на такую несвойственную её начальнице откровенность. В гримёрке на мгновение воцарилась неловкая тишина.

В этот момент дверь распахнулась, и появился Демир. Их взгляды встретились в зеркале, и что-то пробежало между ними – невидимая, но прочная нить понимания и какой-то новой, ещё не осознанной близости.

– Херкезе хош гелдиниз, – сказал он, и его голос звучал как-то по-новому – спокойнее, глубже, без привычной бравады. – Селин, можно тебя на минутку? Прежде чем мы погрузимся в этот безумный водоворот.

Она кивнула и вышла с ним в полупустой коридор, пахнущий свежемолотым кофе и дорогой полировкой для мебели.

– Как ты? – спросил он тихо, внимательно глядя на неё, словно проверяя, не сбежала ли та девушка с набережной, не спряталась ли обратно за свои стены.

– Напугана, – призналась она, не опуская глаз. – Но… готова. Как никогда.

– Я тоже, – он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки, но на этот раз они светили иначе – теплее, надёжнее. – Помни наши правила? Маленькие дозы. Никаких шоковых терапий.

– Маленькие дозы, – повторила она, чувствуя, как последние остатки тревоги понемногу отступают под влиянием его спокойной уверенности.

– Тогда пошли, – он неожиданно протянул ей руку – открытую, искреннюю. – Наш зритель ждёт. И сегодня… сегодня будет особенный эфир. Я чувствую это.

Она колебалась всего секунду, затем положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки – тёплые, сильные, удивительно надёжные.

И в этот момент она поняла – что бы ни случилось, какие бы бури ни бушевали вокруг, они пройдут через это вместе. День за днём, правда за правдой, шаг за шагом.

И это знание придавало ей сил и уверенности больше, чем все её умные книги о контроле и разуме, вместе взятые. Потому что это было настоящее. И это было только началом.

Глава 7

П

ервый

искренний эфир

Студия, обычно казавшаяся привычным рабочим пространством, сегодня ощущалась совершенно иной. Все те же ослепительные софиты, бросающие яркие блики на глянцевый пол, те же камеры на хитроумных подвесах, медленно поворачивающиеся словно живые существа, те же стулья глубокого бордового оттенка, похожие на спелые гранаты. Но воздух был наполнен иным напряжением – не профессиональным азартом телевизионщиков, а трепетной нервозностью двух людей, стоящих на пороге чего-то настоящего, что вот-вот должно было случиться прямо перед объективами камер.

Селин незаметно поправила складку на своём платье цвета морской волны – намеренно выбрав сегодня более мягкие, пастельные тона вместо привычной строгой черно-белой гаммы. Пальцы чуть дрожали, и она сжала их в кулаки, стараясь унять предательскую дрожь. Воздух пах заряженным электричеством – смесь озона от работающей аппаратуры, сладковатого аромата лака для волос и терпкого запаха мужского парфюма, который Демир всегда использовал перед эфирами.

– Готовы? – продюсер Махир бросил на них оценивающий взгляд из-за стеклянной перегородки, его лицо было сосредоточенным и немного напряжённым. – Сегодня у нас ожидается много телефонных звонков от зрителей. Тема – «Любовь после разочарования». Постарайтесь быть… убедительными.

Демир кивнул, его взгляд встретился с Селинным – быстрый, ободряющий, полный какого-то нового понимания. «Маленькие дозы», – напомнил он без слов, едва заметно улыбнувшись уголками губ.

Красная лампочка зажглась, заливая их лица алым отсветом.

– Добрый вечер, прекрасный Стамбул! – голос Демира прозвучал как обычно – бархатный, уверенный, заполняющий собой все пространство студии. – С вами «Психология любви», и сегодня мы говорим о самом трудном – о том, как снова научиться доверять после того, как вас предали, как заставить своё сердце снова раскрыться навстречу любви.

Селин взяла слово, чувствуя, как камеры приближаются, их стеклянные глаза устремлены на неё:

– Разочарование – это не конец любви, дорогие зрители. Это лишь знак, что наши ожидания не совпали с реальностью, что мы где-то ошиблись в своих расчётах, но это не значит, что нужно ставить крест на своих чувствах.

Их диалог потёк по привычному руслу – отточенные фразы, лёгкие споры, уместные шутки, отработанные до автоматизма за месяцы совместных эфиров. Но сегодня между ними возникла новая, невидимая глубина – теперь они знали, что за каждым советом, за каждой умной фразой стоит личная боль, свой собственный опыт разочарований и падений.

Первый звонок прозвучал как выстрел в тишине:

– Меня зовут Айше. Я слушаю вас каждый вечер… Вы кажетесь такими идеальной парой, таким образцом любви и доверия. Скажите, а вас самих когда-нибудь предавали? Вы знаете, каково это – терять веру в любовь?

Студия замерла. Даже за стеклом продюсеры перестали жестикулировать. Демир первым нарушил тишину:

– Да, – сказал он просто, без обычной театральности. – Меня предавали. И, признаюсь, я предавал сам. – Его голос потерял профессиональную гладкость, в нем появились шероховатости живой, неподдельной боли. – И знаете, что я понял за эти годы? Предательство начинается не с громких поступков или измен. Оно начинается с мелкой, почти незаметной лжи самому себе. С молчания, когда нужно говорить. С бегства, когда нужно остаться.

Селин почувствовала, как сжимается горло. Она видела, как трудно ему даются эти слова – видела лёгкое подрагивание его руки на столе, как он незаметно сжимает и разжимает пальцы.

– Страх снова оказаться обманутой – это естественно, это защитная реакция нашей души, – тихо, но чётко сказала она, глядя прямо в камеру, но обращаясь к той незнакомой женщине на другом конце провода. – Но если закрыться от мира, построить вокруг себя неприступную крепость, можно пропустить что-то по-настоящему важное. Ту самую любовь, которую мы так ждём.

Второй звонок застал их врасплох своей прямотой:

– Вы так красиво говорите о доверии, о честности… А сами верите в то, что советуете? Или это просто работа, красивые слова для телеэфира?

Демир медленно выдохнул, и Селин видела, как напряглись его плечи, как сжались пальцы – белые костяшки, напряжение во всей позе.

– Знаете, – начал он, и голос его звучал непривычно тихо, почти исповедально, – совсем недавно я понял одну простую, но очень страшную для себя вещь. Что всю жизнь боялся настоящей близости. – Он посмотрел на Селин – не на камеру, не на зрителей, а именно на неё, прямо и открыто. – Гораздо проще носить маску весельчака, балагура, ловеласа, чем позволить кому-то увидеть тебя настоящего – со всеми страхами, слабостями, неуверенностью.

Селин почувствовала, как что-то сдвигается внутри – тёплое, щемящее, живое.

– А я… – начала она, и слова выходили сами, без привычного внутреннего редактора, без цензуры, – я всегда считала, что контроль может заменить доверие, что можно просчитать любовь как математическую формулу, разложить на составляющие и управлять ею. – Она сделала паузу, глотая воздух. – Но сейчас я начинаю понимать – настоящая близость начинается именно там, где заканчивается контроль. Где ты добровольно отдаёшь другому свою уязвимость.

Их взгляды встретились – и впервые за все время эфиров в них не было игры, ни капли притворства. Была только чистая, незащищённая правда, видимая всему Стамбулу.

Тишина в студии стала густой, значимой, наполненной каким-то новым смыслом. Даже операторы забыли о своих камерах, застыв у аппаратуры.

– Знаете, что самое страшное? – тихо сказал Демир, все ещё глядя на Селин, но обращаясь ко всем зрителям. – Показать кому-то свои слабые места. Обнажить душу. Но именно это… именно это и делает нас по-настоящему людьми. Настоящими.

Красная лампочка погасла. Эфир окончился.

Они сидели молча, не в силах пошевелиться, словно заворожённые тем, что только что произошло. Где-то за стеклом метались продюсеры, жестикулировали, что-то кричали, но здесь, в круге света, существовали только они двое – и та правда, что висела между ними почти осязаемо.

– Мы только что… – начала Селин, но слова застряли в горле, пересохшем от волнения.

– Да, – Демир медленно кивнул, его глаза были тёмными и очень серьёзными. – Мы только что сказали правду. Перед всей страной. Без прикрас.

Его рука лежала на столе рядом с ее рукой – всего сантиметр между ними, но он казался непреодолимой пропастью и одновременно магнитом. Она видела, как он дышит – глубже, чем обычно, как будто только что всплыл с огромной глубины.

– Мне страшно, – призналась она шёпотом, который был слышен только ему в тишине опустевшей студии. – Так страшно, что руки дрожат.

– Мне тоже, – он повернул ладонь вверх – открытую, беззащитную, предлагающую доверие. – Но это… правильный страх. Тот, что предшествует чему-то настоящему.

Их пальцы соприкоснулись – не как у актёров, играющих любовь для камер, а как у двух реальных людей, нашедших друг в друге опору в этом море лжи и притворства.

За стеклом продюсер лихорадочно жестикулировал, указывая на мониторы – соцсети взрывались от их откровений, но они не видели этого. Они видели только друг друга – и тот мост, что начал строиться между ними через пропасть недоверия и страха.

Первый шаг был сделан. Самый страшный – первый шаг к правде.

Глава 8

В

олна

откровения

Тишина в студии после эфира была оглушительной, насыщенной энергией только что произнесённых слов. Воздух, ещё недавно заряженный напряжением живого эфира, теперь застыл, наполненный вибрациями откровения, которое повисло между ними почти осязаемо. За стеклянной перегородкой продюсер Махир говорил что-то взволнованно, размахивая руками, его лицо выражало смесь паники и восторга, но звук не доносился сквозь толстое стекло – будто они наблюдали за ним из-под воды, из другого измерения.

Демир первым нарушил молчание, тяжёлое и значимое. Его пальцы все ещё касались ее пальцев – лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по всему телу Селин бежали мурашки, и сердце билось чаще, чем после многочасовой тренировки.

– Похоже, мы только что устроили небольшой переполох в этом нашем аквариуме, – сказал он, и в его голосе слышалась смесь ужаса и странного, почти детского воодушевления. – Интересно, выплеснется ли эта волна за пределы студии?

Селин медленно отвела руку, чувствуя, как ладонь будто горит от прикосновения, оставляя на коже память о его пальцах. Она посмотрела на мониторы за стеклом – там мелькали разноцветные графики, стремительно растущие цифры, лица продюсеров выражали нечто между паникой и невероятным восторгом.

– Они… не знают, как на это реагировать, – тихо произнесла она, следя за тем, как Махир говорит что-то в телефон, активно жестикулируя. – Мы нарушили все неписаные правила, перешли все границы, которые сами же и устанавливали годами.

Дверь в студию распахнулась с лёгким шипением пневматики, и ворвался Махир. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели как у человека, нашедшего клад. От него пахло крепким кофе и возбуждением.

– Вы что, совсем с ума сошли? – он подбежал к ним, его дорогие туфли мягко шлёпали по глянцевому полу. – Это же был… это… – он запнулся, ища слова, проводя рукой по взъерошенным волосам. – Это было гениально! Соцсети взорвались! Рейтинги зашкаливают! Я уже получил три звонка от рекламодателей!

Демир медленно поднялся, его движения были спокойными, уверенными, будто он только что проснулся после долгого сна.

– Мы просто сказали правду, Махир. Ту самую, о которой всегда говорили в эфире. Ту, за которой люди к нам и приходили.

– Но это же было… настоящее! – продюсер схватился за голову, его пальцы впились в седеющие виски. – Люди плачут в комментариях! Пишут, что никогда не слышали такого откровения на телевидении! Что это дышит настоящей жизнью, а не заученными фразами!

Селин встала рядом с Демиром, чувствуя странную солидарность – будто они стояли против всего мира, плечом к плечу, и это ощущение было одновременно пугающим и невероятно воодушевляющим.

– Что будем делать дальше? – спросила она, глядя на Махира, но чувствуя тепло Демира рядом. – Вы хотите, чтобы мы продолжали в том же духе? Чтобы каждый эфир превращался в сеанс групповой терапии?

Продюсер замер, его лицо выражало внутреннюю борьбу между профессиональным азартом и страхом перед неизвестностью.

– Я не знаю… С одной стороны – это золото, чистое золото! С другой – мы можем перейти какую-то грань, за которую нельзя заходить…

– Грань между правдой и ложью уже перейдена, – твердо сказал Демир, и его голос прозвучал неожиданно глубоко. – Мы начали этот путь. Теперь нужно идти до конца, куда бы он ни привёл.

Махир посмотрел на них – на Селин с ее обычно холодным, а теперь мягким и уязвимым лицом, на Демира с его новой, непривычной серьёзностью, без привычной маски балагура.

– Ладно. – Он выдохнул, проводя рукой по лицу. – Но будьте осторожны. Правда – опасная штука. Она как огонь – может согреть, а может и спалить дотла.

Он вышел, оставив их одних в опустевшей студии. Свет софитов погас один за другим, осталось только дежурное освещение, отбрасывающее длинные, причудливые тени на стены, украшенные логотипами шоу.

– Похоже, мы зашли слишком далеко, чтобы отступать, – сказал Демир, поворачиваясь к Селин, и в его глазах читалась смесь страха и решимости.

Она смотрела на него, на этого человека, который всего за несколько дней стал ей ближе, чем кто-либо за долгие годы одиночества за стеклянными стенами успеха.

– Ты испугался? – спросила она прямо, глядя в его тёмные глаза, в которых отражалась ее собственная неуверенность.

Он задумался, его взгляд стал серьёзным, взрослым.

– Да. Но это хороший страх. Как перед прыжком с высоты. Страшно, но адреналин заставляет чувствовать себя по-настоящему живым, а не просто существующим.

Они молча собирали свои вещи – блокноты с пометками, дорогие ручки, телефоны, которые уже начинали вибрировать от сообщений. Каждое движение казалось значимым, наполненным новым смыслом, будто они разбирали не просто рабочие принадлежности, а символические барьеры, годами отделявшие их от настоящей жизни.

– Пойдёшь со мной выпить кофе? – неожиданно предложил Демир, задерживая ее взгляд. – Не для эфира. Не для показухи. Не для обсуждения рабочих моментов. Просто… поговорить. Как два обычных человека, которые только что совершили нечто необычное.

Селин колебалась всего мгновение. Старые привычки, старые страхи кричали в ней: "Опасно! Отступи! Вернись в свою скорлупу!". Но что-то новое, только что родившееся в ней за этот эфир, было сильнее – живое, трепетное, жаждущее настоящего.

– Да. – Она кивнула, чувствуя, как что-то сжимается в груди от смеси страха и предвкушения. – Но только не в пафосное место. Где-то… настоящее. Без позеры и показухи.

Улыбка тронула его губы – первая по-настоящему искренняя, без защитной иронии улыбка за весь вечер.

– Я знаю одно место. Недалеко отсюда. Там нет знаменитостей, только настоящие люди.

Они вышли через заднюю дверь, избегая журналистов и зевак, собравшихся у главного входа. Ночной воздух был прохладен и свеж после душной студии, пах дождём, который только что прошёл, и морем, всегда присутствующим в стамбульском воздухе. Улицы Стамбула жили своей ночной жизнью – где-то играла живая музыка, доносились смех и оживлённые разговоры, пахло жареными каштанами, сладкой кукурузой и далёким, манящим морем.

Демир повёл ее по узким, извилистым переулкам, подальше от главных, освещённых улиц. Они прошли мимо маленьких лавочек, где продавали турецкие сладости и специи, мимо мастерской, где чинили старые сазы, мимо кофейни, откуда доносился насыщенный аромат свежесмолотых зёрен и слышались страстные споры за столиками.

Наконец они остановились у неприметной двери между ювелирной лавкой и магазином керамики. Над дверью висела маленькая, почти невидимая вывеска с изображением традиционной кофейной чашки.

– Здесь нет пафоса, – сказал Демир, открывая деревянную дверь, которая издала лёгкий скрип. – Зато есть лучший кофе в Стамбуле. И настоящие люди, а не манекены.

Внутри пахло кофе, кардамоном, корицей и старым деревом, пропитанным тысячами разговоров и признаний. Небольшое помещение было заполнено простыми деревянными столиками, за которыми сидели самые разные люди – студенты с книгами и ноутбуками, пожилые мужчины, играющие в нарды, влюблённые парочки, шепчущиеся за чашками чая.

Хозяин – пожилой мужчина с добрыми глазами и седыми усами – кивнул Демиру как старому знакомому.

– Добро пожаловать, Демир-бей. Обычное?

– Да, Мустафа-амджа. И для моей спутницы тоже. Только самое лучшее.

Они сели за маленький столик в углу, у стены, украшенной старыми черно-белыми фотографиями Стамбула. Свет от старого медного светильника отбрасывал тёплые, танцующие блики на их лица, скрывая усталость и открывая что-то новое, настоящее.

– Я часто прихожу сюда, – тихо сказал Демир, проводя пальцами по старой, исцарапанной столешнице. – Когда нужно подумать. Остаться наедине с собой, но не в одиночестве. Здесь каким-то образом сочетается и уединённость, и чувство общности.

Селин оглядывала комнату – настоящую, живую, не приукрашенную для туристов, хранящую память о тысячах человеческих историй.

– Как ты нашёл это место? Оно спрятано так, что мимо можно пройти сто раз и не заметить.

– Случайно, – он улыбнулся, и в его глазах мелькнула тень воспоминаний. – Бежал от папарацци лет пять назад после одного особенно скандального интервью. Спрятался здесь, в этом переулке. Зашёл просто перевести дух. И остался. С тех пор это моё место силы.

Принесли кофе – в традиционных маленьких чашечках с изящными узорами, с гущей на дне. Аромат был насыщенным, терпким, с нотами кардамона и чего-то ещё, неуловимого.

– За правду, – сказал Демир, поднимая свою чашку, и его глаза были серьёзными. – Какую бы боль она ни несла, какую бы радость ни дарила.

– За правду, – тихо ответила Селин, чокаясь с ним, и звук фарфора прозвучал как колокольчик, отмечающий начало чего-то нового.

Кофе был горьким и прекрасным, обжигающим и согревающим. Как та правда, что они только что сказали всему миру, не зная, что она принесёт – боль или исцеление.

– Что будем делать дальше? – спросила она, ставя чашку на блюдце с лёгким, мелодичным звоном. – После такого эфира от нас будут ждать продолжения. Будут ждать все больших и больших откровений.

Демир посмотрел на неё – внимательно, серьёзно, видя не телеведущую, а женщину, стоящую перед сложным выбором.

– Будем говорить правду. Себе. Друг другу. – Он сделал паузу, его пальцы обхватили тёплую чашку. – Сколько выдержим. Не для зрителей. Не для рейтингов. Для себя.

За окном проезжала машина, и свет фар на мгновение осветил его лицо – уставшее, но спокойное, без привычной напряжённости.

– А если не выдержим? – спросила Селин, чувствуя, как старый, знакомый страх снова поднимается где-то внутри, шепча о осторожности, о защите, о стенах. – Если правда окажется слишком тяжёлой? Слишком болезненной?

– Тогда хотя бы попробуем, – ответил он, и его голос прозвучал удивительно нежно. – Это уже больше, чем большинство людей могут сказать о себе. Большинство предпочитают удобную ложь неудобной правде. А мы… мы хотя бы попробуем.

Они допили кофе в тишине, но это молчание было комфортным – не нужно было заполнять его пустыми словами, неловкими шутками или профессиональными обсуждениями. Они просто были. Двое людей, начавших что-то важное. Что-то настоящее, что могло либо разрушить их, либо сделать по-настоящему живыми.

Когда они вышли, на небе уже занималась заря, окрашивая горизонт в нежные персиковые и лиловые тона. Первые лучи солнца золотили минареты мечетей, и город постепенно просыпался, наполняясь звуками утра – криками чаек, гудками паромов, звонками велосипедов.

– Спасибо, – сказала Селин у входа в свой дом, чувствуя, как холодный утренний воздух щиплет щеки. – За кофе. За… все. За этот безумный эфир и за эту ещё более безумную ночь.

Демир кивнул, его глаза в утреннем свете казались особенно тёмными, почти чёрными.

– До завтра, Селин. Будет интересно, обещаю.

Он повернулся и пошёл по пустынной утренней улице, его силуэт постепенно растворялся в утреннем тумане, поднимающемся с Босфора, а она смотрела ему вслед, чувствуя, как в душе рождается что-то новое – хрупкое, как первый весенний цветок, пробивающийся сквозь асфальт, но уже меняющее все вокруг.

Правда была запущена. Как снежный ком, который уже не остановить, который будет расти, набирать силу, сметая все на своём пути. И это было страшно. И прекрасно. И неизбежно.

Глава 9

У

тро после бури

Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь тяжёлые шелковые занавески в спальне Селин, окрашивая стерильно-белые стены в нежные персиковые и золотистые тона. Воздух в комнате, обычно наполненный ароматом дорогих свечей с нотами бергамота и сандала, сегодня пах по-другому – в нем витали отголоски ночной прохлады, морской свежести и чего-то нового, незнакомого, будто в дом проникли запахи настоящей жизни, а не ее идеальной копии.

Селин лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к привычным утренним звукам Стамбула – пронзительным крикам чаек, низким гудкам паромов, отдалённому гулку города, пробуждающегося ото сна. Но сегодня эти звуки воспринимались иначе – острее, глубже, как будто кто-то снял с ее слуха привычный фильтр, и теперь она слышала каждый оттенок, каждую ноту этого городского симфонического оркестра.

Она медленно поднялась с кровати, и ее босые ноги утонули в мягком ковре из натуральной шерсти. Подойдя к панорамному окну, она отдёрнула занавеску – и замерла, поражённая открывшейся картиной. Босфор, обычно такой величественный и далёкий, сегодня казался близким, почти родным. Воды пролива отражали утреннее солнце, рассыпая тысячи золотых бликов, а на азиатском берегу медленно просыпались огни Кадыкёя, словно рассыпанные бусины янтаря.

Её мысли возвращались к вчерашнему вечеру – к тому эфиру, который перевернул все с ног на голову, к тому разговору в маленькой кофейне, к его глазам, таким серьёзным и настоящим… К тому ощущению, что они стоят на пороге чего-то важного, чего-то, что изменит их жизни навсегда.

Внезапный звонок телефона заставил ее вздрогнуть. На экране горело имя «Махир».

– Селин, ты видела новости? – его голос звучал взволнованно, почти истерично. – Мы везде! Во всех утренних шоу обсуждают наш вчерашний эфир! Ты представляешь? Даже на главном канале сделали специальный репортаж!

Она молча подошла к большому телевизору, встроенному в стену, и включила его. На экране мелькали знакомые лица телеведущих, внизу бежали кричащие заголовки: «Сенсационное признание звёзд психологического шоу!», «Правда, шокировавшая Стамбул!», «Любовь без масок: откровения Селин и Демира».

– Махир, – тихо сказала она, глядя на своё изображение на экране, где крупным планом показывали ее лицо в момент откровения, – что мы наделали?

– Что наделали? – он засмеялся нервно. – Мы сделали революцию! Рейтинги зашкаливают! Все только и говорят о нашем шоу! Рекламодатели осаждают мой офис! Я уже получил пять предложений о сотрудничестве!

Селин медленно опустилась на белоснежный диван, чувствуя, как подкашиваются ноги. Её лицо на экране казалось чужим – уязвимым, открытым, настоящим. Таким, каким его никто никогда не видел.

– Они… они показывают самые личные моменты, – прошептала она, глядя, как на телеэкране повторяют кадры, где Демир говорит о своём страхе одиночества, а ее глаза наполняются слезами.

– Это же золотые кадры! – восторженно воскликнул Махир. – Люди плачут у экранов! Пишут, что никогда не видели такой искренности на телевидении! Что это дышит настоящей жизнью!

В дверь позвонили. Селин вздрогнула, по телу пробежали мурашки. Кто это мог быть в такую рань?

– Махир, подожди, – сказала она и пошла к входной двери, сердце бешено колотилось в груди.

За дверью стоял Демир. В его руках были два стакана со свежевыжатым апельсиновым соком и бумажный пакет, из которого доносился соблазнительный аромат свежей выпечки – симит с кунжутом и, кажется, булочек с маком.

– Я подумал, что тебе может понадобиться поддержка в это нелёгкое утро, – тихо сказал он, протягивая ей один стакан. – Утро после бури всегда бывает трудным, а после такой бури – особенно.

Она молча отступила, пропуская его внутрь. Его присутствие в ее стерильной, идеальной квартире казалось одновременно странным и невероятно правильным. Он внёс с собой запах утреннего воздуха, моря и чего-то ещё, чего она не могла определить.

– Ты видел новости? – спросила она, закрывая дверь и чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он кивнул, его лицо было серьёзным, но спокойным. – Видел. Это… неожиданно, но закономерно.

– Неожиданно? – она нервно рассмеялась, и смех прозвучал резко в тишине просторной гостиной. – Демир, они разобрали наш эфир на цитаты! Выставили напоказ наши самые сокровенные мысли и переживания! Это же…

Он поставил сок и выпечку на стеклянный журнальный стол и повернулся к ней. Его глаза были спокойными, уверенными, как у капитана корабля во время шторма.

– А что ты хотела? Мы сказали правду. Настоящую. Люди проголодались по настоящему. Они устали от фальши, от масок, от этих идеальных картинок, за которыми ничего нет.

– Но они не имеют права! – ее голос дрогнул, и она с удивлением почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – Это было между нами! Это было… личное! Сокровенное!

Он мягко взял ее за руки. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми, уверенными.

– Селин, мы сказали это в прямом эфире. Перед всем Стамбулом, перед всей страной. Мы не можем теперь жалеть об этом. Мы открыли дверь, и теперь ее нельзя закрыть.

Она глубоко вздохнула, чувствуя, как тревога понемногу отступает под воздействием его спокойствия, его уверенности.

– Я знаю, – прошептала она, глядя на их соединённые руки. – Просто… я не была готова к такой реакции. К такому… вниманию.

Он улыбнулся, и в его глазах появились знакомые искорки, но на этот раз они светили иначе – теплее, глубже.

– Никто не может быть готов к правде. Она всегда приходит неожиданно. Как землетрясение – сначала небольшой толчок, а потом все рушится, и приходится строить заново. Но уже на твёрдом фундаменте.

Они прошли на кухню – просторную, сияющую хромом и стеклом. Селин машинально взяла медный джезве, начала готовить кофе. Привычные движения успокаивали, возвращали ощущение контроля.

– Что будем делать? – спросила она, насыпая в джезве ароматные молотые зерна с нотками кардамона.

– То, что и договорились, – он прислонился к кухонному столу из светлого мрамора, наблюдая за ее движениями. – Говорить правду. Идти до конца. Не сворачивать с пути, какой бы трудный он ни был.

– А если… – она замолчала, боясь произнести вслух свои самые глубокие страхи.

– Если что? – он мягко спросил, и в его голосе не было насмешки, только понимание.

– Если правда окажется слишком тяжёлой? Если мы не выдержим ее бремени? Если она разрушит все, что у нас есть?

Он помолчал, глядя на неё серьёзно, его тёмные глаза казались бездонными.

– Тогда хотя бы будем знать, что попробовали. Что не испугались. Что были настоящими – хотя бы на мгновение. А это уже больше, чем у большинства людей.

Аромат свежесваренного кофе наполнил кухню, смешиваясь с запахом свежей выпечки, который принёс Демир. За окном медленно проплывал белый паром, его корпус сверкал на утреннем солнце, как лебедь на воде.

– Знаешь, что самое странное? – сказал Демир, принимая от неё чашку с дымящимся кофе. – Я впервые за долгие годы чувствую себя… по-настоящему свободным. Как будто сбросил тяжёлый рюкзак, который таскал за спиной, даже не замечая его тяжести. Как будто могу дышать полной грудью.

Селин задумалась, вдыхая аромат кофе, который казался сегодня особенно насыщенным и глубоким. – А я… я чувствую себя голой. Как будто с меня сняли все защитные слои, все доспехи, за которыми я пряталась годами, и теперь каждый может видеть… настоящую меня. Со всеми моими страхами, слабостями, неуверенностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.