Дмитрий Коровников
Курсант Империи – 3

Глава 1

Яна вела аэролет на предельно малой высоте, лавируя между скальными выступами. Единственная турбина надрывалась, пытаясь удержать в воздухе машину с шестью пассажирами и двумя вакуумными бомбами – это было как заставить дворнягу тащить упряжку для ездовых собак.

– Держитесь крепче! – крикнула капитан, закладывая такой вираж, что мой желудок чуть не решил эмигрировать через горло. – Посадка будет нестандартной!

Нестандартной – это еще мягко сказано. Аэролет шел почти боком, компенсируя отсутствие правой турбины безумными маневрами, которые противоречили всем законам физики и здравого смысла. Внизу мелькали острые камни, готовые превратить наше днище в решето при малейшей ошибке пилота.

Я активировал тактический сканер на панели второго пилота. Экран ожил, показывая тепловые сигнатуры внутри пещерного комплекса – россыпь мелких точек вокруг одного огромного пульсирующего пятна.

– Мамаша здесь, – подтвердил я, настраивая разрешение. – Переместилась из глубины ближе к входу, как вы и предсказывали. Двести, может, двести пятьдесят метров от поверхности.

– Отлично! – Яна начала снижение, борясь с турбулентностью от скальных стен. – Сделаем заход на бомбометание, сбросим этих красоток прямо в…

Слова застряли у нее в горле. Мы все увидели проблему одновременно, и она была размером с саму гору.

Вход в пещеру, который два дня назад представлял собой аккуратный портал в скале, теперь выглядел как последствия неудачного эксперимента по перестройке ландшафта. Вчерашняя бомбардировка превратила вход в хаотичное нагромождение обломков – оплавленные валуны и обрушенные своды. Завал был плотным, монолитным, непробиваемым.

– Твою ж мать… – выдохнула Яна, переводя аэролет в режим зависания.

Машина покачивалась в воздухе как пьяница на канате. Приборы истерично мигали красным – температура турбины критическая, топливо на последнем издыхании, гидравлика скрипит как дверь в фильме ужасов.

– Может, все-таки пробьем завал? – без особой надежды уточнил Толик.

– Бесполезно, – Яна покачала головой, и я услышал в ее голосе то самое разочарование, которое бывает, когда последняя карта в колоде оказывается шестеркой, а тебе нужен туз. – Вакуумные бомбы работают в замкнутом пространстве – выжигают кислород, создают чудовищный перепад давления. На открытом воздухе против завала… Максимум разбросаем камни, может, обрушим еще пару сводов. До матки точно не достанет – двести метров скальной породы не пробить.

Тишина повисла в воздухе тяжелее наших бомб. Каждый переваривал эту информацию по-своему. Толик методично перебирал весь свой богатый арсенал ругательств, начиная с классики и заканчивая авторскими неологизмами. Кроха мрачно смотрел на завал, сжимая и разжимая кулаки – видимо, прикидывал, сколько времени займет разобрать его голыми руками. Мэри проверяла винтовку с механической точностью, хотя все понимали, что против горы камней пули бессильны. Капеллан шевелил губами в беззвучной молитве.

А у меня в голове вдруг щелкнуло – как переключатель, как озарение, как та самая лампочка над головой из мультфильмов. Идея была настолько простой и настолько безумной, что я сам удивился, как она вообще пришла мне в голову.

– Садимся, – сказал я вслух.

Все головы повернулись ко мне с синхронностью, достойной балета. Выражения лиц варьировались от недоумения до подозрений в тепловом ударе.

– Зачем? – осторожно спросил Капеллан, как спрашивают у человека, который вдруг заявил, что умеет летать.

– Садимся и несем бомбы внутрь вручную, – я старался говорить уверенно, хотя внутренний голос вопил о том, что это чистое безумие. – Смотрите, завал неплотный. Между камнями есть проходы, щели. Мы протащим одну бомбу через завал, спустимся к мамаше-богомолихе в гости, установим и…

– И благополучно там сдохнем, – закончил за меня Толик. – Санек, ты понимаешь, что предлагаешь? Это тебе не ящики на аэродроме перетаскивать! Это самоубийственная миссия в логово твари, которая жрет людей на завтрак!

– Ну, что думаете, ребята? – я повернулся к Яне и Капеллану, совершенно не обращая внимания на слова моего друга.

– Теоретически, – Бекетова прикусила губу, обдумывая план. – Если не встретим сильного сопротивления… И если… – она замолчала, понимая, что список "если" можно продолжать до бесконечности.

Капеллан перестал молиться и посмотрел на меня тем особым взглядом, которым ветераны смотрят на новобранцев, вызвавшихся в добровольцы на минное поле.

– Давид пошел против Голиафа без доспехов, только с пращой и верой. Мы пойдем против матки с бомбой и… тоже с верой.

– Не сильно вдохновили, старшина, – хмыкнул Толян.

– Это наш единственный шанс, – добавил я. – Хотя бы умрем, сделав что-то полезное. Убьем эту тварь, отомстим за всех погибших.

Повисла пауза. Не простая тишина, а то напряженное молчание, когда каждый взвешивает на внутренних весах жизнь против долга, страх против решимости, здравый смысл против безумной храбрости.

– Голосуем, – неожиданно предложил Капеллан. – Это слишком серьезное решение для приказа. Каждый должен выбрать сам. Кто за то, чтобы идти в пещеру?

Он первым поднял руку. Следом подняла руку Яна – резко, решительно, с тем огнем в глазах, который я уже видел раньше. Я поднял свою – глупо было бы не поддержать собственную идею. Мэри молча подняла винтовку вверх – ее способ проголосовать "за". Кроха посмотрел на всех, что-то промычал на своем языке и поднял ручищу размером с лопату.

Все взгляды обратились к Толику. Он сидел, уставившись в пол, челюсти сжаты так сильно, что я боялся, как бы зубы не раскрошились.

– Толян? – окликнул я.

– Знаю я, знаю! – взорвался он. – Просто перевариваю тот факт, что мои друзья-камикадзе решили покончить с собой особо изощренным способом. И я, идиот, собираюсь к ним присоединиться, потому что… потому что черт знает почему! Потому что деваться все равно некуда!

Он поднял руку, но тут же добавил:

– Только для протокола заявляю – это самая тупая затея в истории тупых затей.

– Единогласно, – констатировал Капеллан. – "И возопили сыны Израилевы к Господу; ибо крепка была рука его над ними"… Садимся, капитан.

Яна кивнула и начала снижение. Посадка вышла жесткой – аэролет практически грохнулся на каменистую площадку перед завалом, подпрыгнул как мячик, ударился второй раз и замер, накренившись градусов на двадцать. Турбина выдохнула последний клуб черного дыма и заглохла с таким звуком, будто умирающий дракон испустил дух.

Выгрузка бомб заняла несколько минут мрачной возни. Каждая – размером с пивную бочку, весом в двести килограммов, утыканная предупреждающими надписями на всех известных человечеству языках. "Опасно", "Смертельно", "Минимальная безопасная дистанция – 500 метров". Я старался не читать последнюю.

– Берем только одну, – в итоге решил Капеллан, оценив завал. – Вторую не протащим, да и одной хватит, если установим правильно.

– Согласна, – кивнула Яна. – Радиус поражения сто метров. Если разместим в правильной точке…

Она не договорила, но все поняли – если установим правильно, то умрем вместе с маткой и всем ее выводком. Утешительная перспектива.

У бомбы были специальные поручни – четыре выдвижные ручки по бокам, предназначенные именно для ручной транспортировки. Военные инженеры предусмотрели ситуацию, когда технику придется тащить на себе.

– Вчетвером понесем, – распорядился Капеллан. – По ровной поверхности двоих бы хватило, но в пещере пол скользкий, неровный. Упадем – шум разнесется по всем туннелям, богомолы услышат. Надо идти максимально тихо.

Мы встали по углам – Капеллан, Кроха, Толик и я. Эндоскафандры взяли на себя основную нагрузку, сервоприводы тихо зажужжали, компенсируя вес. Пятьдесят килограммов на каждого – для усиленного экзоскелета это пустяк, главное – удержать равновесие.

Яна пошла впереди со сканером – наш проводник в подземном аду. Мэри замыкала шествие с винтовкой наготове, хотя все понимали, что если начнется бой, мы обречены.

Первые пятьдесят метров через завал превратились в кошмар эквилибриста. Протискиваться между острыми камнями с огромной болванкой было похоже на попытку пронести хрустальную вазу через магазин фарфора во время землетрясения. Камни осыпались под ногами, приходилось замирать, ждать, пока устоится. Дважды чуть не выронили – спасало только то, что Кроха фактически держал половину веса на себе.

Когда завал наконец остался позади, мы оказались в главном туннеле. Том самом, где два дня назад нас чуть не сожрали заживо. Стены здесь тоже запечатлели на себяе следы вчерашней бомбардировки – оплавленный камень, обрушенные участки свода, запах гари и озона, смешанный с кислой вонью богомольей крови.

– Двести метров прямо, потом налево на развилке, – Яна вглядывалась в экран сканера, регулируя настройки. – Левый туннель ведет прямо к камере матки. Охрана… сорок-пятьдесят особей, все сконцентрированы вокруг нее. Вход в камеру, похоже, свободен.

– Сорок это еще нормально, – пробормотал Толик. – Могло быть хуже. Могло быть сто сорок Или двести. Или…

– Заткнись, – оборвал его Капеллан. – "Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой." Сосредоточься…

Мы двинулись вглубь пещеры. Темнота обступала со всех сторон, отступая только перед узкими лучами наших фонарей. Эхо шагов множилось в туннелях, создавая иллюзию погони. Пол по-прежнему был покрыт органической слизью – то ли следы богомолов, то ли какие-то местные водоросли, приспособившиеся к вечной тьме. Ноги скользили, приходилось двигаться медленно, осторожно, стараясь не стукнуть бомбой о стены.

– Развилка, – предупредила Яна.

Туннель разветвлялся – левый уходил круто вниз, правый поднимался. Из левого тянуло теплом и тем специфическим запахом, который бывает в инсектариях, только усиленным в тысячу раз.

– Левый, – подтвердила Яна. – Матка близко. Я вижу на сканере… Господи, она огромная.

Спуск оказался настоящим испытанием. Градусов тридцать уклона, скользкий как каток пол, и необходимость двигаться абсолютно бесшумно. Эндоскафандры компенсировали нагрузку, но не могли компенсировать законы физики – бомба норовила скатиться вниз, утащив нас за собой.

На половине спуска Толик поскользнулся. Его угол дернулся, бомба накренилась. Секунда – и она покатилась бы вниз, разнеся к чертям все наши планы вместе с элементом неожиданности.

Кроха издал низкий рык – первый звук за все время нашего знакомства – и удержал свою сторону. Его эндоскафандр взвизгнул от перегрузки, но выдержал. Бомба покачнулась и стабилизировалась.

– Спасибо, здоровяк, – выдохнул Толик.

Кроха кивнул, подняв большой палец.

Мы продолжили спуск еще медленнее. Воздух становился гуще, теплее, пропитанным феромонами и органикой. Стены туннеля начали пульсировать – едва заметно, но достаточно, чтобы понять: мы приближаемся к чему-то живому и огромному.

– Пятьдесят метров, – прошептала Яна.

Настроение в нашей процессии было как на собственных похоронах. Толик больше не шутил, Капеллан беззвучно шевелил губами, но уже не в молитве – просто повторял что-то про себя. Даже невозмутимая Мэри казалась напряженной.

А я думал. Мысль, родившаяся наверху, продолжала развиваться, обрастать деталями.

– Эй, Васильков, ты чего замолчал? – окликнула меня Яна по внутренней связи. – В будущее загадываешь?

Горькая ирония в ее голосе была очевидна. Какое будущее у людей с бомбой в логове самого страшного существа на планете?

– Думаю, как наши действия помогут тем, кто остался на базе, – честно ответил я.

– А что тут думать? Убьем мамашу – колония развалится.

– Это потом. А сейчас? Сейчас тысячи богомолов штурмуют Периметр. Они не узнают, что матка погибла – они же не телепаты. Для наших на стенах Периметра ничего не изменится. Богомолы продолжат атаку, люди продолжат умирать. То, что мы здесь никак не спасет ни единой жизни там.

Тишина. Тяжелая, как бомба на наших плечах. Все обдумывали мои слова и приходили к тому же выводу.

– Черт, – выдохнул Толик. – Санек прав. Значит, всё зря.

– Не зря, – возразил Капеллан, но без убежденности. – "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих." Евангелие от Иоанна.

Настроение упало еще ниже.

– Кстати, – вдруг спросил я, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. – Как богомолы общаются между собой?

– Писк, больше похожий на ультразвук, – ответил Капеллан. – Частоты на пороге слышимости. Сложная система сигналов.

– И далеко этот ультразвук распространяется?

Капеллан прищурился:

– Если думаешь, что матка успеет позвать на помощь… Мы слишком глубоко. Сотни метров породы глушат сигнал. К тому же вакуумная бомба – это миллисекунды. Она даже пискнуть не успеет.

Я машинально кивнул, но одна мыслишка продолжала вертеться в голове. Что-то крутилось на краю сознания, но никак не могло оформиться…

Вдруг я остановился так резко, что Толик врезался в меня сзади.

– Санек, какого черта?!

Но я не двигался. Пазл в голове начал складываться.

– Толик, – медленно проговорил я. – А что если…

– Мы на месте, – прошептала Яна, прервав мои мысли.

Глава 2

Камера мамки-богомолихи открывалась впереди как врата в персональный ад – широкий проход, уходящий в зеленоватое свечение биолюминесценции. От входа тянуло теплом и затхлым запахом. Мы остановились метрах в сорока от входа, прижавшись к стене туннеля.

Яна склонилась над сканером, регулируя настройки с сосредоточенностью хирурга над открытым сердцем. Зеленоватый свет экрана отражался в ее карих глазах, превращая их в нефритовые. Она снова прикусила губу – верный признак того, что увиденное ей не нравится.

– Плохие новости, – прошептала она так тихо, что я едва расслышал. – Камера огромная. Минимум сто пятьдесят метров в диаметре, и это только основной зал. Там есть ответвления, арки, боковые камеры… Это целый подземный дворец.

– Сколько их там? – Капеллан смотрел на вход, словно ожидал, что оттуда вот-вот выскочит орда насекомых.

– Информация подтверждается, около полусотни взрослых особей. Все внутри, вокруг матки. Охраны у входа нет – видимо, не ждут гостей.

– Отлично, – пробормотал Толик. – Всего-то полсотни. На каждого по восемь с половиной богомола. Прекрасное соотношение для последней рукопашной.

Мы аккуратно опустили бомбу на пол туннеля. Двухсоткилограммовая красавица легла на каменный пол с едва слышным стуком, который в тишине пещеры прозвучал как выстрел. Все замерли, прислушиваясь. Из камеры не доносилось ничего тревожного – только та же пульсация.

Яна еще раз взглянула на сканер, потом на бомбу, потом на расстояние до входа. В ее глазах я увидел сомнение – то самое, которое появляется у пилота, когда он понимает, что полосы для посадки не хватит.

– Нужно подойти ближе, – сказала она, и хотя говорила шепотом, решимость в голосе была железной.

– С ума сошла, капитан? – Капеллан покачал головой. – Мы и так слишком близко. Еще шаг – и они нас учуют.

– Смотри сам, – Яна повернула экран сканера к нему. – Видишь эти ответвления? Боковые камеры… Взрыв на таком расстоянии накроет только центральный зал. Максимум – убьет половину. Матка в дальней части, за той аркой. Ударная волна дойдет ослабленной. Она может выжить.

– Может, – согласился Капеллан. – А может и нет. Вакуумная бомба – это не просто взрыв. Это выжигание кислорода, чудовищный перепад давления. Даже если матка за аркой, ее либо убьет, либо серьезно ранит.

– "Либо" – недостаточно хорошо, – Яна упрямо покачала головой. – Нужна гарантия. Нужно поднести бомбу прямо ко входу. Или еще лучше – внутрь.

– Исключено, – отрезал Капеллан. – Подойдем ближе – они нас заметят. Пятьдесят взрослых богомолов против шестерых солдат – это даже не бой, это бойня. Мы и пискнуть не успеем.

– Но если мамаша выживет…

– Если выживет, мы вернемся и добьем ее, – Капеллан говорил тоном человека, объясняющего ребенку, почему нельзя совать пальцы в розетку. – После взрыва там будет хаос. Раненые, дезориентированные. Вот тогда и зачистим всех, кто уцелеет.

– Наивный ты человек, старшина, – Яна покачала головой, и в ее голосе прозвучала горькая ирония. – Если мамаша уцелеет, даже раненая, она уйдет так глубоко в пещеры, что мы ее год искать будем.

– Матка от кладки не уйдет, – в свою очередь возразил Капеллан. – Инстинкт сильнее страха. Она останется защищать яйца.

– Мертвая матка яйца не защитит, – парировала Яна.

Они смотрели друг на друга как два упрямых барана на узком мосту. Оба правы, оба не хотят уступать, и оба понимают, что времени на долгие споры нет.

– Ставим здесь, – безапелляционно произнес Капеллан. – Риск минимальный, эффект достаточный.

Яна еще секунду колебалась, глядя на сканер, потом сдалась:

– Ладно. Но если эта тварь уцелеет, это будет на вашей совести, старшина.

– На все воля Божья, – пробормотал Капеллан.

Толик, наблюдавший за спором с видом зрителя на теннисном матче, вдруг задал вполне резонный вопрос:

– А как вообще взрывать будем? У нас же нет детонатора с таймером. И дистанционного управления тоже нет. Что, подожжем фитиль и побежим?

Капеллан усмехнулся – впервые за все время нашего путешествия я увидел на его лице что-то похожее на улыбку:

– Смотри и учись, сын мой.

Он достал из подсумка три ручные гранаты направленного действия – те самые РГН-7, которые мы называли "лягушками" за характерную приплюснутую форму. Но делал он с ними что-то странное. Примагнитил к корпусу бомбы в разных точках, потом начал что-то настраивать на каждой.

– Что это? – спросил я, наблюдая за его манипуляциями.

– Старый разведческий трюк, – пояснил Капеллан, активируя что-то на первой гранате. – Режим "растяжка". Вместо обычного взрывателя граната проецирует тонкий лазерный луч. Невидимый глазу, но датчик улавливает. Кто-то пересекает луч – граната детонирует.

Из первой гранаты действительно протянулась тонкая красная нить. Капеллан аккуратно направил ее поперек прохода, потом активировал вторую гранату, создав перекрестие лучей на высоте примерно метр от пола. Третья граната добавила диагональный луч.

– Идеальная ловушка, – с профессиональным восхищением отметил Толик. – Богомол пробежит – заденет луч. Граната рванет, детонирует бомбу. Гениально!

– Все готово. Отходим, – пробормотал Капеллан, отступая от готовой конструкции.

Мы начали медленно пятиться от бомбы, стараясь не шуметь. Тридцать метров, пятьдесят, семьдесят… Красные лучи растяжек остались позади, невидимая смертельная паутина поперек туннеля.

– Ладно, заряд установлен, – зашептал Толик, когда мы отошли метров на сто. – Но как вы заставите богомолов выйти? Они же сидят в своей камере и в ус не дуют.

Капеллан остановился, проверил винтовку, передернул затвор. Щелчок в тишине прозвучал как гром.

– Неразумное ты дитя, Жгутиков, – вздохнул он с видом учителя, в сотый раз объясняющего таблицу умножения. – Иногда самые простые решения – самые эффективные.

Он поднял винтовку, прицелился в сторону входа в камеру и выстрелил.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве был оглушительным. Пуля ударила в каменный косяк входа, высекая сноп искр и каменную крошку. Эхо покатилось по туннелям, множась и усиливаясь.

Секунда тишины. Две. Три.

А потом из камеры донесся звук, от которого кровь застыла в жилах. Не просто крик – вопль ярости десятков глоток одновременно. Визг, скрежет, топот множества ног. Богомолы обнаружили врага.

– Йоу! – присвистнул Толик с восхищением пополам с ужасом. – Круто придумано! И что теперь?

– Беги и молись! – рявкнул Капеллан и, развернувшись, рванул прочь от камеры с такой скоростью, что его эндоскафандр взвизгнул от перегрузки.

Яна, Мэри и Кроха среагировали мгновенно – опыт подсказал им, что когда разведчик бежит, надо бежать за ним, а вопросы задавать потом. Они сорвались с места как спринтеры со стартовых колодок.

Мы с Толиком переглянулись. В его глазах я увидел то же, что чувствовал сам – смесь паники, восторга и острого ощущения абсурдности происходящего. Мы стоим в пещере, полной смертоносных насекомых, только что разбудили их, и теперь надо бежать от бомбы, которую сами установили.

– Ну что, валим? – спросил Толик.

– А есть варианты?

Мы рванули следом за остальными.

Бежать в эндоскафандре – особое удовольствие. С одной стороны, усилители позволяют развить скорость профессионального спринтера. С другой – ты чувствуешь себя как в скафандре для глубоководных погружений, пытающимся участвовать в марафоне. Каждый шаг – это борьба с инерцией собственной брони.

Позади нарастал визг. Не просто звук погони – какофония ярости, помноженная на десятки глоток. Топот ног по камню сливался в барабанную дробь. Они шли за нами, и шли быстро.

Впереди маячила спина Крохи – даже в беге великан умудрялся выглядеть массивным как грузовик. Мэри неслась с механической точностью робота, каждый шаг выверен до миллиметра. Яна… Черт, Яна была без бронескафандра! Только летный комбинезон, никакой защиты!

Мысль ударила как электрошок – когда рванет, ее накроет ударной волной. Осколки, пламя, перепад давления…

Туннель разветвлялся впереди. Капеллан, не сбавляя скорости, нырнул в проход. Мы влетели следом, проскочили поворот и…

Визг за спиной вдруг изменил тональность. Из яростного преследования превратился в хаотичный вопль. Потом резко стих.

У меня в голове включился обратный отсчет. Богомолы вышли из камеры. Сейчас они несутся по туннелю. Пар секунд до растяжек…

Взрыв.

Это не было похоже на обычный взрыв – когда бах, и все. Это было как если бы сам воздух решил покончить с собой. Сначала – ослепительная вспышка, превратившая туннель в солнечную корону. Потом – ударная волна, но не наружу, а внутрь, как будто пространство схлопывалось само в себя. И наконец – обратный выброс, чудовищный молот воздуха и пламени, несущийся по туннелям.

Я увидел это краем глаза – как по туннелю за нами катится огненная стена. Увидел, как Яна впереди теряет равновесие от первой волны. Увидел, как она падает, пытается встать, но вторая волна уже близко…

Тело среагировало быстрее мозга. Два прыжка на максимальной мощности эндоскафандра – сервоприводы взвыли, предупреждающие индикаторы вспыхнули красным, но я уже был рядом с ней. Схватил, развернул, прижал к себе и накрыл собой в тот момент, когда мир превратился в ад.

Ударная волна подхватила нас обоих и швырнула как тряпичных кукол. Мы покатились по каменному полу, сплетенные в клубок, мой эндоскафандр скрежетал по камням, высекая искры. Потом – тишина…

Глава 3

Возвращение к реальности произошло как всплытие с глубины – сначала звуки, потом свет. Особенно боль. Мой эндоскафандр выдавал целую симфонию предупреждающих сигналов: нарушение герметизации левого наплечника, повреждение сервоприводов, критический перегрев системы охлаждения. Но я был жив, и что более важно – Яна тоже была жива.

Дым и пыль медленно рассеивались, оседая на стены туннеля серым саваном. В воздухе висел запах озона и чего-то органического – похоже, богомольи останки, испарившиеся в эпицентре взрыва, оставили после себя специфический аромат, напоминающий одновременно паленые перья и жженую резину.

Яна пошевелилась в моих руках и попыталась встать. Я помог ей подняться, придерживая за локоть, и с облегчением отметил, что серьезных повреждений нет – только разорванный рукав комбинезона и странная неуверенность в движениях, характерная для легкой контузии. Она покачнулась, я поймал ее, и она посмотрела на меня с благодарностью, смешанной с чем-то еще – смущением, может быть, или удивлением.

– Ты в порядке? – спросил я, разглядывая ее лицо в поисках признаков серьезных травм.

Она нахмурилась, наклонила голову:

– Что? Я не слышу, что ты говоришь!

Конечно. Взрыв вакуумной бомбы в замкнутом пространстве – это не шутки. Перепад давления мог временно оглушить, особенно того, кто был в лишь в легком летном шлеме. Я повысил голос:

– Я спрашиваю, ты в порядке?

– Что? – она приложила ладонь к уху. – Говори громче!

– ТЫ В ПОРЯДКЕ? – заорал я.

– Не кричи на меня! – возмутилась она, но в глазах плясали смешинки. – Я контужена, а не глухая!

Парадоксальность ситуации – она не слышала нормальную речь, но крик был слишком громким – заставила меня рассмеяться. Нервное напряжение последнего часа требовало выхода, и смех оказался именно тем, что было нужно. Яна тоже улыбнулась, хотя и морщилась от боли – видимо, голова раскалывалась.

Остальные тем временем поднимались с пола, отряхиваясь от каменной крошки. Капеллан проверял винтовку – ударная волна швырнула его в стену, но броня выдержала. Кроха встал как ни в чем не бывало, только покачал головой, сбрасывая пыль с шлема. Мэри уже была на ногах, методично осматривая оружие на предмет повреждений.

– Все живы? – Капеллан обвел нас взглядом. – Васильков?

– Жив, – откликнулся я. – Капитан вот временно слух потеряла…

– ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? – переспросила Яна, глядя на меня.

– После скажу, – усмехнулся я, отмахиваясь – в громкоговоритель твоего аэролета…

И снова замер. Мысль, которая крутилась в голове последние полчаса, вдруг обрела форму. Громкоговоритель. Звук. Ультразвук, который используют богомолы для коммуникации. Если мы могли бы…

– Васильков, ты чего завис? – Капеллан смотрел на меня с подозрением. – Тоже контузило?

– Нет, я просто… – я встряхнулся, отгоняя мысль. – Все нормально.

Капеллан кивнул и перешел к делу:

– Так, план следующий. Александр, проводи капитана Бекетову до аэролета. Пусть готовит машину к вылету, если она еще способна взлететь. Мы с остальными вернемся в камеру, проверим результаты. Если матка жива – добьем.

Он протянул руку к Яне:

– Капитан, ваш сканер.

Яна отдала устройство, все еще пошатываясь. Я сделал шаг к ней, готовый подхватить, но вдруг передумал. План, формирующийся в голове, требовал моего присутствия в камере мамаши-богомолихи.

– Старшина, – сказал я, стараясь звучать буднично. – Можно Толику проводить капитана. У него опыт работы с аэролетной техникой, сможет помочь с предполетной подготовкой.

Толик, который как раз отряхивал пыль с брони, замер:

– Чего? Какой опыт? Санек, ты о чем?

Но я уже повернулся к нему, многозначительно глядя в глаза:

– Ты же помогал техникам на базе с обслуживанием. Помнишь?

Толик секунду соображал, потом понял, что я даю ему шанс избежать возвращения в пещеру. В его глазах мелькнула благодарность:

– А, да, точно! Конечно, помогал. Я отличо разбираюсь в… в турбинах и прочем.

Яна смотрела на меня, и в ее взгляде я прочитал целую гамму эмоций – удивление, обида, разочарование. Она явно ожидала, что после того, как я закрыл ее от взрыва, буду при ней до конца. А я вместо этого передаю ее своему дружбану, как эстафетную палочку. Ее губы сжались в тонкую линию, но вслух она ничего не сказала – только отвернулась, демонстративно обращаясь к Толику:

– Пойдем, боец, раз ты такой специалист по турбинам.

Толик подхватил ее под локоть, помогая идти. Она прихрамывала – видимо, при падении повредила лодыжку. Перед тем как скрыться в туннеле, ведущем к выходу, она обернулась и посмотрела на меня. В этом взгляде было все – и благодарность за спасение, и обида за кажущееся предательство, и что-то еще, чему я не мог дать название.

– Удачи там, внизу, – сказала она, но по интонации было понятно, что она имела в виду совсем другое.

Когда их шаги стихли в отдалении, Капеллан повернулся ко мне и остальным:

– Есть живые сигнатуры. Глубоко в камере, десять-двенадцать особей. И что-то большое… очень большое. Значит, матка жива.

Мы двинулись обратно по туннелю, к месту взрыва. С каждым шагом запах гари становился сильнее, температура росла – камень все еще излучал жар от вакуумной детонации. Когда мы добрались до эпицентра, я невольно присвистнул.

Туннель изменился до неузнаваемости. Там, где раньше был относительно ровный проход, теперь зияла оплавленная пещера неправильной формы. Стены превратились в стекло – порода расплавилась и застыла причудливыми потеками. На потолке и стенах виднелись странные отпечатки – силуэты богомолов, навечно впечатанные в камень. Сами насекомые исчезли, испарились в чудовищной температуре, оставив только эти тени, как жители Хиросимы на стенах домов.

–"И превратил города их в пепел, осудив на истребление и показав пример будущим нечестивцам" – грозно прошептал Капеллан.

От богомолов, попавших под удар, не осталось ничего – даже хитиновых осколков. Полная аннигиляция. Но сканер показывал жизнь дальше, за завалом из обрушившихся камней, который теперь частично перекрывал вход в камеру матки.

Пробираться через этот завал было сложно. Мэри шла первой, прокладывая путь, Кроха расчищал крупные обломки, я и Капеллан прикрывали с флангов. Без бомбы двигаться было легче, но ощущение опасности никуда не делось – мы шли добивать раненого зверя, а такие особенно опасны.

Камера матки открылась перед нами как кадр из фильма ужасов. Взрыв разрушил ближнюю стену, обрушил часть потолка. Зеленоватое биолюминесцентное свечение теперь перемежалось красными отблесками от тлеющей органики. Кладка – тысячи яиц размером с футбольный мяч – была частично уничтожена. Разбитые оболочки источали желтоватую жидкость, которая растекалась лужами по полу.

Но в дальнем конце камеры что-то двигалось. Несколько богомолов-нянек, уцелевших благодаря расстоянию от эпицентра, сгрудились вокруг чего-то большого. И когда луч моего фонаря упал на это "что-то", я невольно сделал шаг назад.

Матка была действительно огромной – размером с автобус, если автобус раздулся бы как воздушный шар. Бледно-зеленое тело пульсировало в ритме дыхания, сегментированное брюхо вздымалось и опадало. Но она была ранена – вся левая сторона обожжена, одна из массивных клешней оторвана, зеленая кровь сочилась из множественных ран.

Няньки нас заметили. С визгом, от которого заложило уши даже через шлем, они бросились в атаку. Пять или шесть особей – точно сосчитать в хаосе движения было невозможно – неслись на нас с яростью камикадзе.

– Огонь! – крикнул Капеллан.

Грохот выстрелов в замкнутом пространстве был оглушительным. Моя винтовка выплевывала пули с частотой промышленного перфоратора, разрывая хитин первого богомола. Зеленая кровь фонтаном брызнула на стены, но тварь продолжала идти, даже с половиной оторванной головы.

Мэри стреляла со снайперской точностью – каждая пуля в сочленение конечностей. Богомол, которого она выбрала целью, рухнул, потеряв опору, но продолжал ползти на обрубках, щелкая челюстями. Она добила его контрольным в голову, тут же переключилась на следующего.

Кроха не стрелял – он пошел в ближний бой. Поймал прыгнувшего на него богомола за серповидные конечности и с хрустом переломил их пополам. Усиленный эндоскафандр против хитина – не самое честное противостояние. Богомол взвизгнул, попытался укусить, но Кроха просто оторвал ему голову, как пробку от бутылки.

Капеллан вел огонь короткими очередями, каждая из которых была молитвой смерти. "Отче наш," – три пули в грудь богомола. "Иже еси на небесех," – разворот, очередь в следующего. "Да святится имя Твое," – добивающий выстрел в корчащуюся на полу тварь.

Я сосредоточился на двух особях, пытавшихся обойти нас слева. Они двигались синхронно, как будто репетировали этот маневр. Первый прыгнул высоко, целя мне в голову. Второй пошел низом, под ноги.

Но у меня была винтовка с автоматическим режимом и эндоскафандр. Я присел, уходя с линии атаки верхнего, одновременно разворачивая ствол вниз. Очередь прошила нижнего богомола от головы до брюшка. Верхний пролетел надо мной, я развернулся на колене и всадил в него половину обоймы, пока он пытался затормозить на скользком от крови полу.

Бой длился секунд тридцать, но казалось – вечность. Когда последняя нянька упала, продырявленная пулями Мэри, в камере воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием матки и капаньем зеленой крови с потолка.

Мы стояли посреди кладки, окруженные трупами последних богомолов и разбитыми яйцами. В дальнем конце камеры матка пыталась отползти, но ее огромное тело было слишком повреждено. Она могла только извиваться, издавая низкий, вибрирующий звук – не визг, а что-то похожее на стон.

Мэри подошла ближе, прицелилась и двумя короткими очередями отстрелила матке оставшиеся клешни. Теперь та была совершенно беспомощна – огромная груда плоти, неспособная ни защищаться, ни бежать.

– Ну, вот и все, – Капеллан поднял винтовку, целясь в массивную голову матки. – Покончим с этим созданием преисподней. "И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так." Но не здесь, не этих тварей. Огонь!

Его палец начал сжимать спусковой крючок, но я вдруг шагнул вперед и опустил ствол его винтовки:

– Стойте! Не стреляйте!

Капеллан замер, глядя на меня как на сумасшедшего:

– Васильков, ты что творишь?

– Подождите, старшина, – я смотрел на матку, и в голове складывался безумный, невозможный план. – Просто… дайте мне минуту. Не убивайте ее…

Глава 4

Контузия – штука коварная. Вроде бы все части тела на месте, крови не видно, но мир вокруг плывет как в дурном сне, а каждый звук отдается в голове колоколом. Капитан Бекетова сидела в кресле пилота своей покалеченной "Стрекозы" и методично проверяла системы, стараясь игнорировать пульсирующую боль в висках и странное ощущение, будто весь мир накренился градусов на пятнадцать влево.

Приборная панель выглядела как новогодняя елка в доме пессимиста – половина индикаторов мигала красным, четверть желтым, и только жалкие остатки светились успокаивающим зеленым. Правая турбина мертва окончательно – даже если бы нашелся гений-механик с полным набором запчастей и парой свободных недель, воскресить ее было бы невозможно. Левая держалась на честном слове и изоленте, которую Яна щедро намотала на треснувший воздухозаборник.

– Топливо на нуле, гидравлика течет, электроника глючит, – пробормотала она, проводя пальцами по приборам с нежностью, с которой гладят умирающего друга. – Девочка моя, ты еще жива или уже всё?

– Что? – Толик высунулся из-под консоли, где пытался что-то починить. На его бледном лице красовалось масляное пятно, придававшее ему вид особенно неудачливого механика-самоучки. – Вы что-то сказали, капитан?

– Говорю – машина на издыхании, – повысила голос Яна, все еще плохо слыша собственную речь. Барабанные перепонки медленно приходили в себя после вакуумного взрыва, но мир звучал так, словно она находилась под водой.

– Лучше ответьте сразу, до ближайшей базы долетим? – в голосе Толика сквозила плохо скрываемая паника. Он нервно теребил рацию, в сотый раз пытаясь связаться с ушедшими в пещеру. – Санек! Старшина! Кто-нибудь! Прием!

Молчание. Только шипение статики в ответ.

Яна наблюдала за его суетой с раздражением, которое не могла объяснить даже себе. Нет, вру – могла, просто не хотела признаваться. Обида на Василькова саднила как заноза под ногтем. Вот он закрывает ее от взрыва, рискует жизнью, а через пять минут спокойно передает Толику, как неудобный багаж. "Отведи барышню, приятель, а я тут с мужиками делами займусь."

– Может, просто помехи от породы, – продолжал успокаивать себя Толик, крутя ручки настройки. – Или рация повреждена взрывом. Или…

– Или они все мертвы, – мрачно закончила Яна.

– Не говорите так! – он вскочил, ударившись головой о низкий потолок кабины. – Черт! Санек выбирался и не из таких передряг… Короче, он везучий. И Капеллан тертый калач, а Кроха вообще неубиваемый…

Яна слушала его нервную болтовню и думала о другом. О том взгляде, который бросил на нее Сашка перед уходом обратно в пещеру. В нем было что-то… целеустремленное. Как будто он увидел что-то важное, что-то, что перевесило желание быть рядом с ней. И это задевало больше, чем хотелось признавать.

Рация неожиданно ожила, выплюнув в эфир треск помех, а потом – голос Капеллана, спокойный и усталый:

– "Стрекоза", это Капеллан. Мы выходим.

Толик выдохнул так, словно не дышал последние десять минут:

– Все целы? – Яна поймала себя на том, что наклонилась к рации, затаив дыхание. Злилась на себя за это беспокойство, но ничего не могла поделать.

– С Божьей помощью, – подтвердил Капеллан, и в его голосе прозвучали странные нотки – что-то между изумлением и усталостью. – Более того, у нас… пополнение.

Яна и Толик переглянулись. Одинаковое выражение недоумения отразилось на их лицах.

– Что? – спросили они одновременно.

– Пополнение? – переспросил Толик. – Вы там кого-то нашли? Выживших? Пленных?

Пауза. Потом Капеллан, явно подбирая слова:

– Капитан Бекетова, у вас лебедка на аэролете цела?

Яна автоматически проверила соответствующий индикатор:

– Вроде как цела. Один из немногих узлов, который не пострадал. А что…

– Тогда, если вас не затруднит, – перебил Капеллан, и в его голосе сквозило что-то, похожее на смущение, – подведите вашу "Стрекозу" как можно ближе ко входу в пещеру. Мы тут… не справляемся с ношей.

– С ношей? – Яна нахмурилась. – Что за ноша? Старшина, объясните, что происходит?

– Увидите, – коротко ответил разведчик и отключился.

Яна выругалась – длинно и витиевато, используя весь богатый арсенал авиационных проклятий. Толик восхищенно присвистнул:

– Круто загибаете, госпожа капитан! Где научились?

– Два года в летном звене на этой проклятой планете, – буркнула она, запуская единственную турбину. – Пристегнись, боец, а то выпадешь…

Турбина закашляла, выплюнула очередное облако черного дыма, чихнула пару раз и нехотя заработала. Аэролет поднялся в воздух, уже по старинке сильно накренившись. Яна компенсировала крен рулями, но машина все равно летела как пьяная.

Расстояние до входа в пещеру не большое, но эти метры дались тяжело. Дважды аэролет чуть не зацепил скальные выступы, один раз опасно просел, едва не врезавшись в камни. Но Яна все же мастерски довела машину до места, приземлившись буквально в трех метрах от завала.

– Жгутиков, бери трос! – приказал она. – И дуй в пещеру!

Толик выпрыгнул, размотал лебедку, схватил тяжелый металлический трос и побежал к входу. Яна наблюдала, как он скрывается между камнями, и гадала, что же такое они там нашли.

Минуты ожидания тянулись как час. Потом лебедка дернулась – кто-то прицепил трос. Механизм заработал, наматывая стальной канат. Яна почувствовала, как аэролет накренился от веса груза – что бы там ни было, оно было тяжелым. Очень тяжелым.

И тут из-за камней показалось… нечто.

Сначала Яна не поверила своим глазам. Решила, что контузия сыграла с ней злую шутку, что галлюцинации от перепада давления. Потому что то, что выволакивали из пещеры, не могло быть реальным.

Это же мамаша богомолов собственной персоной. Живая.

Чудовищная груда плоти размером с грузовик, бледно-зеленая, пульсирующая. Обожженная с одной стороны, истекающая зеленой кровью из множества ран, с отстреленными клешнями, но живая. Трос был обмотан вокруг её массивного тела, и лебедка медленно тащила это чудовище по камням.

Матка издавала звуки – не рев, не визг, а что-то среднее между писком и стоном. Высокий, пронзительный звук, от которого закладывало уши даже через остаточную глухоту от контузии. Звук страха, боли и ярости одновременно.

Следом показались люди. Капеллан, весь в зеленой жиже и каменной пыли. Кроха, чей эндоскафандр чуть ли не дымился от перегрузки. Мэри с винтовкой наперевес, как всегда по привычке прикрывающая тылы. И Сашка – усталый, грязный, но с улыбкой и горящими глазами человека, которому в голову пришла гениальная идея.

Или полное безумие. Что в данном случае было почти одно и то же.

Толик уже бежал обратно, на ходу выпытывая у Капеллана подробности. К тому времени, как матку полностью вытащили на поверхность, он уже знал всю историю и теперь, запыхавшись, пересказывал Яне:

– Представляете, наш Санек уговорил не убивать эту тварь! Они вчетвером тащили эту тушу от самой камеры! Волоком! Бронескафандры чуть не сдохли от перегрузки! А эта мамаша все время пыталась укусить, хоть и была без клешней! А визжала так, что…

– Хватит! – Яна выпрыгнула из кабины, подошла ко мне. Я же стоял у извивающейся матки с видом человека, созерцающего свой шедевр.

– Васильков, какого черта? Зачем ты ее сюда выволок?

Она даже забыла, что сердится. Изумление перевесило обиду.

Я повернулся к ней, и на моем лице играла та самая улыбка – наполовину уверенная, наполовину безумная, которая обычно предшествовала либо гениальным решениям, либо эпическим катастрофам.

– Затем, чтобы спасти тех, кого мы еще можем спасти, – сказал я, и в моем голосе звучала странная уверенность человека, который либо абсолютно прав, либо окончательно спятил.

– Что? – Яна покачала головой. – Как эта… эта гора мяса может кого-то спасти?

Вместо ответа я подошел к аэролету, забрался в кабину, начал переключать тумблеры на консоли связи.

– Настрой общую частоту с базой, – бросил я через плечо. – И включи усилитель звука на максимум.

– Зачем? – но руки капитан Бекетовой уже сами выполняли команды. Годы службы научили – когда кто-то говорит таким тоном, сначала делаешь, потом спрашиваешь.

– Сейчас увидишь. Точнее, услышишь.

Общая частота ожила какофонией голосов – крики, команды, звуки выстрелов, взрывы. База была в огне. Яна различила голос кого-то из офицеров, кричащего о прорыве в секторе. Потом чей-то предсмертный вопль. Потом мат – густой, отборный, с тем особым чувством, которое вкладывают в ругань обреченные люди.

Я взял микрофон, поднес его к пульсирующему брюху матки, нажал кнопку передачи:

– А теперь, мамаша, спой нам свою песню.

И ударил прикладом винтовки по обожженному боку твари.

Матка взвыла.

Но это был не просто вой – это был ультразвуковой вопль, усиленный динамиками аэролета и переданный на все частоты одновременно. Крик боли, страха, отчаяния. Крик матери, зовущей своих детей. Крик, который должен был пронестись через километры эфира и достичь каждого богомола в радиусе действия передатчика…

***

В это же самое время, в тридцати километрах от карстовых пещер, полковник Кнутов стоял на крыше Цитадели – центральной башни штаба батальона – и наблюдал конец света.

Единственный глаз полковника методично сканировал поле боя, профессионально оценивая масштаб катастрофы. Периметр был прорван в шести местах. Шесть дыр в стене, через которые лилась черная река хитина и когтей. Десятки тысяч богомолов – уже не организованные волны, а хаотичная лавина голодной ярости – заливали базу, сметая все на своем пути.

С высоты Цитадели картина была особенно апокалиптичной. Горели склады – столбы черного дыма поднимались к небу, закрывая солнце. Горела техника – брошенные грузовики и багги пылали как погребальные костры. Горели здания – барачная застройка занималась как спички, деревянные конструкции не могли противостоять огню.

И среди этого ада метались люди. Крошечные фигурки в бронескафандрах и без, военные и гражданские, мужчины и женщины – все слились в одну массу, пытающуюся выжить. Некоторые еще сражались, выстраивая импровизированные линии обороны за перевернутыми грузовиками. Другие просто бежали – к транспортникам, к бункерам, куда угодно, лишь бы подальше от щелкающих челюстей.

Кнутов видел, как группа солдат на стене сгрудилась у последней уцелевшей турели. Видел, как богомолы накрыли их, разорвав на куски. Видел, как взвод штрафников – его штрафников – растянувшись в шеренгу, не давая тварям добраться до жилого модуля гражданского персонала. Тридцать человек против сотен богомолов. Неравный бой с предсказуемым концом.

На северной стене еще держался участок обороны. Кнутов узнал коренастую фигуру старшего сержанта Рычкова – даже с такой высоты Папа был узнаваем по одной манере двигаться. Сержант стоял на разрушенной башне, из пулемета поливая свинцом наступающую орду тварей.

– ДЕРЖАТЬ СТРОЙ, ЩЕНКИ! – его рев долетал даже до Цитадели. – КТО ПОБЕЖИТ – ЛИЧНО ДОГОНЮ И ПРИСТРЕЛЮ! А ПОТОМ ОТКОПАЮ И ЕЩЁ РАЗ ПРИСТРЕЛЮ!

Вокруг него сгрудились остатки второго взвода – человек десять, не больше. Они отстреливались из всего, что могло стрелять – винтовки, пистолеты, бросали гранаты. Но патроны кончались, а богомолы все шли и шли, карабкаясь по трупам своих сородичей, используя мертвых как мосты и лестницы.

– ГДЕ, БЛ…, ПОДКРЕПЛЕНИЕ?! – орал Папа, расстреливая очередную волну.

Богомол прорвался сзади, прыгнул на сержанта. Папа, не оборачиваясь, ударил назад прикладом, сломал твари челюсть, развернулся и всадил в голову половину обоймы.

– РУССКИЕ НЕ СДАЮТСЯ, СУКА!

Кнутов отвернулся от этой сцены. Странно, но гибель Рычкова – а она была неизбежна – задевала его больше, чем следовало. Они служили вместе с тех пор, как Кнутова сослали командовать 13-ым батальоном. Папа был груб, жесток с подчиненными, но он был настоящим солдатом. Из тех, что умирают стоя.

Механическая рука полковника скрипнула, сжимаясь в кулак. Протез, заменивший потерянную конечность, реагировал на эмоции не хуже настоящей. Сейчас он выражал бессильную ярость.

Всё. Конец. Славная карьера полковника Кнутова заканчивается здесь, на забытой Богом планете, в окружении штрафников и богомолов. Никакого восстановления в должности командира бригады. Никакого возвращения в элитную «морскую» космопехоту. Кстати, Кнутов ухмыльнулся, и соответственно никакого выполнения секретного задания по устранению курсанта Василькова.

Да, о Василькове. Мальчишка сбежал час назад на его личном багги. Угнал и умчался в джунгли за этой дерзкой и абсолютно не знающей субординации летчицей. Романтика, молодость. А потом его дружки угнали еще и броневик. Дезертиры. Трусы. Хотя… Кнутов усмехнулся. – Капеллан всегда умел выживать… В любом случае сбежали вовремя. Пусть хоть они выживут…

– Господин полковник! – оператор связи, молодой ефрейтор с интеллигентным лицом, выскочил на крышу. – Срочное!

– Что еще? – устало спросил Кнутов. Впрочем, какая разница? Все уже кончено.

– Все частоты заняты! Какие-то помехи! Не могу передать сообщение об эвакуации!

Кнутов спустился в рубку управления. Небольшое помещение, заставленное аппаратурой связи. Три оператора судорожно крутили ручки настройки, пытаясь пробиться через помехи.

– Что там у вас? – хмыкнул полковник при упоминании слова «эвакуация». Кому она сейчас поможет? И зачем вообще беспокоится о чистоте эфира? Если только для того, чтобы вызвать огонь на себя…

– Не знаем! – оператор выглядел на грани паники. – Все частоты забиты каким-то воем! Сами послушайте!

Он включил динамик, и рубку наполнил звук. Высокий, пронзительный, режущий слух визг. Знакомый визг. Кнутов слышал его сотни раз – крик богомола. Но не атакующего. Не охотящегося.

– Они даже в эфире нас атакуют! – оператор схватился за голову. – Как они вообще…

– Помолчи, Петренко, – Кнутов поднял руку. – Дай послушать.

Он закрыл единственный глаз, сосредоточившись на звуке. Годы службы научили различать оттенки богомольих криков – боевой клич, призыв к охоте, сигнал тревоги. Этот был точно другой.

– Это не крик убийцы, – медленно сказал он. – Это… крик о помощи. Матка. Раненая матка зовет своих детей.

– Что? – оператор выпучил глаза. – Но как…

– Кто передает? – перебил его Кнутов. – Откуда сигнал?

Оператор проверил приборы:

– Это… это с аэролета капитана Бекетовой. Они ушли к карстовым пещерам полтора часа тому назад. Но зачем им транслировать…

И тут Кнутов все понял. Понял с той кристальной ясностью, которая приходит в моменты озарения. Похоже, это Васильков. Да, этот дерзкий мальчишка что-то придумал. Что-то безумное и гениальное одновременно. Как он заполучил эту запись, непонятно. Но это сейчас и не важно…

– На все динамики! – заорал полковник, хватая оператора за плечи. – Немедленно! Выведи этот сигнал на все громкоговорители! На вышки, на сирены, на все, что может издавать звук! И врубай на полную!

– Но…

– ВЫПОЛНЯТЬ!

Операторы засуетились, переключая тумблеры, соединяя каналы. Секунды тянулись как часы. Кнутов выбежал на крышу, глядя вниз на поле боя.

И увидел чудо.

Сначала по всей базе разнесся усиленный вой раненой матки. Динамики на вышках, громкоговорители в бараках, даже сирены воздушной тревоги – все транслировало этот первобытный крик боли и страха.

Богомолы замерли. Все. Одновременно. Десятки тысяч насекомых застыли как статуи, повернув головы к источникам звука. Те, что были в прыжке, рухнули на землю. Те, что грызли жертв, разжали челюсти. Армия превратилась в сборище растерянных существ.

Секунда неподвижности. Две. Три.

А потом они побежали.

Не отступили – именно побежали, в панике, спотыкаясь друг о друга. Матка звала, матка была в опасности, и древний инстинкт оказался сильнее голода. Черная волна, которая заливала базу, теперь откатывалась назад с удвоенной скоростью. Богомолы неслись к выходам, давя друг друга, не обращая внимания на людей, которых секунду назад пытались сожрать.

Кнутов наблюдал за этим исходом с открытым ртом. На северной стене Папа Рычков тоже стоял в ступоре, все еще сжимая дымящийся пулемет. Богомолы пробегали мимо него, не обращая внимания, спеша на зов матки.

– Твою дивизию… – выдохнул сержант, и его голос в непривычной тишине прозвучал особенно громко. – Походу выжили!

За пять минут база опустела. Последние богомолы скрылись в джунглях, оставив после себя только горы трупов – своих и человеческих – и разрушения. Дым все еще поднимался от горящих зданий, но теперь это был дым не апокалипсиса, а… победы?

Кнутов медленно опустился на ящик с боеприпасами, служивший ему стулом.

– Господин полковник? – оператор высунулся из-за двери. – Что… что это было?

– Это, ефрейтор, – Кнутов достал фляжку с коньяком, сделал большой глоток, – было чертово чудо. Или проявление гениальности одного человека. Что в данном случае одно и то же.

Он посмотрел в сторону карстовых пещер, где все еще висело облако пыли, и поднял фляжку в молчаливом тосте:

– За тебя, курсант Васильков. Ты только что спас наши задницы. И я, кажется, должен пересмотреть свое к тебе отношение.

Где-то внизу Папа уже орал благим матом на выживших штрафников, восстанавливая подобие порядка в своем поредевшем взводе…

– Что встали и глаза выпучили?! Дерьмо из штанов вытряхнули и за работу!

Глава 5

Мы подлетали к Периметру на умирающем аэролете, единственная турбина выла предсмертной песней, а машину по-прежнему швыряло из стороны в сторону.

С высоты картина разрушений раскрывалась во всей своей апокалиптической красе. Столбы дыма от горящих складов превращали солнца в два мутных оранжевых пятна, похожих на воспаленные глаза. Башня – та самая, падение которой я видел издалека – лежала поперек жилого сектора как поваленный гигант, пробив собой три барака и превратив их в груду щепок и искореженного металла. Транспортная стоянка больше напоминала кладбище техники после особенно неудачного сражения – обгоревшие остовы грузовиков, расплавленные шины, скрученная от жара арматура.

Но что поражало и радовало больше всего – это отсутствие движения там, где еще час назад кипела битва. Ни одного живого богомола. Только трупы, устилающие землю плотным ковром – черно-зеленая масса, растянувшаяся от проломов в стене до центральной площади. Некоторые лежали грудами высотой в человеческий рост – там, где их настиг сосредоточенный огонь турелей. Другие образовывали причудливые узоры смерти вдоль линий обороны, отмечая последние рубежи сопротивления.

И вот среди этого кошмара начинали появляться люди. Они выползали из укрытий медленно, недоверчиво – как звери после лесного пожара, не веря, что опасность миновала. Сначала по одному, потом группами. Гражданские в изодранных комбинезонах и солдаты с полупустыми обоймами. Все они смотрели вверх, провожая взглядами наш покалеченный аэролет, и в их глазах читалось понимание. Они знали – весть о том, что произошло, уже разнеслась по базе со скоростью степного пожара.

Кто-то первый поднял руку в приветствии. Потом другой. Через несколько секунд вся база превратилась в море машущих рук и криков – не ужаса, а ликования. Даже с высоты, сквозь вой умирающей турбины, я слышал скандирование: «Ура! Герои! Победа!»

И, кстати, вдали, на горизонте, я увидел их – богомолов. Серая волна откатывалась к карстовым пещерам единым потоком, не останавливаясь, не оглядываясь. Десятки тысяч насекомых бежали на зов матки. Инстинкт защиты матери пересилил жажду крови, и это зрелище наполняло меня странной смесью гордости и одновременно тревоги. План вроде как сработал, но что будет дальше?

Посадка снова вышла жесткой даже по меркам аварийных приземлений. Аэролет ударился о бетон, подпрыгнул, накренился, проехался на брюхе несколько метров, высекая фонтаны искр, и замер, жалобно скрипнув напоследок.

Не успели мы выбраться из искореженной машины, как нас окружила толпа. Лица сливались в калейдоскоп эмоций – восторг переплетался с недоверием, благодарность с изумлением, облегчение со слезами. Чьи-то руки хватали за плечи, хлопали по спине, тянули в объятия. Голоса сливались в единый гул.

Толпа расступилась, образуя коридор, и через который к нам подошел полковник Кнутов. Его походка оставалась размеренной, спина прямой, лицо непроницаемым – Кнут старался держать марку. Но и в единственном глазу плясали искорки чего-то нового.

Он остановился перед нами, окинул взглядом нашу потрепанную компанию – Капеллана в забрызганной зеленой кровью броне, Кроху с дымящимися от перегрузки сервоприводами, Мэри с винтовкой, которую она не выпускала из рук даже сейчас, Толика, бледного от пережитого, на счастливого до безумия и Яну в порванном летном комбинезоне, ну и меня конечно.

– Капитан Бекетова, – его голос прорезался сквозь шум толпы, официальный, но с непривычными нотками. – Старшина Костин. Рядовые. Вы совершили невозможное. Благодаря вашим действиям база спасена, гражданские живы, угроза нейтрализована.

Он сделал паузу, словно боролся с собой, потом махнул рукой:

– К черту официоз. Вы спасли наши задницы. Спасибо.

Слова прозвучали так неожиданно из уст всегда официального Кнутова, что толпа на мгновение замерла, а потом взорвалась еще более громкими криками одобрения.

Капеллан шагнул вперед, вытянувшись по стойке смирно несмотря на усталость, сгибавшую плечи:

– Господин полковник, благодарность следует адресовать прежде всего рядовому Василькову. Вся операция – его идея. План с маткой, использование ее крика для отзыва атакующих – все это придумал этот парень. Мы же просто… помогли с реализацией.

Кнутов медленно повернулся ко мне, и в его взгляде я прочитал целую историю внутренней борьбы – от изначального презрения к сосланному сюда "столичному мажору" через вынужденное признание моих способностей до нынешнего, еще не полного, но уже ощутимого уважения.

– Васильков, – он протянул руку – живую, не механическую, что само по себе было жестом. – Хорошая работа, боец. Очень хорошая работа.

Рукопожатие оказалось крепким, и в нем я ощутил нечто большее, чем формальная благодарность командира подчиненному. Это было признание меня равным.

И тут толпа сомкнулась вокруг нас как морская волна. Десятки рук подхватили меня, подняли над головами, подбрасывая вверх под оглушительные крики: "Мажор! Мажор! Мажор" Я мелькал над морем лиц – восторженных, благодарных, живых. Чья-то пожилая женщина в технической робе плакала, сложив руки в молитвенном жесте. Молодой солдат из соседнего взвода орал что-то неразборчивое, но явно одобрительное. Какой-то угрюмый прапорщик из интендантской службы улыбался беззубым ртом…

Краем глаза я видел, как подхватили остальных – Капеллана, который сохранял каменное выражение лица даже покачиваясь на руках толпы, Толика, визжащего от восторга и ужаса одновременно, даже Кроху, хотя для этого потребовалось человек пятнадцать самых крепких мужиков. Только Мэри избежала этой участи, отступив к стене с винтовкой наперевес – ее репутация "Кровавой" все еще работала как невидимый барьер.

– ВАСИЛЬКОВ!

Рев прорезал шум толпы как боевой клич через звуки битвы. Это Папа Рычков продирался сквозь людское море с решимостью ледокола, крушащего льды. Толпа расступалась перед ним, опуская меня на землю – все знали, что становиться между Папой и его целью опасно для здоровья.

Он навис надо мной своей двухметровой тушей, и на его лице играли эмоции, которые я никогда раньше не видел – злость смешивалась с облегчением, раздражение с чем-то, похожим на… гордость?

Его рука опустилась на мое плечо с силой кузнечного молота, от которой колени подогнулись:

– Ты охренительный ублюдок, Васильков! Ты в курсе? Я думал, что ты сбежал как последняя крыса с тонущего корабля, а ты, сука такая, придумал как всех спасти! Молодец, мажорчик! Может, из тебя еще и получится настоящий солдат!

Он врезал мне по спине так, что броня жалобно скрипнула, и отошел, рыча на зевак, чтобы не стояли без дела, а занимались восстановлением обороны. Но в его голосе уже не было прежней злобы – только привычная грубость, за которой пряталось неумение выражать эмоции иначе.

Кнутов подошел к Капеллану, и его голос стал тише, но я все равно слышал сквозь постепенно стихающий шум:

– Хорошо, что вы догадались записать крик этой твари до того, как ее прикончить. Использовать запись для отзыва атакующих – это было гениально.

Капеллан замялся, переминаясь с ноги на ногу как школьник перед директором. Его обычная уверенность испарилась, сменившись чем-то похожим на смущение. Наконец, он глубоко вздохнул, собираясь с духом:

– Вообще-то, господин полковник… Матка до сих пор жива.

Тишина обрушилась на площадку словно лавина. Все, кто был достаточно близко, чтобы услышать, замерли. Кнутов застыл как статуя, его единственный глаз медленно сузился до размера щели. Механическая рука издала скрежет, сжимаясь в кулак с такой силой, что сервоприводы запротестовали.

– Что?! – голос полковника упал на октаву, превращаясь в рычание раненого зверя. – Как это – жива?! Почему не добили?! Вы хоть понимаете, к чему это приведет?!

Вопросы сыпались как удары, каждый тяжелее предыдущего. Капеллан выпрямился, принимая удар:

– Сначала мы действительно хотели прибить эту тварь. Более того, планировали привязать ее ко второй бомбе, чтобы, когда к ней сбегутся ее отпрыски, взрыв унес бы в преисподнюю максимальное количество богомолов. Идеальная ловушка. Но…

Он бросил взгляд в мою сторону, и в этом взгляде читалась смесь уважения и недоумения:

– Но все тот же рядовой Васильков уговорил нас этого не делать.

Кнутов развернулся ко мне медленно, как башня танка наводится на цель. В его взгляде бурлила смесь эмоций – недоумение боролось с раздражением, подозрение с остатками уважения от минуты назад.

– При всем уважении к острому уму этого молодого человека, который придумал всю эту операцию… – его голос стал опасно тихим, как затишье перед бурей. – Почему вы пляшете под его дудку, старшина?

Он перевел взгляд на Яну, стоявшую поодаль:

– И вы, капитан? Вы же опытные бойцы, закаленные в сражениях. Почему позволили мальчишке принимать решения, от которых зависят жизни тысяч людей?

Яна подошла ближе, вытирая масляные разводы с лица, оставляя новые. В ее глазах плясали искорки того же недоумения, смешанного с чем-то похожим на веру:

– Потому что его безумные идеи пока что спасали нам жизни, полковник. Когда человек раз за разом оказывается прав, даже если его решения кажутся… нестандартными, начинаешь ему доверять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.