Рико Сакураи
Крылья бабочки

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© MaxNadya, okolostyle, Keya / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© MaxNadya / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Художественное оформление Александра Андреева

Иллюстрация на обложке Kuwagata

© Рико Сакураи, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

От автора

В этом романе я вольно трактовала исторические события, годы жизни исторических персон, их положение в обществе и их родственные связи. Описание императорской резиденции Хэйан, различных поместий, храмов и дворцов, в частности дворца Цумикадо, лишь частично имеет историческую основу.

Глава 1
Крылья бабочки

Конец X века, поместье Фудзивара

в окрестностях Хэйан (Киото)

Мурасаки все утро пребывала в своем убежище, расположенном на окраине сада, в старом заброшенном павильоне. Плотная рисовая бумага, которой были обклеены перегородки строения, во многих местах успела порваться от времени, но еще хранила следы некогда изящной росписи.

Девочка давно знала о существовании этого павильона. Отец много раз собирался то перестроить его, то обновить, однако все не хватало времени, а подчас и желания, ведь с тех пор, как умерла мать Мурасаки, отец на многое махнул рукой. Так и получилось, что о строении, затерявшемся в зарослях сада, постепенно забыли.

После смерти матери, а это случилось почти два года назад, Мурасаки постоянно искала уединения. В один из дней, гуляя в саду и исследуя самые отдаленные его части, она набрела на заброшенный павильон, тут же решив втайне ото всех сделать его своим убежищем. Девочка стащила из дома пару татами, крохотный столик, тушечницу, кисть и ворох старых, никому не нужных бумаг, еще не исписанных с обратной стороны. С помощью всего этого и обустроила тайный кабинет.

Мурасаки любила убегать сюда утром и проводить здесь время вплоть до занятий с учителем Ною, который обучал ее и брата различным столичным наукам. Девочке нравилось заниматься, особенно писать китайским письмом. Иероглифы давались ей легко, в отличие от ее старшего брата Нобунори, поэтому, снова оказываясь в убежище, прилежная ученица использовала полученные знания: вела дневник, поверяя ему свои девичьи тайны.

Началось это сразу после смерти матери. Сперва Мурасаки писала ей письма, жаловалась на учителя Ною, брата… А затем, когда со дня похорон минул год, она доверяла дневнику свои соображения по поводу многочисленных претенденток на ложе отца, Фудзивара Тамэтоки. Отец ведь был завидным мужчиной, но он не искал плотских утех, а тосковал по умершей жене.

Позже Мурасаки стала сочинять коротенькие истории и пыталась записывать их китайской каллиграфией. Девочка как раз переносила на бумагу одну из сказок, когда в саду раздался настойчивый зов учителя Ною:

– Госпожа Мурасаки, время занятий! Где же вы?

Девочка вздохнула: закончить историю не удалось.

– Ладно, допишу позже… – решила она и выскользнула из павильона.

Фудзивара Тамэтоки неспешно прогуливался по своему саду. Пышные кроны деревьев отбрасывали густую тень на извилистую дорожку, выложенную желтым камнем, добытым недалеко от столицы.

Будучи хозяином крупного поместья, Тамэтоки считался в императорской столице влиятельным аристократом. В этом году ему исполнилось тридцать пять лет, и он после смерти жены стяжал славу завидного жениха. В последнее время в его владение зачастили отцы благородных семейств, намереваясь выгодно устроить судьбу своих юных дочерей. Их вовсе не смущало, что у вдовца имелись дети: сын Нобунори и дочь Мурасаки, к которым он особенно благоволил.

…Мимо отца промчалась Мурасаки – полы ее кимоно из тончайшего шелка нежно-розового цвета развевались, словно крылья бабочки. Девочка спешила укрыться в своем убежище и дописать незаконченную историю.

Тамэтоки улыбнулся: он любил своих детей, особенно дочь, ведь девочка так напоминала ему безвременно ушедшую жену.

– Госпожа Мурасаки! – послышался строгий голос.

Тамэтоки невольно оглянулся. По дорожке спешно двигался учитель Ною, обучавший его детей каллиграфии, истории, чтению и рисунку.

Хозяин несказанно уважал этого пожилого наставника, поэтому-то и доверил образование своих детей. Сам же Тамэтоки хоть и служил долгое время в имперском департаменте наук, однако самолично заниматься не решился: не хватало должного терпения. После смерти жены он всё больше замыкался в себе, тосковал по супруге и втайне ото всех писал стихи, а иногда тихо декламировал чужие, казавшиеся особенно точными:

Опали листья алые у клена,
И с веткой яшмовой передо мной гонец,
Взглянул я на него —
И снова вспомнил
Те дни, когда я был еще с тобой![1]

Достопочтенный Ною, обласканный хозяином, когда-то пользовался популярностью в столичном Хэйане. В его просторный дом, расположенный на Четвертой линии – на которой селились лишь те, кто сумел чего-то добиться в жизни, – стекалось множество юношей из зажиточных семейств. Все эти юноши жаждали знаний, и Ною давал уроки за умеренную плату. В особенности он снискал славу искусного каллиграфа. Многие чиновники высших рангов нанимали Ною, дабы их дочери постигали пусть не каллиграфию, – навыком которой должен владеть знатный мужчина, желающий слыть образованным человеком и слагать стихи, – но слоговое письмо, которое часто использовали женщины.

Тамэтоки, как ученый муж, не мог согласиться с царившим общественным мнением, что девочкам доступно лишь слоговое письмо, поэтому решил, что Мурасаки должна обучаться наравне со старшим сыном Нобунори.

Ною, тяжело дыша, поравнялся с хозяином.

– Простите меня, господин… – бегло произнес он и устремился вслед за упорхнувшей «бабочкой».

Тамэтоки улыбнулся. И подумал: «Опять Мурасаки справилась с заданием лучше и раньше брата – вот и упорхнула». Отец решил, что непременно сделает дочери замечание о том, что успехи в учении не дают права сбегать с уроков, но, как это было уже не раз, сердце отца таяло при виде дочери, и он лишь с укоризной в голосе произносил:

– Старайся быть прилежной, Мурасаки…

На это дочь дерзко отвечала:

– Я выполняю все упражнения, что задает мне учитель Ною. Однако они слишком просты и коротки. Мне скучно смотреть, как Нобунори корпит над листом бумаги и даже язык высовывает, когда выводит кисточкой иероглифы. Брату не все удаются…

Тамэтоки в такие минуты диву давался: дочь была меткой в выражениях, имела на все свое мнение и не боялась его высказывать. Конечно, отец семейства знал, что подобное поведение отнюдь не подходит для дочери сановника, хоть и пребывавшего ныне в отставке, но приструнить Мурасаки не спешил.

«Пусть девочка резвится… – рассуждал он. – Ведь через пару лет ей предстоит выйти замуж, а при моем нынешнем положении Мурасаки не станет старшей женой».

Тамэтоки от подобных мыслей охватывала печаль. Он снова вспоминал супругу, подарившую ему Нобунори и Мурасаки. Саюри, так ее звали, была старшей и любимой женой Тамэтоки, а значит, как и положено по статусу, постоянно делила ложе с мужем и жила в его поместье. Недалеко от владений располагалась семейная усыпальница, принадлежавшая северной ветви Фудзивара, – там Саюри и обрела свой вечный покой.

Помимо Саюри, старшей жены, Тамэтоки имел еще двух жен, которые жили в своих домах в столичном Хэйане, а сановник время от времени наведывался туда. От других браков у Тамэтоки также были дети – два мальчика и девочка, – но отчего-то отец не питал к этим отпрыскам ни любви, ни привязанности, хотя от отцовства не отказывался и иногда уделял им внимание. Воспитанием и образованием подрастающего поколения, согласно обычаям, занимались сами жены и их родители. Тамэтоки предпочитал ни во что не вмешиваться, а в последнее время и вовсе забыл об этих семьях.

После смерти Саюри он пребывал в страшной тоске и потому не навещал их. Опять же, согласно традиции, жены, покинутые и забытые своим супругом, не могли сами отправиться к нему в дом, чтобы напомнить о своем существовании. Их уделом было терпение. Они могли лишь присылать Тамэтоки письма, преисполненные любви и надежды. Сначала он отвечал на послания, а затем, сочтя их скучными и однообразными, вовсе перестал уделять им внимание. Выждав некоторое время, семьи женщин, согласно закону, объявили о том, что брак их дочерей недействителен, так как муж не исполняет своих супружеских обязанностей, но Тамэтоки решению отнюдь не опечалился.

– Госпожа Мурасаки! – снова донеслось из глубин сада. Это кричал Ною. – Где же вы?

Вглядываясь в гущу деревьев, отец заметил нежно-розовое кимоно дочери.

– Проказница… – шепотом произнес он и тихо засмеялся. – Нелегко приходится Ною. Слава великим богам, что я поручил образование детей именно ему, а не рискнул заняться этим самолично…

Ною тем временем догнал беглянку и, схватив ее за руку, повел обратно в комнату для уроков. Девочка не сопротивлялась и покорно шла, слушала учителя, который выговаривал ей за побег.

– Ваш отец будет недоволен! – произнес Ною, кивая в сторону хозяина.

Мурасаки тяжело вздохнула. Ей так хотелось уединиться, забраться в свой излюбленный уголок, о котором не знал никто, даже отец. Возможно, Тамэтоки и одобрил бы пристрастие дочери к сочинительству, но та сохраняла свое увлечение в тайне.

Наконец Ною и понурившаяся Мурасаки поравнялись с господином Фудзивара.

– Ты устала от занятий, Мурасаки? – спокойно, но строго спросил отец, на сей раз отказавшись от своей излюбленной фразы о прилежании. – Я вижу, ты утомилась и решила развеяться, пробежавшись по саду.

– Да, отец… – покорно пролепетала девочка и поклонилась.

– Хм… – только и сумел произнести Тамэтоки, оглядев дочь.

Он всегда удивлялся, как она могла перевоплощаться из проказницы в образец истинного послушания и смирения, и вдруг подумал: «Ценное качество для придворной дамы, особенно фрейлины из свиты императрицы». Отец еще недавно переживал из-за дерзости дочери, считая, что ее поведение не соответствует статусу, а теперь оказалось, что повода для волнений почти нет.

– Иди и продолжи занятия, – наставительно произнес Тамэтоки.

Мурасаки снова поклонилась.

– Как пожелаете, отец, – проворковала она, а затем удалилась вслед за учителем.

Тамэтоки проводил ее долгим взглядом, размышляя: «Она вырастет красавицей… Она так похожа на Саюри… Надобно подобрать ей достойного мужа, а до сего момента совершить обряд обручения».

Судьба дочери все чаще беспокоила Тамэтоки. В его нынешнем положении, сановника департамента наук в отставке, он не мог рассчитывать на завидного зятя. Увы, судьба нанесла Тамэтоки неожиданный удар: покровительствующий ему император постригся в монахи и удалился в горную обитель, передав трон своему племяннику (ибо его сын тогда был очень юн). Но и он через два года постригся в монахи и тоже удалился в горную обитель. Племянник передал трон своему кузену, сыну предыдущего императора. И сейчас престол занимал император Итидзё.

Тамэтоки все чаще подумывал над тем, чтобы написать прошение матери-императрице Сэнси, а также Первому министру, с которым состоял в дальнем родстве. По правде говоря, Тамэтоки почти не рассчитывал ни на милость Сэнси, ни на благосклонность родственника, но однажды, пробудившись в час Зайца[2], взял чистый лист рисовой китайской бумаги, обмакнул тонкую кисточку в тушечницу и написал отменной каллиграфией:

Припадаю к Вашим ногам, о, мать-императрица!

Я много лет верой и правдой служил Вашему супругу. Ныне он возносит молитвы! Увы, я пребываю в своем имении всеми забытый и с тоской издали созерцаю сорок восемь дозорных костров столицы.

К тому же скончалась моя обожаемая жена Саюри… Я безутешен… Но моя дочь Мурасаки достойна всяческих похвал, ей скоро исполнится четырнадцать – и по всему видно, быть ей красавицей. Она с радостью станет прислуживать у дверей с золотыми петухами[3].

Мой сын Нобунори уже повзрослел и почел бы за счастье поступить на службу, хотя бы на скромную должность помощника толкователя законов.

Всегда преданный дому Императора,

Фудзивара Тамэтоки

Тамэтоки окинул придирчивым взором письмо и отложил его. Затем он положил перед собой еще один чистый лист и написал:

Приветствую Вас, о, досточтимый Первый министр…

Первый министр постарел и частично устранился от государственных дел, передав это почетное бремя Левому и Правому министрам. Однако с его мнением считались при императорском дворе, ведь он по-прежнему возглавлял Государственный совет.

Мать-императрица все реже покидала свои покои в Дзёнэйдэне[4]. Этот Дворец извечного покоя считался старым, потому что был построен почти два века назад, но мать-императрица Сэнси любила его и испытывала раздражение оттого, что вынуждена делить это жилище с невесткой. Всякий раз, когда Сэнси видела невестку, приходилось вспоминать о раздражающем соседстве. Вот почему, когда сын императрицы, Итидзё, вошел в возраст и женился на юной Садако, по приказу матери-императрицы почти в то же время началось спешное строительство дворца Токадэн – Дворца восхождения к цветам, – предназначенного для Садако. Молодая императрица не хотела переезжать в уже существующий Рейкэидэн, Дворец живописных видов, потому что в нем ранее, при прежних императорах, жили наложницы высших рангов.

По правде говоря, мать-императрица недолюбливала Садако не только из-за вынужденного соседства. Сэнси считала невестку простушкой, не унаследовавшей ума и проницательности рода Фудзивара – «поставщика» императорских жен вот уже на протяжении полутора столетий. Однако у Садако было одно несомненное достоинство: она была внучкой Фудзивара Канаиэ, Первого императорского министра. Увы, в последнее время министр часто хворал и покидал свой дом, расположенный на улице Нидзё, только в случае заседания Государственного совета.

Мать-императрица уважала Первого министра и безгранично доверяла ему, тем паче, что она сама происходила из рода Фудзивара. Канаиэ был человеком проницательным и чрезвычайно дальновидным. Его пребывание на должности Первого министра выдалось на редкость плодотворным: науки и искусства процветали, а среди аристократов давать образование детям стало считаться хорошим тоном – теперь учили даже девочек! Не последнюю роль в этом сыграло то, что министр был почитателем поэзии, и пусть его стихи не отличались изысканностью, но старания придворных сочинителей он мог оценить по достоинству.

Помимо покровительства поэтам и ученым, Канаиэ благоволил архитекторам. Именно во время его правления Хэйан преобразился. Вокруг него выросли буддийские монастыри, соперничая богатством с традиционными синтоистскими храмами. Сам же министр мечтал возвести храм и удалиться туда на покой, однако его мечте не суждено было сбыться: государственные дела не отпускали, требуя постоянно внимания. Даже будучи больным, он принимал в своем доме сановников и просителей.

Мать-императрица сидела посреди комнаты на татами, а ее многослойное одеяние раскинулось вокруг пышными красивыми складками. Волосы, расчесанные на две стороны с прямым пробором, струились по плечам и ниспадали до самого пола. Две нижние пряди, одна справа и одна слева, были подрезаны и лежали на груди, как положено для каждой замужней женщины.

Несмотря на зрелый возраст, Сэнси выглядела прекрасно: гладкое лицо, ухоженные руки. О прожитых годах напоминала разве что слегка располневшая фигура, ведь императрица подарила своему супругу наследника Итидзё.

Фрейлина мелкими шажками приблизилась к матери-императрице, опустилась на колени и с поклоном протянула письмо.

– Что это?

– Прошение от господина Фудзивара Тамэтоки, – произнесла юная фрейлина.

– Старший секретарь ознакомился с ним? – поинтересовалась Сэнси.

– Да, мать-императрица. Письмо предназначено лично вам…

Сэнси взяла письмо, оно было уже распечатано и прочитано ее старшим секретарем, дабы не утруждать госпожу всяческими пустяками. Однако секретарь счел, что прошение Тамэтоки отнюдь не относится к пустякам, ведь проситель сам принадлежал к известному роду…

Мать-императрица бегло прочитала письмо.

– Что ж… Негоже ученому мужу Фудзивара пребывать без дела. Надо посоветоваться с Первым министром и изыскать ему достойную должность. Да и его дочери, Мурасаки, пора уж быть представленной ко двору. Сделаю юную прелестницу своей фрейлиной. Может быть, один из принцев[5] увлечется ею. Из Фудзивара получаются отменные жены и наложницы. Конечно, при ее положении можно лишь рассчитывать на покои в Сливовом павильоне[6], а что касается юного Нобунори… Разумеется, должность помощника толкователя законов не столь завидна, однако в его возрасте надо с чего-то начинать.

…Первый министр также ознакомился с прошением своего дальнего родича. Он пришел к тому же выводу, что и мать-императрица: Фудзивара не должны пребывать в забвении, поэтому пора Тамэтоки вернуться к службе, для Мурасаки следует подыскать достойного жениха, а Нобунори должен приобщиться к законам. Пройдет лет пять-шесть, и он станет судьей.

Вскоре в имение Тамэтоки прибыл императорский гонец. Он передал хозяину депешу, подписанную Первым министром. В ней говорилось, что по достижении четырнадцати лет Мурасаки следует явиться ко двору госпожи Сэнси, дабы стать фрейлиной. Сам же господин Тамэтоки получает назначение наместником в Авадзи и должен прибыть в провинцию не позднее Праздника хризантем, который принято отмечать с наступлением осени.

Сердце Тамэтоки трепетало от радости: все складывалось на редкость удачно! Он даже помыслить не мог о подобной милости своих могущественных родственников. Право же, недаром говорят в Хэйане: «Куда ни глянь – кругом одни Фудзивара! Все должности им достаются!»

Но Тамэтоки, впрочем, как и других выходцев из могущественного клана, мало волновали пересуды столичной и провинциальной аристократии, лишенной продвижения по службе.

Близилась середина лета, а с ней и фестиваль звезд – Танабата. День, когда возлюбленных, Пастуха и Ткачиху, разделила Небесная река (Млечный Путь), и лишь в седьмой день седьмого месяца, когда сороки сложатся в мост над Небесной рекой, они могут встретиться. Именно к нему Тамэтоки решил приурочить торжество в честь совершеннолетия Нобунори и Мурасаки. Времени оставалось мало, но надо было достойно подготовить детей, ведь они вступали во взрослую жизнь. Следовало составить списки приглашенных, нанять музыкантов, жонглеров, акробатов – словом, сделать все, чтобы гости оценили щедрость Тамэтоки по достоинству. Тем паче, что теперь, с новым назначением, он мог подумать и о достойном женихе для Мурасаки.

Глава 2
Совершеннолетие

Тамэтоки сидел, скрестив ноги, подле невысокого столика, заваленного свитками различной величины и листами китайской бумаги, испещренными отменной каллиграфией.

Расписные перегородки раздвинулись – в комнату отца вошла Мурасаки. Тамэтоки оторвал взгляд от документов и пристально взглянул на дочь. Девочка почтительно поклонилась и присела на татами напротив.

Дочь за последние несколько месяцев заметно повзрослела.

– Я хотел поговорить с тобой, Мурасаки…

– Слушаю вас, отец…

Тамэтоки опустил глаза, пытаясь собраться с мыслями: слишком быстро все менялось. Еще недавно он считался отставным сановником, а теперь – будущий наместник богатейшей провинции.

– Через месяц состоится фестиваль звезд, Танабата, – произнес Тамэтоки, снова посмотрев на дочь, продолжавшую сидеть со склоненной головой. – Именно в этот день я намерен пригласить гостей и отпраздновать ваше с Нобунори совершеннолетие.

– Как вам будет угодно, отец… – не поднимая глаз, ответила Мурасаки.

– К тому же я получил новое назначение и в конце лета отбываю в Авадзи. Тебе же я намерен подыскать достойного жениха, обручить с ним и отправить в качестве фрейлины ко двору матери-императрицы.

Из груди Мурасаки вырвался тяжелый вздох.

– Я не хочу покидать имение, отец… Здесь все напоминает мне о матушке.

Губы Тамэтоки тронула горестная улыбка.

– Мне тоже… И поэтому я приму новое назначение. Возможно, я возьму себе молодую наложницу…

Мурасаки встрепенулась и с осуждением посмотрела на отца. Тот на миг смутился.

– Вы вправе делать то, что считаете нужным, – холодно произнесла дочь. – Со дня смерти матушки прошло уже более года.

– Да… Время, увы, быстротечно… – ответил отец, а затем умолк, потому что перед глазами явился облик горячо любимой Саюри.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Тамэтоки спросил у Мурасаки:

– Разве тебе не интересно, кто станет твоим женихом?

Дочь, понимая, что ничего уже нельзя изменить, снова вздохнула:

– И кто же он?

– Фудзивара Кейко, сын старшего советника и его единственный наследник. Более блестящей партии и пожелать нельзя! К тому же ты его видела…

Мурасаки наморщила лоб, пытаясь вспомнить: кто же такой, этот Кейко? И почему она предназначена именно ему?

Неожиданно перед ней возник облик привлекательного юноши. Может, он и есть Кейко?

– Мы виделись с ним на празднике любования кленами? Кажется, два года назад… Матушка была еще жива…

– Так и есть! На празднике любования кленами, когда мы гостили у губернатора Масамунэ Оэ, твоего дяди.

Мурасаки кивнула: она прекрасно помнила, что род Масамунэ считался в Хэйане вторым после Фудзивара, и ее матушка происходила именно из него.

Решив подбодрить дочь, Тамэтоки добавил:

– На днях в имение прибудет твоя тетушка Масамунэ Найси. Она всегда считалась рачительной и мудрой хозяйкой. Поэтому именно она поможет мне в приготовлении к празднеству.

Действительно, при упоминании тетушки Мурасаки оживилась и воскликнула с нескрываемой радостью:

– Неужели Аяко приедет тоже?

– Разумеется! Тетушка приедет вместе с ней. Куда же мать без дочери?! К тому же, насколько мне помнится, вы с Аяко всегда ладили.

Теперь Мурасаки счастливо улыбалась.

– Спасибо, отец.

– Да, и как только госпожа Найси прибудет в имение, сразу же обсуди с ней свой наряд. Ты должна выглядеть безупречно. Не забывай: ты почти невеста и фрейлина матери-императрицы!

Мурасаки в страшном смятении покинула комнату отца. Даже в своем тайном убежище в саду не получилось найти покой, поэтому пришлось отправиться к синтоистскому святилищу.

Это тоже не помогло, и весь остаток дня прошел как в тумане. Наконец солнце начало клониться за горизонт, наступил час Кабана, но Мурасаки не могла заснуть. Мысль о том, что она скоро выйдет замуж и будет служить матери-императрице, не приносила умиротворения. «Ах, будь матушка жива, мне не пришлось бы так скоро покидать отчий дом и с замужеством можно было бы повременить… Но матушки больше нет среди живых, она в садах Аматэрасу[7], а мне суждено стать женой Кейко…»

Задремать удалось только под утро.

Через три дня, на исходе часа Лошади, в имение прибыла тетушка Найси вместе с Аяко и целым отрядом прислуги. Тамэтоки был несказанно рад приезду свояченицы и поспешил навстречу многочисленной процессии, как только увидел, что гости оказались во дворе.

Когда из крытой повозки, затянутой ярко-зеленым шелком, появилась Масамунэ Найси, Тамэтоки тотчас подхватил долгожданную гостью и помог спуститься на землю.

– О, Будда Амида! – воскликнула свояченица, использовавшая выражения из новомодного буддизма, однако так и не забывшая веру предков. – Господин Тамэтоки! – воскликнула она и буквально упала в объятия хозяина дома.

– Госпожа Найси! Как я рад вас видеть! – вторил тот, ставя гостью наземь. – Надеюсь, дорога не утомила вас?

Найси, почувствовав под ногами песок двора, чинно поклонилась свояку.

– Дорогой мой Тамэтоки, мы с дочерью очень утомились. Дороги ужасны! Увы, ведомство, которому поручено следить за ними, бездействует. Мою повозку так трясло – думала, не доеду, отправлюсь раньше времени в Чистые земли[8]. Правый министр занят лишь обустройством столицы! А как же Момодзоно и Нисиномия – знаменитые предместья Хэйана?! Добираться от них до столицы просто мучительно!

Госпожа Найси очень радела за Нисиномию, потому как именно в этих землях располагался дворец с одноименным названием, принадлежащий ее мужу, губернатору околостоличных провинций. К тому же Нисиномия какое-то время являлась императорской резиденцией. Это было примерно полвека назад, когда сын одного из императоров от наложницы безжалостно сверг своего высокородного родителя и узурпировал власть.

Тамэтоки несколько опешил от бури эмоций свояченицы, но он любил Масамунэ Найси, как брат, ведь Найси была родной сестрой его покойной жены.

Тем временем из повозки выглянула прелестная Аяко.

– Великие боги! Племянница! – воскликнул Тамэтоки и протянул к девочке руки.

Однако когда он помог ей выбраться из повозки, то увидел, что девочка Аяко, памятная ему по прошлым встречам, теперь превратилась в юную соблазнительную красавицу. Разумеется, гостеприимный хозяин поместья не преминул высказаться по этому поводу:

– Однако, Аяко, твоя красота и твой наряд выше всяческих похвал! Наверняка у тебя уже и жених имеется!

Щечки Аяко зарделись, она потупилась.

– Все расспросы позже, мой дорогой Тамэтоки… – прервала любезного свояка Найси. – Сейчас нам требуется горячая ванна и отдых, а уж потом я попотчую тебя последними сплетнями Нисиномии.

Неожиданно гостья встрепенулась:

– А где же моя любимая племянница Мурасаки? А мой племянник Нобунори? Почему они не встречают нас?

– Да! – подхватила Аяко. – Дядя, где же моя двоюродная сестрица?

Не успела Аяко это произнести, как от дома отделилась стройная женская фигура, облаченная в кимоно персикового цвета.

Найси вопросительно взглянула на Тамэтоки.

– Неужели эта прелестная девушка – Мурасаки?

Преисполненный гордости отец лишь кивнул в ответ.

Аяко просто подмывало броситься к сестре со всех ног, увлечь ее вглубь сада, а то и вовсе в святилище, и наговориться вдоволь. К тому же Аяко была обручена, и ей тем более претило поступать легкомысленно.

Мурасаки тоже все это понимала. Еще накануне приезда гостей отец объяснил дочери, как нужно себя вести, и Мурасаки отменно усвоила урок.

Она приблизилась к гостям, почтительно поклонилась.

– Тетушка… Сестрица… Я рада приветствовать вас в нашем доме.

Найси расплылась в улыбке.

– Дай посмотреть на тебя, дорогая племянница! – Она подошла к Мурасаки. – Великий Будда! Как ты похожа на Саюри! Такая же красавица!

Мурасаки улыбнулась и одарила Аяко красноречивым взглядом, который говорил: «Поведай мне все, что случилось с тобой за два прошедших года, потому что я очень хочу знать!»

Впрочем, Аяко самой не терпелось приступить к рассказам …

Найси и Тамэтоки сразу заметили беззвучный разговор девушек и многозначительно переглянулись.

– Молодость – прекрасная пора… Не так ли? – едва слышно произнесла госпожа Найси и подмигнула свояку.

– Прошу в мой дом, госпожа Найси, и вы, госпожа племянница, – произнес хозяин и сделал широкий приглашающий жест, после чего все неспешно двинулись по направлению к дому, однако госпожа Найси продолжала недоумевать: а где же ее племянник?

Любопытство гостьи было сполна удовлетворено, когда она вместе с дочерью вошла в небольшой парадный зал, где хлопотал Нобунори, отдавая приказания прислуге. Увидев гостей, хозяйский сын поспешил им навстречу.

Госпожа Найси не преминула заметить, что племянник очень повзрослел и выглядит почти как мужчина, но вместе с тем в нем видны и черты его матери, Саюри.

Для Аяко и ее матушки слуги приготовили горячую ванну. Гостьи вошли в специально отведенное помещение для купания, сбросили с себя одежды, пропитавшиеся дорожной пылью, а затем с наслаждением погрузились в горячую воду.

Две молоденькие служанки хлопотали вокруг матери и дочери во время купания, растирали их спины мочалками, сплетенными из сухих водорослей, и действовали так усердно, что госпожа Найси покрякивала от удовольствия.

– Ты заметила, что твой дядя поседел? – обратилась она к дочери.

– Да… – коротко ответила та, плескаясь в воде.

– Тамэтоки всегда любил мою сестру… А еще двух жен имел лишь для поддержания своего статуса…

– Да, мама… – снова согласилась Аяко.

Ее помыслы мало занимал дядя и его любовь к покойной Саюри, а уж тем более его другие жены, которых она отродясь не видела. Девушке хотелось поскорее покинуть купальню, уединиться с Мурасаки и посплетничать вволю.

Наконец служанки обтерли купальщиц специальными полосками ткани, подобием полотенец, а затем с поклоном подали чистые кимоно и помогли одеться, после чего одна из прислужниц проводила госпожу Найси с дочерью в специально отведенные покои, дабы путешественницы могли отдохнуть с дороги.

Помещение было просторным. От коридора его отделяли расписные перегородки с изображением цветущей сливы, поэтому оно и получило название Сливовые покои, обычно предназначавшиеся для гостей. Интерьер комнаты, устланной татами бежевого цвета, дополняли столик для письма, изящный шкафчик со множеством ящичков, этажерка, два плетеных сундука для нарядов и ширма, также украшенная росписью, изображавшей цветы сливы. На стенах висели развернутые свитки с каллиграфией и новомодные столичные картины «бундзинга» с изображением здешних пейзажей, выполненных в китайском стиле.

За ширмой было устроено место для сна: две постели, каждая из которых состояла из матраца, теплого одеяла и валика-подушечки. Рядом стояла металлическая жаровня, которую в любой момент по приказу наполнили бы горячими углями, чтобы обогреть гостей.

Госпожа Найси с довольным видом прошлась по комнате.

– Прекрасно… Я рада, что в этих покоях нам предстоит провести почти месяц.

– Да, мама… – машинально обронила Аяко.

Найси посмотрела на дочь.

– Ты рассеянна, Аяко… Вероятно, устала… Приляг и отдохни, пока не подали еду.

– Нет-нет, со мной все в порядке! – поспешно ответила девушка. Ей вовсе не хотелось, чтобы матушка приняла ее желание поскорее увидеть сестру за недомогание.

В эту минуту перегородки с изображением цветущей сливы раздвинулись, и в покои вошли две прислужницы, каждая из них держала специальный прямоугольной формы поднос с посудой с яствами. Найси тотчас ощутила приступ голода и сделала прислужницам приглашающий жест. Те поставили подносы на татами и с поклоном удалились.

– Ты должна подкрепиться, – повелительно произнесла госпожа Найси, обращаясь к дочери. – Я не хочу, чтобы здешние домочадцы судачили, что ты бледна и имеешь замученный вид. Тем более что Мурасаки так расцвела!

Аяко мысленно согласилась, хотя временами материнская забота казалась излишней. Девушка подняла глубокую миску, наполненную рисом с креветками, взяла деревянные палочки «хаси» и, подобно матери, почувствовав внезапно разыгравшийся аппетит, принялась за еду.

Мурасаки бесцельно прогуливалась вокруг дома. Внутри него царила суета – госпожа Найси прибыла с целым штатом слуг и привезла с собой огромный багаж, считая, что все эти вещи непременно пригодятся для празднования совершеннолетия ее племянников.

Достопочтенный губернатор Масамунэ Оэ никогда не вмешивался в дела своей супруги. Он считал ее женщиной умной и дальновидной, разбирающейся даже в неимоверно сложных хитросплетениях интриг императорского двора – недаром ведь Найси долгое время служила фрейлиной у матери-императрицы, – но когда Оэ увидел все собранные вещи своей супруги, готовой покинуть Нисиномию и отправиться в Хэйан, то издал возглас неподдельного удивления.

Госпожа Найси, услышав восклицание мужа, нисколько не смутилась и весомо заметила:

– Мурасаки скоро станет фрейлиной матери-императрицы. Возможно, и наша дочь последует ее примеру. Я не хочу, чтобы в Дзёнэйдэне судачили: «Родители сестричек Фудзивара и Масамунэ скупы!» Тем более что вы, мой дорогой супруг, за столь долгие годы государственной службы скопили немалое состояние, однако в тратах весьма скромны.

Господин Оэ закатил глаза:

– Великий Будда! Ты слишком много говоришь, женщина!

– Да, мой господин, я много говорю! И я хочу, чтобы при императорском дворе у моей дочери сложилась безупречная репутация. А для этого нужны деньги, и немалые. Поэтому вам придется раскошелиться!

Оэ набычился: в такие минуты он ненавидел свою жену. Однако помнил, что во многом обязан этой пронырливой женщине. Именно она сумела добыть ему должность губернатора столичных провинций и сделать Нисиномию семейной резиденцией. Мало того, Найси имела обширное имение в провинции Идзуми, откуда происходил ее отец. Ко всему прочему она унаследовала от отца дом в столице, располагавшийся в одном из самых богатых районов Хэйана: между Третьей и Четвертой улицами, как раз напротив Дворца ручья под ивой, в котором вот уже на протяжении нескольких поколений любили предаваться размышлениям императоры.

Словом, господин Оэ хоть и время от времени злился на жену, выказывая ей свое недовольство, но та знала: это пустое. По молодости лет Найси подыгрывала мужу, а затем перестала это делать вопреки всем японским традициям, согласно которым муж – господин жены своей. Он может наказать ее, удалить от себя, отлучить от супружеского ложа, а за связь с другим мужчиной и вовсе – убить. Лишь на официальных приемах Найси надевала маску смиренной супруги, но на этом покорность заканчивалась.

Когда господин Оэ в последний раз окинул взором вещи, собранные супругой, сердце защемило от боли, ведь было понятно, что наибольшая часть этого ценного добра не вернется в Нисиномию, а осядет в доме его свояка Тамэтоки. Оэ уже подумал: а не ввести ли в столичных провинциях какой-нибудь дополнительный налог?

Мурасаки поднялась на одну из внешних галерей дома, дабы укрыться от зноя и поразмышлять в тишине, но и сюда доносились голоса из кухни и парадного зала. Тогда, постояв немного в тени, девушка направилась в небольшой двухъярусный сад в надежде, что найдет тишину там.

На нижнем ярусе сада росли карликовые деревья. Вместе с камнями, несколькими видами мха и двумя небольшими водоемами они образовывали очень живописную картину, которой лучше всего было любоваться из деревянного павильона, специально построенного для этой цели. Верхний же ярус отвели под так называемый сухой сад – идеально ровную песчаную площадку с кучами необработанных камней, на первый взгляд разбросанных как попало, но на самом деле уложенных очень тщательно и обдуманно.

К верхнему саду вела извилистая дорожка, будто приглашавшая посетить его, но Мурасаки решила остаться на нижнем ярусе. Буйство зелени, свежесть водоемов и спокойно плавающие в них оранжевые рыбки как нельзя больше располагали к отдыху здесь в жаркий летний день. Девочка прошлась между водоемами, а затем уединилась в павильоне, но не успела она устроиться, как услышала знакомый голос:

– Ах, вот ты где, Мурасаки! Никто из слуг не смог ответить: куда ты подевалась!

В павильон вошла Аяко. Стройная и высокая, что считалось нехарактерным для женщин рода Масамунэ, она безупречно смотрелась в многослойном шелковом одеянии, где верхним было кимоно насыщенных желто-лимонных оттенков, подпоясанное по последней столичной моде – нешироким поясом из той же ткани. Волосы Аяко – тщательно расчесанные после мытья, чтобы оставались идеально прямыми, – струились по плечам и ниспадали почти до пояса.

Мурасаки, забыв о церемониях, кинулась навстречу сестре.

– Аяко! Наконец-то мы одни и можем поговорить! – воскликнула она.

Сестры взялись за руки.

– Два минувших года выдались для меня очень тяжелыми… – призналась Мурасаки. – Сначала смерть матушки, затем эти нескончаемые визиты здешних красавиц – это просто невыносимо! Поверь мне!

– Верю… – мягко ответила Аяко. – Но твой отец еще молод, он вправе взять наложницу.

– Я знаю, однако, хвала богам, я этого не увижу. Сначала я отправлюсь ко двору госпожи Сэнси, а затем уж отец – в Авадзи. Там пусть делает что хочет…

Аяко улыбнулась и спросила:

– Почему ты не писала мне? Почему не поделилась своими переживаниями?

Мурасаки потупилась:

– Я пыталась тебе писать несколько раз… но… мы ведь даже не смогли присутствовать на твоем совершеннолетии! Смерть матушки совпала с твоим празднеством… Мне бывает так тяжело и одиноко. – Она взглянула сестре прямо в глаза. – Все изменилось! Понимаешь? Все изменилось!

– Да, Мурасаки. Мы повзрослели… Теперь у нас свой путь, мы покинем отчий дом.

– Аяко! – Мурасаки порывисто обняла сестру и крепко прижалась к ней, будто ища защиты. – Я боюсь! Я не хочу покидать имение! Я страшусь неизвестности…

– Не бойся. Ты должна быть мужественной. Тем более что моя матушка уже написала письмо госпоже Сэнси и, вероятнее всего, мы отправимся в Дзёнэйдэн вместе.

– Правда?! – обрадовалась Мурасаки. – Но я слышала, что ты уже обручена и скоро выйдешь замуж. Расскажи мне про своего избранника! Расскажи!

Аяко снисходительно улыбнулась, стремясь показать, что ее история будет лишь уступкой просьбе, а ведь на самом деле желала похвастаться женихом очень сильно и едва сдерживалась.

– Давай присядем…

Сёстры расположились на деревянной скамейке, стоявшей в глубине павильона, в тени. Аяко сосредоточенно смотрела перед собой. Мурасаки замерла в ожидании и наконец не выдержала:

– Прошу, не тяни. Расскажи мне…

– Да-да… – произнесла Аяко, словно выйдя из забытья. – Конечно, я расскажу тебе о своем женихе… Он…

Мурасаки напряглась и невольно подалась вперед, возможно, желая услышать, что избранник сестры – один из принцев. Но…

– Его зовут Татибана Митисада, – произнесла Аяко. – Между нашими кланами давно заключаются браки. Вот и мой жених из Татибана…

– Я слышу печаль в твоем голосе, – произнесла Мурасаки. – Ты, так же как и я, не хочешь покидать отчий дом?

Аяко печально улыбнулась.

– Возможно… Но моя судьба уже предрешена… Я выйду замуж, некоторое время поживу в доме матушки в Хэйане, а Митисада будет навещать меня. Затем я отправлюсь ко двору госпожи Сэнси. Там мне милостью матери-императрицы выделят крошечные покои, как замужней женщине, дабы я смогла встречаться с мужем. Митисада же получит должность в Департаменте церемоний, и, скорее всего, меня будут называть Аяко Сикибу.

– Аяко Сикибу… – вторила ей Мурасаки. – Вероятно, я тоже в соответствии с придворным рангом мужа стану Сикибу… Отец говорил, что мой жених Кейко также получит должность в Департаменте церемоний…

Аяко улыбнулась.

– Это же прекрасно! Наши мужья могут подружиться. И мы вместе будем проводить время.

– Да, только вот я подозреваю, что свободного времени у нас останется мало, – резонно заметила Мурасаки. – Исполнение наших обязанностей при матери-императрице будет занимать весь день. Начинать станем в час Тигра и заканчивать в час Быка[9].

– Пожалуй, ты права, – согласилась Аяко. – Но все равно мы сможем улучить минутку, чтобы поболтать. К тому же матушка обещала написать письмо своей родственнице, Акадзомэ Эмон. Госпожа Акадзомэ давно служит при дворе. Насколько я знаю, сначала она была в числе придворных дам при супруге Первого министра, а сейчас состоит при самой матери-императрице Сэнси. Позже вышла замуж за брата моего отца, но не покинула Дзёнэйдэн. Госпожа Акадзомэ непременно все устроит для нас наилучшим образом, чтобы нам даже на первых порах было не очень трудно. Я однажды слышала, как матушка разговаривала с отцом, и они говорили, что Акадзомэ вот уже много лет любовница самого Фудзивара Канаиэ. Поверь мне, она очень влиятельная особа.

Мурасаки вздохнула. В ее голове с трудом укладывалось все то, о чем говорила сестра. Мурасаки была так далека от светской жизни и вовсе не хотела вникать: кто с кем тайно делит ложе.

– А теперь идем, – скомандовала Аяко и резко поднялась со скамейки. – У нас слишком много дел перед празднеством.

Мурасаки нехотя повиновалась.

Глава 3
Эротическая сцена

Приближался день фестиваля звезд. В имении Тамэтоки все сбились с ног, чтобы успеть с приготовлениями к празднику совершеннолетия в намеченные сроки. Деятельная госпожа Найси быстро взяла все в свои руки и с деловитостью буси[10], командующего отрядом воинов, отдавала распоряжения. Даже хозяин дома, Фудзивара Тамэтоки, выполнял их, не говоря уже о его сыне Нобунори. Словом, жена губернатора проявила недюжинные способности в управлении.

Аяко и Мурасаки с утра до вечера были заняты своими нарядами. Около них сновали выписанные из Хэйана лучшие швеи, и даже госпожа Акадзомэ Эмон любезно прислала личную портниху. К тому же умудренная опытом фрейлина, знающая все особенности жизни императорского двора, помимо портнихи отправила в имение Тамэтоки свою компаньонку Фуджико, дабы та посвятила юных прелестниц во все тонкости светского обращения.

Госпожа Фуджико, давая наставления, неспешно прохаживалась по комнатам, а за ней тянулись длинные полы кимоно. Впрочем, как она утверждала, кимоно у старших придворных дам были еще длиннее.

Несмотря на кажущуюся мягкость характера, компаньонка нещадно изводила швей, готовящих наряды для Аяко и Мурасаки, постоянными замечаниями, но швеи, к вящему удивлению окружающих, беспрекословно повиновались. Очевидно, госпожа Фуджико считалась весьма сведущей в том, что и как следует носить при дворе.

Аяко и Мурасаки, вконец измученные примерками и придирками Фуджико, раздраженно переглядывались, мечтая сбросить с себя многослойные шелковые одежды, облачиться в простые домашние кимоно из хлопка с набивным рисунком и укрыться в святилище, дабы испросить благословения у древних богов.

Фуджико прекрасно понимала, что происходит в душе девушек. Она умилялась их наивности и неопытности, однако опасалась, что эти качества сослужат им в Дзёнэйдэне плохую службу, поэтому продолжала вещать:

– При дворе не вступайте в разговор ни с кем, пока вас официально не представят собеседнику, особенно с мужчинами. Узнав, что в свите матери-императрицы появились две молоденькие фрейлины, эти мужчины слетятся как мухи на мед. Да, я знаю все ваши возражения: мол, вы будете уже замужем! Однако ваше замужнее положение только сильнее привлечет придворных ловеласов. С замужней женщиной все проще! Она уже потеряла свою девственность!

Аяко и Мурасаки многозначительно переглянулись.

– И не хлопайте глазами! – заметила Фуджико. – От моих наставлений зависит ваше будущее. Однако, если за вами станет волочиться какой-нибудь высокопоставленный сановник, вы не можете позволить себе быть невежливыми по отношению к нему.

Девушки снова переглянулись.

– Почему? – не выдержала Аяко.

– Потому что проявлять любовные чувства при дворе никому не запрещено, но вы должны держать воздыхателя на расстоянии и принимать от него лишь скромные знаки внимания. Скажем, свитки стихов, цветы, ленты, сладости. Это считается допустимым! Все остальное: шелка, драгоценности, резную китайскую мебель, вазы – ни в коем случае! Такие подарки обяжут вас ответить взаимностью на ухаживания воздыхателя и оскорбят вашего мужа.

Аяко тяжело вздохнула. Выслушивая наставления всезнающей Фуджико, она с каждым днем все меньше хотела служить матери-императрице. Мысли о придворных обязанностях вгоняли в уныние, а Мурасаки выглядела совсем потерянной и мечтала, что Кейко, будущий муж, увезет ее из столицы и поселится с ней в каком-нибудь предместье. Мурасаки никак не могла запомнить все эти придворные правила: с кем можно говорить, а с кем – нельзя. На мгновение она представила себя бледной, несчастной, загнанной в угол… и ей стало очень страшно.

Тем временем перегородки плавно раздвинулись, и вошла госпожа Найси. Челядь, присутствовавшая в комнате, опустилась на колени и согнулась в низком поклоне, потому что уже успела признать в этой женщине свою госпожу, по крайней мере покуда не закончатся празднества. Швеи и портниха, присланная госпожой Акадзомэ Эмон, последовали этому примеру.

Фуджико, лично знакомая с госпожой Найси, вежливо кивнула, а Найси, обведя комнату и присутствующих придирчивым взором, произнесла:

– Прекрасные кимоно!

Портниха, не поднимаясь с колен и непрерывно кланяясь, затараторила:

– Моя госпожа, мы очень стараемся! Мы очень стараемся! Юные барышни будут выглядеть ослепительно! Они пленят всех мужчин!

Найси усмехнулась:

– Пленять всех мужчин им ни к чему. А вот своих женихов, пожалуй что, – да.

Мурасаки смущенно потупила взор. Аяко же охватило волнение…

– Заканчивайте примерку, – властно произнесла госпожа Найси и, обратившись к Аяко и Мурасаки, добавила: – Вас же, мои юные красавицы, я желаю видеть в парадном зале.

Госпожа Найси удалилась, и за ней бесшумно задвинулись расписные перегородки. Аяко и Мурасаки скинули с себя праздничные кимоно и переоделись в простые хлопковые, перетянув их на талии тонкими поясами.

– Как ты думаешь, о чем твоя матушка намеревается с нами поговорить? – робко спросила Мурасаки, поправляя распущенные волосы.

Аяко пожала плечами.

– Не знаю. По крайней мере, госпожа Фуджико посвятила нас во все тайны Дзёнэйдэна. Вряд ли матушке есть что добавить… Скорее всего, она намерена дать нам наставления по поводу наших женихов. Ты ведь давно видела Фудзивара Кейко?

– Да… – призналась Мурасаки.

– Я слышала, что он хорош собой… Даже слишком хорош. Он уже совершеннолетний и он уже познал женщину. Отец нанял ему дорогую куртизанку, которая обучила Кейко искусству любви. Так что тебе не о чем переживать…

– А вдруг я ему не понравлюсь? – обеспокоилась Мурасаки.

– Выброси это из головы! Ваш брак – дело решенное! К тому же ты юна и красива! – уверенно возразила Аяко.

Мурасаки с благодарностью взглянула на сестру.

– Идем в парадный зал. Матушка вошла в роль полководца и не потерпит опозданий. Лучше уж ей подчиниться.

Аяко взяла сестру за руку и повлекла к перегородкам.

Девушки вошли в парадный зал, устланный белыми татами. По стенам висели развернутые свитки с каллиграфией и китайской живописью. В углах зала красовались высокие китайские вазы с букетами из сухих трав, а вдоль стен лежали цветные подушки. Посреди помещения стояли два столика, за одним из которых расположились госпожа Найси и некая незнакомая женщина. Аяко сразу же заметила, что глаза гостьи подведены косметической краской, щеки нарумянены, а кимоно выглядит вызывающе роскошно. В довершение всего гостья пила саке[11].

Найси оглянулась в сторону сестер, которые остановились в нерешительности, хорошо усвоив урок вездесущей Фуджико о том, что с незнакомыми людьми надо вести себя сдержанно и осторожно.

– Проходите! – приказала Найси.

Аяко и Мурасаки повиновались и, приблизившись к столику, расположились возле него с противоположной стороны от женщин.

– Это госпожа Хитороми, – представила незнакомку Найси.

Девушки слегка поклонились.

– Госпожа Хитороми – куртизанка… – продолжила Найси.

Аяко и Мурасаки переглянулись и застыли в полнейшем изумлении: что здесь делает такая женщина? Произнести этого вслух они не успели, потому что Найси, прочитав на лицах дочери и племянницы немой вопрос, пояснила:

– Я специально наняла госпожу Хитороми, дабы она посвятила вас в интимную жизнь мужчины и женщины. Вы скоро выйдете замуж, и я не хочу, чтобы вы показались своим мужьям неумехами. Вы будете в точности выполнять все указания госпожи Хитороми. Если ослушаетесь ее, я тотчас же об этом узнаю…

У Мурасаки потемнело в глазах. Но все же она нашла в себе силы спросить:

– А мой отец знает о том, что госпожа Хитороми находится в нашем доме?

– Разумеется! – уверенно ответила тетушка. – Твой отец и брат отбыли сегодня утром по делам в столицу, но прежде я посвятила господина Тамэтоки в свои планы.

У Мурасаки закружилась голова: перед ней сидела накрашенная куртизанка, которая будет учить ее, как вести себя с мужчиной! И отец это одобрил! Девушка мысленно помолилась Аматэрасу…

Хитороми не стала откладывать обучение благородных девушек в дальний ящик. Она быстро освоилась в поместье и буквально на следующий же день принялась за дело. Прежде всего Хитороми отправила свою верную служанку и помощницу за ученицами, и те, не осмелившись ослушаться, незамедлительно направились в отдельно стоящий павильон, окруженный густыми зарослями деревьев, в который куртизанку нарочно поселили, чтобы она могла спокойно проводить свои уроки.

Аяко и Мурасаки шли по дорожке, петлявшей по саду, и, не стесняясь служанки, говорили про предстоящее обучение:

– Я не хочу слушать эту куртизанку… – призналась Мурасаки.

– Придется… – со вздохом ответила ей Аяко. – Матушка права: если ты хочешь удержать подле себя мужа, надо постичь искусство любви. Иначе он быстро потеряет к тебе интерес, заведет еще пару жен, а затем и наложниц. И ты его не увидишь… Вот и думай, что лучше.

Поразмыслив, Мурасаки решила: если Кейко стал так хорош собой, как говорит сестра, то придется «выучить» все уроки куртизанки.

Наконец, среди деревьев показался павильон. Перегородки из плотной рисовой бумаги, закрывавшие вход, были раздвинуты и еще издали приглашали девушек войти внутрь.

Сестры одновременно остановились и переглянулись.

– Ну что, идем? – робко спросила Аяко, хотя до этого выглядела решительной.

Мурасаки кивнула и первой направилась к павильону.

Войдя внутрь, она ощутила сладковатый аромат, от которого слегка закружилась голова, но страхи и сомнения вдруг начали отступать, так что девушка смело вошла вглубь павильона. Аяко последовала за ней.

Ученицы оказались в помещении, где никого не было, и снова остановились, не зная, что делать дальше, но не успели они переброситься и парой слов, как перегородки, закрывавшие вход в боковую комнату, раздвинулись и появилась Хитороми.

– Прошу вас, мои ученицы, входите.

Девушки приняли приглашение и вошли в боковое помещение, где, как оказалось, царил полумрак…

Посреди просторной комнаты стояла ширма, испещренная очень подробными эротическими рисунками, называемыми «сюнга».

Мурасаки, увидев ширму, смутилась и прикрыла лицо рукавами кимоно. Аяко же, напротив, начала с жадностью рассматривать эротические картинки, и куртизанка это заметила.

– Подойдите ближе, госпожа Аяко. И рассмотрите ширму как следует, – посоветовала она. – И вам, госпожа Мурасаки, следует сделать то же самое. Это наш первый урок…

Аяко приблизилась к расписной ширме и буквально впилась в нее взором, а Мурасаки, опустив руки и тем самым открыв лицо, некоторое время стыдливо стояла с закрытыми глазами.

Хитороми подошла к смущенной ученице сзади и наставительным тоном произнесла:

– Любовь – это величайшее наслаждение. В наготе и соитии двух тел нет ничего постыдного.

После этих слов Мурасаки открыла глаза. Рассмотрев вволю эротические сценки, девушки расположились на татами, как раз напротив ширмы, после чего Хитороми трижды хлопнула в ладоши. За ширмой послышался шорох, а затем перед девушками появился статный красавец, облаченный в простое легкое кимоно.

– Урок второй. Сейчас вы будете смотреть на «вложение меча в ножны», – произнесла куртизанка и снова хлопнула в ладоши.

Юноша, повинуясь ее знаку, тотчас сбросил с себя одежду и предстал перед девушками обнаженным.

Аяко невольно издала возглас восхищения: стройное мускулистое тело выглядело безупречно. К тому же она увидела мужской «меч» не нарисованным, а во всем естестве. Лишь Мурасаки озадачилась: «меч» юноши выглядел не так, как у мужчин на ширме, которую только что пришлось рассматривать.

Хитороми улыбнулась, уловив сомнение Мурасаки, а между тем из-за ширмы появилась обнаженная ученица куртизанки. «Меч» юноши теперь был готов войти в любые «ножны», что, собственно, и случилось.

Умудренная опытом Хитороми внимательно следила за девушками. Она сразу поняла, что урок пошел Аяко на пользу: представление разбудило в ней женскую сущность. Что же касается Мурасаки – она наблюдала за соитием с интересом, но желания, подобно сестре, не испытала. Хитороми сделала вывод: девушка слишком романтична, и это ее погубит.

Глава 4
Вслед за кистью

Подготовка к празднеству в имении Фудзивара Тамэтоки подходила к концу. Многим родовитым аристократам Хэйана и влиятельным придворным сановникам уже были разосланы приглашения, выполненные изящной каллиграфией. В частности, их получила госпожа Нагико Киёхара и ее супруг Татибана Норимицу.

Киёхара, более известная при императорском дворе как Сэй Сёнагон[12], считалась женщиной образованной и утонченной. Она служила фрейлиной у госпожи Сэнси – матери императора Итидзё. Сэй Сёнагон снискала славу романистки, чью повесть «Записки у изголовья», также известную как «Вслед за кистью», прочитали император, его матушка и даже Первый министр, не говоря уже о придворных.

Получив приглашение, Сэй Сёнагон, несомненно, его оценила. Тем более что брат ее супруга, Татибана Митисада, также намеревался присутствовать на празднестве в имении Фудзивара Тамэтоки, поскольку считался официальным женихом Аяко. Сэй Сёнагон, решив сделать Мурасаки приятное, переписала несколько глав своей повести китайской каллиграфией, что считалось у женщин-аристократок верхом образованности. К тому же Сэй Сёнагон, прекрасно владевшая не только слогом, но и умением рисовать, дополнила свиток своими рисунками. Рукопись она положила в красивый деревянный ларец и отправила в имение Фудзивара, чтобы посылку вручили Мурасаки.

Девушка не ожидала подобного внимания от светской дамы. Тем более что вездесущая Фуджико наделяла Сэй Сёнагон весьма нелестными эпитетами: «Гордая она, даже заносчивая, и уж больно кичится своей образованностью. А эти ее «Записки у изголовья» сродни дворцовым сплетням. А уж про отношения с мужем тем более не следовало в них рассказывать. Как только Татибана Норимицу терпит эту женщину?! Если уж Сэй Сёнагон слывет образованной гордячкой, точно должна держать частную жизнь в тайне!»

Говоря резкие слова в адрес Сэй Сёнагон, Фуджико, сама того не ожидая, лишь разожгла у подопечной интерес к фрейлине, поэтому Мурасаки, улучив момент, удалилась в свой секретный уголок в саду, чтобы лучше изучить полученный свиток. К тому же ей были сродни литературные увлечения Сэй Сёнагон.

ВСЛЕД ЗА КИСТЬЮ

Избранные главы

Сезоны любви

Весной люблю пробуждаться ранним утром, дабы наблюдать, как горы, что окружают Хэйан, едва тронул рассвет.

Час Тигра близится к концу. Подле меня на ложе лежит мой супруг, Норимицу. Его дыхание ровное; черные как смоль волосы растрепались, спадая прядями на высокий лоб. В такие минуты, просыпаясь чуть свет, я гляжу на него с особенной любовью и тоской… Отчего? Возможно, оттого, что настанет час Змеи, и он покинет мои покои, любезно выделенные нам матерью-императрицей в восточной части Дзёнэйдэна.

Днем он приступит к своим непосредственным обязанностям, ведь он придворный сановник, я же присоединюсь к свите своей госпожи. Возможно, следующую ночь мы проведем вместе, а возможно, и – нет. Помимо меня у Норимицу есть еще две жены, чьи дома расположены в столице, и он, как положено, иногда посещает их.

Летом сплю лишь урывками. Ночи длинные и душные. Но я в объятиях Норимицу этого не замечаю… Мы наслаждаемся друг другом до изнеможения, наши тела сплетаются в порывах страсти… Но, увы, час Зайца уже близок, а с ним и пробуждение Дзёнэйдэна.

В углу моей комнаты в коробочке живут светлячки. Несколько дней назад их подарил мне супруг, дабы я не скучала, когда он навещает одну из жен. Сижу в печали, воззрившись на бледное мерцание светлячков… Эту ночь мне предстоит провести одной…

Осенью мне грустно. Природа увядает, мне кажется, что я угасаю вместе с ней, особенно если нет рядом Норимицу. Однако слышу шаги в коридоре… Вот плавно сдвигается с места перегородка – входит Норимицу… Пишу последний иероглиф: Наслаждение.

Поздней осенью светает лишь в час Дракона. Норимицу сладко потягивается и снова кутается в теплое кимоно. Я встаю с ложа, мне холодно, пытаюсь согреться около жаровни. Но, увы, угасающие угли едва ли дают тепло.

Угли поблекли, и лишь редкие искорки напоминают о том, что еще недавно они источали тепло. Зову нерадивую служанку…

Раннее зимнее утро. Норимицу, утомленный любовной страстью, еще спит. Я уже пробудилась, сон как рукой сняло. Час Дракона близится к концу. Я надеваю теплое кимоно, раздвигаю перегородки, по бесконечному коридору выхожу на свежий воздух. Мороз, легкий обжигающий лицо ветерок. Снег мерцает в лучах солнца. Иней прихватил колонны дворцовой галереи, кажется, что они посыпаны серебром. Мне холодно. Тороплюсь обратно в свои покои. Там тепло, служанка уже разожгла жаровню, Норимицу пробудился и успел привести себя в порядок. Начался очередной день в Дзёнэйдэне.

Приближаются новогодние празднества…

Шествие Белых коней

Пробудилась рано, набросила на плечи теплое кимоно и непричесанная поспешила покинуть Дзёнэйдэн, дабы глотнуть холодного зимнего воздуха. Эту ночь я провела в одиночестве. Норимицу не навещал меня, с вечера он отправился в город, дабы насладиться одной из жен. Она дочь одного сановника и, кажется, живет на Третьей линии. Говорят, она хороша собой. Иногда я думаю, что ненавижу других его жен: они разлучают меня с возлюбленным мужем и господином! Однако я вынуждена мириться с подобным положением дел, ибо, согласно этикету, не имею права упрекать своего супруга в том, что он не посещает меня. Я лишь могу напомнить о себе одним из принятых способов. К примеру, отправить ему свою ленту или небольшой свиток со свеженаписанным стихом. Иногда, прочитав мое послание, Норимицу буквально срывался с места и мчался ко мне на крыльях любви. Но, увы, это все в прошлом. Одна из его жен окончательно завладела его душой и телом. Мне лишь остается мириться со своей участью и поверять свои мысли дневнику. Лелею надежду, что его прочитает мой супруг и поймет, как был несправедлив ко мне…

Час Дракона. Я люблю это время. Легкая морозная дымка окружает дворец матери-императрицы. Я с наслаждением вдыхаю бодрящий воздух. Под ногами скрипит иней…

Сегодня начнутся празднества Нового года.

Я привожу себя в надлежащий вид, мое многослойное одеяние безупречно. Не знаю отчего, но я обрела в Дзёнэйдэне репутацию дамы с утонченным вкусом. Иногда меня спрашивают: в чем мой секрет? Я отвечаю: в том, что выбираю наряд сообразно своему настроению, именно мое настроение чувствует цвет.

Сегодня в качестве нижнего на мне кимоно, напоминающее дождливое небо, из плотного шелка-сырца. Поверх него я накинула лиловое, затем – оттенка чайной розы, и завершило мой наряд кимоно из тончайшего шелка цвета зимнего утра, расшитое по краям серебряной канителью. Подвязала шлейф, на самом деле весьма неудобный. Многослойное кимоно и так сковывает движения, а уж шлейф, что тянется за дамой словно хвост дракона, и вовсе без сноровки не дает шагу ступить!

Я часто размышляю: отчего придворные дамы так вычурно выглядят? Кто придумал эту современную моду? Почему мы должны одеваться в угоду расхожему мнению, этикету и, наконец, вкусу мужчин? А эти ужасные новомодные сандалии на высокой подошве, украшенные различными бусинками и лентами! Они страшно неудобные. Женщинам приходится семенить, передвигаясь крохотными шажками. О да! Мужчины полагают, что подобная походка грациозная и привлекательная. И поэтому мы продолжаем следовать моде! Но мне порой хочется скинуть с себя одежды, надеть широкие штаны «хакама», легкое кимоно и бежать босиком по влажной траве!!!

Безусловно, если придворный церемониймейстер застанет меня за столь легкомысленным занятием, то осудит и сделает выговор. Моей репутации будет нанесен непоправимый урон. Но… Мне так хочется пренебречь всеми дворцовыми формальностями и сделать это!

Сегодня весь двор достанет из своих сундуков праздничные одежды. Женщины непременно постараются перещеголять друг друга в изысканности. Они будут обсуждать наряды своих подруг, соперниц, фрейлин, матери-императрицы и супруги императора.

Фрейлины должны быть приветливы, угождать гостям и сановникам, которые вознамерятся поздравить нашу госпожу с праздником. Подарков в помещении для приема гостей наберется к концу дня столько, что потом мать-императрица одарит нас ими, своих преданных фрейлин. В прошлом году мне достался кусок шелка цвета спелого персика. Моя портниха пошила из него кимоно…

Я надеюсь, что в парадном зале увижу своего супруга. Согласно этикету, мы должны поздравлять мать-императрицу вместе.

И вот Норимицу предстает пред моим взором: свежим, довольным, облаченным в праздничное ярко-синее кимоно, с высокой шапкой «эбоси» на голове, подтверждающей его придворный статус.

Он улыбнулся и поспешил ко мне.

– Как вам спалось, дорогая жена? – вежливо справился он.

Я, как и надлежит в подобных случаях, потупила взор.

– Тоска не оставляла меня в покое, мой супруг… – пролепетала я.

Норимицу, довольный собой, усмехнулся.

– Сегодня я намерен не покидать Дзёнэйдэна, – произнес он, приблизившись ко мне почти вплотную.

Невольно я отшатнулась, ощутив аромат чужой женщины. Мое богатое воображение нарисовало картину, как мой супруг утопает в объятиях юной жены. Меня же в это время согревали лишь теплое кимоно и жаровня.

На седьмой день празднеств весь двор отправится поздравлять своего государя. Подданные пожелают ему счастья, здоровья, долголетия и успешного мирного правления. Столичные аристократки, разряженные в пух и прах, приедут во дворец в своих экипажах, дабы засвидетельствовать государю свое почтение и преданность. Многие дамы, имеющие юных прелестных дочерей, нарочито будут представлять их нашему господину в надежде, что тот обратит на них внимание и удостоит чести стать наложницей. Порой этот замысел удается, ибо каждый год Павильон глициний, Фудзицубо, и Сливовый павильон, Умэцубо, посещают новые избранницы государя. Последняя наложница продержалась полгода, но затем наскучила господину Итидзё, и он, одарив ее, отправил обратно к родителям. Теперь место в Сливовом павильоне вакантно. На кого на сей раз падет выбор государя?

Я наблюдаю, как один из экипажей следует через Срединные ворота и внезапно подпрыгивает на камне, которым вымощена дорога. Женщины, сидевшие в экипаже, вскрикивают, ударившись головами о потолок. Их деревянные гребни ломаются, а прически теряют форму. До меня доносится веселый смех. Ничто в этот день не сможет испортить им настроения, даже подобный казус!

…Все готово к празднеству: придворные гости заняли надлежащие места на дворцовой площади. Из дворца в сопровождении госпожи Садако и свиты вышел император…

Дворцовые солдаты вывели семь белых коней на площадь. Воины держали великолепных, украшенных перьями и цветными шелками животных под уздцы. Процессия проследовала к деревянному помосту, где расположилось семейство государя. Гости и придворные стояли по обеим сторонам импровизированной сцены. Сначала кони вели себя беспокойно, фыркали, раздували ноздри, изрыгая горячий пар. Затем они успокоились, подчинившись твердой хватке военных.

Солдаты в ярко-красных кимоно, опоясанные мечами, по приказу своего командира, словно духи воздуха, «взлетели» на коней, украшенных праздничными попонами. Затем со стороны императорских конюшен появился еще один отряд всадников. Женщины невольно издали возглас восхищения: до чего же грациозные животные! А их наездники – выше всяческих похвал!

И представление началось. Кони и всадники слились в единое целое, они слаженно выписывали сложнейшие фигуры, тем самым приводя присутствующих в полнейший восторг.

Норимицу, мой супруг, радовался, словно ребенок. Ему всегда хотелось стать военным, но отец уготовил ему гражданскую придворную должность.

Чиновник пятого ранга

Один из сановников подарил на Новый год госпоже Садако котеночка[13]. Он принес и почтительно преподнес госпоже коробочку, обтянутую небесно-голубым шелком, где лежал маленький белый пушистый комочек. Госпожа Садако с радостью приняла его.

Котенок выглядел очаровательно, а фрейлины беспрестанно спорили: девочка или мальчик? Они так и не пришли к общему мнению. Лишь спустя три месяца можно было с уверенностью сказать: мягкий пушистый комочек – девочка.

Госпожа Садако очень обрадовалась этому известию и повелела:

– Называйте мою питомицу не иначе как Госпожа Кошка! Я сделаю ее чиновником пятого ранга и титулую госпожой Мёбу[14]! К тому же о новой госпоже должен кто-то заботиться – надо приставить к ней мамку.

По приказу госпожи Садако для «новой, пушистой фрейлины» сшили церемониальный наряд, а именно: шапку, которую носили чиновники пятого ранга и ниже. Ее изготовили, как и подобает, из прозрачного шелка. К шапочке с плоской тульей прикреплялись сзади две ленты: одна торчала в виде крыла, другая ниспадала на спину. Надевалась шапочка на Госпожу Кошку в исключительных случаях, и «новой фрейлине» явно этот наряд был не по вкусу, ибо она вертела головой и всячески старалась от него избавиться.

Мёбу росла избалованной и своенравной. Мамка, постоянно находившаяся при ней, частенько раздражалась из-за ее непослушания. Однажды Госпожа Кошка разлеглась на веранде, пригрелась на весеннем солнышке и заснула.

Мамка, сидевшая подле избалованной ушастой фрейлины, также разомлела от безделья и солнца, однако заметила, что по двору прохаживается огромный пес. Не успела мамка взять госпожу кошку на руки и покинуть место отдыха, как пес ринулся прямо на них. Госпожа Кошка мгновенно проснулась, вскочила с насиженного места и бросилась в зал, где государь совершал утреннюю трапезу.

Мёбу, взъерошенная, влетела внутрь и устремилась к императору, ища у него защиты от страшного зверя.

– Что случилось? – возмутился правитель. – Это же кошечка моей супруги!

Не успел он это произнести, как один из вездесущих слуг доложил:

– Мой государь, Госпожа Кошка испугалась собаки. Виной всему лень мамки! Она только и знает, что спит подле госпожи Мёбу.

– Ах, так! – возмутился Итидзё. – Гнать мамку из дворца, а собаку сослать на Собачий остров.

Стражники, повинуясь приказу, выгнали пса. А заботу о Мёбу поручили юной фрейлине из свиты госпожи Садако. Фрейлина смастерила специальную корзиночку, положила в нее мягкую подушечку и разместила на ней Мёбу. Госпоже Кошке понравилось ее новое лежбище, и она с удовольствием проводила в нем время. Фрейлина души не чаяла в питомице, и за это госпожа Садако щедро одарила ее, но взяла обещание, что та пока что не будет выходить замуж.

К несчастью, фрейлина вскоре увлеклась одним из дворцовых гвардейцев. Это был молодой крепкий юноша из достойной семьи. Он не замедлил ответить новой опекунше Мёбу взаимностью и назначил встречу.

Фрейлина, недолго думая, отправилась на свидание вместе с Мёбу, но Госпожа Кошка сбежала, пока влюбленные предавались пылким утехам.

Я не в силах описать, какой страх пережили фрейлина и гвардеец. Увы, но от этой своенравной Госпожи Кошки зависело их будущее. Они обыскали все вокруг, но Мёбу как испарилась. Тогда фрейлина, утирая слезы рукавом кимоно, пролепетала:

– Это все завистники… Госпожа Садако слишком благоволила ко мне…

Гвардеец согласился с доводами своей возлюбленной и предложил:

– Не волнуйся, я тотчас отправлюсь в город и найду точь-в-точь такую же кошку. Госпожа Садако не заметит подмены.

Девушка с благодарностью бросилась в объятия избранника. Тот поспешил исполнить свое обещание и вернулся из города, держа на руках какой-то сверток.

– Что это у тебя? – поинтересовалась она.

Юноша развернул ткань – взору девушки предстала милая пушистая кошечка, ничем не отличавшаяся от настоящей Мёбу.

Фрейлина, ведомая чувствами, схватила кошечку и прижала ее к груди.

– Благодарю тебя! – с жаром воскликнула она. – Теперь мы спасены.

Девушка посадила находку в корзинку. Та не сопротивлялась: видно, животному понравилось новое обиталище. Фрейлина привела себя в порядок и поспешила в покои госпожи Садако.

Там уже царило смятение. Госпожа Садако встретила новую мамку строгим взглядом.

– Где ты прохлаждалась? – возмутилась супруга государя. – Ты потеряла Мёбу!

К всеобщему удивлению, фрейлина поставила к ногам хозяйки корзинку, в ней как ни в чем не бывало сидела Мёбу.

– Госпожа, ваша любимица всегда была со мной, я не спускала с нее глаз, – уверенно солгала фрейлина.

Госпожа Садако удивилась.

– Как? А это кого же мне принесли? – Она указала на настоящую Мёбу, безмятежно устроившуюся на руках одной из фрейлин, мечтавшей стать мамкой и завоевать расположение Садако.

– Не знаю, моя госпожа, – невозмутимо ответила юная фрейлина. – Но сказать по правде, – она махнула рукой в сторону настоящей Мёбу, – уж очень похожа на вашу любимицу.

Госпожа Садако поочередно смотрела то на одну кошку, то на другую.

– М-да… Очень похожи. Ну что ж, пусть обе остаются при дворе. И обе будут чиновниками пятого ранга. Придется заказать еще одну шапочку из прозрачного шелка…

Праздник Мальвы

Начало мая всегда ассоциировалось у меня с цветением мальвы. Эти нежные бело-розово-сиреневые цветки напоминают мне о моей робкой юности, о тех временах, когда я уже вышла замуж за Норимицу. Это была прекрасная невинная пора. Тогда мне казалось, что все имеет тайный смысл, в том числе и цветки мальвы. Я любила срывать их и украшать ими волосы…

И вот я зрелая женщина, у меня есть муж. На протяжении пяти лет я делю с ним ложе, но, увы, до сих пор не понесла ребенка. В то время как его другие жены давно приобрели статус матерей и, соответственно, уважение своих семей и окружающих. Мне же приходится нелегко. Я ежедневно молюсь древним богам Ямато, а также Будде, дабы они ниспослали мне ребенка. Но тщетно…

И потому в этом году я намерена отправиться на праздник мальвы, Аой-мацури, который вот уже с давних пор проходит в Хэйане. Мальва почитается как магическое растение. К тому же я смогу посетить святилище Камо и помолиться древним богам. Особенно мне хотелось почтить богиню Тамаёрихимэ, покровительствующую деторождению.

Я поднялась чуть свет, надела скромное кимоно цвета спелой сливы, облачилась в пурпурную накидку и отправилась в покои матери-императрицы. Она уже пробудилась. Прислуга сновала туда-сюда, во всем чувствовалась праздничная суета.

Я считаю, что из всех сезонных праздников почитание мальвы – самый лучший. В воздухе, даже в Дзёнэйдэне, витают ароматы аира и чернобыльника. Все кровли во Дворце извечного покоя украшены аиром, сочные стебли покрывают даже высочайшие чертоги, императорский дворец и павильоны наложниц. Небо в этот день всегда ослепительно-голубого цвета. Лишь полет редкой птицы нарушает его кристальную чистоту.

В покои матери-императрицы внесли церемониальные одежды, украшенные кистями из разноцветных нитей. Фрейлины, в том числе и я, помогают госпоже принять утренний туалет и облачиться.

Не успела я поправить лиловую последнюю кисть, прикрепленную к широкому рукаву наряда, как в покои вошла супруга государя, госпожа Садако. Мать-императрица смерила ее суровым взором. В последнее время у меня создается впечатление, что между молодой императрицей и матушкой императора пробежала кошка с двумя хвостами[15].

Участники шествия, согласно правилам, собрались в императорском дворце. Откуда процессия двинулась вдоль реки Камо, протекающей через город по направлению к одноименному святилищу. Возглавил шествие специальный императорский посланник, восседавший на белоснежной лошади в богатом убранстве.

…Знать расселась по повозкам, запряженным быками. Я заняла место подле фрейлин. Повозка пахла свежим лаком, перемежающимся с ароматом цветов мальвы и глицинии, сплетенных в гирлянды. Они многочисленными нитями спускались с крыш колясок, ими была украшена и упряжь животных.

Фронтальная и боковые стороны повозок были задрапированы золотистыми циновками таким образом, что создавали иллюзию жилища. Подобное же сооружение установлено на огромную деревянную платформу, стоявшую на двух высоких, выше человеческого роста, колесах – на этой повозке разместится императорская семья.

Машинально попыталась найти Норимицу, но затем вспомнила, что он прибудет в святилище несколько позже, дабы участвовать в состязаниях. Несмотря на то, что мой супруг не имел отношения к клану воинов «буси», он меткий стрелок и отличный наездник. Этим и пленяет женщин…

Окинула взором дворцовую площадь – она сплошь была усыпана огромными красными зонтиками, которые держат в руках мужчины. Зонты, согласно преданиям, олицетворяют богатый урожай и являются символом весны и благоденствия. Девушки-прислужницы, облаченные в оранжевые кимоно, держали корзины, полные цветов мальвы и глицинии.

Два юноши, также в оранжевых одеждах, вели огромного черного быка, украшенного разноцветными шнурами и цветами мальвы. Бык упрямился. Юношам тотчас пришла на помощь группа придворных из свиты императора. На них были белые одежды, украшенные листьями мальвы, на ногах сандалии «варадзи», сплетенные из соломы. Головы их были увенчаны черными шляпами без полей с высокой тульей, закреплены под подбородком двумя шнурами.

Процессия тронулась с места. Зазвучали священные песни.

Около верхнего храма святилища лучшие воины соревновались в стрельбе из лука, а затем около нижнего храма прошли скачки.

Для мужчин Хэйана это несомненный повод показать себя и свое мастерство. Для женщин же – продемонстрировать наряды и украшения, но я предпочитаю на празднике выглядеть скромно, ибо не желаю уподобляться некоторым до того напыщенным фрейлинам, что смотреть на них неприятно. Не говорю уже об аристократках, которые прибудут к святилищу чуть свет в паланкинах, украшенных цветами мальвы, непременно в сопровождении своих дочерей, дабы полюбоваться на подвиги мужей, сыновей, женихов. Не дремлют на празднике и свахи, они только и успевают стрелять глазами туда-сюда, выбирая себе очередную «жертву». Эта «охота», по обыкновению, завершается успешно, и потому вскоре после праздника мальвы в городе начинаются свадьбы…

Я часто вспоминаю, как впервые увидела Норимицу на празднике мальвы. Это было почти пять лет назад. С тех пор многое изменилось. Мы оба повзрослели, на нашу долю выпали нелегкие испытания. Мы все сильнее отдаляемся друг от друга, хотя по-прежнему вместе появляемся в обществе.

Шествие во главе с верховной жрицей, являющиеся также матерью-императрицей достигло святилища. Нас встретила группа монахов. Один из них речитативом напомнил участникам, как зародился праздник. Вот уже в который раз я слушаю эту историю…

Много лет назад ливневые дожди привели к неисчислимым бедствиям. Люди обратились к богам и возносили им моления в храмах. Наконец боги услышали мольбу, и дожди прекратились. Тогда в знак благодарности люди преподнесли богам в дар листья китайской мальвы, которые имели форму сердца. С тех пор мальва почитается как магическое растение.

…Праздник близился к концу. Норимицу прекрасно проявил себя в стрельбе из лука и скачках. Я поистине гордилась им. Единственное, что омрачало мою радость, так это присутствие на празднестве его других жен, но что поделать, если я вынуждена мириться с этим обстоятельством. Мы вежливо раскланялись, но у меня было такое чувство, что они готовы выцарапать мне глаза. Однако я в ответ одарила соперниц ослепительной улыбкой, ведь я – первая законная жена! И обладаю большими правами и привилегиями.

Солнце клонилось к закату, когда императорская чета разместилась на ночлег в стенах святилища Камо. Придворные же были вынуждены сами заботиться о себе.

Норимицу предложил мне отправиться в ближайшее селение, что располагалось недалеко от храма. Мы разместились в повозке, запряженной быком, и выдвинулись в горы. В лучах заходящего солнца я любовалась зеленью, густой травой и вдыхала полной грудью цветочные ароматы, предвкушая, как проведу предстоящую ночь в объятиях супруга.

Седьмая луна

В ночь с шестого на седьмой день седьмого месяца молодой император Итидзё появился на верхней веранде Сейрёдэна, дворца Чистой прохлады, дабы начертать четверостишье на свитке и преподнести свое творение звездам: принцу Альтаиру и принцессе Веге. Согласно легенде, звезды могли встретиться, перейдя Млечный Путь, именно в эту ночь.

Госпожа Садако и ее фрейлины также покинули свои покои, намереваясь насладиться ночной тишиной и красотой звездного неба в пределах дворца Сейрёдэн.

Матери-императрице, увы, нездоровилось. Она легла спать, около ее ложа дежурили два императорских лекаря.

Я же, оставшаяся этой ночью одна, ведь Норимицу отправился к наложнице, также покинула свою комнатушку и присоединилась к молодой императрице. Увидев меня, госпожа Садако слегка улыбнулась. Думаю, она прекрасно понимала причину моей печали.

В ночных сумерках на верхней веранде дворца отчетливо различалась фигура сидящего императора, сбоку освещенная светом масляных фонарей. Вокруг, словно тени, расположились придворные, а чуть в отдалении находилась его супруга с избранной свитой.

Я присела на специально приготовленную циновку, поставила тушечницу на камни, еще хранившие жар солнца, развернула свиток и приготовилась начертать стихотворение. Бумага, словно пятно, белела на серой циновке, сливавшейся с камнями, которыми был выложен внутренний дворик.

Я долго любовалась на звезды, потом обмакнула кисть в тушечницу и начертала:

Несмотря ни на что,
Ждала, но дни угасают
Один за другим.
И вместе с ними в сердце
Цвет любви увядает.

Госпожа Садако, так же как и я томимая размышлениями, в это время начертала:

На тропинках в саду
Никто следов не оставил.
Ложится роса
На травы, томлюсь в ожиданье
Под звон сосновых сверчков[16].

«Откуда я узнала об этом?» – спросите вы. Все очень просто… Мы с госпожой Садако обменялись своими творениями. Теперь ее свиток висит в моих покоях.

А через несколько дней госпожа Садако пригласила меня на стихотворный турнир и весьма благосклонно отнеслась к моим скромным литературным способностям. В частности, она просила меня написать китайской каллиграфией историю Чиновника пятого ранга, кошки Мёбу. Отчего-то она особенно полюбилась госпоже. Возможно, в ней была доля правды…

Когда госпожа Сэй Сёнагон писала этот дневник, она и предположить не могла, что в будущем оставит дворец Дзёнэйдэн и отправится в услужение к молодой императрице, госпоже Садако.

Легенда о Седьмой луне

История любви дочери небесного царя, девушки Орихимэ, и прекрасного пастуха Хикобоси известна каждому жителю Хэйана с малолетства. Легенда гласит: Орихимэ, дочь небесного царя Тентея, пряла прекрасную одежду на берегу Небесной реки. Ее отец очень любил вещи, сделанные дочерью, поэтому девушке приходилось работать каждый день не покладая рук. Все бы хорошо, но из-за тяжелого труда Орихимэ не могла никого встретить и полюбить: времени на свидания вовсе не оставалось. Заботясь о дочери, Тентей устроил ей встречу с юношей по имени Хикобоси, который жил и пас стада коров на противоположном берегу Небесной реки. Как только молодые люди познакомились, то сразу же безумно полюбили друг друга и в короткий срок сыграли свадьбу.

Все бы хорошо, но, будучи связанной семейными узами, Орихимэ уже больше не могла ткать одежду для Тентея, а коровы, которых раньше так усердно пас Хикобоси, разбрелись по всему небесному полю. Разгневанный Тентей разлучил влюбленных, оставив их по разные стороны Небесной реки, и запретил им видеться. Орихимэ стала грустна и уныла, потеряв своего мужа. Безутешная, она просила у отца позволения на встречу с любимым. Растроганный слезами дочери Тентей разрешил молодым свидание в седьмой день седьмого месяца, если Орихимэ будет старательно работать и закончит ткать одежду.

Все бы хорошо, но в первый раз, когда влюбленные встретились в назначенный час, они обнаружили, что не могут перейти реку: отсутствовал мост. Орихимэ плакала так, что слетелись сороки и пообещали построить мост, расправив и соединив крылья, чтобы супруги могли встретиться. Все бы хорошо, но сороки еще сказали, что если будет дождь, то они не смогут прилететь и выполнить обещание, и влюбленным придется ждать до следующего года.

И потому каждый год жители Ямато празднуют седьмой день седьмой луны, прославляя верность, любовь и терпение. Каждый стремится отличиться в каком-либо ремесле или в искусности написания стихотворений.

Седьмого дня седьмого месяца в императорском дворце Сейрёдэн состоялась Церемония звезд, или, как ее еще называли в столице, Прошение об искусности.

Для церемонии перед императором на специальной церемониальной подставке были разложены семь небольших свитков. Рядом на подносе стояли семь тушечниц и сосуд для хранения капель росы, а подле лежала кисточка.

Слуги со всем тщанием смешали тушь с каплями росы, и император соблаговолил собственноручно начертать иероглифы на каждом из семи свитков, обмакивая кисть поочередно в каждую из семи тушечниц. Иероглифы означали: небо, звезды, верность, любовь, надежда, терпение, искусство.

Так началась Церемония звезд. Я бы скорее охарактеризовала это празднество как состязание в написании стихов. На него приглашались все придворные, имевшие хоть какую-то способность к сочинительству. Я также попала в их число и начертала кистью на свитке следующее трехстишие, не свое, к сожалению:

Мошек легкий рой
Вверх летит, – воздушный мост
Для моей мечты[17].

Отчего именно эти иероглифы легли на свиток из-под моей кисти? Трудно сказать, возможно, виной тому жара, окутавшая город и императорский дворец.

В этот день прислуга раздвинула перегородки как можно шире, пытаясь хоть как-то проветрить душное помещение. Но, увы… Жара стояла невыносимая. Поэтому состязание в одном из дворцовых залов получилось скоротечным.

Этой ночью я плохо спала, мучаясь не только от духоты, но и от того, что Норимицу остался у одной из его других жен, передав мне лишь короткое послание.

Я начертала ему ответ слоговым письмом:

Забыта тобой.
Овладеть бы и мне умением
Легко забывать.
Но, как ты, мое сердце жестоко —
Подчиняться, увы, не желает[18].

…Томимая душевными муками, я покидаю свое горячее ложе, накинув лишь хлопковое кимоно, иду через бесконечный дворцовый коридор.

Что я хочу найти в ночной тиши? Успокоения? Неужто ночь способна залечить мои раны?

Неожиданно останавливаюсь около распахнутых внутренних перегородок. Не могу побороть любопытство, заглядываю внутрь. И что же я вижу?! Придворная дама дремлет, укрывшись тонким покрывалом. Ее возлюбленный, вероятно, только что покинул любовное гнездышко. Я вздыхаю, невольно завидуя ей…

Иду дальше, выхожу во внутренний двор. Пытаясь убежать от самой себя и заглушить душевные переживания, ставшие нестерпимыми, бреду по извилистой дорожке, ведущей в сад.

Мимо проходит мужчина… В свете масляных фонарей различаю на нем штаны «хакама» пурпурно-лилового цвета из шелка-сырца, пояс на них не завязан. Короткое кимоно распахнуто, под ним прекрасное сильное тело. Я невольно смущаюсь, мужчина же улыбается. Я в смятении, еще миг, и я не смогу справиться со своими эмоциями и упаду, подобно куртизанке в его объятия. Спешу удалиться… Но чувствую, как незнакомец долго смотрит мне вслед.

Продолжение этой любовной истории госпожа Сэй Сёнагон дописала в своем дневнике спустя год, поэтому Мурасаки пока не знала, чем закончится ночная встреча.

Позже я выяснила, что таинственный красавец был не кто иной, как Фудзивара Мунэё. В тот момент я даже не подозревала, что наши судьбы переплетутся так крепко, словно лианы со сросшимися корнями. Нас охватит такая любовная страсть, и мы накинемся друг на друга, как изголодавшиеся дикие звери, дабы удовлетворить ее. Ничего подобного я не испытывала с Норимицу, возможно, потому, что в начале нашего брака мы были оба слишком юны. А впоследствии мне приходилось делить супруга с другими его женами. Я постоянно ощущала в наших поцелуях привкус горечи…

Бреду дальше по саду, выхожу к Павильону свиданий. Внешние перегородки раздвинуты, словно приглашая ночного странника или странницу, подобную мне, испытать в его глубинах любовное наслаждение.

Приблизившись к строению, тотчас понимаю, что оно не свободно. В нем кто-то есть…

И снова не в силах справиться с пагубным любопытством заглядываю внутрь. На ложе раскинулась женщина, скудный свет масляной лампы освещает ее. Кимоно распахнуто, волосы разметались по полу, словно шелковые нити. Раскрытый веер небрежно брошен подле ложа…

Я тяжко вздыхаю: и здесь только что предавались наслаждению. Вероятно, тот незнакомец в ночи, встреченный мной на садовой дорожке, шел именно отсюда.

Бесценный дар

Поздний вечер. Я сижу в своих покоях. Волосы мои растрепаны: ни к чему прихорашиваться. Снова одиночество…

Внезапно вспомнились стихи:

От горестей мирских
Устала… Корни обрубив,
Плакучею травою стану.
Нашлось б теченье,
Что вдаль возьмёт![19]

Единственный верный компаньон – мой дневник. Ему я доверяю тайны и душевные терзания. Лишь он один не изменит мне с другой женщиной.

Сегодня днем придворный мальчишка, что на побегушках у фрейлин и сановников, принес мне послание. Я не знаю, от кого оно, вероятно, у меня появился тайный поклонник.

Пятистишие в надушенном свитке выписано безупречной китайской каллиграфией, его содержание проникает в душу.

Я не сразу решаюсь написать ответ. Но мне кажется, что мальчишка спрятался где-то в коридоре и наблюдает за моими покоями: а вдруг я раздвину перегородки и протяну посыльному письмо.

Сгущается вечерний сумрак, слышится стук дождя. Я разворачиваю чистый свиток, сосредотачиваюсь, пытаясь написать ответ тайному воздыхателю. Снова теряюсь в догадках: никто из придворных мужей не выказывал мне явных знаков внимания.

Смотрю на свою кисть: ей пришлось немало потрудиться, она вконец износилась. Обмакиваю ее в тушечницу и пишу ответ:

Ах, не заснуть
Одной на холодном ложе.
А тут этот дождь —
Так стучит, что даже на миг
Невозможно сомкнуть глаза[20].

Сворачиваю послание, перевязываю свиток шелковой красной лентой.

Раздвигаю перегородки и как бы ненароком роняю письмо на пол…

Ждать долго не пришлось: несмотря на поздний час, в коридоре послышался шорох. Я затаилась, дабы не смущать письмоносца.

Ах, если бы он знал, как хочу я получить ответ!

…Мой дневник – заметки и размышления обо всем, что меня волнует. Я надеялась, что его содержание никто никогда не прочитает… Но как я жестоко ошибалась!

У меня и в мыслях не было причинить их написанием кому-то вред. Однако…

Однажды меня посетил Фудзивара Корэтика, который вхож в покои матери-императрицы. Насколько мне известно, госпожа Сэнси особенно благоволит Первому министру и своему родственнику, прислушивается к его советам.

После этого визита пропал мой заветный дневник. Поначалу я испугалась, расплакалась, но затем успокоилась… Я взяла чистый свиток и начала заново восстанавливать свои мысли.

Я решила: уж если господин Корэтика так невоспитан, что опустился до кражи чужих рукописей, то я напишу об этом все, что думаю. А затем сделаю несколько копий дневника и преподнесу их в дар тем людям, которые, на мой взгляд, того достойны. Пусть я слыву гордячкой! Пусть говорят, что я хватаюсь за кисть и записываю каждую мало-мальски важную мысль! Что ж! Значит, я такова! И не стану никого разубеждать в обратном.

Через несколько дней я узнала, что мой дневник прочитали госпожа Сэнси, госпожа Садако и сам император.

После этого я получила в дар целую кипу чистых свитков отличного качества, десяток изящных тушечниц и три отменные кисти. А еще спустя несколько дней по распоряжению матери-императрицы служитель императорского архива принес мне «Записки благородной госпожи Фудзивара Ацуко», написанные придворной дамой императора Сейва[21].

Я тотчас ознакомилась с содержанием «Записок благородной госпожи» и нашла их весьма занятными. И если вы, моя милая Мурасаки, когда-нибудь возьметесь за кисть, ощутив всепоглощающую потребность поведать миру о своей или чужой жизни, то я с радостью преподнесу вам эти записи в дар.

Мурасаки тяжело вздохнула: дневник госпожи Сэй Сёнагон закончился…

«Какой изящный слог! Правда, сама каллиграфия оставляет желать лучшего… Но это неважно… Госпожа Сэй Сёнагон преподала мне бесценный урок: не надо бояться, что твои мысли станут всеобщим достоянием! Я непременно буду сочинять! Я непременно прочитаю «Записки благородной госпожи Фудзивара Ацуко»! И напишу свою повесть…»

В тот момент юная Мурасаки даже не предполагала, что пройдет время, и она создаст бессмертное произведение «Похождения принца Гэндзи».

Глава 5
Праздник Совершеннолетия

Мать-императрица слыла в Хэйане поклонницей чая. Она с завидной частотой устраивала в небольшом придворном садике чайные церемонии. Поэтому чаепитие получило широкое распространение не только в столице, но и в крупных провинциальных городах.

Госпожа Найси, будучи фрейлиной матери-императрицы, часто принимала участие в чайных церемониях и потому решила наилучшим образом использовать приобретенный дворцовый опыт, организовав в имении Тамэтоки подобную церемонию, приуроченную к празднику совершеннолетия Мурасаки и Нобунори. Следуя этикету, церемония по образцу дворцовой могла проводиться лишь по особым случаям, а совершеннолетие как раз относилось к таковым.

Госпожа Найси, посовещавшись со всезнающей Фуджико, решила устроить все в чайном садике, в восточной части имения Тамэтоки. Этот сад, обустроенный еще при жизни Саюри, любимой жены Тамэтоки, был невелик. Он создавался лишь для того, чтобы медитировать, в погожие ночи любоваться луной, а утром, если не спится, – восходом солнца.

Чайный сад, как и положено, располагался на горном склоне, поросшем лесом, причем в таком месте, чтобы в жаркую погоду укрывать посетителей от палящего солнца. Вот почему в чайном павильоне даже в самые солнечные дни царил полумрак. В саду под соснами и кипарисами приютились различные вечнозеленые кустарники, бамбук, а также в красивом беспорядке лежали камни, поросшие мхом. Вдоль дорожки к чайному павильону возвышались каменные постаменты с масляными фонарями. Если церемония проводилась в темное время суток, фонари зажигались, чтобы указать гостям путь, но свет всегда делался приглушенный, дабы не нарушать духовного равновесия гостей и не отвлекать их от размышлений.

По правилам чайной церемонии, дорожка к павильону очень напоминала тропинку в горах, но госпожа Найси, помня придворные уроки, приказала выстлать весь путь белой бумагой, чтобы гости, ступая по ней, не испачкали одежду в пыли, поэтому сходство с тропинкой пропало.

Каменный колодец в конце дорожки, откуда всем следовало брать воду для омовения перед церемонией, также преобразился. Камни колодца начистили до блеска. Ведро заменили на другое – в два раза меньше размером, чтобы те гости, которым придет в голову поухаживать за дамами и самолично зачерпнуть воду из колодца, не надорвались.

Традиционно Чайный павильон отличался предельной простотой и состоял всего из одной комнаты, похожей на жилище бедняков. Стены из серой глины, узкий и низкий вход, маленькие окна под потолком. Единственное украшение – ниша в стене, расположенная напротив входа. В эту нишу ставили курильницу с благовониями, клали цветы, а также свиток с подходящими по случаю изречениями мудрецов и буддийских монахов.

Конечно, принцип простоты следовало соблюдать, но госпожа Найси, наученная жизнью при дворе, и тут выкрутилась, распорядившись, чтобы внутреннее пространство Чайного павильона украсили икебаной. Для этой цели она пригласила представителей известной школы Икэнобо из храма Роккаку-до, которую особенно почитала.

Храм Роккаку-до был основан принцем Сётоку, ему принадлежала известная в Хэйане фраза: Самое ценное – атмосфера нежности, самое важное – не противоречить другим. Это были первые слова так называемой «Конституции семнадцати пунктов», составленной Сётоку почти триста лет тому назад. Именно тяга к нежному и прекрасному заставила принца оставить мирскую жизнь, затворившись в храме Роккаку-до. Там он посвятил себя написанию трактатов об искусстве. Позже в храме Роккаку-до возникла идея составлять композиции из цветов и зародилась школа икебаны[22]. Ее название происходит от пруда икэ, в котором принц Сётоку некогда совершал омовение.

С тех пор минуло немало лет. В Хэйане все большее распространение получало учение Будды. Аристократия охотно принимала новомодную религию, однако не забывала о своих исконных корнях и о традиционном учении синто. Поэтому, в конце концов, в школе Икэнобо древние обычаи слились с новыми, и композиция из цветов приобрела буддийскую интерпретацию. Помимо этого, сочетание цветов и веток порой представлялось как сочетание Инь и Ян, где ветви выступают символом Инь, а цветы – символом Ян. Инь и Ян олицетворяли мужское и женское начало, а ведь предстоящее празднование посвящалось Нобунори и Мурасаки, будущим мужчине и женщине. Икебана в этом случае несла особый смысл, и таким образом получилось достойное украшение праздника, не противоречащее духу чайной церемонии.

Чтобы добавить ей лоска, госпожа Найси пригласила модного столичного поэта, который за небольшую дополнительную плату начертал несколько свитков со стихами, которыми также украсили внутреннее пространство чайного павильона.

Единственное, чего госпожа Найси не могла изменить или заменить, это простого бронзового очага в центре комнаты, простого чайного столика, а также скромных принадлежностей для приготовления напитка. Правила предписывали использовать обычный деревянный ящичек с чаем, простой чайник из красной глины, простые керамические чаши для питья, примитивную ложку для насыпания чая и мешалку. В отношении этих предметов традиция соблюдалась строго: вещи не должны были содержать даже намека на роскошь и нести на себе следы времени, так что даже покупка новой посуды для предстоящей церемонии исключалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Какиномото-но Хитомаро, перевод А. Глускиной.

Вернуться

2

См. «Японское деление суток» в Глоссарии.

Вернуться

3

В иносказательном смысле имеется в виду: прислуживать императрице, быть фрейлиной в императорском дворце.

Вернуться

4

Название дворцов здесь и далее по тексту из источника; Мурасаки-сикибу. Повесть о Гэндзи (Гэндзи-моногатари). Приложение. М. Наука. 1992.

Вернуться

5

В данном случае имеются в виду дети наложниц.

Вернуться

6

Сливовый павильон, Умэцубо – дворец, предназначенный для императорских наложниц.

Вернуться

7

Сады Аматэрасу – аналог христианского Рая.

Вернуться

8

Чистые земли – буддийский рай.

Вернуться

9

То есть круглосуточно.

Вернуться

10

Буси – самураи, военная знать.

Вернуться

11

Саке – алкогольный напиток на основе риса.

Вернуться

12

Сэй Сёнагон происходила из древнего рода Киёхара. Ее фамилия писалась двумя иероглифами, и «сэй» – японизированное китайское чтение первого из них. Сёнагон означает «младший государственный советник». Применительно к женщине титул давали фрейлинам невысокого ранга. Однако ее отношение к этому посту неизвестно: ни ее отец, ни один из двух ее мужей не занимали его. Возможно, пост занимал ее третий муж.

Вернуться

13

Котенок считался в те времена очень ценным подарком. Кошки ввозились с материка, в основном из Китая.

Вернуться

14

Мёбу – звание придворной дамы пятого ранга или знатной женщины среднего ранга.

Вернуться

15

Кошка с двумя хвостами – мифическое животное, демон. Приносит, по поверьям, несчастья, аналог выражения «между ними пробежала черная кошка».

Вернуться

16

Оба стихотворения-танка принадлежат перу Сикиси-Найсинно (Сёкуси-найсинно). Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

Вернуться

17

Автор Такараи Кикаку. Перевод В. Марковой.

Вернуться

18

Акадзомэ Эмон. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

Вернуться

19

Оно-но Комати. Перевод А. Глускиной.

Вернуться

20

Акадзомэ Эмон. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

Вернуться

21

Годы жизни: 850–881.

Вернуться

22

Исторически школа была основана буддийским монахом Сэнно в XV веке.

Вернуться