Татьяна и Анна Поляковы
Племя Майи

В коллаже на обложке использован фрагмент:

© Shutterstock-Pixelsquid / Shutterstock.com

<http://shutterstock.com/> / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com

<http://shutterstock.com/> / FOTODOM

© Татьяна и Анна Поляковы, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Ромка еле плелся позади меня и этим, признаться, жутко раздражал. До начала концерта оставалось всего пятнадцать минут, а с его скоростью мы рисковали добраться до филармонии только к антракту.

– Говорила же, надо на машине ехать, – бросила я через плечо.

Он картинно ухватился за свой пухлый бок, обтянутый белоснежным хлопком заботливо отутюженной Лизой рубашки, и лишь покачал головой.

– Нельзя, – выдавил Ромка, тяжело дыша. – Шампанское в буфете без меня не сможет! А после бокальчика-другого я не смогу за руль.

– Всегда думала, что ты ценитель других пенных напитков.

– Правильно думала, – согласился он наконец поравнявшись со мной. – Но в филармонии с пивом туго.

– Приходится довольствоваться тем, что есть? Понимаю.

На самом деле понимала брата я лишь отчасти. С одной стороны, от похода на концерт отвертеться ему было чрезвычайно сложно. Совсем недавно в оркестр был зачислен бывший муж Ромкиной жены Лизы. Вот тут логичным решением было бы держаться от филармонии подальше. Какой резон любоваться на пусть неактуального, но все же некогда супруга своей же благоверной? Но у Лизаветы Степановны на этот счет всегда был свой аргумент:

– Вы не понимаете! – картинно качала она головой. – Муж – это временно, а бывший муж – навсегда!

Ромку это почему-то не удивляло и даже не обижало. Будто он и сам был рад сознавать, что его брак – явление временное, и когда-то этому всему придет конец. Впрочем, с появлением на свет Ариши, их дочери, шансы закрепиться в роли мужа уважаемой Елизаветы Степановны Лукиной наподольше заметно крепли.

Для Лизы брак с моим братцем был вторым, и это при том, что она младше меня на три года. Я вот еще ни разу не успела побывать замужем. Впрочем, расстраивало это меня не так чтобы сильно: картина, которую я наблюдала в доме Лукиных, была настоящей антирекламой семейных уз.

Лиза вечно была недовольна Ромкой, то и дело сравнивая его то с бывшим мужем, то с собственным отцом. Чаще с первым, конечно. Сравнения, как правило, были не в пользу брата.

– Вот Епифан килограмм на двадцать худее тебя, – заявила она как-то прямо посреди семейного застолья.

Епифан Лукин – тот самый скрипач, который сегодня выступал в филармонии в составе оркестра, и бывший муж Елизаветы. Фамилию она, кстати, после развода менять не стала, и после брака с Ромкой – тоже. Наша прекрасная древняя фамилия Бубликовы ей почему-то не нравилась. Она даже братца склоняла стать Лукиным, чтобы в семье не было расхождений в этом вопросе, но тут, надо отдать ему должное, Ромка был непреклонен.

– С одним Лукиным уже не сложилось, – проворчал он как-то, когда мы все вместе гостили на нашей семейной даче. – Вдруг дело в фамилии?

– Нет, ну как я тебя людям представлять-то буду? Знакомьтесь, мой муж, Роман Вениаминович Бубликов?

– А что не так? – искренне недоумевал братец.

– Нет, ну угораздило же вас, – сетовала Лиза, переводя жалостливый взгляд с него на меня.

– Не понимаю недовольства, – вступилась я за Ромку. – Нормальная фамилия, меня за нее даже в детстве не дразнили.

– Ну правильно, с таким-то именем! – хохотнула Лиза.

Я вытаращила глаза, силясь убедить себя в том, что мне послышалось.

– Имя-то ее тебе чем не угодило? – полностью разделил со мной недоумение братец.

– Майка, сними майку! – выдала Елизавета Степановна, радостно хлопнув в ладоши, будто ей было лет пять, а не на добрых два десятка больше.

В тот момент я поняла, что тактом девушку обделили в пользу других качеств. Видимо, внешних. Голубоглазым блондинкам в жизни в целом можно как будто бы чуть больше, чем всем остальным. Очевидно, в силу того факта, что людей на планете с таким цветом волос и глаз заметно меньше, чем всех остальных. Так, по крайней мере, утверждает упрямая статистика. И фамилии, конечно, таким людям следует носить исключительно благозвучные.

Вскоре оказалось, что обидная дразнилка с моим именем – лишь цветочки. Потому что Лиза тогда продолжила как ни в чем не бывало:

– А вообще, почему у вас фамилии одинаковые? – нахмурилась она. – Вы же двоюродные. Ромкин папа – родной брат твоей матери, так?

– Да, – кивнула я.

– Ну и чего ты с девичьей фамилией матери ходишь, почему отцовскую не носишь?

Ромка хотел было что-то сказать, но я его опередила:

– Нет у меня отца.

Любой другой человек в этот момент смутился бы. Попытался перевести тему или извиниться за бестактность. В крайнем случае – отшутился бы. Но только не Лизавета Степановна.

– А отчество есть? – спокойно спросила она.

– Есть, – твердо заявил Роман, чем несказанно меня порадовал. – Хочешь узнать его, чтобы еще какую-нибудь детскую дразнилку придумать?

Я уж было думала, что брат прочно засел под каблуком, но стала свидетелем настоящего чуда.

– Обойдусь, – обиженно буркнула Лиза, привыкшая, что она одна задает тон любой беседе.

В общем-то, это было совсем недалеко от истины. Лизавета Степановна умела не только направить разговор в нужное ей русло, но и склонить на свою сторону даже тех, кто был с ней категорически не согласен.

Со мной это не очень-то работало. Я быстро раскусила жену брата, и, поняв это, в моей компании Лиза присмирела. Ну а Ромке с каждым годом доставалось все больше. Вместе они провели уже три, но я бы засчитывала минимум год за пять.

Вот и сегодня братец после работы плелся со мной в филармонию. Я, между прочим, торопилась туда по доброй воле, чего нельзя было сказать о Роме. Он исполнял наставление жены, а не стремился послушать на досуге классическую музыку, как я.

Будь его воля, он с гораздо большим удовольствием провел бы время у телевизора, слушая концерт группы «Любэ», или потягивая пиво с друзьями в караоке, старательно подвывая Лепсу в засаленный микрофон.

Однако как только Лукин устроился в филармонию, он первым делом снабдил пригласительными Лизавету Степановну.

– Епифан обидится, если мы не воспользуемся проходками, – театрально куксилась она, сидя за столом в их с Ромкой кухне.

– Сама и пользуйся!

– А Аришу кто кормить будет? Кормящий отец?

– Почему бы и нет? Не зря же умные люди смесь изобрели.

– Ага, для тех, у кого молока нет! – не сдавалась она. – Хотя с такими нервами и у меня оно скоро пропадет! – Тут голос Лизы делался едва ли не трагическим.

Далее следовала продолжительная пауза, в течение которой Ромке полагалось осмыслить всю тщетность собственных попыток отказать супруге, а также осознать степень ответственности за выработку молока в груди кормящей матери.

Разумеется, избежать похода в филармонию шансов у брата не было. Выручать его в беде предстояло мне. Во-первых, никто из его друзей на это не пошел бы, даже если Ромка предложил бы им доплатить за альтруизм. Во-вторых, звать товарищей на концерт бывшего мужа собственной жены казалось странным даже мне. Ну и, в-третьих, я сама вызвалась выручить брата. Не только из любви к музыке и родственнику, но и просто потому, что так у нас повелось с детства: стоять друг за друга горой.

Родных братьев и сестер у меня не было, а мне очень хотелось иметь старшего брата. У моей подруги детства Кати, например, он был. Да, им приходилось делить одну комнату на двоих и даже письменный стол, а также периодически отстаивать собственные интересы в драках. Подруга жаловалась на супостата, потирая свежие ссадины, а я вздыхала. Она-то думала, из сочувствия, но на самом деле из зависти. Очень уж хотелось и мне иметь брата. Я бы даже, пожалуй, сама предлагала ему наставить мне тумаков, по-братски.

Собственно, брат у меня имелся, к тому же старший, пусть и всего на тринадцать дней. С одной только оговоркой – Ромка был мне двоюродным и жил, как назло, на другом конце города. В детстве мы виделись преимущественно на семейных праздниках да летом на даче. Там во время школьных каникул мы и отрывались по полной.

Уж не знаю, мечтал ли Ромка о родной сестре, но что-то мне подсказывает, что меня ему хватало с лихвой. К тому же у него, в отличие от меня, был старший брат. Самый настоящий. Вот только разница в возрасте у них была целых одиннадцать лет, а потому, когда Ромка пошел в первый класс, Вовка пошел в армию. А после и вовсе женился да переехал в другой город. Так что со мной у Ромы отношения сложились гораздо более близкие, чем с собственным братом.

Мы, в отличие от моей подружки, не дрались и всерьез не ссорились, даже несмотря на то, что летом на даче делили одну комнату на двоих. Точнее, целый чердак. На него снизу вела довольно крутая лестница, а потому взрослые были там редкими гостями. Мы же с удовольствием проводили там дождливые дни за играми в шашки и карты. Нередко с нами ночевал Мурзик – проворный серый кот нашей бабушки, имевший уникальную способность мурлыкать громче трактора. Кажется, она даже немного ревновала к нам своего питомца.

Как-то раз Мурзик пропал. Он не появлялся дома больше суток, что для нашего кота было совершенно нетипичным. Бабушка пила сердечные капли и жалобно звала любимца, бродя туда-сюда по проселочной дороге.

Ареал нашего с Ромкой поиска был куда шире, нам тогда было уже по четырнадцать лет, и мы были вполне самостоятельными. Однако результаты поиска также были нулевыми. На третьи сутки мы повесили возле местного магазина объявление с описанием Мурзика и призывом срочно связаться с нами, если кто-то увидит беглеца.

Вскоре нам позвонил Андрей. Он жил в соседней деревне и утверждал, что который день к нему на крыльцо приходит ночевать кот с подбитой лапой, весьма подходящий под описание нашего Мурзика. В тот же вечер Андрей привез нашего кота. Парень приехал на мотоцикле. За пазухой у него сидел наш питомец, успевший пострадать в какой-то драке, а за плечами парня висела гитара. Именно тогда я и влюбилась в музыку. Ну и в Андрея, разумеется, тоже. Затрудняюсь сказать, в кого из них больше, но, вернувшись в конце лета в город, твердо решила тоже научиться играть на каком-нибудь инструменте. Очень уж хотелось произвести впечатление.

Возраст мой для обучения в музыкальной школе сочли весьма почтенным и зачислять отказались наотрез. А вот частные уроки предложили. Правда, в качестве инструмента сватали балалайку. Перспектива меня мало прельщала, а потому стены учебного заведения я покидала почти бегом. Затею, однако, не оставила и вскоре сама по объявлению нашла преподавателя игры на гитаре. Им оказался выпускник все той же музыкальной школы, единственной в нашем городе. Слава был на три года меня старше, на голову выше Андрея, да и гитара его мне нравилась куда больше.

Впрочем, и в Славе, и в Андрее уже к следующему лету я успела разочароваться, а вот любовь к музыке смогла пронести сквозь года. Пару незатейливых мелодий на гитаре я способна сыграть до сих пор, но все же предпочитаю слушать исполнение профессионалов.

То, что Лукин, бывший муж Елизаветы, является таковым, я нисколько не сомневалась: иначе его бы попросту не взяли в филармонию. Однако определенное любопытство и волнение присутствовали, будто я отправлялась на выступление близкого человека. На самом же деле с Епифаном я лично знакома не была, хотя слышала о нем столько, что впору причислять музыканта к родне.

Не знаю, охватывали ли подобные чувства по отношению к бывшему своей нынешней моего брата. По мне, так, кроме досады, он ровным счетом ничего не испытывал. Хотя, как только мы переступили порог филармонии и протянули для контроля билеты, я услышала в его голосе удовлетворение:

– Успели!

Часы в фойе показывали ровно семь часов вечера.

– Ты как будто даже рад, – хмыкнула я.

– Еще бы! Иначе сначала мне досталось бы от тебя, а потом еще и от Лизаветы.

Возразить на это мне было нечего, да и промолчать следовало бы в любом случае – мы как раз вошли в концертный зал. Места нам достались отличные – в самом центре третьего ряда. Только мы успели присесть, как дирижер взмахнул палочкой, и музыканты на сцене с готовностью оживили свои инструменты.

Наслаждаясь музыкой, я вдруг поймала себя на мысли, что не свожу взгляда со скрипачей, пытаясь угадать в их лицах Епифана. Наконец я повернулась к брату, решив утолить свое любопытство. Ромка сидел, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Можно было бы подумать, что человек проникся искусством. Причем впечатлился настолько, что хочет пропустить через себя звуки музыки, не желая видеть ничего вокруг, только впитывать прекрасное. Однако я слишком хорошо знала брата, чтобы сразу понять, – он беззастенчиво дрыхнет!

Тайну Лукина мне удалось разгадать только в антракте. Как только музыка стихла, Ромка, резко стряхнув с себя сон, словно пес – капли воды с густой шерсти, выпрямился в кресле и с готовностью позвал:

– Идем!

Уточнять, куда зовет меня братец, было лишним. Я прекрасно помнила, зачем он сюда явился. Ромка стоял надо мной, взглядом намекая, что следовало бы поторопиться.

Уже в буфете, где мы устроились за высоким столиком с двумя бокалами шампанского и заветренными бутербродами с салями – икру, когда подошла наша очередь, успели разобрать, – я спросила брата:

– Как выглядит Лукин?

– Обыкновенно, – пожал плечами Ромка, сделав большой глоток.

– А конкретнее? Пыталась угадать, кто из скрипачей – наш Епифан. Их там четверо мужского пола.

– Тот, что дальше всех от нас сидит, – ответил брат, а я поразилась, что он успел что-то разглядеть на сцене, прежде чем провалиться в сон.

Все второе отделение я не сводила взгляда с Лукина. Играл он мастерски и выглядел, кстати, тоже неплохо. Отчего-то Епифан представлялся мне невзрачным сутулым мужичонкой. На деле это был высокий широкоплечий мужчина с модной, слегка удлиненной стрижкой. Я вдруг вспомнила Андрея и Славку разом и подумала, что гитара Лукину в качестве музыкального инструмента подошла бы куда больше скрипки. Не исключено, что именно о ней он в свое время и мечтал, но ему предложили другой инструмент, как мне балалайку когда-то.

К окончанию концертной программы брат успел основательно выспаться, а я в деталях изучить Лукина.

– Ром, а почему Лиза с Епифаном расстались? – спросила я, когда мы оказались на улице.

– А ты думаешь, легко с ней жить? – ухмыльнулся брат.

Я так не думала, а потому сочла за благо промолчать.

– Заедешь к нам? – предложил Ромка.

– Поздно уже, Ариша спит.

– Давай завтра, как проснешься. Расскажешь Лизавете, как концерт прошел, а то ведь замучает меня вопросами.

– Ну так и расскажешь любимой. У меня на завтра другие планы.

– Предательница! – с напускной обидой в голосе произнес брат.

– Просто скажи, что Лукин блистал! – посоветовала я. – Играл виртуозно. Лучше всех!

– Правда так считаешь? – с сомнением спросил он.

– Вполне, – честно ответила я. – И мужчина он, кстати, весьма привлекательный!

– Предательница вдвойне!

– Вовсе нет! Это лишь говорит о том, что у твоей Лизы хороший вкус.

Мой ответ Ромке понравился. Он довольно улыбнулся и приосанился.

Никаких планов на следующий день у меня, разумеется, не было. Просто не хотелось обнадеживать брата. Тем более что я давно обещала маме и бабушке доехать до дачи. Первая проводила там отпуск, вторая – пенсию.

Вернувшись домой, я открыла ноутбук, чтобы проверить рабочую почту и закрыть все дела в преддверии выходных.

Один имейл сразу же привлек мое внимание. В графе «отправитель» значилась целая строка из вопросительных знаков, а тема письма гласила: «Я знаю, кто убил твоего отца».

Удивительно, как сюда просочилась эта ерунда, ведь я давно поставила мощный фильтр против рассылок и спам-сообщений. Я хотела было отправить послание в корзину, но, уже занеся руку над клавишей, передумала и все-таки открыла письмо. Как ни странно, оно было абсолютно пустым: только тема и отправитель. Электронная почта автора состояла из бессмысленного набора букв и цифр: типичный спам. Надо будет привлечь Ромку, он неплохо разбирается в компьютерах – пусть проверит мои фильтры.

Спала я прекрасно, пробуждение было легким и приятным. Мысль о том, что сегодня мама с бабушкой наверняка испекут пироги с картошкой, которые я обожала с детства, заставила меня быстро подняться с постели и отправиться в ванную. Пожалуй, надо навестить их и внести разнообразие в их дачную жизнь. Да и в свою, что уж там.

Как только я вышла из душа, вытирая волосы полотенцем, услышала, что в кухне надрывается телефон. Я почти не сомневалась, что звонит Ромка, успевший соскучиться по моей компании и пресытиться Лизкиной.

Однако номер на экране я видела впервые.

– Алло, – буркнула я, смахнув пальцем по экрану.

– Майя Аркадьевна Бубликова?

– Она самая.

– Меня зовут Петр Евгеньевич Громов, я нотариус. Вынужден сообщить, что ваш отец скончался.

Я растерялась. Имя собеседник назвал мое, но информация будто бы предназначалась кому-то другому.

– Это ошибка.

– Майя, уверяю вас, ошибки быть не может.

– У меня нет отца, – упрямо отрезала я.

– Мне очень жаль, что вы узнаете о родителе при таких обстоятельствах, когда его уже нет в живых…

– В моем свидетельстве о рождении, если хотите знать, стоит прочерк в графе «отец». Прочерк, понимаете?

– Предлагаю встретиться, Майя, – проигнорировал мой вопрос Громов. – Я пришлю вам координаты. Будет прекрасно, если сегодня вы найдете время для визита, завтра – выходной день.

Нотариус отключился прежде, чем я успела отреагировать на его слова. Через секунду на экране телефона уже появилось сообщение с адресом. Улица Левобережная находилась в самом центре.

Я вернулась в ванную и принялась сушить феном волосы, не сводя взгляда с отражения в зеркале.

Сколько раз я задавалась вопросом, кто мой отец? Кажется, миллион, не меньше. Мать всегда избегала любых разговоров о нем, повторяя, что не помнит даже имени моего родителя. По ее словам, это была случайная связь на одну ночь с мужчиной, который приехал в наш город в командировку.

По крайней мере, эту версию она транслировала с тех пор, как я стала подростком и мои вопросы о втором родителе игнорировать более не представлялось возможным. В детстве мать просто говорила, что так случается, и отцы бывают не у всех. До определенной поры это работало, ну а потом пришлось посвятить меня в детали. Хотя деталями это можно было назвать с большой натяжкой.

Я появилась на свет довольно поздно для первенца, маме на тот момент было уже тридцать восемь.

– Разумеется, я приняла решение рожать, – объясняла она, когда мне было лет тринадцать. – И нисколько об этом не пожалела!

– А папа знает… Ну, о моем существовании?

– Нет, – твердо заявила мама.

– Он был женат? – предположила я.

– Я не знаю, Майя. Повторяю, это была мимолетная связь, на одну ночь. Так бывает у взрослых людей.

– Ну неужели ты даже имени его не спросила? – не сдавалась я, отчаянно стремясь узнать об отце хоть что-то.

– Он представился, если ты это имеешь в виду. Просто я забыла, как его звали.

Иначе как чушь ее ответ охарактеризовать было сложно. Впрочем, я не знала мать до своего рождения. Возможно, она и вправду была настолько неразборчива в связях, что имена кавалеров тут же вылетали из ее ветреной головы.

– Я на него похожа? – сменила я тему, поняв, что узнать имя родителя вряд ли удастся.

– На деда, ты же видела фото.

Снимки дедушки я, конечно, видела. Более того, даже смутно его помнила – его не стало, когда я пошла в первый класс. Однако ничего общего, на мой взгляд, в нашей внешности не было. Разве что темно-русый цвет волос, так себе отличительная черта, надо заметить.

Свои шансы узнать еще хоть какие-то подробности об отце я оценивала как минимальные. Дело в том, что моя мама всю жизнь проработала психиатром. Более того, даже сейчас, достигнув пенсионного возраста, от работы отказываться не собиралась, а это уже многое говорило о ее отношении к профессии. То есть как уйти от ответа, заставить верить в свои слова и манипулировать людьми она знала прекрасно. Более того, еще в детстве для меня стало очевидным, что главный ее пациент – именно я.

Уже к третьему классу, когда сверстники мечтали, что станут космонавтами и воспитательницами в детском саду, я твердо знала: пойду в психиатры. Очень уж хотелось научиться противостоять матери, да и подготовку к профессии она мне обеспечила отличную.

Как бы я ни старалась, с математикой дружбы у меня не сложилось, а потому о поступлении на медицинский факультет пришлось забыть. Поступив на психологический, я быстро поняла, что судьба распорядилась правильно: врач из меня вряд ли вышел бы толковый, а вот тесная работа с людьми подходила мне как нельзя лучше.

У мамы на этот счет было, разумеется, собственное мнение.

– Надо было на журналистику поступать, – заявила она уже после первого моего семестра в университете.

Окончила я его, кстати, на отлично.

– Это почему?

– Была бы понятная гуманитарная специальность, реализовала бы все свои таланты. А тут что? Недоврач, недоболтун! – пренебрежительно резюмировала мать.

С ее точки зрения, психологи были сплошь шарлатанами, то ли дело врачи-психиатры. Я относилась к этому с некоторым снисхождением. В конце концов, когда мама получала свою профессию, психология и наукой-то толком не считалась, а уж психологов в мягких креслах с блокнотами в руках и вовсе можно было увидеть лишь в фильмах о красивой и очень далекой жизни.

Надо ли говорить, что мамин скепсис послужил для меня прекрасным стимулом стать успешной в своей профессии. Уже на третьем курсе я начала подрабатывать в школе, а к окончанию университета меня с удовольствием взяли школьным психологом на полную ставку. Работать с детьми мне нравилось, к тому же график позволял, и вскоре я нашла вторую работу: в частном психологическом центре по работе с детьми и подростками.

– Ишь ты, и стаж идет, и денежка капает, – радовалась за меня бабушка, когда я впервые приехала на дачу на недавно купленном «Хендае».

Кажется, мама тоже радовалась, но молча. Признавать свою неправоту она не любила. Я прекрасно знала эту ее особенность, а потому не ждала с ее стороны одобрений.

То, чего я действительно ждала, – это момента, когда, по ее мнению, я буду достаточно взрослой, чтобы наконец хоть что-то узнать о своем отце.

Последний наш разговор о нем состоялся прошлой осенью. На первое сентября, несмотря на то, что учителем я не являлась, школьники надарили мне ворох букетов. Часть из них я решила отвезти маме, прихватив и пару коробок конфет, полученных от учеников.

Мы пили чай в ее уютной маленькой кухне, дверь на балкон была открыта, где-то внизу галдели дети. На плите закипала турка с кофе.

– Надо тебе уходить из школы, – заявила родительница, протягивая руку, чтобы выключить конфорку.

Я нахмурилась.

– Одни бабы кругом, – сморщилась она. – Время-то идет, пора к мужскому коллективу прибиваться.

– Мне даже тридцати нет, – напомнила я. – Замуж успею.

– Я тоже так думала, – вздохнула она, сделав большой глоток кофе из своей любимой красной кружки. – И что?

Я вопросительно на нее посмотрела.

– Сижу на седьмом десятке одна-одинешенька.

– Вообще-то со мной, – я даже закашлялась.

– Спасибо тебе.

– За что? – удивилась я.

Мать встала со своего стула, подошла ко мне и крепко обняла, притянув мою голову к себе.

– Я тебя люблю, – прошептала я, а она поцеловала меня в макушку.

– Ты права, никакие мужики не сравнятся со счастьем быть матерью!

– Этого я не говорила.

– Зато я тебе говорю, – улыбнулась она.

Момент выдался подходящим, чтобы завести тему, которая волновала меня все эти годы. Мать казалась мне сейчас расслабленной и безмятежной, редкое для родительницы состояние.

– Если бы мой отец не исчез тогда, как сложилась бы наша жизнь?

– По-другому, – улыбнулась мама, не сводя взгляда с колышущейся занавески. – Но у него не было шансов!

– Объясни, – не поняла я.

– Майя, я прекрасно понимаю, что детская фантазия способна нарисовать себе картину мира, в которой было бы комфортно и безопасно существовать. Но ведь тебе уже не десять лет. Прими тот факт, что это действительно была ничего не значащая одноразовая связь между мной и малознакомым мужчиной. Или тебе было бы проще жить, веря в байку о том, что твой отец работает на золотом руднике в Южной Африке или исследует Заполярье?

– Нет, – ответила я после недолгого раздумья. – Я благодарна тебе за откровенность. Всегда была.

– Но ты мне не веришь, – ухмыльнулась мать.

Все-таки психиатра с опытом работы почти в полвека сложно было обвести вокруг пальца.

– Стараюсь, – честно призналась я. – Просто, как ты правильно заметила, мозг ребенка ищет те варианты мироздания, которые ему наиболее понятны. Чем старше я становлюсь, тем легче принимаю то, что ты рассказываешь. Но, как ты понимаешь, частичка детской мечты еще жива.

– Хочешь его найти? – догадалась мать.

Я молча кивнула.

– Это невозможно, – отрезала она и, словно прочитав мои мысли, добавила: – И не надо мучить расспросами бабушку, у нее давление!

Бабушку я давно уже не мучила никакими расспросами. Мне даже казалось, что она знает меньше, чем я. Хотя меньше, казалось бы, некуда. Потому разговоры с бабулей на тему моего отца я давно сочла бесполезными и более к ним не возвращалась.

– Ну а лет-то ему сколько было? Твой ровесник? – решилась я на еще один вопрос.

– Плюс-минус, – расплывчато ответила мама и подлила в свою кружку кофе из турки. Мне не предложила: она прекрасно знала, что ее способ приготовления для меня слишком крепкий. Я и не возражала: чай с малиновым листом, собранным летом на даче, был прекрасен. Особенно в сочетании с ореховыми конфетами, подаренными учениками. Мама тоже успела их оценить.

– Какая нежная начинка, – смакуя сладкий кусочек шоколада, проговорила она.

К теме моего зачатия мы больше не возвращались: ни в тот день, ни позже. Я окончательно убедилась, что разговоры об этом вести бесполезно: пока мама сама не решит поделиться со мной, ничего вытянуть из нее не удастся. В версию о том, что она не помнит даже имени второго родителя, я, безусловно, не верила.

Разумеется, еще в детстве я сделала вполне логичное предположение:

– Мама, я Майя Аркадьевна потому, что моего отца зовут Аркадий?

– Нет, – улыбнулась мама.

Хорошо помню тот зимний день: мы возвращались из парка, где я вдоволь накаталась с заледеневшей горки. На улице было уже темно, мороз окрасил наши щеки в алый. Пальцы в рукавичках замерзли настолько, что ледянку я сама нести не могла – ее держала мама, которая сама, я подозреваю, замерзла тогда ничуть не меньше.

– Потому что ты Арина Константиновна?

Она нахмурилась, силясь проследить детскую логику.

– Ну, «Ар» – это первые две буквы твоего имени, а «Ка» – первые две буквы отчества. Вот и получается: Ар-ка-дьевна, – произнесла я по слогам.

– Константиновна пишется через «о», – хладнокровно поправила мама и убила во мне всю непосредственность разом.

Когда я стала старше и снова вернулась к вопросу выбора моего отчества, мать объяснила это так:

– К твоему красивому имени важно было подобрать что-то созвучное, при этом оттеняющее его мягкость.

– То есть ты просто примеряла к Майе разные мужские имена? – удивилась я.

– Именно так.

Тогда я рассчитывала услышать если не какие-то подробности об отце, то хотя бы историю о ее школьной влюбленности в какого-нибудь Аркашу с веснушками и очками на пол-лица. В память о светлом юношеском чувстве она могла выбрать для меня такое отчество. Однако мне его подобрали словно курточку на весну: чтобы цвет к лицу, сидела хорошо и была с небольшим запасом – дети ведь быстро растут.

«А еще «А» – первая буква в алфавите», – хотелось мне тогда съязвить, но делать этого я не стала, отдавая себе отчет в том, чем это может кончиться.

Отношения с мамой у нас всегда были хорошими. Во многом потому, что я прекрасно знала, что можно говорить и как поступать по отношению к ней. В подавляющем большинстве случаев мне удавалось сдерживаться. С самого детства я усвоила: мама всегда права, и переубеждать ее в этом – себе дороже. Пришла я к этому пониманию методом проб и ошибок, как и любой человек. Просто несколько раньше, чем мои сверстники усваивают такие уроки. То ли потому, что мама была единственным моим родителем и все мое внимание было сосредоточено на ней, то ли я действительно не напрасно выбрала свою профессию и была поистине прирожденным психологом.

Волосы давно высохли, а я еще какое-то время стояла, внимательно разглядывая свое лицо и держа прибор в руках. Вытащив вилку из розетки, я сунула фен в ящик под раковиной.

Интересно, значит ли то, что присланный мне нотариусом адрес находится в нашем городе, что отец тоже всю мою жизнь жил где-то неподалеку? Возможно даже, что все это время мы покупали хлеб в одной булочной или ходили к одному стоматологу, не подозревая, кем приходимся друг другу.

А что, если все это чей-то розыгрыш? Не мог Ромка мне таким образом отомстить за то, что я отказалась сегодня приезжать к ним в гости и делиться с Елизаветой Степановной впечатлениями от выступления Епифана?

Я вдруг вспомнила вчерашний имейл: «Я знаю, кто убил твоего отца». Неужели и это его рук дело? В детстве мы часто разыгрывали друг друга. Правда, оно давно прошло, да и тема для шутки уж очень деликатная. Сомнительно, что брат стал бы переходить эту грань.

На всякий случай я взяла телефон и решила проверить, что находится в доме номер три по Левобережной улице. Если никакой нотариальной конторы там нет, то это точно чья-то странная выходка. Впрочем, Громов мог и не жить в нашем городе, а приехать специально для встречи со мной. В таком случае странно с его стороны сообщить адрес, но не указать точного времени встречи. Или он готов сидеть ждать меня в каком-нибудь кафе до вечера? А может быть, уверен, что я немедленно сорвусь с места и примчу.

Часы на экране телефона показывали десять часов сорок пять минут. Звонил он более получаса назад, а значит, его ожиданий я уже не оправдала, по-прежнему находясь в собственной квартире.

Я открыла приложение с картой города и вскоре убедилась, что нотариальная контора на Левобережной улице имелась и там сегодня действительно был приемный день.

Выходило, что если звонок и был чьим-то розыгрышем, то шутник основательно подготовился. Я принялась перебирать в голове всех, с кем общалась в последнее время и кому могла чем-то не угодить.

В школе были каникулы, и я не появлялась там уже пару недель. В психологическом центре последнее время я работала только с постоянными клиентами, новеньких не появлялось у меня уже около месяца. Да и большинство старых разъехались кто куда на лето.

За мою личную жизнь мама переживала не зря – с последним ухажером я рассталась еще зимой, причем по его инициативе, так что карать меня спустя полгода вроде бы было не за что. Новых пассий на горизонте пока не наблюдалось.

Мои раздумья прервал звонок. На этот раз звонил Ромка.

– Планы не поменялись? – весело поинтересовался он.

Брат, вероятно, имел в виду дела, на которые я ссылалась накануне.

– Кардинально!

– Отлично! – обрадовался Ромка. – Значит, приедешь?

– Нет, позвали тут в одно местечко…

– И все-таки предательница, – фыркнул он.

– Что за привычка перебивать?

– Молчу, – мигом присмирел мой собеседник.

– Отец объявился.

– Мой? – не понял Ромка.

Я бы на его месте тоже не сразу сообразила. История моего происхождения, точнее, мамина версия, была ему прекрасно известна.

– Мой!

– То есть как? Откуда?

– С того света!

– Опять кошмары снятся? – участливо поинтересовался брат.

Меня и правда порой донимали страшные сны, но сегодняшний звонок нотариуса был вполне реальным. Я поведала Ромке о разговоре с Громовым.

– Неужели ты до сих пор дома? – не поверил он.

Я ничего не ответила, рассудив, что молчание – знак согласия.

– Езжай, – наставительно продолжил брат. – Майя, вперед!

Будто нотариус мог исчезнуть или сбежать.

– Только тете Арине не говори!

– Почему?

Я и не собиралась звонить матери, чтобы поделиться новостью, мне просто было интересно, чем руководствуется брат, призывая не посвящать родительницу.

– Ну, знаешь… – Он осекся, но после паузы продолжил: – Я бы не стал.

– И я не стану.

– Сходи на встречу, послушай, что тебе скажут. Потом уже решишь, кому следует об этом знать, а кому нет.

– Дело говоришь! – похвалила я родственника и предложила: – Может, со мной?

– Не могу. Лиза на маникюр усвистала, я с Аришкой сижу.

Несмотря на то, что Ромка к моей матери относился с некоторой опаской, уважал безмерно. Даже дочь свою назвал Ариной. Сказал, что будет счастлив, если ребенок вырастет таким же самодостаточным и уверенным в себе, как моя мать. Видимо, потому, что этих качеств недоставало ему самому.

– Но я бы с удовольствием, – поспешил добавить он, тяжело вздохнув. – Ладно, не отвлекаю. Собирайся и поезжай! Жду звонка.

Рассудив, что ничего не потеряю, прокатившись до центра города, через десять минут я покинула квартиру.

Левобережная улица, несмотря на название, располагалась в некотором отдалении от реки и прогулочной зоны. Застроенная лет сто назад похожими друг на друга особняками со строгими фасадами, она часто попадала на фото туристов и страницы хроник, хотя никаких достопримечательностей тут не имелось.

В доме номер три со стороны улицы имелась одна-единственная дверь: распашная, дубовая. Вела она в гостиницу, которая, как мне показалось, занимала весь особняк. Недолго думая, я вошла и приблизилась к стойке регистрации, предположив, что контора арендовала одно из помещений отеля. Я ошиблась: сотрудница в голубой форменной жилетке и белоснежной рубашке подсказала, что нотариус находится во дворе.

Обойдя дом, я увидела небольшую пристройку, которая, очевидно, появилась тут не так давно, как само здание. На серой двери висела неприметная табличка: «Нотариальная контора».

Я вошла в небольшое помещение. Прямо напротив порога высилась стойка, из-за которой едва виднелась чья-то светловолосая макушка. Хозяйка блондинистой шевелюры вытянула шею и поприветствовала меня:

– Вы по записи? – уточнила она.

– Нет, но Петр Евгеньевич заверил, что будет меня ожидать.

– Майя Аркадьевна? – улыбнулась девушка, на секунду опустив глаза куда-то за стойку.

– Да.

– Присядьте, пожалуйста. Петр Евгеньевич сейчас с клиентом, но очень скоро освободится. Желаете чай или кофе?

От напитков я отказалась, устроившись на небольшом кожаном диване у окна. Одна створка была распахнута, и с улицы доносились приятный шелест клена во дворе и чириканье воробьев. Дворик выглядел ухоженным и уютным – наверняка об этом позаботились в гостинице, ведь окна доброй части номеров выходили именно сюда. Я множество раз бывала на Левобережной, но ни разу не заглядывала во дворы. Теперь мне отчего-то захотелось побродить и по остальным. Можно будет заняться этим после встречи с нотариусом. Стоило вспомнить о Громове, как дверь его кабинета распахнулась, и оттуда показался молодой мужчина в сером костюме. На меня он даже не взглянул, направившись прямиком к двери.

– До свидания, – пропела блондинка из-за стойки.

Похоже, что клиент покинул нотариуса и вскоре настанет мой черед. В подтверждение моих слов уже через минуту секретарь позвала:

– Майя Аркадьевна, прошу вас.

Она вышла из-за стойки и теперь распахивала передо мной дверь. Я поднялась с дивана, откашлялась и вошла.

Петр Евгеньевич – грузный мужчина лет шестидесяти – восседал в огромном кожаном кресле за дубовым столом, ничуть не уступавшем ему в масштабах. Блондинка указала мне на мягкий стул с высокими подлокотниками. Я устроилась напротив, а Громов, не сводя с меня взгляда, бросил блондинке короткое:

– Кофе.

Девушка бесшумно скрылась, а мужчина, опершись о столешницу, с шумом приподнялся и, отвесив короткий кивок, обратился ко мне:

– Рад снова вас приветствовать, Майя Аркадьевна.

– Взаимно, – выдавила я, толком не понимая, что готовит мне это знакомство и стоит ли радоваться.

– Как я успел сообщить, встреча наша касается завещания вашего покойного родителя.

– В моем свидетельстве о рождении указан лишь один родитель – мать, и она, хвала небесам, жива и даже относительно здорова, – упрямо напомнила я ему.

– Это не может не радовать, – улыбнулся Громов. – Однако это имело бы значение в ситуации, если бы покойный не оставил завещания. В нашем случае имеется бумага, предписывающая исполнить волю завещателя относительно вашей персоны. Соответственно, кем вы приходитесь умершему по документам – совершенно не важно. Хоть сиделкой. Таких случаев, к слову, в моей практике было не счесть. Свое состояние оставляли медсестрам, домработницам и даже няням детей.

Я внимательно слушала, силясь представить себе ситуацию, когда человек склонен поступать таким образом. Вывод пришел довольно скоро: это, должно быть, очень одинокие и несчастные люди.

Секретарь вернулась с подносом и поставила его передо мной: чашка ароматного кофе, миниатюрный сливочник и розетка с шоколадным драже. Вскоре точно такой же набор возник и на столе перед моим собеседником.

– Значит, о моем существовании он знал, – вздохнула я.

Громов осекся – в этот момент он как раз рассказывал душещипательную историю о старике, решившем одарить соседку по даче. Старушка радовалась недолго: скончалась через неделю после мужчины, и в итоге все унаследовал ее непутевый сын. Я не хотела перебивать, но слова вырвались сами собой, будто без моего участия.

– Выходит, что так, – загадочно улыбнулся Петр Евгеньевич.

– Он жил в нашем городе?

– Нет, в Красных Оврагах.

О таком населенном пункте я слышала впервые.

– Это где?

– Километров триста отсюда.

– Всегда?

– Что вы имеете в виду? – не понял Громов.

– Он всегда там жил?

– Точная биография завещателя мне неизвестна. Но последние годы – абсолютно точно.

– Ясно, – я закусила губу.

– Интересная вы особа, Майя Аркадьевна.

Я вскинула брови, а он поспешил пояснить:

– Обычно в таких случаях людям не терпится узнать, что им причитается по завещанию, а уж потом они начинают задавать вопросы. И то не всегда.

– Наверное, в тех ситуациях они на что-то претендуют или хотя бы имеют представление, кто является автором завещания. Я же вообще ничего не понимаю. Мужчина, оставивший вам бумаги, вообще может оказаться мне совершенно посторонним. Вдруг это какой-нибудь сталкер, тайно следивший за мной?

– За вами следили? – Громов подался вперед, внимательно за мной наблюдая.

– Кто знает, – деловито ответила я и взяла в руку чашку.

– Предлагаю все-таки ознакомиться с волей умершего, а потом уже строить догадки. Возможно, после оглашения завещания ваши вопросы и сомнения отпадут сами собой.

Откашлявшись, Громов поднялся с места, кресло его откатилось и шумно ударилось о стену. Мужчина прошел к сейфу, открыл его и извлек на свет большой конверт из плотной бумаги. Вернувшись на свое место, он провел рукой по вороту рубашки. Как по волшебству в кабинете вновь появилась блондинка. И не одна. Петр Евгеньевич объяснил о необходимости присутствия свидетелей. Затем он долго и неуклюже вскрывал конверты и зачитывал волю того, кого неуклонно называл моим отцом.

– Значит, Аркадий, – произнесла я в задумчивости, когда мы вновь остались в кабинете одни.

– Что, простите?

– Его звали Аркадий, – пришлось мне повторить.

Громов смотрел на меня и, кажется, снова размышлял, почему я задаю странные вопросы, неочевидные в такой ситуации.

– Иванов Аркадий Александрович, – медленно повторил нотариус.

Я кивнула, непонятно с чем соглашаясь. На самом деле все мои мысли были о матери. Теперь я еще больше сомневалась в том, что мое отчество было выбрано ею едва ли не случайно, и еще меньше в том, что завещание оставил посторонний человек. Точнее, номинально умерший действительно был мне фактически чужим. Мы никогда не встречались, я ничего не знала о нем до сегодняшнего дня и, признаться, давно не рассчитывала разжиться хоть какими-то сведениями.

Вся эта информация обрушилась на меня потоком, и я хваталась то за один факт, то за другой, не зная толком, на чем следовало задержать внимание.

Аркадий Александрович, живший в Красных Оврагах, прекрасно знал о существовании у него дочери. Более того, счел меня достойной стать его наследницей. Должно быть, чувствовал за собой вину за то, что не принимал участия в моем воспитании.

– Значит, он знал, где я живу, раз обратился именно к вам, а не к нотариусу поближе к месту своего проживания, – вслух размышляла я.

По моему мнению, если Иванов поступил таким образом, он точно знал, где меня следует искать.

Громов молчал, внимательно за мной наблюдая. Удивительно, что он еще не попросил меня удалиться, ведь процедура оглашения завещания была окончена.

– Вы были с ним знакомы? – догадалась я.

– Немного, – не стал отрицать Петр Евгеньевич.

– И как давно он знал о моем существовании?

– Наше знакомство с Аркадием Александровичем нельзя было назвать настолько близким, чтобы он делился со мной подробностями своей личной жизни. Мне кажется, ваши вопросы можно будет задать его родственникам, если вы решите поехать на похороны или просто их навестить…

– Похороны? – перебила я.

– Ну да. Аркадий Александрович будет погребен по православным канонам…

Нотариус продолжал говорить, а я не могла поверить в услышанное. Отчего-то мне казалось, что с момента смерти Иванова прошло уже достаточно много времени. Теперь же оказалось, что у меня есть шанс увидеть отца, пусть и в гробу, но все же.

– Его убили? – откашлявшись, спросила я, невольно вспомнив вчерашнее послание.

– Кажется, он умер от сердечной недостаточности. Опять же, лучше осведомиться на месте. Похороны состоятся завтра. У меня есть вся необходимая информация, могу ее вам направить.

– Будьте добры, – кивнула я, поднимаясь.

Ноги вдруг показались чугунными, тело отказывалось подчиняться.

Уже на пороге, взявшись за ручку двери, я резко развернулась и сделала несколько шагов в сторону стола.

– Майя Аркадьевна, с вами все в порядке? – забеспокоился Громов.

– Петр Евгеньевич, я правда не думала, что когда-нибудь узнаю хоть что-то о собственном отце. Кем он был, можете сказать? Хоть что-то, – умоляла я.

– Порядочным человеком.

Я выжидательно смотрела на него, не собираясь сдаваться.

– Аркадий Александрович был талантливым доктором, более того – настоящим альтруистом. Собирался развивать медицину в регионе, строить реабилитационный центр в Красных Оврагах. Жаль, что его плану не суждено реализоваться.

– Ну, может быть, его задумку воплотит кто-то другой.

– Очень в этом сомневаюсь, Майя Аркадьевна, слишком много сложностей, которых любой другой просто испугается.

– Большое вам человеческое спасибо, что поделились. Всю сознательную жизнь я считала, что мое отчество – плод маминой фантазии, а имя моего родителя она не помнит. После их случайной связи он исчез и ничегошеньки обо мне не знает. Теперь же оказывается, что Аркадий Иванов прекрасно знал о моем существовании все эти годы… – я осеклась. – Или?

– Что? – не понял Громов.

– Или о том, что у него есть дочь, он узнал не так давно?

– Все же вам лучше поговорить с его родственниками, – виновато улыбнулся Петр Евгеньевич.

– Или со своими, – усмехнулась я и направилась к двери.

Солнце слепило, и я пожалела, что не взяла с собой из машины солнцезащитные очки. Я прошла до конца Левобережной улицы, глядя исключительно себе под ноги: во-первых, от новостей меня слегка покачивало, а во-вторых, так глаза хоть немного спасались от яркого света. В руке я крепко сжимала телефон. Мне ужасно хотелось позвонить матери и призвать ее к ответу. Но Ромка был прав: не стоит родительнице знать о происходящем. По крайней мере, пока.

Зная ее, я почти не сомневалась: она все это время была в курсе того, кто мой отец и где он находится. Вопрос только в том, как Иванов узнал о моем существовании. Было ему это известно с самого начала или он искал меня долгие годы? А может быть, мать в какой-то момент сама нарисовалась с этой замечательной новостью? Вот только зачем? Просить пособия на мое содержание? Но мы и так не бедствовали. Впрочем, денег, как известно, много никогда не бывает.

К тому же, если отец участвовал в моей жизни финансово, к чему оставлять мне что-то по завещанию? Он и так вносил свою лепту. Громов сказал, что родственники у него имелись. Логичнее было бы оставить все им.

Однако более всего меня занимал другой вопрос. Если Иванов знал обо мне, почему не связался? Неужели ему не хотелось познакомиться с собственной дочерью? Хотя, возможно, у него семеро по лавкам в этих его Красных Оврагах. Тогда снова непонятно, зачем завещать что-то мне, когда можно оставить это детям, которые являются его отпрысками на законном основании. Впрочем, им может достаться куда больше, чем то, что отписано мне. Вдруг он мультимиллиардер?

Телефон в сумочке разрывался, и я решила-таки извлечь его на свет. Звонил, конечно же, Ромка.

– Ну что? – просипел он в трубку.

– Лиза вернулась? – ответила я вопросом на вопрос.

– Ага.

– Сможешь спуститься кофе попить в пекарне на первом этаже вашего дома?

Повисло молчание, только частое дыхание братца не позволяло забыть, что он все еще на проводе.

– Ясно. Благоверная находится где-то рядом, и при ней ты не можешь озвучить, что так далеко она тебя не отпустит!

– Лиза готовит сборную солянку, можешь купить свежего хлеба по пути?

– Все понятно. Я приезжаю на обед, и это, похоже, единственная возможность поговорить с собственным братом.

– Я тоже тебя люблю.

К тому моменту я успела отойти довольно далеко от нотариальной конторы. Хотела было отправиться к брату пешком – отсюда было минут пятнадцать ходьбы до их дома, но вспомнила, что приехала на машине, которую нежелательно было надолго бросать в центре города. Развернувшись на пятках, я зашагала в обратном направлении, туда, где оставила автомобиль.

Уже достигнув нужного подъезда, я вспомнила о хлебе, который просил захватить братец, и отправилась в пекарню. А ведь могли бы спокойно попить здесь кофе, если бы Ромка не был таким подкаблучником.

– М-м, ржаной, теплый еще! – обрадовалась Лиза, забирая у меня бумажный пакет.

Ромка с Аришей на руках появился из гостиной.

– Привет, Маюша! – Брат взял руку дочери и помахал мне в знак приветствия.

– Муж сказал, тебя сегодня не ждать, но хорошо, что выбралась! – Лизавета Степановна была после маникюра в приподнятом настроении.

Она устремилась в кухню, и я следом за ней.

– Спасибо за билеты в филармонию, мы чудесно провели время! – поспешила я поблагодарить хозяйку.

– Ну ничего, скоро и я смогу выбраться в свет. – Лиза легонько хлопнула себя по пышной груди.

– Кстати, не знала, что Епифан такой красавец! – заявила я, пользуясь тем, что в кухне мы пока были вдвоем.

– Жаль, что к внешности ум не прилагается…

– У него с этим проблемы? – удивилась я.

– А ты как думаешь? Такую женщину упустил!

Все-таки самооценке Елизаветы Степановны можно было позавидовать.

– Ну, талантом бог точно не обделил, – резюмировала я.

В дверях возник Ромка. Он усадил Аришу в детский стульчик, а сам устроился за столом, явно давая понять, что пришло время обеда. Лиза разлила суп по тарелкам, поставила на стол сметану и дольки лимона на блюдце, а я помогла нарезать принесенный хлеб.

– Жаль, что у меня в доме такой пекарни нет, – сетовала я, наслаждаясь хрустом румяной корочки.

– Радуйся! Было бы у тебя такое заведение под боком, давно перестала бы в джинсы помещаться! – фыркнула Лиза.

– У нас в роду по женской линии никто к полноте не склонен, – вступился за меня Ромка.

– То-то и видно, что все в мужскую ушло. – Лизавета Степановна выразительно посмотрела на Ромкино пузо, обтянутое полосатой футболкой.

В солянке жена брата знала толк. Мы с удовольствием съели по тарелке, а кто-то даже две. Ариша с любопытством наблюдала за нами. Ей досталось пюре из индейки и кабачка, которым Ромка успевал кормить дочь параллельно со своей трапезой. Аппетит у девчушки был явно в отца. Она принялась кукситься, давая понять, что не отказалась бы от добавки.

– Ладно, – сдалась Лиза. – Пойдем за десертом.

Она вынула дочь из стульчика и отправилась в спальню.

– Ох уж это грудное вскармливание, – улыбнулась я брату.

– Ага, нам не понять! – хохотнул он в ответ, провожая своих девчонок взглядом.

Как только Ромка убедился, что нас никто не слышит, он придвинул свой табурет вплотную ко мне и шепотом спросил:

– Ну что там?

Он с такой опаской косился на дверь, что я не удержалась от колкости:

– Коридор.

– Майя, не вредничай, – протянул брат.

– Там если и не мой родитель, то человек невероятной щедрости. Завещал мне квартиру в Москве и счет в банке.

– На какую сумму?

– Пока не знаю.

– А квартира большая?

– У меня пока только адрес есть.

– Диктуй. – Ромка вынул телефон из кармана и с готовностью занес пальцы над экраном.

Я назвала ему улицу, и вскоре он констатировал:

– Район отличный, центр, и дом, кажется, сталинка. Думаю, минимум две комнаты. Хотя тебе и одной за глаза. Всяко лучше, чем снимать, как ты сейчас.

– Жилье-то в Москве, – напомнила я.

– Ну и что тебя тут держит? – удивился Ромка. – Кроме меня, разумеется?

Вопрос он задал настолько хороший, что я даже не сразу нашлась, что ответить.

– Я подумаю над твоим предложением, – усмехнулась я. – Для начала надо вступить в наследство.

– И проверить, сколько там денег на счету. Вдруг столько, что еще на одну квартиру хватит!

– Зачем мне две?

– Ну тачку себе поприличнее купишь!

– На Мальдивы полечу, – мечтательно изрекла я. – А то принца, который такую опцию предложит, на горизонте пока не видно.

– Тоже вариант. Может, там его и встретишь.

– Размечтались мы с тобой, а там небось денег на пару кило гречки.

– Интрига, – радостно подытожил брат. – И крупа, кстати, дорожает.

– Завтра похороны, мой щедрый родитель совсем недавно преставился, как оказалось.

– Вот как! Он что, в нашем городе помер?

– И помер, и жил в другом. Красные Овраги называется, слышал о таком?

Мы не заметили, как в кухне появилась Лиза. Ариши с ней не было.

– Уснула, – объяснила она и поспешила раздать указания: – Ром, чаю сделай и конфеты достань.

Родственник тяжело вздохнул и поднялся.

– А что там, в Красных Оврагах?

– Так говоришь, будто что-то о них знаешь.

– Слыхала, – кивнула Лизавета Степановна.

Мы с Ромкой переглянулись. Для него, как и для меня, название оказалось новым.

– Епифан оттуда родом, – пояснила она.

– Из Оврагов?

– Пф, – фыркнула Лиза. – Из областного центра, разумеется! Но в Красных Оврагах мы бывали. У него там родственники вроде. С ними, к счастью, встретиться не довелось.

Почему Елизавета не сожалела о несостоявшемся знакомстве, я догадывалась. Далеко не всем она нравилась с первого взгляда, к Лизе нужно было привыкнуть. А ну как напели бы о ней благоверному, впечатлившись встречей с нашей красавицей.

– Там есть что-то интересное? – удивилась я.

– Не особенно, просто живописный маленький городок с несколькими самобытными музеями. Есть, например, музей скрипки.

– Теперь понятно, что вас там интересовало, – хмыкнул Ромка, разливая чай.

Прямо передо мной он поставил вазочку с шоколадными конфетами.

– Нам нельзя, ешь, – кивнула в сторону сладостей Лиза и, видя мое замешательство, пояснила: – Я кормлю, а Ромка на диете.

– Давно? – удивилась я, вспомнив вчерашние бутерброды с салями в буфете – не самый диетический рацион.

– С сегодняшнего дня, – гордо заявил он.

– Так что ты про Красные Овраги рассказывала? – напомнила Лиза свой вопрос.

Я взяла конфету в золотистой обертке и принялась неторопливо разворачивать. Если маме знать о появлении в моей жизни отца пока не следовало, жену брата вполне можно было посвятить в события сегодняшнего дня без лишних подробностей.

– Отец мой нарисовался.

– Там?

– Да, завтра похороны.

– Кого? – не поняла Елизавета Степановна.

– Его! – отрезал Ромка.

– Ничего не поняла…

– Да я пока тоже, – призналась я. – Даже уверенности в том, что покойный – действительно мой отец, нет.

– Так надо выяснить! Ты собираешься ехать?

– Еще не решила.

– Что тут думать? – удивилась Лиза. – Села в машину – и вперед, если билетов на поезд нет.

– А туда от нас можно на поезде?

– Кажется, только с пересадкой. На машине часов за пять доберешься. Похороны утром?

– В десять, – кивнула я.

– Значит, пора выдвигаться! Чтобы засветло доехать. Там, кстати, гостиница вполне приличная есть. Сейчас посмотрю, может, номер телефона сохранился.

Лиза вышла из кухни за смартфоном, а вернувшись через пару минут, доложила:

– Забронировала тебе номер. Последний, между прочим! Повезло. Лето, туристы в какие только глубинки не забираются!

– Правильно, ради музея скрипок можно и пять тысяч километров преодолеть! – не удержался Ромка, за что удостоился укоризненного взгляда.

– Поедешь? – обратился он ко мне.

– Поедет, – ответила за меня Лиза.

Я поднялась, поблагодарила за обед и побрела к двери.

– Даже не сомневайся, – наставляла меня родственница. – Столько лет ты жила в неведении. Теперь тебе наконец выпал шанс…

– Познакомиться! – вставил Ромка.

– Совсем, что ли? – возмутилась она, крутя пальцем у виска.

– С родней, – принялся он оправдываться. – Хоронить ведь его кто-то будет!

– Держи в курсе, – попросила Лиза.

Ромка вызвался меня проводить.

– Ты мне вчера имейл не отправлял? – поинтересовалась я сразу же, как только мы оказались на улице.

– С чего бы? – удивился он. – У меня что, номера твоего нет?

Я рассказала ему о вчерашнем послании.

– Фантастика! – подивился он. – И кто его убил?

– Во-первых, я тебе дословно передала все, что содержалось в письме, а во-вторых, я вообще не думаю, что это как-то связано.

– Для совпадения – это слишком! Сперва письмо, а на следующий день завещание. Нет, Майя, я уверен, письмо было адресовано тебе. Знаешь что, Лизу не слушай: наследство получила и сиди себе тихо. Зачем тебе эти похороны? Может, он вообще бандитом был.

– Врачом и меценатом, – пояснила я. – Еще и порядочным человеком, если верить нотариусу.

– Ага, а ребенка бросил, – обиделся он за меня.

– Зная мою мать, еще неясно, кто кого бросил, – возразила я.

– Хороших людей, если он действительно был таким, не любят. Вокруг них вечно всякая шваль ошивается. Не удивительно, что его укокошили.

– По информации нотариуса, он сам преставился: проблемы с сердцем. Все-таки вчерашнее письмо либо банальный спам, либо чья-то злая шутка.

– Вот что, Майя, дуй домой и думай, как московскую квартиру обставлять будешь. Нечего тебе в этих Красных Оврагах делать.

– А как же музей скрипки? – отшутилась я.

– Думал, музыкой ты вчера сполна успела насладиться.

Я села в машину и уставилась на руль. Ничего примечательного в нем не было. Просто пыталась прикинуть: готова ли я прямо сейчас сорваться в другой город, чтобы проводить в последний путь человека, с которым даже не была знакома.

– Надо домой за вещами заехать, – пробормотала я вслух.

Кажется, решение было принято.

Когда на шоссе я наконец увидела указатель на Красные Овраги, было уже темно. Дорога шла под горку, выходит, не зря название местечка связано с оврагами. В темноте красоты пейзажа оценить было сложновато, но что-то мне подсказывало, что слово «красный» было употреблено в значении «красивый».

В городке тускло горели фонари – на электричестве тут, кажется, экономили. Я ехала по широкой главной улице, по тротуарам неспешно прогуливалась молодежь. Наконец на крохотной площади я увидела двухэтажное здание, на крыше которого горела надпись: «Гостиница». Буквы были такими огромными, будто предназначались для какой-нибудь высотки и совершенно случайно оказались здесь. А что, возможно и такое. Продают же подержанные вещи, почему бы не предложить бывшую в использовании вывеску?

Я крутила головой, прикидывая, где можно оставить машину. Площадь являлась пешеходной зоной, по центру стоял фонтан. Воды, впрочем, в нем не было: возможно, водные ресурсы экономили здесь даже больше, чем электричество. Помимо гостиницы, тут стояли Дом культуры и здание администрации города, над которым реяли флаги: нашей страны, области и еще какой-то, доселе мной невиданный. Вероятно, у Красных Оврагов был свой герб.

Не придумав ничего лучше, я оставила машину на одной из улиц, примыкающих к главной, и отправилась к гостинице, прихватив из багажника небольшой чемоданчик.

Вход в здание удалось найти не сразу – на площадь попросту не выходила ни одна дверь. В торце я обнаружила лишь пожарный выход, а вот во дворе меня ждали сразу два открытия. Во-первых, попадать внутрь постояльцам надлежало именно отсюда, во-вторых, здесь имелась парковка для автомобилей.

Бросив взгляд на чемоданчик, я решила все-таки сначала зарегистрироваться, а потом уже перегнать сюда машину.

В небольшом холле стояла мягкая мебель и журнальный столик. На нем веером были разложены буклеты о достопримечательностях города и рекламные брошюры. Я тут же заметила скрипку на одной из них и улыбнулась, вспомнив цель визита сюда Лизы и Епифана.

Бархатные шторы изумрудного цвета были изящно собраны бантами, тюль в мелкий горошек добавлял помещению уюта. На стойке регистрации стояла ваза с букетом желтых хризантем. Я приблизилась и убедилась, что цветы настоящие. Для столь небольшого городишки гостиница выглядела вполне прилично.

Администратор отсутствовал, и я нажала кнопку звонка, что имелся на стойке, трель эхом раздалась по помещению, и в ту же секунду дверь, покрашенная в цвет стены, отворилась и за стойкой нарисовалась миниатюрная девушка с темными вьющимися волосами.

– Добрый вечер, – поздоровалась я и протянула паспорт.

– Вижу вашу бронь, – улыбнулась она. – Люкс на втором этаже.

Вот это да! Елизавета не предупредила меня, что последний свободный номер на этот вечер был не обыкновенным стандартом. Впрочем, когда девушка озвучила стоимость, я с облегчением выдохнула: цены тут не кусались. Комнату по такой цене я вполне могла себе позволить на одну ночь. Задерживаться тут дольше я не собиралась.

Поднявшись на второй этаж, который был тут последним, я прошла в самый конец коридора и открыла дверь ключом, который получила на стойке. Люкс оказался просторным: огромная кровать, застеленная бледно-зеленым покрывалом в цвет штор, два кресла и круглый журнальный столик с графином и стаканами на подносе. Оба окна выходили на площадь.

Я открыла чемодан и достала черные брюки и рубашку, которые захватила для завтрашнего мероприятия. К счастью, вешалка в платяном шкафу, что громоздился у входа, для них нашлась.

Прихватив ключ от машины, я спустилась на первый этаж. Заручившись одобрением администратора на парковку машины, а также подробной инструкцией, как попасть к гостинице со двора, я спросила:

– Рождественская церковь далеко отсюда?

– У нас тут все недалеко, – улыбнулась девушка. – Минут за семь доберетесь. Пересечете площадь, свернете направо и по прямой. Мимо не пройдете. Только, боюсь, сегодня она уже закрыта.

– Я завтрашний день планирую.

Поблагодарив сотрудницу, я отправилась к машине. Миновав площадь, я не стала сворачивать туда, где недавно оставила автомобиль, вместо этого продолжила идти по главной улице. Совсем скоро над макушками деревьев и крышами домов начали вырастать купола: медные, с темным отливом, который появляется от времени. Для них в городской администрации даже не пожалели подсветки. Должно быть, храм был одной из местных достопримечательностей.

Дойдя до церкви, я направилась ко входу. Рядом стоял небольшой информационный щит. Я рассчитывала узнать что-то об истории храма, но увидела только расписание богослужений на ближайшие две недели.

Литургия начиналась в восемь утра, значит, прощание с Ивановым пройдет сразу после нее. Я постояла у порога еще несколько минут, разглядывая массивные двери, и только потом направилась к машине.

Когда автомобиль был отогнан во двор, а я сама улеглась в постель, накатило волнение, такое, которое приходит перед экзаменом, собеседованием или важным разговором, от которого зависит больше, чем хочется признать. Казалось бы, мне не о чем беспокоиться. И все же, появление в моей жизни отца, пусть и посмертное, не на шутку меня озадачило.

Я смотрела в сторону окна, которое успела занавесить на ночь, и пыталась представить себе завтрашний день в деталях. Мысленно я уже покидала кладбище, ощущая под ногами вязкую почву, когда позвонила мама.

Ее интересовало, стоит ли ждать меня на даче. Я быстро сочинила что-то неубедительное: про занятость, срочные дела, планы, – и, не желая вдаваться в несуществующие подробности, поспешно попрощалась. Однако, едва палец нажал на отбой, меня охватило беспокойство: а что, если мама тоже хотела бы проводить моего отца в последний путь? Может быть, для нее это тоже что-то значит? Возможно, следовало сказать ей правду о том, где я нахожусь и по какому поводу.

С другой стороны, она сама все эти годы внушала мне, что нерадивый папаша – чужой ей человек, имени которого она даже не помнит. Тогда совершенно нет повода думать, что прощание с ним ей может быть важно.

Однако если предположить, что о моем появлении на свет он узнал именно от нее и они сохраняли общение все эти годы, то как будто бы они становятся друг другу не такими уж и чужими. Но откуда об этом знать мне? Ни он, ни она не потрудились поставить меня в известность о своем общении. В таком случае какой с меня может быть спрос?

Занятая размышлениями о маме, я отвлеклась от попыток представить грядущий день, а вскоре и вовсе заснула.

Будильник разбудил меня в восемь, и я отправилась в душ. Там, под струями теплой воды, непрошеные мысли вернулись вновь. Я понятия не имела, кто соберется на похоронах Иванова. О каких таких родственниках упоминал нотариус, тоже не удосужилась спросить. Тем более не знала, известно ли им о моем существовании.

Когда эта мысль окончательно прорезалась через утреннюю апатию, меня охватила настоящая паника: я ведь совсем не подготовилась к предстоящему мероприятию. Хотят ли меня там видеть? Должна ли я буду выразить соболезнования, представиться?

Спешно вытершись потускневшим от многочисленных стирок полотенцем, я бросилась к телефону и только тогда сообразила, что общение со мной утром выходного дня вряд ли входит в планы Громова. Да и вообще, человек, вероятнее всего, еще спит. Проверять я не стала, лишь снова принялась корить себя за то, что, ошарашенная новостями, совсем не потрудилась узнать детали. С другой стороны, Петр Евгеньевич подчеркнул, что с Ивановым они были едва знакомы. Никакой гарантии, что он смог бы внести ясность, не было.

В стоимость номера входил завтрак, администратор даже предлагала мне организовать его с доставкой в номер – это входило в стоимость люкса, но вчера я от этой опции отказалась. Сегодня я и вовсе думала, что могу не завтракать в принципе. Напомнив себе, что последний раз на похоронах я была лет двадцать назад, когда не стало дедушки, и все это казалось ритуалом взрослых, совершенно непонятно, как для меня пройдет это мероприятие, я приняла-таки решение спуститься и перекусить. Не хватало еще свалиться в обморок в присутствии незнакомых людей: никакой уверенности, что успеют поймать. Не лучший способ заявить о себе на похоронах.

Двери, ведущие в кафе, располагались рядом со стойкой администратора. Сейчас они были распахнуты, заманивая гостей ароматами кофе и сдобы. Постояльцы заняли почти все имевшиеся там места. Не найдя свободного столика, я принялась было выискивать, к кому можно было бы ненавязчиво подсесть, когда молодая женщина в деловом костюме поднялась и направилась к выходу.

Мне стало любопытно, по какому такому делу она могла приехать в Красные Овраги. Еще и в выходной. Пожалуй, дама могла быть из местной администрации и просто заглянуть сюда на завтрак, но все же было в ней что-то не отсюда: строгость не в духе провинции.

На столике стояло меню в пластиковой подставке. Мне надлежало выбрать основное блюдо, закуску и напиток. Я попросила кофе, творожную запеканку и сезонные фрукты. Последними оказалась одинокая слива – именно ее официант торжественно вынес вместе с заказом.

Не без труда расправившись с завтраком – аппетит, кажется, надолго меня покинул, я вернулась в номер. Не торопясь облачилась в приготовленный наряд, сунула в сумку серый шифоновый шарф, самый мрачный из тех, что я сумела обнаружить дома, прихватила чемодан и вышла из номера.

Я понятия не имела, какая продолжительность у подобных мероприятий, и решила, что разумнее будет сразу сдать ключи от номера, а вещи забросить в багажник. Добираться до церкви я планировала пешком, повторив вчерашний маршрут.

До начала церемонии оставалось еще пятнадцать минут, а у входа уже собрались люди, рассредоточившись небольшими группами. Все они были в темном, из чего я сделала вывод, что это не просто прихожане храма. Более того, в руках у них были цветы. Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Ну и как я успею купить хотя бы самые простые гвоздики, когда времени остается в обрез? Знать бы еще, где искать цветочный магазин. Логичнее всего было бы поинтересоваться его местонахождением у кого-то из собравшихся, но привлекать к себе внимание мне не хотелось.

Я вернулась на дорогу и принялась вертеть головой. Ничего похожего на цветочную лавку в поле моего зрения не наблюдалось. Зато через дорогу имелся круглосуточный продуктовый магазин.

Продавщица, отпустив покупателя, принялась объяснять мне, где можно купить цветы. Флористикой в городке явно не увлекались. Она смогла вспомнить две цветочные лавки, но обе находились отсюда на приличном отдалении. Я рисковала опоздать.

– Не успею, – вздохнула я.

– Ты на похороны, что ли? – догадалась она, внимательно меня оглядев.

– Да.

– Так, слушай внимательно, – она облокотилась о прилавок. – Сейчас выходишь и направо, за соседний дом свернешь, узкую улочку увидишь. Там частный сектор начинается. Тебе тридцатый дом нужен, синий такой, ставни резные у него, не пропустишь. Покричи Зинаиду Васильевну. Срежет она тебе пару роз. Скажи, Манька попросила. Манька – это я, – пояснила женщина.

Не зная, как благодарить свою спасительницу, я поспешила на поиски. Нужный дом оказался совсем рядом. Резные ставни действительно привлекали к себе внимание. На широких воротах краской было выведено: «Сдаю комнату». Прямо под ними лежал черный кот и внимательно за мной наблюдал.

Я громко позвала хозяйку, и уже через секунду створка ворот со скрипом открылась:

– Чего орешь на всю Ивановскую? – возмутилась Зинаида Васильевна. – Тут я, цветы поливаю.

– Я от Маньки, – затараторила я. – Как раз они и нужны.

– Какие ей?

– Любые, – не стала я привередничать. – Можно розы.

Хозяйка с прищуром на меня посмотрела, будто собиралась приняться за мой портрет.

– И почто Маньке цветы? Козлу своему за пазуху сунуть? Тогда пошипастее выберу. Обожди.

Зинаида Васильевна скрылась за воротами. Кажется, к благоверному продавщицы из продуктового у старушки имелись претензии. За время ее отсутствия я нашла в сумке немного наличности и сунула женщине, когда она возникла снова с охапкой роз.

– Желтые, к разлуке! – ехидно улыбнулась она.

Я протянула хозяйке деньги, рассыпаясь в благодарностях, а она только фыркнула:

– С ума сошла? Для благого дела ничего не жалко.

Гадая, шутила старушка или всерьез считала, что Манька собирается оприходовать счастливчика букетом роз, я поспешила обратно к храму.

Возможно, желтый и был удачным выбором для разлучения пары, но вот у тех, кто собрался возле церкви, цветы были преимущественно красного цвета. Впрочем, в таких обстоятельствах выбирать мне не приходилось.

У входа в храм громоздились венки, и прямо сейчас трое представительных мужчин в дорогих костюмах несли еще один – огромный, украшенный красно-белыми розами и черной лентой.

– «От администрации. Скорбим», – зачитала надпись на ней стоящая рядом женщина и обратилась к своему спутнику: – Скорбят они, как же! Ироды!

Тому, что жительница городка недолюбливала власть имущих, я нисколько не удивилась.

Когда собравшиеся принялись заходить в церковь, я поспешила следом, стараясь не отставать. Справа от входа я сразу увидела гроб и толпящихся возле него людей. Здесь уже было человек сорок, не меньше. Вскоре, когда все с улицы переместились сюда, стало понятно, что проститься с покойным решили многие. Хотя, возможно, в таких небольших городках принято хоронить всем миром. Кто знает, может, через пару минут сюда и Манька из магазина напротив прибежит с пакетом семечек и неподдельным сочувствием.

Наконец появился священник с длинной седой бородой, толпа почтительно расступилась. С того места, где я стояла, покойника было не разглядеть, а любопытство распирало. Сравнивать себя с мертвецом – затея так себе, но очень уж хотелось убедиться, что похожа я вовсе не на деда.

Собрав волю в кулак, я уставилась на пламя свечи, которую держала перед собой. Получалось из рук вон плохо, но со стороны, должно быть, выглядело почти благочестиво. Я все равно то и дело крутила головой, пытаясь понять, кто из присутствующих может являться мне родней.

Старушка, стоящая сейчас ближе всех к гробу? Или молодая девушка с упрямой каштановой челкой, выбивающейся из-под платка? А может быть, высокая полная женщина рядом с ней? Уж очень надрывно она рыдает. Так, что еще одной даме приходится поддерживать ее равновесие. Причем та чуть ли не вдвое меньше плачущей. А что, если миниатюрная женщина в длинном платье и есть моя родственница? Да, чисто внешне она не кажется настолько уж убитой горем, но неизвестно, что творится у нее внутри. Возможно, по сравнению с ее страданиями рыдания грузной дамы – цветочки.

Взгляд мой внезапно остановился еще на одной женщине. Лицо показалось мне знакомым. Светлые волосы собраны в строгий пучок, поверх накинута широкая кружевная лента, черный деловой костюм, серая шелковая рубашка: кажется, дорогая. Точно! Именно ее столик я заняла сегодня за завтраком в гостинице. Женщина как раз удачно закончила трапезу к моему приходу. Выходит, в администрации она вовсе не работала, а сюда приехала, как и я, на похороны, остановившись в единственной гостинице.

Если бы блондинка была родственницей умершего, наверняка место для постоя нашлось бы у близких Иванова. Однако она, как и я, ночевала в отеле. Я надолго задержала на ней внимание, вероятно, чувствуя, что мы находимся в похожем положении. А что, если она тоже его дочь, совсем недавно, как и я, узнавшая о существовании родителя? Приехала сюда издалека и теперь мучается сомнениями, правильно ли сделала.

Надо сказать, что незнакомка не выглядела неуверенной или любопытной. Держалась спокойно и внимательно следила за происходящим на отпевании. Люди вокруг ее интересовали мало, как, собственно, и покойный. В его сторону она совсем не смотрела.

– Скоро надо будет подходить к гробу и прощаться с Аркадием Александровичем, – шепнула женщина девочке лет двенадцати на вид, которая стояла слева от меня.

– Это как?

Та наклонилась к самому уху подростка, ответа я расслышать не могла. Девочка лишь кивнула.

Значит, совсем скоро я его увижу. Волнение охватило меня. Надо постараться разглядеть Иванова. Может быть, приготовить телефон? Незнакомая девица, фотографирующая покойника, точно привлечет лишнее внимание. Пожалуй, от этой идеи следовало отказаться.

Не знаю, почему я переживала и чего, собственно, ожидала: что при приближении к покойному небеса разверзнутся? Иванов оказался седовласым мужчиной с завидной шевелюрой, какой цвет она имела в более ранние годы его жизни, сказать было решительно невозможно. Глаза, как подобает в подобных случаях, были прикрыты, так что с их цветом тоже вышла незадача. Рост определить было и вовсе невозможно. С уверенностью можно было заключить одно: мужчина был довольно субтильным. В общем, никакого заметного сходства с собой я разглядеть не успела.

Задерживаться у гроба надолго не было никакого желания, тем более что к нему тянулась вереница из присутствующих, нетерпеливо подталкивающих сзади. Не успела я отойти от покойника, как в локоть мне вцепилась чья-то рука. Я обернулась и узнала женщину, которая во время отпевания стояла рядом со мной в компании девочки-подростка.

– Поди помоги Алиске, – начала она, продолжая держать мою руку, словно я могла сбежать. – Она вон на улицу пошла. Там сейчас Вовка подъедет. Ну, объяснят тебе.

Женщина отпустила мой локоть и тут же легонько подтолкнула меня промеж лопаток в направлении выхода. Не поняв толком, как на это реагировать, я сочла за благо послушаться и вскоре приближалась к подростку. Она стояла метрах в двадцати на тротуаре у центральной улицы.

Подойдя вплотную, я обратилась к девочке:

– Алиса, мне сказали, тебе помощь нужна.

– Сейчас Вовка компот подвезет, надо в автобус перетащить, – она указала на стоящий неподалеку транспорт.

Я прикинула, что автобус рассчитан человек на пятьдесят и примерно столько же литров напитка.

– А сам Вовка, что, без рук? – возмутилась я.

– Ты что? Он и так с поля подорвался.

Прежде чем я успела переработать информацию, на горизонте появился синий трактор. Очевидно, именно Вовка на нем и приближался.

– И угораздило вас компот забыть, – тарахтел он в унисон с двигателем своего транспортного средства. – Начальство узнает, что я отъехал, прибьет! Будет на одного покойника больше, а компота-то не останется!

Он продолжал возмущаться, не забывая доставать из кабины коробки и пакеты с трехлитровыми банками.

– Все, – констатировал он, потирая ладони, и был таков.

Алиса, кажется, впервые внимательно на меня посмотрела.

– Не могла она, что ли, мужика на помощь прислать, – покачала головой девчонка, сочтя мою кандидатуру не слишком подходящей для переноса банок.

Я, в общем-то, девочку полностью поддерживала. Однако следовало признать, что с молодыми мужчинами в храме было туго. Навскидку мне удалось вспомнить всего пару парней до тридцати.

Переглянувшись, мы вдвоем подняли с тротуара самую большую коробку и отправились вперед. Вскоре весь компот был успешно доставлен к автобусу, и наша небольшая миссия завершилась.

Алиса отряхнула руки и спросила, глядя на меня с прищуром:

– А ты кто?

Своевременным этот вопрос назвать было никак нельзя.

– Майя, – представилась я.

Как ни странно, такой ответ девочку вполне устроил. По крайней мере, ничего уточнять она не стала, решив, по всей видимости, что раз меня прислали на помощь, то я из своих. Алиса предложила:

– Пойдем, в автобусе подождем, нормальные места займем.

Я послушно вошла в салон вместе с ней.

– Не видела тебя раньше, – спокойно сказала она, когда мы устроились на сиденье напротив открытой двери.

– А ты часто по сторонам смотришь? – усмехнулась я, вспоминая себя в ее возрасте.

– Не особо.

– Вот и я в твои годы взрослыми не очень интересовалась.

– А сколько, ты думаешь, мне лет?

– Лет двенадцать? – озвучила я то, что пришло мне в голову, когда я увидела Алису в церкви.

– Семнадцать так-то, – усмехнулась она. – Просто ростом не вышла, ну и мать краситься запретила. Сказала, нельзя на похороны размалеванной идти. Много она понимает!

Я машинально коснулась пальцами своих подкрашенных ресниц. Оставалось надеяться, что никто не заметит. Плакать я не собиралась, так что шансы остаться без замечаний на этот счет были велики.

– Честно говоря, я тут почти никого не знаю, – солгала я.

Правда заключалась в том, что Алиса была единственным знакомым мне здесь человеком.

– Ну Аркадия Александровича ведь знаешь? То есть знала…

Врать девчонке не хотелось, оттого я обрадовалась, когда увидела, что в этот момент в автобус поднялась пожилая пара, и ее внимание переключилось на них.

– Это соседи их, – прошептала Алиса. – А это коллеги, – продолжила она.

В автобус друг за другом вошли шестеро: две совсем молодые девушки, должно быть, чуть старше моей новой знакомой, пожилой мужчина и три дамы неопределенного возраста.

– Мамка тоже, значит, сейчас подтянется.

Я догадалась, что и отправившая меня на помощь дочери женщина тоже работала с отцом. Вопросов задавать не решилась, но, кажется, девчонка отлично понимала меня без слов. По крайней мере, ее дальнейший рассказ расставил все по местам.

– Представляешь, эти две самые молодые из них – двойняшки. Совсем не похожи, да?

Я взглянула на девушек – одна с темными вьющимися волосами и серьезным взглядом, другая – светловолосая с озорной улыбкой. Действительно, родные сестры, а словно две разные вселенные.

– А профессию, получается, одинаковую выбрали, слышала, так часто у близнецов бывает.

– Не тот случай, – ухмыльнулась Алиса. – Одна медсестра, а вторая полы в больнице моет.

– А мужчина – главврач? – предположила я.

– Так главный врач Аркадий Александрович же… был, а его жена – зам.

Я покраснела, но девочку мое незнание нисколько не смутило.

– Вот, кстати, и она.

В окно мы увидели, как грузная женщина, та самая, что нещадно рыдала в церкви, медленно садится в машину на пассажирское сиденье. За рулем уже устраивалась молодая девушка с каштановыми волосами, что стояла с ней рядом.

– Ну, Яську, дочку их, ты знаешь, наверное. Ярославу Аркадьевну, – усмехнулась девочка.

– Пока нет, – призналась я, понимая, что в этот самый момент, по всей видимости, открываю новую страницу своей жизни.

Выходит, если девушка была дочерью Иванова, то я сейчас наблюдала за своей единокровной сестрой. Вот так да!

– Не много ты потеряла, – хохотнула Алиса. – Зазнайка та еще. Одноклассники ее на дух не переносят!

– Одноклассники? – удивилась я. – Вы что, в одном классе учитесь?

Девушка на водительском сиденье авто выглядела довольно взросло. По крайней мере, так мне казалось. Я ошиблась.

– Она старше на два года училась, окончила школу уже. Но никто из выпускников с ней не общается.

Поразительно, какая разница была во внешности двух девушек, являвшихся почти ровесницами. Я продолжала разглядывать Ярославу, силясь найти в ее чертах сходство с собой. Но девушка быстро отвернулась к матери. Та, должно быть, снова рыдала. Я вздохнула, испытывая какое-то непонятное щемящее чувство.

Алиса продолжала шепотом докладывать, кто заходит в автобус, пока он не заполнился. Последней вошла мать моей новой знакомой – женщина с усталым, но собранным видом, и принялась всех пересчитывать. Из чего я заключила, что она принимала участие в организации похорон. Я вдруг подумала, что, возможно, занимаю чье-то место. Однако встать сейчас и выйти было бы крайне странно. Тем более что моя соседка продолжала рассказывать историю о друге Иванова, который не смог приехать на похороны, и просил сделать видеозвонок с кладбища, чтобы он имел возможность проститься с покойным.

– И кто будет звонить? Убитая горем вдова? – возмутилась я.

– Да никто не будет, вот еще! Но сам факт, надо же такое придумать! Совсем они в этой Москве не от мира сего… – Алиса насторожилась. – Ты не оттуда, случайно?

– Нет, – поспешила я успокоить собеседницу.

– Ну я и смотрю, ты мне сразу понравилась. Еще в церкви.

Я смутилась, не зная толком, как воспринимать ее слова. К счастью, девочка продолжила травить байки про соседей и коллег. Я силилась запомнить все имена, а также кто кому и кем приходится, надеясь узнать что-то о родне, когда услышала, как женщина, сидевшая позади нас, вполголоса обратилась к своей соседке:

– А этих-то видела, из администрации? Лица скорбные состряпали, а сами небось рады, что не видать городу теперь реабилитационного центра.

Я сразу вспомнила наш вчерашний разговор с нотариусом.

– Интересно, на кладбище явятся?

– Хватит наглости, не сомневайся! Еще и речь на поминках толкнут.

– Ну уж туда вряд ли поедут, – засомневалась собеседница.

– Скорее закатят пьянку у себя, отметят, – хмыкнула женщина.

Алиса продолжала что-то говорить, склонив голову в мою сторону, а я – кивать в такт ее словам и движению автобуса.

Когда мы подъезжали к кладбищу, я уже знала, что родители Аркадия Александровича скончались: мать в прошлом году, а отец гораздо раньше. Родных братьев и сестер у него не было. Кто-то из двоюродных хотел приехать, но Алиса не знала, добрались или нет. Нескольких чужаков она из собравшихся в храме вычислила. Я была в их числе, но слишком молода для подобного родства – так рассудила сама девочка.

Выходило, что жена Иванова, Людмила Борисовна, и ее дочь Ярослава – вот и вся моя родня среди тех, кто приехал на похороны. Если, конечно, никто из двоюродных дядюшек или тетушек не подтянется.

Что-то, и вероятнее всего, это были здравый смысл и трезвый ум, подсказывало мне, что две эти женщины вряд ли будут в восторге от внезапного появления здесь внебрачной дочери усопшего. Поэтому, едва после кладбища мы вернулись в город, я предприняла попытку к отступлению. Однако Алиса, быстро раскусив мои намерения, буйно запротестовала. Дабы не привлекать к своей персоне ненужного мне сейчас внимания, я смиренно позволила увести себя за руку в сторону вытянутого одноэтажного строения с огромными окнами.

В столовой был накрыт длинный стол, вдова с дочерью сели во главе, а мы с Алисой и ее мамой заняли места ближе к выходу. Раиса, так звали мать девочки, выбрала такую рассадку неспроста – ближе к кухне, женщина продолжала ответственно контролировать все процессы. Ну а мне грела душу мысль, что близость к улице даст мне возможность в скором времени ретироваться.

Я ковыряла ложкой кутью, чтобы хоть чем-то занять руки, и внимательно слушала трогательные речи о покойном от присутствующих. По всему выходило, что отец мой был человеком широкой души, отличным хирургом, прекрасным руководителем и образцовым семьянином. Последнее утверждение казалось мне спорным, ведь, как я успела узнать, Иванова была его второй женой. И уж если говорить об идеальном отце семейства, следовало вспомнить хотя бы о моем существовании… Впрочем, человеку ничто не мешало с годами остепениться. Хотя моя мудрая мать всегда твердила, что брак может быть только один, все остальное – фикция и никчемные попытки кому-то что-то доказать. Опыта в этом деле ни у нее, ни у меня не было, поэтому и проверить утверждение мне пока не довелось.

– Добрый день, скажете что-нибудь об отце? – услышала я голос дочери Иванова. – Я, кстати, Ярослава. А вы?

Она подошла к блондинке из гостиницы, которая сидела за столом напротив меня, и теперь стояла, выжидательно на нее глядя.

– Елена Геннадьевна, – спокойно ответила девушка. – Коллега. Возьму слово чуть позже.

– Где вы вместе работали?

– В Москве.

– Ясно. – Ярослава поджала губы и отошла в сторону окна, где стояли двое молодых мужчин в темных пиджаках. Один был высоким, смуглым, вид имел какой-то уж очень сосредоточенный, а второй, напротив, казался растерянным, измученным, словно толком не спал последние дни.

Я испугалась, что сейчас девушка заинтересуется и моей персоной. Я понятия не имела, знает ли она о моем существовании и будет ли рада знакомству.

– Ты смотри, – зашептала Алиса матери, – Яська сестру ищет!

Раиса коротко кивнула, не пожелав развивать разговор. Тогда словоохотливая соседка переключила внимание на меня.

– Тут такое дело, нарочно не придумаешь, – заговорщически зашептала она. – Короче говоря, Аркадий Александрович признался своим, что у него кроме Ярославы дети есть. Она-то всю жизнь думала, что единственная и неповторимая, но оказалось, что нет!

– Ничего он не признался, – тихонько фыркнула Раиса. – Дураком-то не был, поди. И не узнали бы они никогда от него. Зря, что ли, Аркадий столько времени тайну хранил?

– Ну да, – согласилась Алиса. – Там как вышло, он попросил помощи в поиске своих детей у московского приятеля.

– Того самого, что видеотрансляцию погребения хотел организовать? – не удержалась я.

– А кто его знает, – хохотнула девчонка. – Не удивлюсь. Так вот, тот ему прислал письмо электронное. Иванов его на рабочем месте читать стал, не удержался. Тут я его понимаю на все сто: я бы тоже ни о каких делах думать не смогла, пока не узнала бы, что там. Любопытно же! Ну вот, читает он, значит, и тут в кабинет к нему врываются Людмила Борисовна с Сонькой, – тут Алиса кивнула на одну из двойняшек, брюнетку, что сидела по диагонали от нас. – Срочная операция нужна, после аварии парнишку привезли. Иванов и подскочил в одну секунду, помчался в операционную.

– Какой же светлый человек, невероятный специалист, – тихонько прокомментировала Раиса. – Сколько боли за ближнего…

Она невольно слушала рассказ дочери, который наверняка был ей прекрасно известен. Женщина трудилась в одном коллективе со всеми действующими лицами.

– В общем, прочитала Иванова переписку ту, вот так и узнала, что у муженька, помимо Ярославы, дети имеются.

Я сидела, опустив взгляд в тарелку, и рассматривала лужицу меда, растекшуюся в липкое пятно неровной формы рядом с ноздреватым блинчиком. Вот сейчас Алиса спросит меня: «Кстати! А уж не ты ли тот самый внебрачный ребенок?» Но она не задавала вопросов, продолжая увлеченно рассказывать мне историю, которую считала очень занятной:

– Такое она там учудила, в кабинете-то!

– Чуть технику казенную не разбила, – добавила Раиса.

– Сонька как увидела, что Людмила Борисовна творить начала, сразу на помощь звать бросилась. Мамка-то первая прибежала, кабинеты рядом.

Раиса усмехнулась:

– Да там чуть ли не парень после аварии с операционного стола вскочил, так Иванова буйствовала.

– Вот не понимаю я все-таки, – нахмурилась Алиса. – Ну есть еще дети, и что? Или он ими обзавелся, будучи уже женатым на Людмиле Борисовне?

Мать спокойно ответила дочери:

– В подробности она не вдавалась, да и успокоилась быстро. Выпустила пар, а потом мир да любовь пышным цветом. Все-таки женщина взрослая, понимает, поди, что воздух сотрясать – дело неблагодарное. Детей обратно-то не родишь. Да и жили они с Ивановым душа в душу. Так, мелкие ссоры в какой семье не бывают? А после кончины его так и вовсе сказала мне: «Хорошо бы познакомиться».

– С кем? – удивилась Алиса.

– С детьми его.

– Это еще зачем?

– Все-таки Яськина родная кровь, как ни крути.

– А их позвали? – любопытствовала Алиса.

– Почем мне знать? – пожала женщина плечами. – В списке гостей не было. Да и непонятно, успел ли Аркадий детей-то найти.

– А их, кстати, у него сколько? Ну, не считая Яськи? – не унималась девочка.

– Сонька рассказывала, – сообщила Раиса с важностью, будто речь шла о сведениях государственной важности. – Она осталась в кабинете, когда Людмила за компьютер-то мужний засела, что кричала что-то про дочь. А потом и вовсе вопила: «И сын!» Но кто его знает, что там на самом деле. Может, сокрушалась, что сейчас о дочери узнала, не ровен час, и сын объявится? Кто его знает, что она там себе надумала.

Выходит, о моем существовании женщины в доме Ивановых знали. Новость о том, что Ярослава – не единственный ребенок главы семьи, восприняли скверно, но потом вроде бы страсти улеглись и они худо-бедно свыклись. Людмила даже обмолвилась, что не прочь была бы свести знакомство. Интересно, она это для красного словца среди коллег бросила или и в самом деле желала встречи?

– Может, они просто вид делали на людях, что все хорошо, а дома Людмила Борисовна ему мозг выносила? Вот и не выдержало сердце…

– Тише, – шикнула на дочь Раиса.

Алиса тут же замолчала. То ли добавить к увлекательной истории было нечего, то ли гадала, сколько на самом деле у покойного было детей. А может, и вовсе ждала от меня какой-нибудь реакции. Я продолжала смотреть в тарелку, боясь поднять на соседок взгляд, словно нашкодивший ребенок.

Судя по всему, нотариус не лукавил: ни о каком убийстве речи не было, и Иванов скончался от проблем со здоровьем.

Наконец, набрав в грудь побольше воздуха, я отодвинула стул и стрелой направилась к уборным, опасаясь, как бы Алиса не увязалась за мной. Не оборачиваясь, резко сменила траекторию, толкнула тяжелую металлическую дверь и оказалась на улице.

Я уже прикрыла глаза и выдохнула с облегчением, когда заметила в десятке метров от себя Ярославу в компании тех самых мужчин, что недавно стояли у окна в столовой. Увлеченная созерцанием блина в тарелке под увлекательный рассказ девчонки, я не заметила, как эти трое покинули помещение. Сейчас один из мужчин, тот, что был выше, курил, а второй обнимал девушку за талию. Она стояла, опустив голову ему на плечо. Во взгляде читалась усталость.

Удивительно, как по-разному можно переживать одну и ту же утрату: мы обе, кажется, потеряли отца. Я никогда не видела Иванова, а Ярослава прожила с ним много счастливых лет, о которых, должно быть, сейчас с тоской вспоминала, сдерживая слезы. Он был неотъемлемой частью ее жизни – светлой и, вероятно, счастливой. Возможно, она сейчас вспоминала, как он гладил ее по голове, катал на качелях во дворе, смеялся.

Когда из жизни уходит кто-то близкий, человек жалеет не столько о его уходе, сколько себя самого. Боль приходит не столько от осознания самой смерти, сколько от потери привычной связи. Невыносимо сложно представить привычную жизнь без родной души.

Мне стало вдруг очень жаль девушку. Настолько, что захотелось подойти и выразить свое сочувствие, сказать что-то простое, человеческое. Впрочем, вряд ли она в нем нуждалась. Напомнив себе, что мгновение назад я собиралась незаметно покинуть заведение, чтобы избежать встречи с ней, я заспешила прочь. Не успев пройти и пяти метров, услышала за спиной знакомый звонкий голос:

– Майя, – кричала Алиса. – Ты куда?

– Кажется, ретироваться не получится, – прошептала я себе под нос и замерла.

Шаги приближались, а я судорожно подыскивала себе оправдание, медленно оборачиваясь. К моему удивлению, ко мне спешила не Алиса: она осталась возле входа в столовую, прямо передо мной возникла Ярослава.

Следы недавнего горевания напрочь исчезли с ее лица. Девушка выражала предельную сосредоточенность, чем меня пугала.

– Майя? – переспросила она, приблизившись вплотную.

– Мои соболезнования, – процедила я, кивнув невпопад.

Только собеседница меня не слушала. Ее глаза расширились, брови сдвинулись у переносицы, и в следующее мгновение кулак взметнулся в воздух – прямо к моему лицу – и материализовался возле моего глаза. Каким-то чудом я успела увернуться от удара. Однако Ярослава не собиралась сдаваться: носком черной лакированной туфли она со всей силы ударила меня по коленной чашечке. Я взвизгнула и осела на землю, зажмурившись от боли. На глазах выступили слезы: то ли от боли, то ли от ужаса. К такому меня жизнь не готовила.

– Помогите! Люди! – донесся до меня вопль испуганной Алисы.

Кажется, есть во всей этой ситуации несомненный плюс: не придется подыскивать оправдания для девчонки за свой стремительный уход в английском стиле.

Вдруг скальп мой будто вспыхнул – боль была такой яростной, словно меня не просто схватили за волосы, а выдирали их клочьями. Ярослава впилась в мою шевелюру с силой, которую вряд ли можно было ожидать от девушки в лакированных туфлях. Если бы не подоспевший мужчина, я бы, возможно, уехала из этого гостеприимного городка с новой, крайне своеобразной прической.

– Мотя, отвали! – истошно орала девушка на молодого человека, который совсем недавно ее обнимал и был союзником, а теперь кинулся меня спасать.

Он пытался освободить меня, расцепив ее пальцы, а я старалась не двигаться, чтобы не делать себе больнее. Чтобы отвлечься от невыносимого жжения, я рассматривала своего спасителя. Издалека он казался мне значительно старше, теперь, когда я могла разглядеть его лицо, стало очевидным, что парню чуть за двадцать. Должно быть, виной тому прическа Моти: вряд ли он начинал лысеть в столь раннем возрасте, но отчего-то был обрит наголо. Вероятно, хотел походить на героя какого-нибудь боевика и, следовало признать, сейчас полностью соответствовал роли. В данную секунду мы все словно находились в сцене кинофильма: драка, дерзкая дочь покойного, наголо бритый боец и безвинная героиня с разлохмаченной прической. Только боль была настоящей.

Наконец мои волосы были освобождены, и я облегченно выдохнула. Ирония судьбы: парень, лишенный своей шевелюры, оказался самым отчаянным защитником моей.

– Батюшки святы! – сокрушался незнакомый голос над моим ухом, пока я пыталась подняться на ноги.

Я попыталась встать, пошатываясь. Сразу несколько рук подхватили меня, и в тот момент я осознала масштаб катастрофы: похоже, на улицу высыпали почти все гости поминок. Кто-то ахал, кто-то суетился, кто-то с интересом снимал происходящее на телефон.

Тем временем зачинщица продолжала брыкаться в руках своего спутника, который, потеряв терпение, оттаскивал ее прочь от зрителей. Рядом, мелкими шагами, семенил второй мужчина. Ярослава вырывалась, что-то кричала, но Мотя действовал без сантиментов: он просто прижал ладонь к ее рту, резко и намертво, словно нажал «паузу» на пульте, чтобы остановить боевик.

– Деточка, – услышала я ласковый голос.

Рядом со мной стояла вдова и легонько касалась моего плеча своей горячей ладонью. Увидев эту картину, Ярослава разнервничалась еще больше. Мотя побагровел, но хватку свою не ослабил.

– Ты как? – участливо спросила Иванова.

– Соболезную, – зачем-то выдала я невпопад.

– Пойдем-ка внутрь, – скомандовала она. – У нас тут знаешь сколько врачей? Мигом вылечим!

Она подхватила меня под руку и повела обратно в столовую. Туда я сегодня возвращаться не планировала. Еще одна женщина приобняла меня с другой стороны, а за спиной я услышала чей-то шепот, комментировавший происходящее:

– Небось боится, как бы полицию на дочу-то не вызвали, вот и суетится!

– И давно пора этой Яське гонору поубавить, – хмыкнул кто-то в ответ.

– Ну ты, Федоровна, помолчи уж, девка отца потеряла.

– Ага, а из-за хахаля чуть человека не покалечила.

– Из-за Мотьки, что ль?

Продолжения я не услышала. Похоже, собравшиеся зрители молча пришли к единственно возможному для них выводу: Ярослава устроила сцену ревности и вцепилась в соперницу. То есть – в меня. Вероятно, в их воображении я уже успела закрутить роман с Мотей прямо на похоронах.

Меня бережно отвели в коридор, ведущий к кухне. Там царил свой, параллельный мир: пахло маслом, укропом и чем-то мучным. Раиса уже стояла наготове с пакетом, извлеченным из морозилки. Я попыталась прочесть надпись на упаковке, но в ту же секунду он с шорохом опустился мне на голову. Пакет был ледяным, тяжелым и по-своему спасительным. Женщина стояла надо мной, придерживая сверток.

– Давай, – протянула мне стакан грузная брюнетка, которая отводила меня сюда вместе с Ивановой. – Тут вода.

Я залпом выпила содержимое.

– Где болит? – задала мне вопрос Людмила Борисовна с такой интонацией, словно я была заболевшим ребенком, а она – моей заботливой мамой.

– Все в порядке, – не без труда выдавила я из себя.

На самом деле колено жутко болело, пульсировало, а голова ощущалась словно чужая, да еще и чугунная.

– Куда тебе попало? – не сдавалась вдова, сужая глаза, будто собиралась вынести диагноз по выражению моего лица.

Я молчала, но брюнетка в теле, кажется, успела увидеть момент нападения, потому что скомандовала:

– Ногу покажи!

Я нехотя подвернула штанину, благо она была достаточно широкой. Оказаться тут без штанов я точно не планировала. Колено предательски посинело, да к тому же распухло.

– Эх, не туда мы манты прикладываем, – посетовала Раиса и тут же приложила мою руку к холодному пакету. – Подержи-ка!

Сама она устремилась к морозильному ларю и вскоре вернулась с еще одним пакетом, который тут же приложила к моей ноге.

– Ну-ка разогни, – попросила Людмила Борисовна.

Она присела рядом, глядя с вниманием, которое, признаться, пугало. Ее пухлые пальцы легко коснулись края отека, но не давили. В этот момент я почувствовала себя героиней какой-то странной пьесы. Словно в этой кухне, среди мантов и пакетов со льдом, вдруг появилась моя родная мать.

И было в этом что-то невыносимо трогательное и мучительное одновременно.

– Рентген бы, – вздохнула рядом Раиса. – Надо кого-то из мужиков попросить к нам отвезти.

– Да все выпили уже, – махнула рукой брюнетка. – Ты сама-то не за рулем? – обратилась она ко мне.

Я замотала головой, а она удалилась из кухни в поисках водителя для меня. Откашлявшись, я тихо произнесла:

– Все в порядке, не стоит беспокоиться.

Теряясь в догадках, успела ли Иванова понять, кто перед ней, я боялась поднять на женщину взгляд. А ну как мне и от нее прилетит?

– Ты вот что, – начала она, – на Ясю не серчай. Она отца очень любила. Тяжело ей, ребенок, считай, еще. Психика не выдерживает. Так-то она у нас девочка очень добрая. Сейчас отойдет, и сама убедишься.

От одной только мысли о новой встрече меня передернуло.

– Ты ведь Майя?

Я быстро кивнула.

– Ну а я Людмила Борисовна. Жена Аркаши, отца твоего. Будем знакомы! – Она улыбнулась и накрыла своей теплой ладонью мою руку. – Замерзла. Чаю бы тебе. Раис, подсуетись!

В этот момент моя знакомая вышла из оцепенения, в котором пребывала, пытаясь переварить только что услышанную информацию. Она удалилась, и мы с Ивановой остались одни в кухне. Несмотря на то, что женщина отнеслась ко мне с теплотой, я продолжала ее опасаться.

– Сейчас тебя кто-нибудь отвезет в нашу больницу, перестрахуемся. Хотя я уверена, что все хорошо. А вечером давай к нам! Яся ведь с тобой познакомиться так хотела, очень надеялась, что ты приедешь! Мы же, честно говоря, не знали, успели вы с Аркашей встретиться или нет…

Мне очень хотелось узнать, зачем же девчонка набросилась на меня с кулаками, если так ждала встречи с сестрой, но я сочла за благо держать язык за зубами.

К счастью, на пороге кухни появилась брюнетка.

– Там Юрка ждет. На Мотиной машине тебя отвезет.

– А сам что? – удивилась Иванова.

– Яська не пустила, – виновато развела руками женщина.

– Так, Маюша, Речная, дом восемь. Ждем тебя. Ты Ясю не бойся! Еще подружитесь, вот увидишь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.