Анастасия Вронская
Райские птицы

© Вронская А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Представьте магию, острую как клинок. Любовь, хрупкую как крыло. И жажду власти, которую не остановят никакие моральныепринципы. Эта история о том, как одна встреча в вечнозеленом саду изме-нила судьбы многих».

АЛЕКС АНЖЕЛО, автор цикла «Мир Дэвлата» 

Пролог

Белоснежное платье Бажены покрывают рубиновые узоры.

Разлита повсюду. Забивается под ногти, пропитывает кожу, врезается в ноздри и едким запахом железа разъедает легкие.

Кровь. Она, алая, не ее сестры, отчего слезы облегчения катятся по щекам Милы.

Путаясь в собственных крыльях, дева бросается в небо, воспаряя над полем боя. Бажена в порядке, но рой тревожных мыслей все равно не оставляет и шанса обрести покой – где-то там, в нещадных битвах, Веста сражается за войско людей.

Боль пронзает левое крыло. Да, точно, сестрица не раз говорила: княжеская дружина предостерегала – сбить птиц стрелами или копьем в небе очень легко. Но, ведомая желанием найти Весту, Мила все равно остается в небе, жадно бегая взглядом по сражающемуся месиву.

Когда взор наконец падает на светлые крылья, измазанные кровью и грязью, Мила находит сестру. Та тоже поднимается в воздух, пренебрегая своим же правилом. Мила выкрикивает имя сестры, и та обращает лик к зовущей.

Моментом позже копье с оглушительной скоростью пронзает женскую грудь.

– Мама, постой! – вскрикивает девочка, миловидное личико которой искажает недоумение. Она взволнованно хватается за край перины маленькими пальчиками. – Неужели это было взаправду? Я думала, это сказка! А в них никто не умирает.

– Ясна, полно, засыпай, – шепчет Сайна. Ее тонкая рука, украшенная увесистым перстнем с сапфиром, с нежностью гладит голову невинного дитя. – Это не выдумка, милая, а жизнь, которая не всегда преисполнена счастья. Я была на том поле боя, видела все своими глазами. Воины сражались жестоко, старший князь семя смуты посеял, а Морена тогда унесла много жизней, опустив зимнюю тьму на их души. – Сайна вздыхает, а голос ее становится тише: – И казалось, будто все скоро закончится. Но то было только начало.

Глава 1

Из летописей:

Птица Сирин – дивная крылатая нечисть, о которой слагали многие легенды. Ее голос пленяет слух и уносит душу в мир грез, столь сладостных, что возвращение кажется невозможным. Те, кто внимает ее пению, часто исчезают навсегда, ступая за грань Нави, где сон сливается с вечным покоем.

Ранним летним утром осознание туманом окутывает мою душу сродни предрассветной дымке. Сквозь него я время от времени различаю тихую истину: моя жизнь подобна золотой клетке, манящей сиянием, но не дающей воли. И чем упорнее я спрашиваю себя, кто я и откуда, тем явственнее становится горьковатый привкус воспоминаний о боли и голоде, которых вроде бы не знаю – и все же они тенью скользят в глубинах сознания.

Сидя с сестрами на опушке яблоневого сада, расположенного на высоком холме Ирий, я, морщась, все пытаюсь отогнать эти мысли. Свежий ветерок ползет меж трав, а спелые, налитые соком плоды сверкают в просветах листвы. От сладкого благоухания голова чуть кружится. Запах сочный, хмельной от изобилия яблонь, но такой приевшийся со временем.

– Говорила же тебе, чудная, – прерываю я тишину, теребя край простого белого платья, такого же, как у сестер. Ткань мягко облегает тело – исподница достаточно длинная, чтобы закрывать ноги, но не мешать движению, с открытой под крылья спиной и мягким белым пояском на талии. – Под яблоней спать опасно. Ты знала, что зрелый плод может упасть, но не испугалась.

– Конечно, я знала, – огрызается Мила, косясь на крону, переполненную спелыми яблочками. Ей не больно, сестра всего-то раздражена. – Между прочим, они не только под дерево падают!

Мила поднимает с земли ближайший красный плод и, не раздумывая, бросает его в меня, мирно лежащую на траве. Я ловлю дар ее меткости, и смех мой громче шелеста листвы разносится по округе – какое ребячество! Солнечные блики скользят по белоснежным крыльям Милы, которая на мгновение прищуривает глаза, подставляя лицо теплу.

Кручу пойманное яблоко в ладони, пытаясь отыскать в нем новые черты, если такое вообще возможно, ведь плоды я невольно рассматриваю каждый день. Взглядом быстро нахожу кое-что интереснее – Бажену, рыжеволосую, миловидную, с добрым взглядом и глубокой мудростью, но внешне порой напоминающую дитя. Сидя на массивном, поросшем мхом валуне, она, ссутулившись, трудится над венком в тени собственных крыльев и вникает в разговор:

– Чудно бояться того, что тебя не погубит. Или хотя бы не навредит, – тонкий, мягкий голос сестрицы слабо прерывается ветерком, – но еще более нелепо знать, что тебя убьет, и к этому стремиться.

Неожиданная, пронзительная серьезность заставляет нас с Милой насторожиться. Бажена, птица-Гамаюн[1] и прорицательница, порой говорит загадками, но без злого умысла: сестра видит предсказания во сне, толкуя после пробуждения то, что запомнилось. У нас даже есть свой скрашивающий однообразие обычай – к ночи, как солнце полностью скроется, ложиться на этой самой опушке, слушая рассказы сестры о том, что ей виделось прошлой ночью.

– Море мне снилось, – продолжает провидица, по чьим локонам гуляет солнце, подсвечивая их изнутри – как огонь. За это мы ее прозвали Искоркой. – Синим пламенем заходящееся. Я видела, как оно поглощает тебя, Веста, а затем вода вмиг становится багровой – там появляешься ты, Мила, утопая в собственной крови. И мне ничего не остается, кроме как идти за вами… Легкие жжет, будто сейчас изнутри загорятся, а затем я просыпаюсь, задыхаясь от морока.

Бажена переводит взгляд на меня. Пальцы ее, гуляя меж стеблями венка, плетут все быстрее и быстрее, выдавая нахлынувшее волнение. У меня спирает дыхание. Тишина, нарушаемая лишь шепотом листвы и травы, кажется чужой. Такие сны Бажене снятся редко, если снятся вообще, и не сулят ничего хорошего. Мила тихонько ругается, видимо подумав о том же.

Где-то вдалеке еще одно созревшее яблоко, не сумевшее удержаться на ветке, с глухим звуком ударяется о землю. Над нами небо всегда ясное и безоблачное, словно другой погоды не существует. Только сейчас это выглядит неуместным, будто вот-вот пойдет дождь, гроза захлестнет землю и сад потонет, забрав нас с собой.

– И я подумала, – продолжает Бажена, глядя перед собой стеклянным, подернутым дымкой сновидений взглядом, – что сад – это не все. Это не весь мир. И меня до сих пор не отпускает ощущение, будто этот сон – и не сон вовсе, а воспоминание или предвестие.

Это не весь мир. Слова сестры эхом раздаются в голове, кожа покрывается мурашками. Бажена, будто сбрасывая оковы дурных мыслей, мотает головой и заносит над собой плетенье из маленьких белых соцветий. Красуется, примеряя. Не весь. Легкий девичий смех прорезает слух. Мила тянет руку Бажене в немом жесте, прося венок, и та передает его. Я смотрю на них, а в голове не укладывается: сестры просто продолжают жить?

– Вам правда все равно? – не выдержав, спрашиваю я. Руки Милы замирают, поправляя полевые цветы на русых, сплетенных в длинную косу волосах, а полуулыбка Бажены сползает с лица. – Это не иначе, как пророчество о том, чего в саду не будет, что будет за его пределами. А вам все равно?!

– Приоткрою тебе тайну, дорогая сестра. – Мила снимает венок с буйной головы, легким, небрежным движением руки бросая его в мою сторону. – Чувства наши не стоят многого, если сами мы не придаем им силы. А ты напридумываешь себе бед точно яблок в саду – с лихвой! И венок, кстати, больше подойдет к твоим смоляным волосам. Надень и успокойся.

Смотрю на белые лепестки, старательно скрывая нарастающий гнев. На месте, где Бажена сорвала цветки, завтра вырастут новые, точно такие же. И все мы знаем, что так быть не должно, но отчего-то разговор наш важен только мне.

– Но Веста в чем-то права. – Вмешавшись, Бажена остужает пыл разгоревшегося спора. – Раньше мне не снилось ничего, чего бы я не знала. Только однажды, перед приходом Лукиана, мне явилась тень мужчины – и вскоре он явился наяву.

На нас опускается угрюмая, давящая тишина. Разговор внезапно принимает другое, давно забытое русло, и каждая из нас отводит взгляд, не желая смотреть друг другу в глаза. Бажена поднимается и принимается обирать ближайшую к ней яблоню, бросая плоды.

По обычаю мы собираем созревшие яблоки в корзины, сплетенные ей, с каждого дерева в саду, кроме одного. Оно растет в самом центре сада, спрятанное за другими яблонями. Мощная крона излучает теплый блеск, словно она пропитана внутренним светом, а крупные золотистые плоды, величиной с кулак, усеивают ветви. Все вокруг нечахнущего Древа буквально источает жизнь.

Молодильные яблоки. Так же нетленны, как и наше бессмертие.

Дар Богов, не иначе. Изредка мы поливаем корни Древа водою из речки, протекающей через сад. И, не зная толком, куда ведут ее воды, отправляем в них собранные с лихвой плоды других яблонь – чтобы не гнили.

Не имея и помысла в том, чтобы усомниться в божественности своего предназначения, мы исправно храним долг. Стережем молодильные яблоки.

Я украдкой гляжу на сестер. Мила, сжав губы, так и застыла: боль ожила в ее памяти. Сад внезапно ощущается тесным.

– А ведь и правда. Может, мы слышали о море от Лукиана? – говорю я, заправляя непослушную прядь за ухо с запоздалым осознанием, что открыла в душе сестры давнюю рану.

Время в саду идет иначе, чем за его пределами, – течет сродни меду, а не бежит как водица. Но сейчас оно замирает – Мила оборачивается с видом, будто ее ударили плетью. Взгляд полон злости, но она почти сразу уступает место печали.

На высокий холм Ирий народ не ходит: раньше любой знал, что там прячется нечисть. Когда-то всякий, кто осмеливался сунуться к нам, бежал сломя голову. Причиной тому были наши песни. В смертельных переливах голоса я могла лишить чужаков жизни, а Мила затягивала так, что люди теряли память или сходили с ума от нескончаемого смеха и видений. Лишь немногие возвращались в деревни, не ведая, как ноги вывели их назад. Так рождались сказы да легенды, а страхи, передаваясь из уст в уста, отпугивали новых путников от волшебного сада.

Ныне простой люд позабыл об этом – им доводилось слышать лишь болтовню и решать самим, вымысел то или отголоски древней правды. Стоит ли возможность вернуть былую молодость и силу, красоту и стать, вкусив волшебный плод, их жизней? Каждый сам оценивает риск, однако прошло время, и мы схоронили память о последнем попавшем в сад человеке.

О Лукиане.

– Не думаю, что он знал о море, коль жил здесь, в Белых Горах. – Мила, обращаясь ко мне, пытается улыбнуться, но нижняя губа дергается, а голос ее, потухший и осипший, легонько дрожит. – Кажется, пора бы к сбору приступить, с опушки и начнем. Искорка, принесем корзины.

Не дождавшись ответа, Мила взмывает ввысь, расправляя крылья. Секунду-другую вижу ее тоскливый взгляд, прежде чем она скрывается за кронами. Я окликаю сестру, но знаю: нужен ей простор и время, чтобы остыть, – словом не успокоишь. С тяжелым сердцем поворачиваюсь к Бажене:

– Велес бы меня побрал, я не хотела обидеть Милу…

– Ваши языки – худший из пороков, – с мягкой укоризной шутит рыжеволосая. – Порой думаю: убери меня из сада – вы бы тут же перегрызлись, грозная Сирин[2] да смертоносная Алконост![3]

– И дивная предсказательница судеб и побед, а еще мирительница и переговорщица. – Я улыбаюсь, а где-то в груди щемит сердце от осознания, какую рану сестры я вскрыла да присыпала солью. – Лети за ней.

– Я полечу, вот только…

– Только что?

Бажена же мнет тонкими пальцами ткань платья, подняв взгляд ко мне, и говорит:

– Мне правда показалось, словно это уже было. Воспоминание далекого события, что уже произошло со мной, будто в носу щекочет соленый аромат, а в волосах гуляет ветер. И это странное ощущение, что глубина мне не чужда и маленькие рыбки привычно щекочут голень, пока я шагаю, удаляясь от берега.

Несколько молчаливых мгновений я раздумываю над ответом. Меня не отпускают мысли, нагоняющие страх: почему мы стережем молодильные яблоки, откуда те растут и как мы оказались в саду? Почему нам грезятся другие края? И что пугает меня еще сильнее, так это мысль о том, как кто-то неведомый заманил нас в этот сад, забрав самое ценное – память. Причина таких мыслей – время: оно идет так медленно, утекая вдаль, а жизнь все не кончается. Зато кончаются деревья, камни на речном берегу и травинки, которые можно пересчитать. Все, о чем я могу думать, давным-давно изжило себя, оставив место новым мыслям, которых сестры не поймут. Мыслям о мире за пределами сада.

– Твои видения не бывают обыкновенными или бессмысленными, Бажена, – отвечаю я, приподнявшись с земли. Так же поступает и она.

– Найду Милу, пожалуй. – Сестра взмывает ввысь, расправив изящные белые крылья. – А ты думай поменьше, сестрица, займи руки делом! Сними вон яблок в подол да свали в одно место, оттуда соберем в корзины.

«Легче сказать, чем сделать», – думаю я. Встаю, стряхиваю с платья пылинки и направляюсь к яблоне, что растет у черты, отделяющей наш мирок от чужбины. Не могу перестать погрязать в думах. Слова Бажены о том, что сад – отнюдь не весь мир, прочно укоренились в сознании. Собираю с ветвей яблоко за яблоком и прячу в подол. Как же много всего ждет меня за пределами сада: безграничные поля; моря, куда можно нырнуть с головой; раздолье для полета в небесах.

Подол тяжелеет вместе с моим поникшим нутром. Высыпав яблоки на землю, я засматриваюсь: вид с холма открывается чудесный, вот только неизменный, набивший оскомину. С южной стороны сада располагаются невысокие землистые холмы, поросшие травой и кустарниками, а если обернуться к северу, можно полюбоваться высокими горами. Отсюда не видать, но где-то там, за отрогами, стоит деревня. Я точно знаю, ведь именно оттуда к нам однажды пожаловал Лукиан.

То утро было таким же – спокойным и тихим, мы смотрели на холмы, и вдруг на одном из них появился человек. Мужчина.

Мой взгляд блуждал по окоему[4], а в голове сменялись воспоминания одно за другим: людской облик верхом на коне все приближался, и никто из нас не решался запеть. То было впервые, когда человек, завидев крылатых дев, не ринулся назад. Мы ждали завороженно, с предвкушением молодца, что храбро двигался к нам. Тогда мы и совершили свою главную ошибку – поверили человеку, впустив его в сад. Нам надобно было спеть, отогнать чужака, как и полагалось, а вместо этого мы не просто дозволили приблизиться к саду, а допустили немыслимое – он нашими же руками украл самое ценное, что должно было охранять. Молодильное яблочко.

Я мотаю головой, прогоняя дурные отголоски прошлого, и вдруг замираю: воспоминание почему-то никуда не уходит. Человек, сидя на черном коне, поднимается вверх по холму, направляясь прямо ко мне. Это может быть сильным наваждением, однако здравый смысл берет верх – у Лукиана же не было коня, он пришел к нам пеше, а сейчас навстречу идет совершенно другой мужчина. Страх тут же заполняет голову, лишая способности думать, а щеки обдает жаром стыда: я оказалась слишком беспечна. Открываю было рот, чтобы запеть, но незнакомец вскидывает руки и выкрикивает:

– Постой!

Мое дыхание застывает в груди, и голос, уже готовый сорваться в смертоносную песню, вязнет в горле.

Мужчина соскакивает с животного и, приказывая, мягким движением отгоняет коня. Затем решительно идет ко мне, не сводя глаз с моих белоснежных крыльев. И я будто околдована – внимаю пронзительному блеску его взгляда, зеленого, живого.

Он останавливается совсем близко. Пора бы петь. Белесые пряди его волос, рассыпавшиеся по лбу, мягко треплет ветер. Рука иноземца неуверенно поднимается, желая коснуться моих перьев; я не отшатываюсь, хотя сердце бьется в такт нарастающей тревоге. Мне чудится, что сам он охвачен не меньшим трепетом.

В этот миг за моей спиной раздается встревоженный голос:

– Веста? – Оборачиваюсь на зов Милы, выныривая из плена чужих глаз и прогоняя наваждение. Сестры стоят на открытой местности, их улыбки уже потускнели. Бажена застыла, прикрывая рот рукой в тихом изумлении.

Мужчина одергивает руку, насторожившись, а я шагаю назад, словно только что не позволяла человеку дотронуться до себя.

Отточенная стрела воспоминаний пронзает Милу, оставляя болезненный след. Долг стеречь сад непреклонен – следовало усвоить это еще тогда. Мила первее выходит из общего ступора и поднимает голову, тут же из ее губ разливается напев, полный чар и силы. Ее голос проникает в глубины разума, окутывая вторженца мягкими волнами звука. Мужчина тут же трет глаза, пытаясь рассеять наваждение, но веки его становятся все тяжелее, а тело теряет равновесие. Он пытается отойти, но ноги не слушаются. Песнь сильнее его воли. Незнакомец медленно опускается на землю, до последнего борясь, но неизбежно погружаясь в обволакивающий голос Милы, пока не валится совсем без чувств.

Глава 2

Из летописей:

Птица Алконост – чаровница с голосом, что манит душу в сладкий плен снов. Ее песня обвивает сердце счастьем и покоем, усыпляя тревоги и страхи. Но за этой мелодией скрывается рок: слушатель, забывая действительность, погружается в бездну безумия, где покой становится вечной мукой.

Незваный гость лежит без сознания на земле, его грудь едва поднимается и опускается, выдавая слабое дыхание. Мы с Милой стоим рядом, оценивая обстоятельства. Тихий шелест листьев, обычно умиротворяющий, теперь кажется гнетущим.

– Зачем… – Я с трудом сглатываю, и гнев полыхает во мне, словно пущенная без предупреждения стрела. – Зачем ты это сделала?!

– А что мне надобно было сделать, скажи на милость?! Стоять как камень? Ты уже сделала это за меня, нужно было что-то другое, – возмущенно отвечает Мила, складывая руки на груди. – Мы не можем просто оставить его здесь.

Я опускаюсь на колени у незнакомца и бережно поворачиваю его лицо к себе. Скулы у него точеные, ровно высеченные, под глазами тени усталости. Светлые волосы, бережно подстриженные, отливают серебром на солнце, обрамляя высокие скулы и выразительные черты лица. Тонкие губы выглядят напряженными. Мне неловко так открыто разглядывать чужеземца, но обжигающий стыд перебивает раздраженное шиканье Милы:

– Позволь уточнить, – шипит сестра где-то над моим ухом, – что за Леший тебя укусил? Почему не запела, завидев его? Ведь любой человек опасен для нас!

Журит по делу. Расправив плечи, я отстраняюсь от мужчины.

– Я не хотела, чтобы кто-то из нас пострадал, – произношу, стараясь не выдать сумятицы в душе. Встаю, отряхиваю колени и продолжаю: – Просто… задумалась, а он слишком быстро приблизился.

Мне хочется провалиться под землю. Внутри стучит тяжелый ком вины: кажется, что взгляд незнакомца был скорее любопытным и искренним, чем злым – и в ту краткую долю мгновения я ответила на это. Подпустив его к себе, я, должно быть, совершила большую ошибку, но даже после слов Милы об этом не жалею.

– Нам в любом случае нужно что-то сделать, – говорю я, быстро скользя взглядом по бледному лицу чужака. Есть в нем что-то притягательное, но эту мысль я отгоняю прочь. – Перенесем его ближе к западной части сада, подальше от… сами знаете от чего.

Затихаю на полуслове, подумав о том, что мужчина мог очнуться и слышать нас, не открывая глаз. Тогда точно придется оборвать его жизнь.

– Прости, мне не послышалось? Ты, верно, шутишь?! – в недоумении восклицает Мила, всплеснув руками. – Мы не спустим его с холма или не сбросим с утеса там, на северной стороне сада? Очнись, у него меч на поясе!

– Я достаточно громко и четко выразилась, Мила, – твердо возражаю я, скрещивая руки на груди. Возможно, я не права. Вероятнее всего, очень сильно не права. – Мы перенесем человека, дождемся, пока он очнется, и ты споешь снова. Так, чтобы он ушел, а не плашмя свалился.

Бажена молча наблюдает за перепалкой, не решаясь нас прерывать. Мила хочет возразить, но быстро тушуется:

– Поступай как знаешь. Я в этом участвовать не буду, – делано небрежным тоном отрезает она, прежде чем улететь.

Мы с Баженой в молчании тащим мужчину за руки к западному склону холма – сестры давно привыкли к тишине сада, но теперь она кажется натянутой, словно тетива лука. Убедившись, что незнакомец не очнется немедля, мы опускаем его на траву и, прислушиваясь к каждому вздоху, сами устраиваемся неподалеку. Проходит несколько томительных минут, прежде чем он шевелится и веки его подрагивают, а сам он открывает глаза. Взгляд кажется затуманенным, но постепенно в нем появляется осознание.

– Где я?.. – тихо спрашивает он, пытаясь опереться на локоть. Сначала в его взгляде лишь смутная боль и растерянность, но вскоре глаза, зеленые, как только проклюнувшаяся листва, начинают лихорадочно бегать по сторонам. Задержавшись на нас с Баженой, он преодолевает мгновенный ужас и хмурится.

– Кто ты и почему пришел сюда? – нетерпеливо бросаю вопрос. Уверенно выпрямляю спину, вперив суровый взгляд в незнакомца.

– Почему я все еще жив?.. – густо и низко вопрошает он, выглядя пораженным. Мы с Баженой растерянно переглядываемся: кажется, целая вечность прошла с тех пор, как человеческая речь проникала в эти места. Тишина повисает между нами, пока я не решаюсь заговорить первой. Хмуря темные брови, незнакомец изучающе глядит на нас, ожидая то ли ответа, то ли подвоха. Но ничего из этого не следует: я замираю, очарованная неизведанной жизнью, что скрывается за темной зеленью его радужек. – Это морок или колдовство? Я наслышан от жителей окрестных деревень о том, что в сей яблоневый сад никто носу не сует – боятся.

– Коль пришел один – не боишься, – строгим тоном говорю я. – Для чего пожаловал? Советую отвечать быстро и прямо, иначе пощады не жди.

Слышу короткий смешок от Бажены. Шикаю, приказывая ей замолчать, а мужчина тем временем не отводит пристального, бесстыжего взгляда от наших крыльев. Когда он приподнимается с земли, солнечный луч скользит по его шее и вдруг вспыхивает в зеленом самоцвете, который я замечаю только теперь. На миг меня отвлекает этот холодный отблеск, и я ловлю себя на том, что невольно любуюсь игрой света. Еще миг – и я снова вспоминаю, что передо мной может быть враг. С кожаного пояса свисают ножны и фляга.

– Говори, человек. Зачем ты проник в наш сад? Питаешь воровские помыслы, не иначе?

От его взгляда у меня странно теплеют щеки. Злилась бы я, да только чувствую: в нем замешано не одно лишь любопытство. Но незнакомец не глуп – он быстро надевает личину безразличия и твердым голосом отвечает:

– По яблоки пришел в ваш сад, в округе лето жаркое, сухое, неурожай в деревнях. Плодами разжиться хотел. – Его речь четкая и ровная, слова подобраны заранее, думается мне. – Уж знал, что местные в это место не захаживают, но не думал, что с самой окраины меня встретит опасность.

– Не дури меня, человек, – не выдержав очевидной лжи, неосознанно повышаю голос и продолжаю сурово: – При тебе меч, но ни лукошка, ни корзины. Сколько же яблок ты хотел унести?

– Одно, – сглотнув, отвечает мужчина, погодя натянув улыбку. На гладкой щеке проступает маленькая ямочка. – Лжец и вор из меня никудышный.

Сложив руки на груди, я снисходительно и победно ухмыляюсь. Вертеть, всю жизнь находясь с младшими сестрами, я научилась искусно. Мужчина выпрямляется на руках и, неуклюже присев, продолжает сосредоточенно смотреть на меня.

– Буду к тебе милостива, если скажешь правду, – произношу я ровно, хотя сердце учащенно бьется. – Откуда тебе ведомо о нашем Древе и что ты надеешься от него получить?

Из уст мужчины вырывается короткий смешок. Его лицо не доброе и не злое, скорее пустое, он тщательно скрывает истинные чувства. Его лицо настораживает меня своей холодной красотой и одной-единственной теплой ямочкой на щеке.

– Яблоко – для умирающего отца, – стихает голос, надломившийся от горя. – Раньше о саде ходили лишь крестьянские страшилки, дескать, здесь обитают чудища. Но те, кто не верил слухам, домой не возвращались. Я же прочел о волшебных яблонях в княжеской библиотеке.

– Верно, в саду есть яблоки, за которыми охотятся люди, отличающие россказни и небылицы от искаженной правды, – говорю я рассеянно, но внутри вдруг что-то щелкает. Будто искра проскочила в сознании, мгновенно выхватывая новую мысль. Всего миг назад я была поглощена разговором, а теперь мир вокруг замирает.

Он сказал: «Летописи…» Значит, где-то там, в ином краю, есть место, где собирают и хранят знания. Библиотека. Слово гулко отдается у меня в голове. А вдруг там есть сведения не только о волшебных плодах, но и о нас, моих сестрах? О том, кто мы и как обрели этот проклятый долг. Старая мысль: «А что, если нам пора узнать правду?» – вспыхивает с неожиданной силой.

– Согласен, что искаженной. – Мужской голос возвращает меня в действительность. Улыбка трогает уста незнакомца и взгляд скользит по нам с сестрой. – Чудовищ я здесь не нашел.

Широко распахиваю глаза от изумления и такой откровенной дерзости. Бажена рядом зарделась. Все время оставаясь немым свидетелем разговора, она наконец решает подать голос, глядя на меня:

– Он не должен помнить, как найти нас или что видел здесь, – негромко напоминает сестра, зная, что я не смогу ни свести его с ума, ни убить, коли причина его прихода столь бескорыстна. – Значит, без Милы все равно не обойтись.

– Знаю, – отвечаю, оборачиваясь к сестре, взгляд которой прикован к незнакомцу, – и надеюсь, он будет благодарен, что ему сохранили жизнь.

– Он будет еще благодарнее и не станет сиротой, если вы его выслушаете, – внезапно говорит он, вставая напротив нас. Теперь я замечаю, что он выше меня почти на голову, широк в плечах. – Я готов принять любую участь, но прошу дать мне миг – доказать, что ни мне, ни моему отцу не суждена смерть по вашей воле.

Оборачиваюсь к Бажене в немом вопросе, не вправе принимать такое решение в одиночку. Не успевает она ответить, как мужчина, заметив колебания, продолжает:

– Меня зовут Иларион, но дома меня чаще зовут Рион. Я средний сын в семье. Старший брат ищет лекарей за морем, младший не отходит от отца. Болезнь берет свое – он стар и слаб. Я думал, если отец станет моложе хоть на несколько лет, у него будет шанс побороть хворь.

Его речь сбивчива, он выпаливает ее на одном дыхании и замолкает. Вокруг снова воцаряется тишина, но я готова поклясться, будто слышу буйное биение мужского сердца. Не отрываю взгляда от Риона, а он смотрит на меня с мольбой.

– Мне жаль, Иларион, – произносит Бажена с мягким состраданием и, поднявшись, робко шагает к нему. – Но ты знал о возможных преградах. Мила так или иначе заставит тебя забыть дорогу сюда. Проведи время с отцом, пока можешь.

Время уединения, прожитое в саду, смягчило мое сердце. Лукиан однажды выкрал яблоко, и ничего не произошло. Верно, что мы стережем сад, но там, за его пределами, умирает человек. Чья-то жизнь угасает, пока на Древе растут десятки чудотворных плодов.

Гляжу на Риона, и что-то в его глазах, полных отчаяния и надежды, заставляет меня задуматься. Тот стоит прямо, непоколебимо, но сжатые кулаки выдают смятение. Он прикусывает край обветренной губы, где красуется маленькая впадинка – зажившая ранка.

– Древо не опустеет от одного яблока. – Сама себе не верю: неужели действительно произнесла это вслух? Тишина, которая следует за словами, кажется бесконечной, будто сам воздух затаил дыхание. – Что скажешь, сестра?

– Ты серьезно? – неверяще выдыхает Бажена, не сводя с меня круглых глаз. Кровь приливает к моим щекам то ли от гнева, то ли от досады. Все так, как Рион и сказал: чудища стерегут яблоневый сад. Самая настоящая, равнодушная к человеческой жизни нечисть. – Если возьмет яблоко он, возьмут и другие. Представляешь, что будет тогда, когда последний волшебный плод сорвут? Ты не знаешь, чем это может обернуться. Однажды уже был в саду плут…

– Да, я знаю. – Возвожу глаза к небу. – Для одного дня слишком много ему чести. Но сейчас все иначе: мы вправе решить самостоятельно, помочь этому человеку или нет.

Взмахиваю рукой в сторону Риона, молча ожидающего решения. От меня не укрывается, как быстро он оправился – вспомнить Лукиана, так тот очнулся лишь тогда, когда холодной водой из реки окатили. Новый знакомый же, гордо вздернув подбородок, держится уверенно, смело, и это обескураживает.

Рион пришел за яблоком для родного, близкого человека и, столкнувшись лицом к лицу с крылатым неизвестным отродьем, он не пошел на попятную. Принял удар, а после все равно сумел подняться. Он давно мог вынуть покоящийся меч из ножен, но даже не притронулся к ним. Рион наверняка осознает, что, раз клинок не отняли, значит, воспользоваться он им не успеет – волшебным голосом его уничтожат раньше. И это все сбивало с толку еще больше.

– Не жаль ли вам одного плода для сына умирающего отца? – вмешавшись в разговор, спрашивает Рион звенящим от отчаяния голосом.

– Сынов, мечтавших спасти родных, мы видели и прежде, – отвечаю я, стараясь не выдать сочувствия. Бажена, видимо, ощущает вину за то, что Мила не здесь, и принимается разглаживать несуществующие складки, проводя ладонями по платью.

– Я не могу говорить за других, но за себя ручаюсь, – упорно настаивает он. – Если нужно время на раздумья, я подожду здесь, у опушки. Мой конь стоит где-то в стороне холма и не двинется без меня – обучен.

Шорох из глубины сада заставляет нас всех обернуться.

– И речи быть не может, – встревает вернувшаяся Мила в разговор. Быстрым шагом она подходит ближе, встав почти вплотную к Риону, и выплевывает: – Никому из людей здесь не рады. А о яблоках и подавно речи нет! Спускайся с холма, пока ноги несут, а не то снова валяться на земле будешь!

«Или в земле…» – подмечаю про себя, хорошо зная сестру.

Гость хмурит брови, глядя на настырную, упрямую Милу сверху вниз. Я приближаюсь к сестре и беру ее под локоть, оттянув от мужчины. Рион скользит по Миле взглядом и лениво приподнимает уголки губ:

– Спасибо за великодушие, но, смею заверить, я не так беззащитен. Смогу справиться с девушкой. И даже с двумя.

Услышав явную браваду, я ошарашенно гляжу то на него, то на Милу, чьи глаза полны презрения. Лицо Риона вновь ставится безразличным и непроницаемым – отличный навык для того, кто смеется возможной гибели в глаза.

– Не это хотел сказать, – нарочито серьезно подмечает Рион, увидев наше замешательство. – Я не спал двое суток в седле, и меня мутит после того, как вы спели. Не то чтобы у вас тошнотворно-головокружительные песни, но чувствую я себя именно так.

Сквозь пелену притворного холода снова мелькает озорная полуулыбка. Не удержавшись, улыбаюсь в ответ. Мила тут же одергивает меня, а Рион, кашлем прочистив горло, продолжает:

– Я хотел сказать, что устал с дороги. Мне бы очень хотелось рассказать вам об отце и убедить в том, что этот чудесный человек, самый добрый из всех мне известных, достоин помощи. И если до рассвета у меня не выйдет, я уйду.

Мила сжимает губы, собираясь возразить, но я незаметно щипаю ее за локоть, призывая к терпению. Стоящая сбоку от нас Бажена не подает голоса, устав от споров. Миле ничего не остается, кроме как пойти на уступки. Она глубоко вздыхает, покачав головой, и говорит осипшим голосом:

– Я против, и ты это знаешь. – Сестра разочарованно качает головой. – Но вижу, что вас всех не смогу переубедить. Надеюсь, это не аукнется нам бедой.

– И что с ней не так? – спрашивает Рион, уклонившись от очередной замахнувшейся на него ветви. Он следует за мной, стараясь не отставать и не сбавлять шага. Я юрко спешу первой, прижимая крылья к телу, чтобы не цеплять ветви. Рион шипит, когда редкие прутья, которые я отодвигаю, с силой прилетают ему в лицо.

– С Милой все в порядке, – недовольно отвечаю я, с укором оглядываясь на спутника. – У людей всегда принято оскорблять чужих сестер или только у воров?

Условившись, что Рион отдохнет, наберется сил в дорогу и отбудет, я вызвалась проводить его к реке, напоить да набрать воды в путь.

– Я не вор и никого не оскорблял, – пожимает плечами Рион, не отставая. Я уверенно шагаю босыми стопами по протоптанной тропинке, двигаясь к реке. Он срывает яблоко с ближайшей ветки, с хрустом надкусывая его. – Понимаю, мне здесь не рады. Вот только будь ее воля, я бы уже мертвым валялся где-то под холмом.

Резко останавливаюсь на месте, и Рион, то смотревший под ноги, то ловящий ветки, чуть ли не врезается в меня. Вперив руки в бока, я оборачиваюсь к чужеземцу, нахмурившись и выпятив подбородок вперед:

– Тебе не кажется, что в твоем нынешнем положении дерзости не уместны? Ты хоть понимаешь, перед кем стоишь? – Еле сдерживаюсь, чтобы не добавить: «Таких, как я, боятся все». Впервые в жизни ощущаю, как неприятно сосет под ложечкой осознание собственных сил и превосходства. Никогда не хотела вызывать страх.

– Из летописей знаю, что вы не просто девушки. Вас трое: Сирин, Алконост и Гамаюн. Алконост заставляет людей бредить, а значит, твоя любезная сестричка – именно она. Выходит, ты или Гамаюн, предсказывающая будущее, или Сирин, единственная, кому под силу убить меня почти сразу. Ты либо убьешь меня, либо расскажешь, сколько у меня будет детей.

– Ты или безумен, – почти с презрением отвечаю я, искоса глядя на мужчину, – или попросту глуп.

Мне претит сама мысль о том, что, зная о нас столько, Рион все равно пожаловал в сад. Ума не хватило, так сумасбродство сделало свое дело: не просто за яблоком явился, но и шутки шутит.

– Или храбр, – вновь веселясь, добавляет Рион. И только когда я отворачиваюсь, продолжив путь, он решается добавить: – Или так отчаян, что искал последний способ помочь отцу.

Выйдя к реке, останавливаюсь и блаженно прикрываю глаза, шумно втянув носом влажный воздух. На берегу, у деревьев, я часто нахожу покой и одиночество, когда опускаю босые ступни в прохладную воду и наслаждаюсь тенью. Не открывая глаз, я шагаю вперед, а затем еще, по щиколотки оказываясь в неглубоком потоке – течение приятно ласкает кожу. Мягкое журчание успокаивает, унося тревогу, пока неприятный всасывающий звук не доносится до ушей. Искоса глядя на его источник, я вижу Риона, согнувшегося в три погибели и пьющего пригоршней из реки. Заметив мой небрежный прищуренный взгляд, он уточняет:

– Что-то не так?

Вместо ответа я хмыкаю, презрительно закатывая глаза. Выхожу из реки и направляюсь к одному из крупных камней, чтобы присесть. Корка высохшей глины на берегу покрывается влажными босыми следами.

– Набирай воду, я подожду здесь. Затем вернемся на опушку, отдохнешь и двинешься в путь, куда тебе нужно.

– В Златоград, – вдоволь напившись, уточняет Рион. Вытянув ноги, он откидывается на руки, лениво запрокидывая голову так, что редкие солнечные лучи целуют молодое лицо. – Столица Единого государства, если тебе любопытно.

– Не любопытно, – колко отвешиваю я, следя, как он вытирает подбородок рукавом рубахи. – Но тебя, видимо, это не волнует. Блаженна тишина, но твой рот не закрывается, а язык длинный и без костей.

– Большинству девушек это, как ни странно, по душе, – хмыкает он, и я, не удержавшись, морщусь беззлобной шутке. Невольно снова замечаю у него на щеке ту самую ямочку.

Задумавшись о том, что у сестер такой не отмечала, засматриваюсь слишком долго.

– Кажется, скоро вместо ямочки во мне дыра образуется – так внимательно разглядываешь.

Последняя капля терпения падает в переполненный чан. Срываюсь на ноги, подхожу вплотную и смотрю ему прямо в глаза. В тот же миг во мне вскипает готовая к расправе песня – тихая, но зловещая мелодия. Рион вздрагивает, поспешно поднимает руки, будто сдается:

– Спокойно, Птичка. Я пошутил. – Дерзкая усмешка сползает с его лица, и он отступает на пару шагов. Едва песня, не успев начаться, стихает, Рион выдыхает и произносит: – Сирин.

Я довольно улыбаюсь, радуясь, как в его глазах блеснул страх… и какая-то едва заметная искра восхищения. Нет, не убила бы – но напугала, как и хотела.

– Сирин, – одобрительно киваю. – Почему твой страх появился только сейчас, когда я почти запела? Разве змею боятся только тогда, когда она кусает?

– Со змеей все проще: ее повадки предсказуемы и, если вовремя заметишь, можно отступить. – Руки Риона наконец опускаются. На мгновение мне кажется, что ладонь его тянется к мечу, однако он снимает с пояса тисненую кожаную флягу. – Вы же с сестрами – дело другое. Идя сюда, я знал, что вы не просто нечисть, а значит, можно попробовать договориться.

– Страх тебе неведом. А меч – посредник в переговорах? – бросаю я ехидно.

Не отвечая прямо, Рион приседает на колено у самого берега и зачерпывает воду во флягу, которая до этого покоилась на поясе:

– Змея не станет выслушивать. А вы, хоть и необычны, не лишены разума и… чувств. – Как только фляга наполняется, Рион возвращает ее на пояс и поднимается с колена: – Хотя речи твои полны яда, пташка.

– Все люди такие, как ты? – не выдержав, любопытствую я. Какой был Лукиан – я уж позабыла, но ощущение, что совсем не такой.

– Красноречивые, с чувством юмора и природной красотой? – Рион подмигивает мне, и я уже жалею, что не запела еще там, на опушке. – Нет, только я.

Только он. Другие люди ведут себя иначе, выглядят иначе. От его самоуверенности я лишь вздыхаю, оседая обратно на землю.

День клонится к закату. Еще недолго мы сидим молча, пока Рион первым не нарушает тишину:

– А вы, стало быть, сад не покидаете?

Я качаю головой и досадливо закусываю губу. Не покидаем.

Рион пристально смотрит на меня, склоняя голову набок – светлые пряди падают ему на глаза.

– Тебе бы понравилось в Златограде. Я там бываю нечасто, живу больше у себя, в Велесовом княжестве, но все же… Это дивный город.

Пару мгновений я размышляю над словами Риона, а потом ровно, без прежней колкости спрашиваю:

– В библиотеке, где ты нашел летопись о нас, хранятся знания о многом? – Смотрю на Риона с вялым интересом. Забавно, но теперь я мало похожа на зловещую птицу-Сирин. Скорее – на смущенную молодым статным мужчиной девчонку. И от этого странно, но как же приятно…

В голове у меня стоит образ обширных залов и свитков, где могли содержаться ответы на сотни вопросов. Откуда эта мысль в моей голове?

– Поехали со мной в столицу! – вдруг выпаливает Рион, срываясь на полшага вперед – ближе ко мне. – Ты хочешь знать о мире, а я хочу… одно-единственное яблоко.

Я не успеваю ответить: он неожиданно опускается передо мной на колени, и я, задержав дыхание, смотрю в его лицо, совсем близко к моему.

– Дорогу покажу, проведу через все заставы… – запинается Рион. – Но взамен прошу лишь маленькую услугу: ты отдашь мне плод для отца. Разве ты не хотела бы спасти одну из сестер, если бы потребовалось?

На миг даже задумываюсь. Возможно, если бы на месте его отца была Мила или Бажена, я пошла бы на все. И вода, кажется, стихает, и краски лета вокруг меркнут, пока здравый смысл не возвращается: и думать о таком нечего.

– Существует естественный порядок, – говорю наконец, отвожу глаза в сторону. – Не нам решать, кому жить, а кому умирать. Только Боги это ведают.

– Да пропади они пропадом, эти Боги! – сокрушается Рион, вскакивает и, подобрав мелкий камушек с земли, швыряет его в воду. – Будь они милостивы, отец не гас бы от болезни. Мы не хуже Богов, чтобы решать что-то за них!

Ощущая, как разрастающаяся внутри пустота заполняет разум, я лишь молча наблюдаю за мечущимся по берегу Рионом, рассыпающимся в оскорблениях и проклятиях. Его сапоги слабо хлюпают в грязи близ самой воды. Не разбираю его слов, погрузившись в мысли о том, как поступила бы сама, будь на месте отца Риона одна из сестер. Точно так же. Справедливо. Рион не зря привел этот пример: он знал, что заденет меня за живое, и все же не учел, что помимо сестринской любви нас связывает долг.

– Что здесь за шум? – раздается позади голос Милы, и я оборачиваюсь, видя, как сестра опускается с небес. – Хоть ты и упрямая, Веста, но не дам человеку голос на тебя повышать!

Улыбка непроизвольно трогает мои губы. Рион, хмуро оглядев Милу, сжимает кулаки. Сестра же смотрит на него с нескрываемым презрением.

– Не пользуйся добротой моей сестрицы. – Мила приближается ко мне, кинув презрительный взгляд в сторону Риона. – Иначе не поздоровится. Не веришь мне – спроси Бажену, она предскажет три варианта твоей смерти.

– А о смерти моего отца расскажет? – вдруг серьезно спрашивает Рион.

Мои ладони холодеют оттого, какая надежда мелькает в зеленых глазах. Он надеется услышать, что Бажена может предсказать обратное.

– Беда в том, что Мила лишь запугивает тебя. На самом деле Бажена видит вещие сны, те всегда сбываются, но главное – правильно их истолковать, – подмечаю я и тут же слышу, как фыркает присевшая рядом сестра. Слабо пожимаю плечами.

– Ясно. – Понурив голову, Рион отворачивается к реке. Он нагибается и поднимает с земли маленький камушек. С силой Рион отправляет его в реку, словно вместе с ним выбрасывая скопившуюся внутри горечь. Я, поймав себя на жалости к нему, опускаю взгляд. Жалость – точно последнее, в чем Рион нуждается сейчас.

– Не кажется ли тебе, сестрица, что наш гость засиделся и только теряет тут время? – негромко уточняет Мила, поправляя подол.

– Мы не чудовища, – неожиданно громко отвечаю ей. – И раз не можем дать то единственное ценное для спасения его отца, что есть в саду, так пусть хоть сил наберется.

Пальцы Милы замирают, так и не разгладив платье до конца. Она смотрит на меня, сводит брови к переносице и совсем не скрывает недоумения.

– Мне не показалось? – Не дожидаясь ответа, Мила распаляется, на что я лишь пожимаю плечами. – Ты сочувствуешь человеку?

– Я не буду это обсуждать. – Упираюсь руками в колени, поддерживая голову ладонями. Растратив силы на препирания, пытаюсь вслушаться в шепот реки и ненадолго окунуться в уже забытое чувство спокойствия. Как же я его недооценивала раньше…

– Так не спорь! – ощетинившись восклицает Мила. – Правильно, не отвечай, сестра. Давай сочувствовать каждому встречному человеку, всех выслушивать и раздавать яблоки. Мы же именно для этого здесь, правда?

– Он всего лишь боится за жизнь отца, Мила. – Я закусываю губу, раздумывая над ответом. Понижаю голос, чтобы Рион не слышал, и продолжаю: – Не пойми меня неправильно, но после утреннего разговора о сне Бажены я задумалась о многом. Рион спросил меня, что было бы, будь на месте его отца одна из нас.

– И что ты ответила? – настороженно уточняет Мила.

– Ничего. – С моих губ срывается горький смешок. – Но я задумалась о том, живые ли мы вообще, чтобы умирать.

Мила замолкает. Наверняка задумавшись о моих словах, она опускает голову, принявшись разглядывать собственные ступни. Я не решаюсь спросить сестру, что она сказала бы, потому что еще не определилась, какой ответ не разбил бы мне сердце. Долг превыше всего.

Мила явно избегает моего взгляда, и я тоже отворачиваюсь. С удивлением гляжу на пустой берег.

– Какого Лешего?! – вздрагиваю, когда холод пробирает тело с головы до пят. С недоумением замечаю, что берег пуст: Рион куда-то исчез.

– Прошу. Этот меч не видел девичьей крови, и я не позволю этому случиться. – Стоя перед массивным, отнюдь не похожим на яблоню Древом, Рион вытягивает руки перед собой. Путь перед ним преграждает Бажена.

– В этом нет необходимости. Коль так сложилось – рви яблоко. – Голос Бажены ровный, спокойный. Хоть она и стоит на пути, но не выглядит как преграда, представляющая опасность.

– И все? Ты так просто отдашь его мне? – прищуривается Рион, недоверчиво глядя на Бажену. Не встретить совсем никакого сопротивления он не ожидал, ощущая себя теперь обманутым.

– Сорвав его, ты и до опушки добежать не успеешь, сестры прилетят раньше. А вот кто из них запоет и что с тобой будет – вопрос.

Бажена делает шаг в сторону, освобождая путь, и в ожидании дальнейших действий мужчины складывает руки на груди. Она кивает в сторону Древа, но Рион не решается сдвинуться с места, взвешивая все варианты. От былого озорного настроя не остается и следа, на его лицо опускается суровая тень.

– И все же я попытаюсь. – Рион делает шаг вперед. Осознавая, насколько Бажена права, он решает ускориться, вспоминает отца, утешая себя тем, что если и погибнет, то в попытке спасти его. Протянув руку к ближайшему плоду, свисающему с ветви, Рион замирает, услышав шорох нескольких крыльев в небе. Не успел.

Дальше все происходит слишком быстро: ладонь Риона холодеет, он осознает, что это, возможно, последние мгновения его жизни, как вдруг плод, мерцая жизнью, падает с ветви в его раскрытую руку. Сбоку удивленно, с шумом втягивает воздух Бажена, а сзади Риона обдает порыв ветра. Последнее, что он слышит перед тем, как потерять сознание, – голос Милы за спиной и Бажену, молящую сестру остановиться.

Глава 3

Из летописей:

Птица Гамаюн – вещая крылатая дева. Ее дар – сны и видения, в которых открывается будущее, но смысл их не всегда ясен даже ей самой. В ее присутствии древние письмена оживают, раскрывая скрытые истины и глубинные знания. Ее голос – шепот пророчеств, что ведут избранных сквозь тьму и заблуждения.

Рион морщится от головной боли, которая наверняка пульсирует в висках. Тяжело открыв глаза, он часто моргает, пытаясь привыкнуть к полумраку. Темные как агат пряди моих волос, опустившиеся перед его лицом, шевелятся от прерывистого дыхания, и лишь тогда Рион понимает, что его голова покоится на чьих-то коленях.

В груди застывает дыхание, когда в его глазах наконец вижу узнавание. Мила и Бажена между тем не унимаются:

– Это невозможно…

– Такого не случалось никогда.

– Что нам теперь делать?

– Боги сами выбрали его, иначе и быть не может.

– Очнулся? – в обход сестер шепчу я, внимательно вглядываясь в его побледневшее лицо. Рион молча касается виска, словно пытаясь поймать исчезающие воспоминания, и выпрямляется. Мир вокруг, видимо, для него все еще плывет.

– Выспался? – язвительно интересуется Мила, сверля его недовольным взглядом. – Я предлагала окатить тебя водой, но никто не поддержал.

Разговор вновь идет по кругу – спор, подкрепленный колкими замечаниями, накаляет обстановку. Не желая в нем участвовать, Рион оглядывается. Мы оттащили его на поляну подальше от Древа, туда, где тени сада сгущаются в плотный темный занавес. Ночь постепенно окутывает все вокруг, и только в руках Бажены мерцает золотым светом плод.

– Итак, – Рион переводит взгляд с яблока в руках Бажены на меня, упорно стараясь не замечать Милу, – я жив и в сознании. Значит ли это, что меня помиловали? Я могу забрать яблоко и уйти?

Он точно ожидает очередной ссоры, готовится к обороне, но мы молчим. Напряжение в воздухе понемногу начинает гаснуть.

– Да, ты жив, – говорю тихо и почти устало. – Но яблоко… О нем мы еще поговорим.

Бажена осторожно отдает мне плод. Взгляд Милы цепко впивается в яблоко.

– Мы не можем просто так отпустить тебя, – продолжаю я. – Ты должен объяснить, как это произошло. Еще ни одно яблоко само по себе не падало с Древа. Что ты сделал?

Рион снова касается висков и пытается соединить разрозненные картины недавних событий. Его мысли определенно еще путаются, голова гудит, как после тяжелого удара, а последние события обволакивает плотная пелена.

– Что я сделал? – переспросил Рион. – Я попытался сорвать яблоко, но оно само упало мне в руку. И дальше… тьма.

Мила, довольная собой, презрительно фыркает, но я смотрю на нее предостерегающе.

– Ты не понимаешь, что это означает, Рион. И мы не понимаем, – признаюсь я. – Чтобы плод сам упал в руки смертного – событие невиданное и… новое.

– Новое, – повторяет он, осмысливая ситуацию. – Я не уговаривал вашу святую яблоню отдавать мне плоды.

– Священное Древо, – сквозь зубы поправляет Мила. – Все это кажется мне несчастной ошибкой.

– Мила, – мягко одергиваю, передавая сестре яблоко. Та прижимает его к груди, словно младенца. – Ты как никто уважаешь наш долг. Так если уж Древо даровало плод этому человеку, может, хоть выслушаем, что он скажет?

– Ты вправду веришь ему?!

– Я тоже верю, – вмешивается Бажена. – Будь он так опасен, как мы думаем, я бы увидела его во сне раньше, чем он ступил на границу сада. Как это было с Лукианом.

– Ты видела сон, но не знала, что Лукиан придет, – перебивает ее Мила. Раздражение в голосе едва скрывает боль, которую она так долго носила в себе. – Твой дар как полезен, так и неточен, Бажена.

– И все же очевидно, – продолжает Бажена, которую, кажется, совершенно не задел выпад сестры, – что злых помыслов у Риона нет. А Древо, даровав ему яблоко, это доказало.

Рион переводит на меня тревожный взгляд, а я тем временем погружаюсь в собственные сомнения. Как бы Мила ни сопротивлялась, было очевидно, что Древо признало Риона достойным того, чтобы отдать плод, но это противоречило тому, как рьяно мы охраняли сад и его дары.

– Бажена? – тихо зову я, стараясь вернуть себя к реальности. – Отложи предубеждения. Скажи, что чувствуешь?

Пока Бажена размышляет, я пытаюсь подавить вихрь мыслей, которые крутятся вокруг Риона: отчего-то мое сердце шепчет, что в нем скрывается нечто большее, чем простая добродетель. Но я привыкла гнать от себя подобные мысли. Яблоко не может достаться злому сердцу… И все же страх шевелится во мне нехорошей тенью: а вдруг может?

– Думаю, – наконец произносит Бажена, глядя Риону в глаза, – что мы не вправе оспаривать волю Древа.

Мила, с трудом сдерживавшая гнев, все-таки взрывается:

– Слова Бажены разумны, да только он – человек! Разве мы не потому храним сад, чтоб оберегать плоды от их же рук? Он может казаться мудрым и даже благородным, но кто сказал, что он искренен? Я не могу доверять человеку!

– «Человек» да «человек»! – не выдержав, восклицаю я. – Что ты заладила! Неужели не ясно? Как бы мы ни спорили, это не отменяет факта – Древо выбрало его. И ты, Мила, должна понимать это лучше нас всех, но обида на Лукиана так застилает тебе глаза, что ты отказываешься понимать очевидное! Мы ничего не решаем. Древо решило, и ни ты, ни я, ни Бажена не вправе оспаривать его выбор!

Слова мои ложатся жгучими искрами в тишину. Они несут в себе правду – жестокую, но неизбежную. Мила смотрит на меня, и на мгновение ее решимость дает трещину, но упрямство все равно берет верх. Воздух кажется гулко-негнущимся, и я глубоко вздыхаю с надеждой успокоиться.

Переведя взгляд на Риона, я думаю, что даже буду скучать: так живо в саду не было никогда. Он сядет на коня и уедет в Златоград, домой, а я так и останусь здесь. В голове всплывает мысль о библиотеке, где Рион нашел информацию о трех загадочных птицах. Должно быть, библиотека полна древних летописей и книг. Сколько еще в мире нечисти, о которой пишут люди?

Прокручивая мысль снова и снова, вздрагиваю от прорезавшей разум идеи.

– Я пойду с ним. И смогу убедиться в том, что яблоко точно попадет в руки его отца.

Сестры застывают как громом пораженные. Бажена, обычно спокойная и невозмутимая, прижимает ладони к груди, будто бы пытаясь удержать сердце, которое готово выпрыгнуть. Мир, в котором мы жили всю жизнь, для них внезапно пошатнулся.

Мгновения спустя смех Милы разносится по поляне.

– Ты не можешь, – уверенно произносит Мила, заходясь хохотом. – Это глупо, сумасбродно и…

– И совершенно не так, как мы привыкли, – заканчиваю ее фразу. Я смотрю прямо на Милу, пока взгляд той мечется между нами, а недоверчивая улыбка сходит с лица. Мила сжимает губы в тонкую линию, не скрывая раздражения:

– Ты спятила, Веста. Оставить безнаказанным и выйти из сада с ним? Проводить его за ручку? Вместо того, чтобы отвадить и забыть, как страшный сон, ты предлагаешь это?!

Я встаю, и мое белое платье не сразу расправляется, обнажая щиколотки. Быстрым шагом подхожу к Миле, наклоняюсь и шепчу ей на ухо так, чтобы услышала только она:

– Не глупи и доверься мне. Я все равно сделаю что задумала, разрешения не жду.

Миле нечего возразить. Бажена и Рион, не расслышавшие моих слов, настороженно наблюдают. Поворачиваюсь к ним и с нетерпением сообщаю:

– Я пойду с тобой, Рион. Отправлюсь в Златоград и прослежу, чтобы ты действительно одарил яблоком умирающего отца, а не половину княжества.

Рион поднимает брови.

– Ты серьезно? – удивленно спрашивает он, вскидывая брови. Но, увидев мое решительное лицо, вздыхает и покорно кивает. – Это опасно… Люди не готовы встретить крылатую деву без страха и злобы. Придется ехать лесными тропами, в основном ночью. Я не собираюсь рисковать собой больше, чем это необходимо.

– Меня это устраивает, – коротко отвечаю я.

Мы замолкаем. В гнетущей тишине Мила почти обреченно прижимает яблоко к груди и, немного погодя, протягивает его мне. Единственный источник света на поляне – идеальный по форме плод.

– Возьми, – говорит Мила тихо, и голос ее дрожит.

Приняв плод из рук сестры, на несколько мгновений я задерживаюсь на ее ладонях. Пальцы Милы холодные, влажные. Встретившись взглядом с ней, я ободряюще улыбаюсь. Та не спешит улыбнуться в ответ, так и не поняв моих истинных намерений.

– Я подожду у окраины, – подает голос Рион, поднимаясь на ноги. Он хватается за ближайшую ветвь, чтобы удержать равновесие.

Пошатываясь, странник покидает поляну, и перед уходом его взгляд, полный странного смешения чувств, задерживается на мне дольше, чем на остальных. У меня же почему-то спирает дыхание.

Лишь когда его шаги стихают, Мила оборачивается ко мне:

– И что ты задумала?!

В нетерпении Бажена поднимается и быстрым шагом подходит к нам, желая послушать. Я оттягиваю мгновение ответа, обводя глазами сад, который скоро покину.

– Подумай сама. – Я растягиваю губы в самодовольной улыбке. Успев продумать ложь, выдаю ее сестрам: – Узнал Рион – узнают и остальные, толпами сюда повалят. Он не обязан показывать мне эти записи, но я что-нибудь придумаю. Узнаю, где библиотека, и посмотрю, что там еще сохранилось. Коль захотят выгнать – попрощаются с жизнями.

Мила сжимает кулаки и сурово молчит. Взвешивает.

– А что насчет яблока? – уточняет Бажена. Я сразу понимаю, о чем речь. Молодильные яблоки обладают секретом, который знаем лишь мы, и никакие легенды об этом не слагают. Коль яблоко надкусит тот, кому оно не предназначалось, или вкусит его из рук, которые плод не срывали, оно обернется ядом. – Ты ведь действительно проследишь, что Рион накормит им только отца? Конечно, он горько поплатится, если поступит иначе, но…

– …но молодильное яблоко бесценно. И раздавать его дольки всем вокруг будет кощунством, – завершает Мила. Я снова улыбаюсь, вот только на сей раз искренне, счастливо: мне любо видеть, как мы подхватываем мысли друг друга, даже в момент разлада оставаясь одним целым.

– Я прослежу, чтобы его вкусил только отец Риона, – коротко киваю и, найдя ладони сестер, переплетаю с ними пальцы. – Если тот ослушается, дорого заплатит.

– С тобой все будет хорошо? – тихо уточняет Мила, сильнее сжимая мою ладонь.

– Все будет хорошо, обещаю.

В небе сияют звезды и висит огромная, полная луна.

Когда я выхожу к опушке, Рион тренируется. Пытаясь вернуть себе бодрость, он несколько раз невысоко подпрыгивает. Его взгляд устремлен вперед, как будто перед ним находится невидимый враг. Мышцы напрягаются, спина выпрямляется, а кулаки сжимаются, готовые к бою. Он делает шаг вперед, и рука его молнией взмывает в воздух. Раз за разом кулаки с силой разрывают пространство. Каждый удар отточен, каждый взмах руки совершенен. Веки полуопущены, и Рион будто видит того, кто стоит напротив: врага, безликого и бесплотного, но от этого не менее опасного. Рион движется легко, плавно, его тело словно по нотам исполняет забытую песню сражений. Порывы воздуха – его единственный противник.

Тихо приближаясь, я прячусь за широким стволом дерева и наблюдаю за Рионом. Сначала зрелище кажется забавным – каждый его удар, каждый поворот руки против невидимого противника. Однако, когда взглядом скольжу по мужскому очертанию, вижу, как под прилипшей от пота рубашкой проступают напряженные мышцы. В сердце просыпаются любопытство и удивление, прерывающие первоначальное веселье.

Невольно заглядываюсь. Рион оступается и на мгновение теряет равновесие, но, забавно балансируя, упасть себе не позволяет. Не удержавшись, тихо смеюсь, и только тогда Рион меня замечает.

– Давно в тени прячешься? – Грудь Риона вздымается от сбитого дыхания, а голос отдает хрипотцой. Сглотнув, я ощущаю, как щеки загораются, и отвечаю, покидая убежище:

– Не так долго, чтобы успеть понять, хорош ли ты в бою.

Когда выхожу из укрытия, Рион замирает и задерживает взгляд на крыльях, которые, должно быть, в свете луны кажутся белее, чем они есть, блестящим сиянием обрамляя мою фигуру.

– Думаю, какой-нибудь княжеский дружинник сейчас бы лихо меня одолел, – криво улыбается Рион, гордо приподнимая подбородок. – Но дай мне десять часов сна, и я постараюсь убедить тебя, что со мной лучше не шутить.

– С тобой всяко лучше не шутить, – слышится голос Милы. С опозданием, но на опушке появляется и Бажена, держа в руках маленькую корзинку. В плетенке уже мирно покоится молодильное яблочко. – Не то уши завянут.

На удивление, губы Милы дергаются в улыбке, хоть и ненадолго.

– Впервые соглашусь. – Рион тоже замечает эту короткую, но искреннюю улыбку, и лицо его озаряется в ответ. – Если я не уложу противника на лопатки в кулачном бою, догоню его с мечом. Если и меч его не ранит – в словесной перепалке я точно возьму верх.

Не обронившая ни слова Бажена прыскает в кулак от смеха.

– Верно, – насмешливо отвечает Мила. – От твоих шуточек действительно хочется поскорее скончаться и спрятаться в земле.

За Баженой усмехаюсь и я, не удержавшись. Сестры точно отдаляли момент разлуки, но тянуть вечность невозможно.

– Пора прощаться. – Теперь я улыбаюсь. Но иначе – грустно. Замечаю, как Бажена то и дело меняет положение корзинки, сначала прижимает ее к груди, потом опускает вниз, словно не может решить, как лучше ее держать, и говорит:

– В ней будет удобнее яблоко нести.

– Вообще-то, у меня есть седельная сумка, – замечает Рион. Встретив три раздраженных взгляда разом, он поднимает руки вверх. – Ладно-ладно, меня никто не спрашивал.

Бажена протягивает мне лукошко дрожащими руками. Задерживаю благодарный взгляд на сестре, не в силах подобрать слов: прощаться мы не умеем. Не приходилось.

Рион понимающе отворачивается. Мы собираемся в маленький плотный круг, соприкасаясь крыльями. Кладу руку на правое плечо Милы, в то время как ее ладонь ложится на плечо Бажены. Ласковые сестринские руки обвивают меня с двух сторон, белоснежными крыльями скрывая от мира.

Воздух спирает в груди от волнения. Слезы предстоящей разлуки предательски щиплют глаза, парой капель падая под ноги.

– Ты обещаешь вернуться? – спрашивает Мила.

– Я клянусь тебе, – одними губами произношу я, делая пару шагов назад. – А если не сдержу клятву, значит, такова была злая Недоля[5]. Но до последнего вздоха я буду стремиться воротиться – поклянусь на земле, что возвращусь. Или кровью могу поклясться, да чем угодно, лишь бы вам спокойно было.

Слезы выступают на глазах Бажены, уповающей на Долю, – не могут боги по-иному распорядиться со мной. Порой становясь невольной свидетельницей наших судеб, Бажена знает, что изменить их нельзя. Доля дается от самого появления на свет и до конца дней.

– Говори что хочешь, – предостерегает Мила. – Но я клянусь: если не вернешься в срок – пойду за тобой. Засим не буду клясться ждать тебя, чтобы Матушке[6] не быть обязанной.

– Но о времени очень кстати. – Обычно звонкий, но сейчас тихий, как ветер, голос Бажены поникает. Опущенные плечи часто приподнимаются от взволнованного учащенного дыхания, когда наш круг рук расплетается. Бажена перебивает меня, не давая нарушить клятву Милы: та была важна на случай, если все-таки случится беда. – Какие они, человек, эти сроки?

– Три-четыре ночи верхом до столицы. Потом день-два, чтобы спасти отца, и еще столько же на обратный путь. Выходит, дней девять-десять, – отвечает Рион, все так же не оборачиваясь. Нервное постукивание ногой по земле выдает волнение. – В компании вашей сестры и речи быть не может о постоялом дворе: шокируем местных и нарвемся на костер. Обойдемся ночевками в лесу в компании друг друга.

Недовольно хмыкаю, на что Рион, повернув голову вполоборота, подмигивает.

– Предупрежу сразу: если захочешь сестру пленить, то знай, – подает сдавленный, но уверенный голос Мила, – у ворот твоего дома появится птица Алконост и запоет отнюдь не радостные песни. Ты сойдешь с ума, если услышишь, как я пою в гневе.

Рион кивает без привычной дерзости. В его движениях сквозит спокойная решимость, хотя напряжение выдает рука, крепко сжимающая рукоять меча на поясе. Но несмотря на все это, в воздухе нет ощущения угрозы, и это успокаивает. Отчего-то я ему доверяю.

– Ни к чему мне пленить ее. Я хочу лишь спасти отца.

– Я не сильна в угрозах, – слышится ледяной тон Бажены. – Однако, если Веста не вернется через тринадцать дней, я без труда предскажу твою смерть.

Мила и Бажена берутся за руки, замерев на месте, и провожают меня взглядом. Последний раз смотрю на них, запечатывая в памяти образ, а после с рьяно бьющимся сердцем отворачиваюсь к холмам.

Проглотив все выпущенные в него угрозы, Рион кивает Бажене, подарив на прощание благодарную улыбку, и подмигивает Миле. Вдохнув напоенный благоуханием яблок воздух, человек решительно шагает вперед, к спуску с холма, и я следую за ним.

Я покидаю сад. И лишь ночной воздух знает, что в глубине души я сама не уверена в правильности этого пути.

Косясь на Риона, я бегу за ним босиком, пытаясь поспевать за размашистым шагом мужчины, что более чем на голову выше меня. Яблоневый сад остается позади, и я лишь однажды оборачиваюсь, видя вдалеке силуэты сестер, прежде чем спешно спускаюсь к подножию холма. Здесь, за садом, воздух кажется иным – живым, наполненным невиданными звуками и ароматом едва ощутимой свободы. У меня по коже пробегают мурашки: это ли не тот мир, о котором я грезила?

Замедлившись, я останавливаюсь, вдыхая чуждый запах ночного ветра. Рион, успев отойти вперед, замечает мое отсутствие и оглядывается.

– Только не говори, что устала? – взмаливается он.

– Сад закончился, – завороженно произношу я. Чувствую это всей кожей, как невидимая преграда, скрывавшая нас в чарующем коконе сада, вдруг исчезла. Воздух стал другим – более плотным, живым, насыщенным тысячами мелодий, которые я не слышала раньше. – Мы спустились с холма.

– Как ты поняла? – Темные брови сходятся на переносице. Рион оглядывается по сторонам и прислушивается, желая понять то же самое, но так и не находит ничего.

– В саду нет животных или насекомых, мы слышим только ветер, шорохи и журчание реки. – Опускаю взгляд, вдруг ощущая себя неловко, словно не имею права на такое человеческое признание, будучи сильным, властным существом: – А сейчас я слышу сверчков.

– Вот как, – почесывая затылок, подытоживает Рион. – Тогда, думаю, миг нас не слишком задержит.

Странное, непонятное чувство благодарности трогает мое сердце. Прикрываю глаза и прислушиваюсь: насекомые стрекочут, ласковый летний ветерок колышет траву, где-то вдалеке чирикает птица и ржет лошадь.

Погодите. Что? Распахиваю глаза, не веря ушам.

– Мне показалось, или я слышала коня? Дикие животные не подходят к саду никогда. Ни разу не забредали.

– Чернокрыл будет польщен, конечно, но он отнюдь не дикий. – Рион озирается по сторонам в поисках животного. Он ухмыляется, наконец найдя источник шума, и указывает на пригорок. – Это мой конь. Должно быть, сбежал с опушки, где мы и встретились.

– Я бы на его месте тоже оставила тебя тут и сбежала, – бросаю я в полушутку, стараясь скрыть вспыхнувшую тревогу. Мне не хочется казаться слабой, поддавшейся страху: из нас двоих смертельный дар принадлежит мне, он должен вселять в меня уверенность и силу. И все-таки неожиданно громкое ржание из темноты заставляет вздрогнуть.

– Чернокрыл! – Навстречу Риону трусит рысцой могучий, чернее самой ночи конь, и даже земля, кажется, содрогается под его копытами. Мгновением раньше я считала себя храброй, способной встретить любую опасность лицом к лицу, но сейчас, перед огромных размеров конем, моя уверенность дает трещину. Стоит коню приблизиться, как я невольно делаю шаг назад и моя голова будто сама собой вжимается в плечи. На животном, чья лощеная шерсть блестит в лунном свете, красуется обмундирование из темной кожи, украшенной тонкими серебряными заклепками и изящными узорами. Седло, обтянутое бархатом, мягко переливается во мраке ночи.

– Ну, привет, красавец, – выдавливаю я, стараясь говорить без дрожи. Конь тяжело фыркает, взглянув на меня глубокими, как бездонные омуты, глазами.

– Эй, дружище! – Рион обнимает могучую, жилистую шею Чернокрыла. – Прости, что оставил тебя.

Мощные мохнатые копыта Чернокрыла нетерпеливо топчутся на месте. Так и не решившись подойти ближе, спрашиваю:

– Почему Чернокрыл? Не вижу у него ни одного крыла.

– Скачет, будто их у него не меньше четырех. – Рион усмехается, проверяя седельные ремни. Поймав мой растерянный взгляд, насмешливо добавляет: – Если хочешь ехать со мной, садись сзади.

– Ты ведь шутишь?

– Шучу, – сразу же признается Рион. – Надеялся понежиться в объятиях крылатой девы.

Фыркаю и закатываю глаза. Ближайшие десять дней этот человек будет сопровождать меня всюду – придется потерпеть людскую дерзость.

Взмахнув крыльями, я отталкиваюсь и взмываю над землей. Сколько я помню, в саду мы могли летать лишь низко, чтобы не заметил случайный странник. Но теперь все иначе. Небо раскидывается надо мной, зовущее и неизведанное. Неужели настал момент, когда я могу расправить крылья во всю длину и взлететь настолько высоко, насколько достает небо?

– Ближайшая деревня в тридцати верстах, но мы объедем ее и остановимся в лесу близ следующей, – кричит Рион снизу. – Лети выше, если поселение появится на горизонте. И не отставай, Птичка.

Рион встряхивает повод, натягивая узду, и Чернокрыл, вздыбившись, срывается с места. Несколько мгновений наблюдаю за удаляющимся всадником, чьи волосы светлым пятном мелькают в ночи, а затем стремительно пускаюсь вслед. Рион не лгал: Чернокрыл действительно быстр, он мчится вперед, словно соревнуясь со мной. Набирая скорость полета, я раскидываю руки в стороны. Ветер играет в волосах, путается в перьях, развевает подол платья. Я блаженно прикрываю глаза и отдаюсь ощущениям: теперь точно знаю, что значит «свобода».

Мой восторженный, полный счастья смех разносится в небе, и Рион, скачущий верхом, поднимает глаза к выси. Покачнувшись в седле, он натягивает поводья и вынужденно вновь смотрит перед собой, а я запоминаю мимолетный, полный восторга мужской взгляд.

Путь выходит длинный – от зари до зари.

– Углубимся в лес и заночуем, – говорит Рион, когда я тихо приземляюсь рядом с конем. – Утром схожу в деревню за хлебом и молоком, а тебе, надеюсь, моя еда не придется поперек горла?

Небо еще затянуто тьмой, но первые птичьи голоса уже начинают разноситься по округе, предвещая скорый рассвет. Раскидистый лес простирается впереди густой, черной чащей, и эта непроглядная тьма вызывает во мне легкий страх. Я привыкла к густому саду, где каждое дерево было знакомым, но здесь, в лесных дебрях, все иначе. Среди деревьев может скрываться нечто страшнее, быстрее и опаснее меня самой.

– В пище я не нуждаюсь, – отвечаю на странный вопрос. Но это чистая правда, мы с сестрами не едим – позволяем себе лишь глоток воды из реки и кусочек молодильного яблока время от времени, разделяя один плод между собой. Такая трапеза для нас с сестрами сродни таинству, что разбавляет наше обычное течение жизни, придавая красок. Вкушая волшебный плод, мы не знаем голода, болезней, не знаем боли от ран и порезов, а что важнее – помним вкус.

– Ладно. – Рион пожимает плечами. Он спешивается, притаптывая сапогами разросшийся репейник, и треплет высокую холку Чернокрыла. – Пойдем, нужно найти место для ночлега.

Мы входим под своды ночного леса, и я краем глаза замечаю, как плотная тень ветвей поглощает нас. Здесь все незнакомо, но уже нет в груди прежнего страха – лишь дрожь предвкушения. Я вырвалась из сада.

Глава 4

Из летописей:

Ирий – таинственный холм, затерянный в чертогах Белогорского княжества. Говорят, что там раскинулся волшебный сад, скрытый от людских глаз, где в вечной тиши растет Древо с молодильными яблоками. Его плоды, по преданиям, даруют молодость и силу, но лишь тем, кто сможет обойти смертельно опасных крылатых стражниц.

Мгновение спустя копье с оглушительной скоростью пронзает женскую грудь.

– Веста! – Время замедляется. Мила мчится к сестре, которая камнем падает вниз, на окровавленное поле боя. Как же далеко! Крылья налились свинцом, окостенели, и каждый взмах дается Миле с трудом. Все вокруг сливается в одну кроваво-грязную пелену сражения, застилая глаза слезной дымкой. – Веста, нет!

Женское тело с силой ударяется о землю. Воины, ведущие бой рядом, отшатываются. Они не спешат праздновать победу или сетовать на поражение – каждый из них охвачен страхом. Одни боятся неизвестности, что грядет за смертью крылатой девы, другие – гнева ее живых сестер.

Мила находит сестру на земле, словно драгоценный жемчуг, теряющий свою белизну в грязи беспощадного боя. Она жестко приземляется, сразу падая на колени у тела Весты, пронзенного длинным вражеским копьем. Волны боли и отчаяния накатывают на Милу. Вражеским? Человеческим. На этом поле боя у Милы есть лишь один враг – человек.

Тусклый свет костра мерцает на поляне, куда Рион разложил хворост и сухие ветки. Я сижу на невысоком, рябоватом пне, уставившись на пляшущие языки пламени. Не припомню, когда я в последний раз видела живой огонь: в саду не было нужды разводить костры. Покоцанный меч и седло с дорожным узлом лежат чуть поодаль, Чернокрыл темной громадой маячит у сосны. В воздухе пахнет дымом да сыроватым лесом.

– Поспи, – негромко произносит Рион, распластавшись на траве после нескольких часов верхом. – Отдохнем, а к ночи пойдем через дебри, чтобы не попасться людям на глаза.

Я и сама понимаю, что пора, но молчу, глядя, как от пламени ввысь уносятся искры. Во мне теснятся мысли и о саде, и о сестрах, и о том, куда приведет меня эта дорога.

– Значит, не доверяешь? – произносит Рион, заметив, что спать при нем я совсем не тороплюсь.

– А с чего мне доверять тебе, Иларион?

– Просто Рион, – отвечает он, поднимаясь с места и направившись к седлу. – Но мне казалось, что, раз уж ты не собираешься меня убивать, я могу тебе довериться. И ты мне тоже.

– Непростая у тебя цепочка умозаключений, «просто Рион». – Я склоняю голову набок, скрестив руки на груди. – Ты мне доверяешь лишь потому, что я не отправила тебя в Навь, а я должна доверять тебе за то, что ты доверился мне?

– Но ведь первый шаг сделала ты, – он усмехается, не сводя взгляда с моих крыльев, – когда подарила мне жизнь.

Откидываюсь назад, опираясь на ладони, и осматриваю его. Рион вытягивает из мешка простое покрывало и стелет на землю, готовясь к ночлегу.

– Упрямишься… А вот я могу предложить жест щедрой души, – добавляет он.

– Охотно послушаю, – цокаю я.

– Возьми мой меч, взлети да вонзи подальше в ствол дерева, чтобы я не смог залезть и достать его бесшумно. Пока ты спишь, я останусь безоружен. Что скажешь?

Я кривлю губы, раздумывая: для меня нет особой нужды в таких ухищрениях – у меня есть крылья да голос, достаточный, чтобы оборвать чью-то жизнь. Но и отдохнуть надо. Я впервые так долго находилась в полете, и крылья затекли, ломят. Мысль о том, что завтра придется идти пешком не меньшее расстояние, не добавляет легкости. Но, с другой стороны, что мешает безоружному Риону просто задушить меня во сне?

– Согласна, – выпаливаю я, хотя решение еще не принято окончательно. – Но пообещай, что не придушишь меня во сне. Не попытаешься украсть яблоко. Пообещай как человек.

Рион усмехается, но тут же встает и, заметно усталый, все же выпрямляет спину. Тени залегают у него под глазами, тревожа память об отце. Он протягивает свой клинок, украшенный зеленоватым камнем на рукояти:

– Клянусь как человек птице не покуситься на твою жизнь, – отвечает он, протягивая искусно выкованный меч. – Никакого воровства. От начала и до конца нашего славного путешествия я не причиню тебе зла и защищу от тех, кто попытается это сделать.

Сердце, что билось размеренно, вдруг пропускает удар. О последнем я не просила. Смотрю прямо в его глаза и вижу, что они не просто зеленые – они глубокие и блестящие, как камень на рукояти. Его лицо уже не кажется таким серьезным, да и сам он не так холоден, каким был сначала: Рион отворяет для меня свою внутреннюю броню. Но ответить тем же я не могу.

– Я принимаю твою клятву, – шепчу я. Ладонью скольжу по рукояти меча, касаясь пальцев Риона. Он отпускает меч, и его тяжесть давит мне на руку. Рион отступает на несколько шагов, давая мне возможность взлететь. Поднимаюсь в воздух с усилием, крылья дважды взмахивают, порождая мощный порыв ветра. Пламя костра едва не гаснет. На узкой поляне трудно расправить крылья, но мне все-таки удается взлететь. Замечаю высокую сосну, под которой привязан Чернокрыл, и с усилием вонзаю меч в ствол. Подобраться к нему будет нелегко.

– Ну что? Теплеет тебе в жилах от доверия? – прикрикивает мне снизу Рион, распластавшись на своем покрывале. Недовольным ржанием ему вторит Чернокрыл, который, по всей видимости, пытается поспать.

– Глумись-глумись, – приземляюсь и складываю крылья за спиной. – Посмотрим завтра, когда я откажусь доставать меч и тебе придется самому лезть на ель.

Мужские губы трогает косая улыбка. Такая искренняя, что не могу сдержать ответную и тут же себя одергиваю.

– Засыпай, Пернатая, уже светает, – говорит Рион, и ведь действительно. Небо трогают первые солнечные лучи, туманная дымка тихонько поднимается из-под древесной листвы. Лес оживает. – У меня только одно покрывало, но я с радостью разделю его с тобой.

Пропускаю дерзость мимо ушей, постепенно начиная привыкать к ней. Вместо этого укладываюсь на один бок прямо на траву, под крыльями – мне не ново.

– Упрямая. Здесь полно места для двоих, – но я все равно не отвечаю на предложение Риона. Его лицо сначала напряжено, но затем смягчается. Замечаю, как иногда его ресницы подрагивают, и ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд.

«Красивый, чего уж скрывать. Но красота бывает коварной», – думаю я и пытаюсь отогнать мысли, но их слишком много, и я сдаюсь без боя.

– Я все же надеюсь, что доверие взаправду есть между нами, – бросает он, приоткрыв один глаз, и я спешно отворачиваюсь, будто и вовсе не следила. А затем, встретив мое молчание, хмыкает и поворачивается на бок.

В сумерках костер медленно догорает, тихо потрескивая. Собравшись с силами, я закрываю глаза и почти незаметно улыбаюсь, позволяя сну увести меня из этого странного мгновения.

Утро встречает нас скромным завтраком: Рион на рассвете уходил в деревню и вернулся с караваем хлеба и кувшинчиком парного молока. В лучах солнца лес пробуждается: птицы щебечут в кронах, влажная листва блестит, а в воздухе витает ощущение тихой радости.

Хоть и было решено идти ночами, а днями отдыхать, густой лес позволял без опасений передвигаться нам и засветло. За неимением вещей я смотрю на сборы Риона и лелею лукошко с золотым яблочком. Пора двигаться в путь.

– Выходит, я вернусь даже раньше срока?

– Выходит, что так, – отвечает Рион, прокладывая путь широкими шагами, явно зная, в какую сторону идти. – Коли двигаемся и днем, и ночью. Ближе к вечеру выберемся из чащи, а там останется всего одна деревня. Объеду ее, а ты, быть может, пролетишь над ней.

Шагаю босыми ногами позади него, наблюдая за широкой спиной. Мы идем лесной тропой. Чернокрыл, тяжело ступая, неспешно следует рядом, время от времени прижимая уши, когда какие-то ветви цепляются за его бока. Черная лощеная шерсть блестит под редкими солнечными лучами. Крепкие, сильные копыта держат ровный шаг, животное смотрит четко перед собой, словно идет в строю.

– Откуда такой конь у тебя, человек? – интересуюсь я. – Выглядит опрятнее тебя, да и умнее. Это ужасно привлекательное качество, раньше я его не оценила.

– Отец подарил каждому из нас, братьев, по жеребцу. Чернокрыл оказался самым резвым, – серьезно отвечает Рион, вперив взгляд прямо.

– Ты говорил о братьях там, в саду, – вспоминаю я. – Они и отец – это твоя семья?

– Моя семья, – тихо хмыкает Рион, но все же нехотя продолжает: – Наша мать умерла при родах, но мой младший брат, Иван, выжил тогда. Я был еще мал, почти ничего не помню, а вот Радан все знает.

– Радан? Твой старший брат?

– Верно, – коротко отвечает Рион. Он торопливо идет вперед, не желая больше касаться печальных воспоминаний. Я завела не лучшую тему для разговора.

Тороплюсь следом, но в босую ступню вдруг врезается небольшой острый камешек. И все бы ничего, вот только боль пронзает ногу, заставляя меня замереть.

– Мне больно, – тихонько шепчу я, вперив взгляд перед собой. Не вскрикиваю, лишь смотрю вперед, приоткрыв рот: давно забытое чувство проносится жгучей искрой по конечности, а в голове пусто. Замираю, окоченев от непривычного, забытого страха.

Он, успев пройти пару шагов, резко оборачивается:

– Пернатая? Что значит «больно»?

Дыхание такое частое, что страх только усиливается. Голова перестает быть холодной, мысли – одна за другой – терзают меня, не оставляя в покое.

– Рион, мне не должно быть больно.

В три шага он оказывается рядом, наклоняется и изучает мою ногу. Я безмолвно сжимаю губы, стараясь унять рвущиеся слезы.

– Какая стопа?

– Левая. – В сердце возникает тоска по сестрам и саду – страх навевает эту печаль.

Рион опускается на колено, внимательно осматривая мою ногу. Я не могу чувствовать боль: сила молодильных яблок, разливающаяся по моему телу, должна залечивать раны и притуплять поглощающее ступню чувство. По крайней мере, раньше было так.

– Ничего страшного, – тихо говорит он. – Но идти ты не сможешь, я вижу кровь. Доверься мне еще раз?

Я, поддавшись порыву, киваю. Рион встает с колена с полным понимания и сочувствия взглядом. Одной рукой он подхватывает меня под колени, другой – под крылья и бережно поднимает над землей. Тихо шиплю и руками хватаю его за крепкую шею. Открываю для себя новые чувства – стыд да жар, заливающий щеки и лицо.

– Доверься и ослабь хватку, пока не задушила. Сейчас я посажу тебя на Чернокрыла, а ты перекинь ногу через седло и выпрямись.

– Нет! – восклицаю я. – Я не сяду на него. Он же дикий. Крылья не помогут, если я буду падать с такой высоты! Иларион, даже не смей!

– Спокойно, – приказывает он, замечая, что я вцепилась в него мертвой хваткой. Затем, по-доброму хихикнув, добавляет: – Вроде только крылья от птицы, а рассуждаешь как воробушек. Больно ведь идти, будешь нас задерживать. На коне поедешь, пока стопа не исцелится.

Вздыхаю, понимая, что выбора нет.

– Не смейся, – бурчу я, зарываясь взглядом в его плечо. – Если упаду, крылья не спасут…

– Чернокрыл не дикий. Как окажешься в седле, хватайся спереди за луку или гриву, – уверяет он, осторожно подходя к жеребцу. Конь невозмутимо косит ухом. – Видишь, он даже поклоны умеет. Поклон, мальчик.

Его руки крепко удерживают меня, и на краткий миг я забываю о боли, фокусируясь на коне.

– Я помогу разместиться и не отпущу, пока ты не почувствуешь, что сидишь крепко.

Конь опускается сначала на одно переднее колено, затем на другое. Рион кивает, подавая знак, и я перекидываю ногу через широкую спину коня. Дрожу, чувствуя, как сильные руки на мгновение ложатся мне на бедра, поддерживая, пока я не схвачусь за луку.

– Готова? – спрашивает мой новый знакомый, приподняв бровь.

Я, чувствуя жгучий стыд и странное тепло внутри, едва выдавливаю:

– Готова.

Конь медленно выпрямляется.

– Неужели так сильно боишься, Птичка? Достаточно спеть, и я мертвецом к твоим ногам лягу, а тебя пугает конь?

– Как только твой отец омолодится и выздоровеет, я непременно спою тебе колыбельную на ночь! – угрожаю я.

– Охотно жду, – не скрывает своей улыбки Рион, осторожно беря Чернокрыла под уздцы. – А пока держись крепче, Веста.

Я вцепляюсь в луку, чувствуя, как гулко колотится сердце – уже и не от боли, а от мысли, что теперь у меня есть куда более странная рана: та, что в душе, когда рядом этот человек.

Поистине человеческое чувство посещает меня спустя пару часов неспешной езды верхом – неприятная ломота в пояснице. К тому времени маленькая, но глубокая рана на стопе медленно затягивается, я буквально ощущаю это. Почти все время Рион молчит, погруженный в свои мысли, и меня начинает мучить еще одно неведомое ранее чувство – то ли вина, то ли стыд. Поразмыслив, понимаю, что настрой Риона переменился во время разговора о семье.

– Рион? – зову я. Мне кажется, что он вздрагивает от неожиданности – настолько глубоки его раздумья. Рион не оборачивается, но выпрямляется, и становится ясно, что он слушает. – Вы живете с отцом в Златограде. А сейчас мы где?

– Фактически – в лесу, – язвительно отвечает Рион. – А вообще на землях Белогорья. Наш путь пролегает через все четыре княжества.

Смотрю на макушку Риона. Покачиваясь в седле, то и дело поглядываю на него, позволяя себе изучать его фигуру. Спина у Риона прямая, осанка ровная, шаг ритмичный. Интересно, все люди выглядят так? Так… идеально?

К закату перед нами появляется кромка леса, а почти сразу за ней – поселение. Маленькие деревянные домики кромкой обнимают красноватую от солнца землю. Рион останавливается, чтобы оценить обстановку, и вместе с ним замирает Чернокрыл.

– Могу я спуститься с коня? – робко спрашиваю, поерзав в седле.

Рион отрывает взгляд от деревушки и смотрит на меня. Уверенно протянув руки, он говорит:

– Перекинь ногу, подайся ко мне навстречу и спрыгни, я поймаю.

Мне хочется испуганно возразить, но гордость берет верх. Осторожно снимаю ногу с седла и соскальзываю – будто падаю в теплый поток. Пальцы Риона мягко удерживают меня за талию, ставят на землю.

– Вот видишь. – Его до того серьезный взгляд теплеет, когда он смотрит на меня, и голос становится мягче. – А ты боялась. Еще немного, и станешь уверенной всадницей.

Боли я больше не чувствую. Не могу оторваться от его взгляда и замираю, как будто весь мир вокруг исчез. Позади конь, спереди человек – и будто нет пути вперед. Но, может, я стою лишь потому, что зеленые глаза, завораживающие, затягивают меня в свою глубину?

– Спасибо, – отвечаю я, не без труда переводя взгляд на поселение. – Будем ждать здесь, пока не стемнеет?

– Я отправлюсь в деревню, разведаю обстановку, – предлагает Рион. – А ты с Чернокрылом останешься здесь, раз уж вы так сдружились. Вернусь быстро, но до темноты. Пойдем ночью, а к утру снова устроим привал.

– Ты прекрасный собеседник, Чернокрыл, в отличие от твоего хозяина.

Проходит не меньше получаса с момента, как Рион оставил нас. Ночь действительно быстро опускается. Я сижу у дерева, прижимаясь спиной к шершавой коре, и лениво ворочу в руках выпавшее из моего крыла перо. Чернокрыл неторопливо переступает рядом, а я болтаю с ним вслух:

– Ты прекрасный собеседник, Чернокрыл, в отличие от твоего хозяина. Не подумай, он совсем неплох, но такая заноза…

Замолкаю, когда слышу странный шорох, пробирающийся сквозь тишину ночного леса. Я всматриваюсь в темноту, а сердце начинает стучать чаще. Из темноты впереди проступает легкое сияние факела, и вот передо мной появляется согбенная старушка. Ее облик едва виден в тусклом свете огня.

Холодок пробегает по спине, и я замираю, не в силах ни заговорить, ни пошевелиться.

Когда старушка переводит взгляд на корзинку, лежащую у моих ног, ее глаза расширяются. Золотистый свет, струящийся из-под тряпья, притягивает внимание незнакомки. Старушка лишь чуть склоняет голову, одаривает меня ласковой, почти материнской улыбкой – и исчезает в темноте, унося за собой слабый огонек факела.

Я остаюсь в растерянности одна. Смотрю ей вслед, пока слабый свет не исчезает среди деревьев. В голове пульсирует осознание, что я только что столкнулась с чем-то куда более могущественным, чем могла предположить.

– Что за?.. – Кто она такая? Лесная ведунья, неведомая сила или просто из местных?.. Но ясно одно: я ее ничуточки не напугала. – Этот студень даже не потрудился придумать убежище понадежнее!

Пока я еще какое-то время рассыпаюсь в оскорблениях, возвращается Рион.

– Сгинь же! – недовольно ворчу вслух, шевелясь на месте, когда слышу шаги позади. – Какой же ты умный, Иларион…

– Расскажешь о своем негодовании позднее. – Голос Риона доносится из-за дерева, а затем появляется и он сам. – У нас возникла небольшая сложность.

– Какая же? – поднимаюсь с земли. Рион приближается к Чернокрылу, хлопая коня по лохматой шее. – Да какая разница! Знал бы ты, что сейчас произошло!

– Ты жива, вокруг нет бездыханных тел – значит, ничего серьезного.

– Ничего серьезного?! Мало того, что нашел место, куда и ребенок вышагал бы без труда, так еще и…

– Случилось кое-что. Видишь вон те огоньки? – перебивает меня Рион, указывая на очертания деревушки. И действительно: замечаю, как вдалеке маячат факелы, около двух дюжин. – Это кметы[7] княжьи ходят по окрестностям, служат князю Велесовых земель. В деревне почуяли неладное, может, кто-то скрылся… Тебе лететь невдалеке опасно, а мне не пройти мимо них просто так.

– Почему же, скажи на милость? – уточняю я, всматриваясь в Риона. – Я догадывалась, что ты не так прост, но мысли о воровстве и преступлениях отогнала. – Раз так – идем навстречу им. Я покажу всю мощь волшебной птицы наяву.

– И все бы ничего, Пернатая… – Рион опирается плечом о ствол дерева и складывает руки на груди. – Вот только не может сам князь свою же дружину на смерть положить.

– Это как понимать? – интересуюсь я, не отрывая взгляда от спутника. Мне все кажется, будто он вот-вот засмеется так, как умеет только он – заливистым, задорным смехом – и все окажется просто шуткой. – То ты вор, то князь. А я, наивный воробушек, доверилась человеку. Так скажи мне: зря ли я не спела в нашу первую встречу?

– Какое горе – забыл упомянуть о своем величайшем и высочайшем происхождении! – Всплеснув руками, Рион закатывает глаза, словно это пустяк – быть князем и бродить по лесам в одиночку. – Это не та напасть, которая будет нас задерживать. Я все еще Рион, твой спутник и защитник на ближайшие двенадцать дней. Я по-человечески клялся тебе – и эту клятву сдержу. Верь мне, Веста.

И действительно, какое мне дело до его положения? Тряхнув головой, пытаюсь сбросить наваждение – пусть хоть пастуший сын! Но обида разливается в груди, заполняя меня всю: я доверилась ему, а он не ответил мне тем же. Утаил свое происхождение, когда мое, такое очевидное, было у него на глазах: крылья никуда не спрячешь. А раз Рион что-то скрыл раз – скроет и еще.

– Утаил как великую тайну, княже. А ведь мог сказать, когда представлялся, раз уж о доверии клялся, – стараюсь говорить так, словно мне безразлично, но выходит туго: обида слишком явная, да и не только на Риона. На себя саму. Мила была права: как можно было довериться человеку? И все же по неведомой причине Бажена меня поддержала, а что еще важнее – Древо подарило Риону свой бесценный плод.

– А если бы пытался скрыть, то и сейчас бы не сказал, – сузив глаза и нахмурившись, произносит Рион. – Неужели ты поведала мне все и ничего не утаила, маленькая Птичка? Ни единой тайны у загадочной девицы, которую мне не мешало бы знать?

Холодок пробегает по телу, дыхание учащается, а сердце, наоборот, замирает: почему он спросил? Ведь прав. Перед глазами проносятся лица Милы и Бажены, стерегущих древо от страждущих путников, возжелавших покуситься на молодость. Я утаила самую главную правду, так разве не мне должно быть совестно?

– Не должно, – неожиданно произношу я вслух.

– Не должно – что? – спрашивает Рион, отодвигаясь от дерева. В сгущающейся темноте черты его лица стираются, но я вижу: он недоволен, даже негодует, брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в плотную линию.

– Не должно быть стыдно мне, Великий княже. Несмотря на положение, которым ты обладаешь, мне всесторонне безразлично, что тебе дозволено среди людей, кем ты помыкаешь и управляешь. – Слышу, как мой голос становится нечеловечески угрожающим, слишком низким. Во мне все еще дрожит досада. Не могу понять: откуда во мне ревность к тому, что он «выше» среди людей. – Мне не должно быть стыдно что-то утаивать от человека. Мое существование выше любой из человеческих проблем.

– Вот оно что, – негромко отвечает Рион. Лицо его расслабляется, залегшая меж бровей морщинка разглаживается. – Просто «князь».

– Что?

– К моему отцу – «Великий князь». – Рион больше не смотрит мне в глаза, а я внимательно слежу за каждым его движением. Он спешно направляется к Чернокрылу, видимо потеряв интерес к беседе, поправляет подпругу, затягивая ремешки потуже, и взбирается в седло. – Конечно, такой птице высокого полета это чуждо, но мы, дикари, воры и кто-то там еще, предпочитаем жить по правилам. Нам по нраву вежливость и воспитание.

– Людям по нраву воспитание, ведь вас выращивают родители. Легко стать хорошим человеком, коль зерно в тебя посеяли, – язвлю я, и если бы мои слова были стеклом, они бы точно резали больно, и это не укрывается от Риона. Были ли у меня родители? – Но будь по-твоему, человек. Как к тебе обращаться теперь?

Чернокрыл, будто понимая каждое слово, топчется на месте, волнуясь. Рион натягивает поводья, заставляя животное подчиниться и успокоиться. Нервно закусив губу, он все же отвечает, глядя на меня сверху вниз:

– Мое имя – Иларион Чернецкий. Я средний сын Великого князя Светогора Чернецкого, государя четырех объединенных княжеств. И сейчас мы находимся в Велесовом княжестве, коим я владею. Люди, что здесь рыщут, – мои дружинники, хоть и не знают, что их господин рядом.

Молчу, время медленно тянется, а кровь кипит, так и хочется что-нибудь сказать да уколоть в ответ! И все же понимаю – нечем отвечать, но все-таки находится вопрос:

– Что делать будем, «просто князь»?

– Коль ночь совсем не опустилась и видно путь, – начинает Рион, протягивая открытую ладонь птице, – я предлагаю ехать. Лететь тебе небезопасно, рядом поселение, а если к дружине близко окажешься, то, возможно, нападут, не пощадят ни перышка.

– Забываешься, княже, – изгибаю рот в лукавой, почти хищной улыбке, а изящными, тонкими пальцами хватаю руку Риона. – Ни один твой кмет и моргнуть бы не успел, коль я песню заведу.

Чернокрыл не кланяется – больше не позволяю себе слабости, – босой ногой опираюсь о стремя, любезно предоставленное князем. Непривычно резкий рывок, и вот я сижу на коне прямо позади Риона.

– Ехать будем медленно, но тебе все равно нужно держаться, – как можно ровнее произносит Рион, но играющие желваки и пульсирующая на шее вена выдают смятение. – Клади руки как удобно.

– И все же предпочту держаться здесь. – Стараюсь не дышать и не шевелиться, находясь в опасной близости. Пальцами впиваюсь в заднюю луку седла, ненадежно, но иначе не хочется – только не за Риона. Долго не дышать не удается, и на вдохе улавливаю мужской запах. Он пахнет чем-то теплым и древесным – кедром и, должно быть, дубовым мхом.

– Как скажешь, пташка. Держись, – ровным тоном командует он.

Рион ослабляет поводья, и после короткого «Пошел!» Чернокрыл трогается с места резво. Качнувшись назад, успеваю увидеть перед глазами всю жизнь.

«Дикий конь!» – стрелой проносится мысль, когда руками все-таки обвиваю Риона под руки.

– А что случилось? Неужто передумала? – Тон Риона теплеет, мне даже кажется, что он улыбается. – Не отпускай.

Что-то мне подсказывает, что князь лукавит: в таком лошадином шаге нет ничего по-настоящему опасного. Я могла бы отпустить торс Риона и взяться за рубаху, но делать этого почему-то не хочется. Чернокрыл, понукаемый рысью, покидает лес. Деревушка, куда чуть раньше ходил Рион, остается где-то сбоку.

Как только мы пересекаем поле, огни на горизонте становятся ближе. Теперь можно разглядеть походные шатры, расставленные ровными рядами на одинаковом расстоянии. Насчитываю тринадцать палаток, между которыми снуют мужчины.

Почти привыкаю к тесной близости с Рионом и ослабляю хватку. Внутренняя поверхность бедра и копчик болят так, как никогда раньше: не было в моей жизни активности, сравнимой с ездой на Чернокрыле. И боли, что настораживает больше всего. В животе затягивается неприятный, тяжелый узел, рот наполняется вязким вкусом горечи. Не помню, испытывала ли я когда-то чувство тошноты. В памяти вспыхивает давно забытое воспоминание, но тут же затухает, когда голос Риона вырывает меня из мыслей.

– В лагере двадцать четыре воина, – говорит князь через плечо. – Все на подбор. Кого-то отобрал я, а кто-то еще меня учил. Все разные, владеют оружием от стрел до булавы, но есть в них одна общая черта.

– Какая же? – спрашиваю я, замечая добрую ухмылку на лице Риона, который оглядывается через плечо.

– Бесстрашие.

Палатки все ближе, и вот они уже перед носом, на расстоянии тридцати шагов. Чернокрыл замедляет ход, и на шум копыт выходит дюжина мужчин. Рион прав, они выглядят так, словно их отбирали целую вечность: высокие, крепко сложенные, за версту пышущие здоровьем. Меня охватывает беспокойство: столько людей и так близко я не видела никогда. Борюсь с желанием спрятаться за спину Риона, а затем – с собственным непониманием. Когда он успел стать таким надежным, что от других людей я прячусь за ним?

– Братцы! – с улыбкой начинает Рион. – Уж ни стрелы не прилетело, ни копья. Часом, не расслабились ли? Крылатое чудище на горизонте мелькало!

– А я гляжу да понять в темноте не могу, – отвечает бородатый, седеющий мужчина, на вид вдвое старше Риона, и делает пару шагов вперед, отделяясь от остальных. – Неужто Чернокрыл и вправду крылья отрастил?

«Точно бесстрашные!» – думаю я, наблюдая за лицами мужчин. Вижу их удивление, но не изумление, настороженность, но не страх. Даже улыбки, добрые и искренние, они дарят вернувшемуся князю.

– Полно тебе, Велимир, – отвечает Рион, осторожно спрыгивая с коня, и протягивает руки мне, чтобы помочь спешиться. – Это Веста, моя спутница. Колючая, но отнюдь не чудовище, каким ты пугал меня. Дружина не пригодилась – в саду нет нечисти.

Я, чувствуя десятки настороженных взоров, осмеливаюсь перекинуть ноги на одну сторону и соскользнуть с коня прямо к Риону на руки. Он подхватывает легко, как будто у меня и вовсе нет тяжелых крыльев за спиной.

– Ваше слово, княже, всегда правда! – молодец, годящийся Риону в младшие братья, расталкивает столпившихся мужчин и выходит вперед.

– Веста, рад представить тебе своего оруженосца, славного витязя. – Рион подмигивает вышедшему к ним молодому воину. У того русые до плеч волосы и светлые глаза, маленькое курносое лицо. – Володарь. В простонародье – лодырь.

– Вздор! – отвечает Володарь, пытаясь перекричать разразившийся позади него хохот собратьев. Отмечаю, что и Рион не брезгует посмеяться над подчиненным раскатистым, заливчатым смехом. – Просто Волод, мой князь!

Вот они – люди. И никто из них не вселяет ужас, ни один из мужчин не пытается напасть или убить. У них действительно нет ни капли страха.

– Ириней где? – интересуется Рион.

– В деревне, княже, – говорит Велимир, ладонью приглаживая бороду.

– Волод, Чернокрыла накормить, – командует Рион, передавая поводья, – Велимир, отдай гостье мой шатер, а как проводишь, буду ждать тебя у костра, просьба есть.

Иным приказа не требуется, дружина быстро разбредается по палаткам. Велимир ждет меня чуть в стороне, но я ощущаю легкое прикосновение руки Риона к моему локтю. Оборачиваюсь к нему.

– Веста, задержись на миг. – Голос князя, тихий и низкий, звучит над ухом. – Здесь тебе ничего не угрожает. Помни, что я в этом поклялся, а люди вокруг – лучшие воины Велесовых земель. Костьми лягут, но исполнят то, что должно. Только просьба есть.

– У тебя, о Великий, просьба ко мне? – поддеваю его по-доброму. С трудом свыкаюсь с ноющей болью в ногах и копчике после езды верхом, хоть и не понимаю, почему ощущаю ее. Была бы рядом Бажена, может, увидела бы разгадку дальше, в грядущем, и смогла бы ответить на этот вопрос?

– К тебе, Пернатая, – кивает Иларион, а в глазах, хоть и уставших, пляшут задорные огоньки факелов. – Если что-то напугает – не спеши петь, чтобы не выкосить мне всю дружину. Кричи мое имя, и я приду за тобой.

Глава 5

Из летописей:

Чернецкие – княжеская династия из Златограда, что стала символом огня – силы, страсти и решимости. Их правление охватывает все четыре княжества, объединенные двести лет назад Лазарем Чернецким. Эти князья известны не только своей храбростью и мудростью в защите земель, но и умением вести народ через испытания. Князья правили от разума и сердца, подобно огню, что очищает и закаляет сталь. Златоград под их властью стал сердцем единого княжества, где каждая искра их энергии направлена на процветание и защиту.

Открываю глаза. Слабый еловый аромат щекочет ноздри: после дороги прошлой ночью дружина устроила привал у хвойной рощицы. Рион объяснил, что земля здесь мягче, да и строить лагерь под раскидистыми кронами легче. А еще, говорил князь, в Едином государстве меж княжествами лежат ничтожные расстояния – если ехать напролом. Вот потому мы так быстро и промелькнули через несколько уделов: дружина знает кратчайшие пути, а сами земли невелики, села да перелески сменяются часто.

За палаткой, видимо, вечер, потому что просыпаюсь от шумов разбуженного стана[8] – звона обточки оружия и топота копыт. Такой распорядок, когда днем приходится спать, а ночью бодрствовать, мне чужд, а оттого трудно подняться на ноги. Но, пригладив волосы, все равно заставляю себя это сделать.

Стоит мне высунуться наружу, как едва не сталкиваюсь с Велимиром. Старый коренастый воин с морщинками у глаз – одна из них растягивается в приветливой улыбке.

– Проснулись, Голубка? – спрашивает он мягко, хотя на вид ему впору прорычать, столько в нем воинской мощи. – Уж не изволите ли к столу?

Собираюсь согласиться, но тут же одергиваю себя. С тех пор как Рион открыл мне свое происхождение, прошло две ночи в пути. Без особого труда замечаю, что со мной что-то происходит: то боль, то теперь усталость и голод. Каждая новая ночь полета дается тяжелее, а прошлой мне и вовсе захотелось насытиться кроличьим мясом, которое кметы тушили в котле.

– Разве ваш князь не поведал про меня? – спрашиваю я, обводя крылом плечо Велимира. Дружинник, похоже, вовсе не смущен. – Не нужны мне ваши яства, я и без них могу жить, летать.

– Ваше слово, – пожимает плечами старый воин, улыбаясь из-под густой бороды. – Тогда прогуляйтесь: князь упражняется, устал, видно, от седла да сутолоки. Как только братья-дружинники насытятся, соберемся и Ириней с князем решат, когда тронуться дальше.

Киваю, непроизвольно улыбаясь в ответ. В груди что-то едва заметно «оттаивает»: оказывается, можно впускать в свое сердце не только сестер. И люди в дружине подчас оказываются теплее, чем я ожидала.

– Спасибо, Велимир.

– Хорошей прогулки, Голубушка.

Бреду через лагерь, изредка ловя на себе взгляды, и направляюсь в рощу, стремясь уединиться. Босыми ступнями шагаю по земле, пока еловые иглы щекочут мне кожу, но не вредят. Тянусь тонкими пальцами, чтобы огладить каждую ветвь, дотронуться до непривычного на вид дерева. Прикрываю глаза, продолжая идти вперед, и погружаюсь в свою песнь, тихую и тягучую: забываю о людских взорах, о княжеском упрямстве.

Голос тянется, расходится по роще и стелется по земле. Звук моих собственных мотивов вызывает у меня улыбку – я скучала по этому. Пение успокаивает, словно возвращает в сад, где мягкая трава лишь ласкает стопы, а листва создает тень.

Но едва я успеваю проникнуться мелодией, слышу топот и прерываю песнь. Из-за деревьев медленно выплывает… Рион. Замолкаю и бросаюсь к нему – князь тут же падает на колени, когда чары его отпускают.

– Иларион! Прости, я не знала, что ты рядом. – Обхватываю мужские плечи в надежде поддержать, да без толку – он валится. – Надеялась побыть одна… Почему ты сразу не подал знак? Кашлянул бы хоть! Я ушла далеко от людей, думала, меня никто не слышит!

– А я, наоборот, ушел подальше от ребят, чтобы в одиночестве потренироваться, – бормочет князь, отстраняясь от меня и потирая висок. – Услышал вдруг пение, а там как в бреду пошел, сам не знаю как. Тьма в глазах и шум в ушах.

Рион прикрывает глаза, и я сажусь рядом на землю.

– Так и бывает. Но наши настоящие песни куда опаснее, – шепотом говорю я, потупив взгляд. – Это был лишь так, тихий напев. Если бы запела всерьез, ты мог бы…

– …не выжить, – мрачно заключает князь, запрокидывая голову к редким просветам в кронах и осторожно укладываясь на землю. – Значит, сейчас был только отголосок твоей силы?

Молча киваю. Ложусь на спину, поверх крыльев, и подобно Риону смотрю на закатное небо. Опустившееся молчание кажется спокойным, хотя угрызение и досада все равно щекочут грудь изнутри. Когда ком в горле наконец опускается вниз от вины перед князем, я решаюсь спросить:

– Как люди в Златограде примут меня?

Рион размышляет, затем поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня, и отвечает:

– В Златограде не примут с распростертыми объятиями сразу, но…

– А потом и не надо, – отрезаю я, отворачиваясь. – Лишь узнаю правду в твоих летописях – и обратно в сад. Мне там место.

Там меня ждут, и там я нужна. Рион задумчиво запускает пятерню в волосы, о чем-то размышляя, а затем спрашивает:

– Если бы вас не было, яблоки давно бы разворовали, я уверен. Но что в этом плохого, Веста?

Неожиданно серьезный тон князя заставляет меня перевести взгляд с неба на его лицо. Рион, поднявшись на локти, смотрит на меня сверху вниз. Его зеленые радужки, хранящие лисье плутовство, захватывают все мое внимание. Роща и небо меркнут на фоне, оставляя в моем поле зрения только одно – его глаза.

– От тщеславия и гордыни люди слепнут, мой князь. А зачем им еще молодильные яблоки, если не для того, чтобы стать красивее и потешить самолюбие?

– Пусть так. Но почему именно вы обязаны хранить эту добродетель? – Рион вновь ложится, но теперь на бок, лицом ко мне. – Разве не нашлось бы бравых молодцев, которые могли бы взять на себя эту ношу?

– Буду честна с тобой, – отвечаю, перекатываясь на бок, тем самым вдруг сокращая расстояние между нами. Ненадолго затаив дыхание, продолжаю: – Я знаю лишь то, что это истина: молодильные яблоки неприкосновенны, и мы трое должны оберегать их от людей. Наш долг – стержень нашей жизни. Почему я это знаю и откуда – мне неизвестно.

Внимательный взгляд пленяет меня, заставляя говорить откровенно, без прикрас и недомолвок. Рион находится в опасной близости, на расстоянии вытянутой руки.

«И как же жаль, что он ее не протянет», – мелькает слишком громкая, дурацкая мысль. Отчего-то жадно хочется человеческого тепла, пока внутри все дрожит от доселе незнакомого влечения – это второй мужчина, подле которого я нахожусь, за всю жизнь. И тут внезапный стрекот сороки звучит неподалеку. Рион вздрагивает и, присев, выпрямляется.

– Сорока – плохая примета, – бормочет он. Князь поднимается на ноги, слегка покачиваясь, и протягивает мне руку.

Хватаюсь за нее, вопрошая:

– Что не так с этой птицей? Чем она заслужила?

– Поверь мне, – Рион стряхивает с моего платья хвойные иглы, вглядываясь в ели, но так сороку и не находит, – с этой птицей все не так: приносит дурные вести на хвосте.

Прежде чем мы успеваем двинуться в сторону лагеря, из хвойной гущи раздается низкий протяжный рык. Сорока тут же вспархивает, выдавая себя, и улетает, разрывая воздух пронзительным криком. Я же настораживаюсь и внимательно смотрю по сторонам, невольно хватаясь за локоть Риона.

– Волк? – шепчу, чувствуя, как сердце ускоряется.

Рион, заметив мое беспокойство, сжимает мне ладонь.

– Не волнуйся, – говорит он мягко, – здесь волки на человека не бросаются. Они нас боятся больше, чем мы их.

Однако мы спешим покинуть чащу, не дожидаясь повторного предупреждения дикого зверя.

Шатры и дружинники вскоре показываются из-за елей, и мы оказываемся в лагере. Рион идет позади, провожая меня. Мы проходим мимо места на краю лагеря, где стоят привязанные лошади, мирно пощипывающие траву. Замечаю среди них Чернокрыла, но стоит коню оторваться от земли и повернуть голову к нам, как я с ужасом замечаю, что глаза его белые, с черными зрачками. Отшатываюсь и останавливаюсь, вглядываясь в лошадиную морду. Чуть не врезавшись в меня, Рион, проследив за моим взглядом, замечает коня.

– Что с Чернокрылом? Его глаза…

– Это не Чернокрыл, – ухмыляется Рион, – это конь нашего полководца Иринея, Вий. Значит, хозяин его уже в лагере. Нужно вас познакомить.

Рион слегка подталкивает меня вперед, и я нехотя двигаюсь под любопытным взглядом белесых глаз. Дружина приветствует князя короткими кивками или крепкими рукопожатиями, и если бы не его осанка, ровная как натянутая струна, и почти болезненная бледность кожи, его легко можно было бы спутать с одним из воинов. У каждого дружинника своя роль, согласно которой ему отведена работа, и ни Велимир, ни князь не тратят времени на излишние приказы. Рион хлопает одного из солдат по плечу, сдержанной улыбкой хваля за проделанную работу – тот закапывает костровые ямы, постепенно сворачивая привал. Со мной рать держит дистанцию, лишь изредка кидая вежливые приветствия.

– Ириней! – окликает его Рион. На зов князя оборачивается на вид немногим старше его мужчина. Я заглядываюсь на резкие, доныне незнакомые черты лица. Рион ускоряет шаг, обнимая полководца за плечи, как старого друга.

– Княже!

– Братец! Вовремя ты, уж волки вокруг кружат, пора выдвигаться.

В ответ Ириней усмехается. С долей растерянности наблюдаю за ними, пока Рион и воевода не разжимают рук. Приходится даже обиженно хмыкнуть, чтобы достопочтенный князь вспомнил о моем скромном существовании и представил полководцу.

– Ириней, познакомься, – прокашливается Рион и отходит в сторону, представляя меня: – Это Веста. Я так и не понял, кто кого сопровождает к Златограду. Словом, она – наша спутница.

Новый знакомый окидывает меня с ног до головы внимательным взглядом голубых глаз. Радужка излучает слабый, холодный свет, и мне даже кажется, что он похож на тот, которым сверкают глаза Милы или Бажены, – нечестивый. Если воевода был весел со своим князем, то при виде меня любой намек на улыбку исчез.

Игра в «гляделки» затягивается, и Рион прерывает ее своим настырным кашлем:

– Ну и ну, комарья развелось, – натянуто звучит князь, пока машет ладонью перед лицом, отгоняя видимых лишь ему насекомых.

– Спутница, значит? – насмешливо говорит Ириней, наклоняя голову.

За короткий промежуток времени я успела привыкнуть к тому, что люди меня не боятся, но чтобы недооценивать и нагло, неприкрыто рассматривать?

– У меня свои интересы, – приходится вскинуть подбородок и вытянуть шею, чтобы не терять зрительного контакта с полководцем, росту которого может позавидовать даже медведь, – делиться которыми я не намерена.

– Да ты что? – Самонадеянная, нахальная улыбка трогает мужские губы. Понятно, где они с Рионом нашли точки соприкосновения, – эта неслыханная наглость и бахвальство. Ириней складывает руки на груди, готовый мне ответить, и я уже было вспоминаю все известные мне проклятья, как вдруг Рион тушит пламя едва не разгоревшегося спора.

– Да, – твердо отрезает князь, делая шаг вперед так, что я остаюсь позади него и теперь выглядываю из-за плеча. – И ее интересы я клялся защищать жизнью до самого Златограда. Так что помоги, брат. В долгу не останусь.

Ухмылка стирается с лица полководца, и тот покорно кивает:

– Обещаю, мой князь. Как и всегда.

Как переменился! Глаза Иринея уже не кажутся такими чарующими, так и ткнула бы в них пальцами, да посильнее. Воевода отступает на шаг, но, заметив, как я напрягаюсь, прищуривается и с очередной усмешкой подмигивает. Его взгляд бросает вызов, а тонкие линии улыбки на губах так и провоцируют. Мои руки сжимаются в кулаки, а в груди поднимается волна возмущения.

– Не сейчас, – шепчет мне Рион. Ириней, едва сдерживая смех, делает вежливый кивок, небрежно извиняясь за свою выходку. Спокойно, но твердо князь обращается к своему полководцу: – Время для споров еще найдется, не гневите Богов.

Ириней лишь слегка кивает. Смиренно и безропотно он кланяется князю, на этот раз не паясничая, и удаляется.

– У вас что, соревнование – кто кого невыносимей?! – причитаю я, отодвигаю ткань у входа в шатер и захожу внутрь. – Сначала твои шуточки, теперь этот…

– Ириней? – Следом входит Рион и по-хозяйски падает на настил. Князь спокойно разминает плечи и шею, а затем продолжает: – Он ценный воин. Сохраняет ясный ум и чувство юмора даже в бою. Поверь, это порой важнее, чем чистая сила.

– Только вот ваше чувство юмора границ не знает. – Пытаюсь вернуть себе самообладание, скрещивая руки на груди. Но взгляд все равно скользит по напряженным княжеским плечам, и я на мгновение теряю нить мыслей.

– Прости, если это тебя задело, – неожиданно серьезно произносит князь с ноткой искреннего сожаления. – Смеются они или дерзят – все это пустое. Настоящего вреда здесь тебе никто не причинит.

– Я не то имела в виду. – Огорченный вид князя как рукой снимает раздражение, и я, не в силах подавить желание стереть след упадка духом, опускаюсь на пол рядом с Рионом и признаюсь ему в неочевидном: – Мне претит мысль, что я так долго жила с осознанием собственной силы, а здесь даже самому слабому нет до нее дела. Мой голос изничтожит хоть всех живущих в лагере, но им и дела нет, а я…

– …иначе защищаться не умеешь. – Блуждающий по полу взгляд устремляется к князю – стоит мне поднять голову, как я встречаюсь с хвойной чащей на рассвете, окунаюсь в туман, плутающий сквозь ельник. Я почти чувствую, как смолистое благоухание врезается в ноздри. Рион остужает мою злость, тут же зажигая новый, непонятный мне огонь. – Но тебе и не придется. Пока ты в мире людей, я – твой щит. А воротишься в сад, так щит и не потребуется.

Смутное, незнакомое чувство закрадывается под ребра, сковывая легкие, и перекрывает дыхание. Оно новое, не подернутое дымкой памяти, словно из прошлой жизни. Нет – я не испытывала такого никогда. Вокруг стирается все, и остается только он – лес вокруг расширенных зрачков.

– Отдыхай, – расплывается в улыбке Рион, наклоняясь ко мне так, словно хочет сообщить какой-то секрет. Щеку обдает теплым дыханием, и табун мурашек яркими вспышками пробегает по телу. – У Иринея самый отвратный юмор в лагере. Больше он тебя не побеспокоит. А уж чем тебя рассмешить, я найду.

Ударив ладонями по коленям, князь поднимается и направляется к выходу из шатра, бросая напоследок:

– Выдвигаемся через полчаса, до Златограда рукой подать.

И пока шуршит полог, закрывая вход за Рионом, рой противоречивых мыслей вьется в голове, подначивая сердце биться быстрее.

Дороги ведут нас всю следующую ночь вплоть до рассвета. К восходу из сизой дымки возникает величественная стена, отблескивающая первыми лучами солнца: Златоград. С высоты сердце мое сжимается от изумления: белокаменные стены венчают золотые башенки, крыши внизу искрятся насыщенным красным. Вдалеке раскидываются узкие улочки, вымощенные камнем и протянутые к самому сердцу города – к величественным княжеским чертогам. Дружина, единой вереницей приближаясь к городу, замедляется.

– Царевна Лебедь, – звонкий свист снизу выдергивает меня из раздумий. Я обращаю взгляд к Риону, который зовет меня с земли, – соизволите спуститься с небес на землю или так и будете смотреть на нас свысока?

– Спущусь, если замолчишь, – огрызаюсь в ответ, хотя внутри весело: озорная улыбка князя сверкает ярче крыш Златограда. Дружинники покатываются со смеху.

– Замолчу, если спустишься!

Оказавшись на земле, строю Риону недовольную гримасу, на которую он быстро отвечает:

– Городские ворота уже открыты для меня, но привлекать лишнее внимание к тебе не хочу. Дальше наш путь разделяется, но ненадолго. – Слова князя перекрывает нетерпеливое ржание Чернокрыла, жаждущего скорее оказаться в родном Златограде, в стойле, где ему наверняка уготовано мягкое сено. – Ты и Володарь войдете в город через малые ворота, путь удлинится, зато окажетесь прямиком в замке.

Я понимающе киваю. Из рядов дружинников на вороном коне выезжает Володарь, пришпорив молодого на вид жеребца, и выдает:

– Госпожа поедет со мной в седле?

Рион едва заметно напрягается, хотя его улыбка по-прежнему сияет.

– До ворот вполне себе безопасно лететь, в такую рань вам вряд ли встретится простой люд на пути. А от малых ворот до дворца рукой подать, спешишься и проводишь госпожу.

Под смешок Иринея, не укрывшегося от меня, Володарь согласно кивает, принимая указ. Рион, слегка толкнув поводья, пускает Чернокрыла вперед. Мы размыкаемся: дружина с князем направляется к главным вратам, а мы с Володарем – в обход.

Оруженосец болтает без умолку, повествуя о том, что Златоград – богатая столица, выстроенная на перекрестке путей. Я стараюсь отвлекаться на окружающую нас картину: вокруг города простирается смешанный лес, достаточно редкий, чтобы прошел человек. Взору льстит обилие причудливых бабочек и пчел, маленьких озорных птиц, названия которых мне неизвестны.

– Во дворце вам понравится, госпожа, – не унимается Володарь. – Нас, должно быть, князь Иван да Марфа встретят.

Его голос предательски спотыкается на незнакомом мне женском имени и наконец затихает. Не обладая глубокой проницательностью, я все же замечаю эту перемену и решаю уточнить.

– Кто такая Марфа? – спрашиваю я на свою голову.

Щеки Волода тут же алеют, он заливается краской по самые кончики ушей.

– У Великого князя Светогора советник есть, боярин Родион, – смущенно говорит он. – Марфа – дочь его, с отцом при дворе живет. Кожа словно фарфор, большущие глаза и длинные, густые косы цвета спелой пшеницы.

Не моргая, Володарь смотрит перед собой, словно вот-вот коснется лица Марфы. Его мечтательность так явственно читается в глазах, что кажется, он уже не здесь, а где-то далеко, рядом с ней. Но вот, пошатнувшись в седле, он возвращается в действительность, а я все лечу рядом, возвышаясь над ним, и спрашиваю:

– Сильно любишь ее, значит?

– Да, только без толку. – Залитое румянцем лицо постепенно бледнеет, и на нем появляется тень угрюмости. – Девица благородной крови, мне и ручку ее поцеловать не светит, ей, скорее, князь наш в мужья годится.

Я замечаю, как его пальцы судорожно сжимаются на кожаных поводьях. Очевидно, и речи не идет о запретной любви: девушке из мечт Володаря он сам безразличен, а ей, похоже, под стать Рион.

– А сам князь что? – срывается непрошеный вопрос с моих губ.

– Сам князь нелюдим. Никому, кроме брата и Иринея, думаю, не признается, но дружина наша все и так понимает, – потускневшим голосом отвечает Володарь, направляя коня левее, чтобы обогнуть город: вдалеке, в стене, показались малые ворота. – Со смерти матери он видел, как туго Великому князю, как сердце его неприкаянно и беспристрастно мечется. Когда Княгиня Василиса скончалась, говорят, унесла с собой в Навь часть души Светогора, а оттого он больше никого не полюбил. Этого наш княже и боится – полюбить и потерять. Каждую тризну[9] на нем лица нет, а уж сколько лет прошло…

Холодок пробегает по спине: за столь открытой улыбкой Риона прячется наполненное горем сердце, запертое ото всех. В голове представляется образ маленького белокурого мальчика, выросшего без материнской любви, и оседает тяжестью в груди. Что хуже: не знать ласки матери вовсе или потерять ее навсегда?

Я встряхиваю головой, но не могу избавиться от желания защитить этого мальчика. Пусть Рион, величественный князь, обещал стать мне щитом, я буду той, кто укроет его, ребенка, от всех бед: вернуть ему мать не в силах никто, но помочь его отцу выжить я могу. Рука невольно тянется к лукошку, где все время мирно покоится золотистый плод.

Володарь ударяет коня пяткой о подпругу, и тот припускает ходу, а я ускоряюсь следом. Больше не проронив ни слова, мы добираемся до малых врат. Спешившись, Волод направляется к ним.

Одной рукой держа коня под уздцы, второй оруженосец отстукивает по вратам ритм, должно быть, не простой – сигнальный. Я опускаюсь на землю и наблюдаю: стоит последний раз кулаку Володаря глухо, с силой ударить по вратам, как те отворяются изнутри.

Если Златоград казался прекрасен с высоты, то вблизи он, очевидно, еще краше. То, что открывается за стеной, поражает меня пуще прежнего: белокаменные дворы, ведущие к возвышающемуся на пригорке дворцу, верхушки золотых башен которого все еще ласкают первые лучи.

– Добро пожаловать в Златоград, – с гордостью выдыхает Володарь, провожая меня к широким лестницам. – И в самое его сердце – в княжеский дворец.

Кровля из черепицы глубокого красного цвета плавно спускается к мощеным дорогам, где каменные фигуры стражей, словно живые, стерегут входы. Витиеватые резные окна, обрамленные деревом, отражают свет и блеск всего города.

С малых врат открывается вид на небольшой дворик. Пересекая его, мы с Володарем оказываемся у массивных дверей на входе во дворец. Оттуда мы попадаем внутрь.

Широкие коридоры без окон сменяются лестницами, где в бойницах виден солнечный свет. Шаги эхом уносятся вглубь. Чем дальше мы проходим внутрь, тем отчетливее я ощущаю себя здесь чужой, с непривычки оглаживаю прохладные стены кончиками пальцев. Где-то там, в глубине, располагается библиотека, в летописях которой, возможно, на мои вопросы найдутся ответы.

Осматриваюсь, тут и там подмечая новые детали: каждый новый проход светлее предыдущего, и вот уже скоро, преодолев пару лестниц, замечаю, как помещения начинает освещать льющийся из окон свет. Пару раз нам встречаются служанки, странно вскинувшие брови при виде моих крыльев, но молча уступающие дорогу.

Я было подаю голос, чтобы узнать, куда мы направляемся, как мягкий, но звонкий голос доносится до слуха:

– Волод! – окликают оруженосца, и мы оборачиваемся. К нам спешит молодой мужчина со светлыми вьющимися волосами, которые мягко колышутся при каждом его шаге. Облик его резок и утончен, как будто выточен из того самого белого камня, что и стены дворца. В теплой улыбке я узнаю черты Риона, и все быстро сходится воедино, когда Володарь, склонившись, отвечает:

– Мой князь!

– Как я рад, что вы прибыли. Мое имя Иван, – спешно и радушно объявляет младший князь, тонкими пальцами хватая мою ладонь и сгибаясь в галантном поцелуе. Я не успеваю отдернуть руку, как глаза лезут на лоб, а Иван, не обратив на это внимания, переключается на Володаря: – Батюшка в сознании, держится. Я несказанно счастлив вашему появлению, хоть и до последнего сомневался, что задумка Риона увенчается успехом.

Скользнув по мне взглядом, князь, понизив голос, заговорщически добавляет:

– Хотя у него, очевидно, вышло даже больше, чем планировалось. Где мой брат? Я бы хотел поспешить к отцу.

Он ни капли не удивлен. И его совсем, ни на толику, не смущают огромные белые крылья за моей спиной.

– Мы направлялись к главному входу, надеясь встретить его там. – Володарь кивает на коридор, к концу которого мы так и не дошли.

– Что толку бегать друг за другом, – подытоживает князь, разворачиваясь в противоположную сторону, – если нам всем в одно место? Думаю, мы найдем брата у покоев отца.

Я согласно киваю, и мы с Володом следуем за князем. Коридоры становятся богаче и светлее: стены здесь белоснежные, украшенные портретами. Едва поспевая за быстрыми шагами князя, я успеваю лишь мельком взглянуть на изображенных на картинах людях, однако по схожим чертам понимаю: это родословная. И стоит мне это осознать, как яркий свежий холст со знакомым ликом заставляет замереть. Уже знакомые зеленые глаза глядят на меня, только недавно написанные красками. Князь Иларион.

– Я не спросил вашего имени, – слышу я Ивана, который остановился неподалеку, видимо заметив мое отсутствие. Он замер вполоборота, переводя добрый взгляд с меня на картину.

– Веста, мой князь, – отвечаю я, вспоминая краткий урок благопристойности от Риона.

– Мы с братом покажем вам каждый уголок этого дворца, милая Веста. Но сейчас нам стоит поспешить.

Мне удивительно видеть яркое различие между Иваном, на первый взгляд изнеженным, но добрейшим князем, и Рионом, теплинку в молве которого за эти дни я слышала лишь к Чернокрылу, зато несносные шутки – постоянно.

Наконец выходим в просторный зал со стражей у резных дверей. Там замечаем и самого Риона, который, похоже, успел обогнать нас и уже препирается с девушкой в роскошном сапфировом сарафане.

– Марфа… – шепчет Иван, слегка замедляя шаг. Когда мы подходим ближе, спор затихает.

Володарь, чуть опережая нас, первым приветствует князя и, неловко краснея, низко кланяется Марфе. Та лишь коротко кивает в ответ, но, заметив меня среди мужчин, вспыхивает.

– Что за нечисть ты привел в нашу землю?! – восклицает она, бросая на Риона взгляд, полный неприкрытой ревности и злости.

Вопрос звучит резко, как удар хлыста. Ждала его все эти дни, но коль он не следовал, я было позабыла, что мои крылья для кого-то удивительны и пугающи. Пока я стараюсь сохранить невозмутимость, Рион мгновенно хмурится – глаза его вспыхивают ледяным огнем, и он делает шаг вперед, вставая между мной и Марфой.

– Ее зовут Веста, и она не нечисть, а единственная возможность на выживание для Великого князя, – отчеканивает Рион. – Она та, кому я доверил свою жизнь. И если хоть кто-то осмелится проявить к ней неуважение, то придется иметь дело со мной.

Боярышня слегка отшатывается от его слов, ее губы поджимаются в тонкую линию. Она явно не ожидала такой резкости от князя и теперь молчит, не зная, как ответить.

– Я лишь задала вопрос, – наконец произносит она. – Не стоило так на меня бросаться.

– Тогда выбирай слова осторожнее, Марфа, – вмешивается Иван с оттенком укоризны. – Веста – наша гостья. Я бы даже сказал, гостья короны.

Марфа не опускает взгляд, напротив, он загорается дерзким огнем, и боярышня приподнимает подбородок. Украсив лицо ядовитой улыбкой, говорит:

– Хорошо, я поняла. Прошу прощения у короны.

Рион сохраняет невозмутимость, лишь кулаки сжимаются, выдавая скрытую ярость. Он не утруждает себя ответом, просто кивает, не придавая ее словам значения. Князь разворачивается к дверям, в немом приказе глядя на стражу, – один из солдат тут же отворяет вход в покои.

Иван касается моего плеча, легонько подталкивая вперед. Марфа же остается на месте, ее взгляд, полный тихой злобы и гордости, следует за нами, как за добычей. Понурый Володарь остается за дверьми, пока мы трое входим в спальню.

Спертый горечью болезни воздух щекочет ноздри, заставляя дышать осторожно и неглубоко. Сырость и затхлость будто впитались в стены, а тяжелая тишина нависает над комнатой, давя на грудь. В центре, под шелковыми паланкинами, располагается массивная кровать, на которой едва заметно шевелится исхудавший Великий князь Светогор. Его побелевшее лицо растворяется среди множества подушек, а слабое дыхание доносится сквозь мрак и холод, окутывающий умирающее пространство.

– Отец? – тихонько зовет Рион, присаживаясь на край постели. Ощущая себя чуждо, замираю в дверях. Великому князю совсем худо. Легкое благоухание лекарственных трав и сырость старого белья, пропитанного потом и давно не видевшего свежего воздуха, переплетаются с тяжелым духом, характерным для комнат, где долгое время царит недуг.

На зов сына Светогор кряхтя с трудом разлепляет заплывшие веки. Его взгляд сначала медленно блуждает по комнате, пока Великий князь пытается осознать, где находится. Пальцы на исхудавшей руке дрожат, но он все же пытается поднять ее, стремясь дотронуться до зовущего его сына.

– Рион… – Голос слабый, едва различимый, но в нем звучит эхо прежней воли, которая некогда управляла четырьмя княжествами. Он тянется к сыну, но, не успев его коснуться, взором цепляется за тень, стоящую у дверей. За меня.

Светогор смотрит прямо, словно видит морок.

– Кто… это? – срывается с его пересохших губ.

– Это Веста, отец, – тихо отвечает Рион, бросая на меня короткий ободряющий взгляд. – Расспросишь позже, а сейчас… вот…

Рион медленно поднимается с постели. Он отступает в сторону, освобождая мне место у изголовья. Иван мягко касается локтя, подталкивая меня вперед.

Не считая прожитые годы, я редко думала о смерти, но один лишь взгляд на Великого князя, неизбежно чахнущего от болезни, наталкивает меня на две мысли. Первая из них – я боюсь смерти.

Вторая – это неприятное, прокравшееся под ребра склизкое сожаление, что я и сестры имели мысли отказать Риону в просьбе дать яблоко. Древо, хоть и не имеющее мочи молвить, сказало все само: оно даровало плод, не наблюдая больного воочию; оно просто знало. А действительно ли мы охраняли его все это время, а не держали в заточении от тех, кто так нуждался в силе молодильных плодов?

Часть меня остается вариться в соку собственных мыслей, пока другая возвращается в действительность. Я шагаю вперед, запустив руку в покоящееся на поясе лукошко, и выуживаю переливающееся златом яблочко.

Рион мягко кивает, наблюдая за моими колебаниями. Светогор пристально смотрит – его глаза не отрываются от плода, который я держу в руках.

– Отец, это… – Голос Риона осторожно прерывает тишину, как будто он боится спугнуть хрупкую надежду, – то, что вернет тебе силы.

Светогор дрожащей рукой медленно тянется к яблоку. Его пальцы все еще слабые и холодные как лед. Я невольно задерживаю дыхание, когда чужая рука касается моей. Блекло-карие глаза, по-прежнему полные тревоги и неуверенности, на мгновение встречаются с моими. В них читаются мука и боль, смешанные с последним упованием на то, что все получится. Дрожа, он медленно берет яблоко и решительно подносит его к губам. Все в комнате, кажется, замирает, когда Великий князь делает первый укус.

Глава 6

Из летописей:

Златоград – сердце Златоградского княжества, столица четырех объединенных княжеств, что ныне составляют единое целое. С момента объединения Златоград пребывает под властью рода Чернецких, которые правят с умом и твердостью, удерживая равновесие между политической, военной и культурной жизнью земель. Здесь сходятся дороги купцов и воинов, звучат речи мудрецов и законы князей, укрепляя единство народов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мифическая птица в славянской мифологии, символ мудрости и пророчества. Предсказывает будущее.

Вернуться

2

Мифическая птица, которая поет чарующие песни, способные увести человека из реального мира в мир мечтаний. Ее песни могут привести к забвению и гибели.

Вернуться

3

Птица, чьи песни невероятной красоты могут как дарить счастье, так и сводить с ума.

Вернуться

4

Пространство, которое можно окинуть взглядом; горизонт.

Вернуться

5

В славянской мифологии дух-судьба, определяющий неудачу, несущая хаос.

Вернуться

6

В славянской мифологии образ земли как живой сущности и покровительницы, дарующей плодородие и защищающей все живое.

Вернуться

7

Воины у древних славян, участвующие в общинной жизни и защите родной земли.

Вернуться

8

Временное место стоянки или лагерь, где останавливали свой путь для отдыха, торговли или военных действий.

Вернуться

9

Древний обряд поминовения умерших у славян, включавший ритуальные игры, пиры и жертвоприношения в честь ушедших.

Вернуться