Александрия Уорвик
Северный ветер

Alexandria Warwick

THE NORTH WIND (#1 in The Four Winds series)

Copyright © 2022 Alexandria Warwick. All rights reserved

Cover copyright © 2024 Story Wrappers LLC.

© Гусакова К., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть первая
 Дом терний 

Глава 1

Небеса предвещают трагедию.

Они бледнейшего из серых тонов, но на восточном горизонте уже алеет пятно – знак восходящего солнца. Ширится, пропитывая облака, стекает дальше на запад, собирается в темные мазки среди ночных красок, что никак не растают. Съежившись в гуще заснеженных деревьев, я наблюдаю, как просыпается день, и страх прорезает в моем сердце трещины. Небо багровое, как пролитая кровь.

Как месть.

Я ожидала этого зрелища уже несколько дней. Все так, как гласят истории. Сперва распускаются кожистые шишки старого кипариса, растущего на городской площади. Три десятка лет дерево спало, и появление цветков вызвало среди людей переполох. Женщины бились в истерике, мужчины же с мрачными лицами стойко ждали неизбежного. Бутоны, затем истекающий кровью рассвет. Пока я мало что могу сделать. Ведь если верить небесам, в Эджвуд прибудет гость – и скоро.

Резкий ветер шелестит голыми, похожими на узловатые костяшки пальцев, ветвями. Плотнее кутаюсь в сшитый из лоскутов плащ, и все же вездесущий холод умудряется проскользнуть в прорехи.

Окутанная белым полотном, земля лежит в безмолвии, снег мягок и свеж, принесенный бурями, что дуют так часто, как сменяются лунные циклы. Пока я не стану думать о том, что грядет. Я сосредоточена на здесь и сейчас, на необитаемом клочке леса, где вокруг черные деревья с прогнившим нутром, и моя онемевшая от холода, затянутая в перчатку рука сжимает лук.

Выглядывая из-за ствола, с которого давным-давно содрали кору, я осматриваю окрестности. Две недели охоты – и я почти потеряла всякую надежду. Три дня назад, однако, я наткнулась на след дичи, еще свежий. Он привел меня сюда, за двадцать пять километров к северо-западу от дома, но самого лося я пока еще не увидела.

– Где же ты? – шепчу.

В ответ лишь воет ветер. Лес, лабиринт инея и снега, будто содрогается. Подогретое голодом отчаяние загнало меня глубже в его сердце, за пределы маленького очага цивилизации – никто не осмеливается жить на севере, где поблескивает река Лез. Меня ни на мгновение не отпускает страх, но будь я проклята, если себя выдам.

Глаз цепляется за движение. Появляется животное, одинокое, разлученное со стадом. Таков путь Серости. Походка зверя медленна, натужна, он явно волочет копыта, его передняя левая нога изогнута под неестественным углом. От зрелища к горлу подкатывает тошнота. Бедняга не виноват в своих страданиях. Вина за то лежит на темном боге, что обитает за Темью.

Едва осмеливаясь дышать, вытаскиваю стрелу из колчана, кладу пальцы на тетиву. Натягиваю, плавно и до конца, легонько задевая рукой челюсть, а тетивой – кончик носа. Лось роет снег копытом в поисках зелени, какой-то надежды, но никогда ее не найдет. Ему не придется долго страдать. Я убиваю чисто и мгновенно.

Но я не одна.

Я чувствую то, чему здесь не место. Глубокий вдох – и в легкие врываются запахи леса. Древесина. Лед.

Огонь…

Гарь. Полный пепла горн, раздутый от жара, едкого и нечистого. С каждым вдохом он обволакивает заднюю стенку горла, забивается в нос. Это предупреждение, и оно приходит с севера.

Внутри все застывает. Я обращаюсь в слух, стараясь уловить малейший необычный звук. Мышцы, готовые к бегу, сводит напряжением, и все же я заставляю разум успокоиться, обратиться к тому, что я знаю, а знаю я следующее: запах слаб. Я достаточно далеко от темного ходока, и у меня есть время, но действовать придется быстро.

Когда я снова смотрю на лося, он уже отошел так, что шанс убить его с первого выстрела стал еще меньше. А подобраться ближе – слишком велик риск. Если животное сбежит, я его никогда не поймаю, а припасов на долгую вылазку не хватит. Дома сплошные сухари, а от вяленого мяса остались жалкие крошки.

Так что я не промахнусь.

Меняю угол, поднимаю наконечник повыше.

Выдыхаю – и разжимаю пальцы.

Стрела со свистом взрезает холодный воздух. Лось вскидывает голову. Поздно. Стрела попадает точно в цель, глубоко входит в теплую плоть и все еще бьющееся сердце.

Итак, мы с сестрой увидим завтрашний день.

Поспешив к нему, я проверяю, мертв ли он. Величественную голову венчают массивные, бархатные на ощупь рога. Большие влажные глаза смотрят невидящим взглядом. Нос мягкий, несмотря на пронизанный морозом воздух.

Последние лосиные стада исчезли десятилетия назад, а этот умудрился забрести обратно в наши земли. От бедняги осталась лишь кожа на искореженных костях, и я задаюсь вопросом – а когда он вообще в последний раз ел? В Серости мало что процветает.

Я быстро начинаю свежевать животное ножом, с которым никогда не расстаюсь – последним из папиных пожитков. Отделяю от туши исходящие паром куски мяса, укладываю их в сумку так плотно, как только могу. Шкуру пропитывает кровь, капает из мельчайших отверстий. Пахнет медью. Рот наполняется слюной, безжалостно ноет бездонная дыра, которой стал мой желудок. Время от времени оглядываюсь через плечо, осматриваю окрестности. Краснота неба сменилась голубым.

Над медной вонью все еще витает запах горна. Или он становится ярче? Сунув руку во вспоротый живот туши, я вырезаю очередной кусок и кладу его к остальным. Руки от кончиков пальцев до самых локтей покрыты горячей кровью.

Отделяю печень, и вдали раздается вой, от которого волоски на коже встают дыбом. Орудую ножом быстрее. Выпотрошив живот, я перехожу к бокам. На поясе у меня висит маленький мешочек соли, но он защитит меня лишь от одного темняка или, может, от двух, но маленьких. Вот только вой переходит в рев, такой близкий, что содрогаются деревья, и я вся цепенею. Сердце подскакивает и в мгновение ока обрывается, бешено колотится в панике, на гребне черной волны.

Время истекло.

Оглядев себя, понимаю, что вся покрыта кровью лося. Несмотря на отвращение темняков к соли – и даже той, что содержится в крови, – запах привлечет их внимание, ведь они питаются живыми, хлещут змеиными языками, высасывая жизнь из самой души.

Меня насквозь пробирает парализующий холод. Бежать. Бежать быстро и далеко. Но кровь…

Дергаными движениями растираю руки снегом. Не оттирается. Скребу сильней, неистовей, и ветер доносит до меня предупреждение о лесном пожаре, что говорит о надвигающейся опасности. Ничего не выходит. Снег смыл часть, но не то, что пропитало плащ и перчатки.

Одним движением сдираю с мокрого от пота тела тяжелый плащ, сдергиваю окровавленные перчатки. Стискиваю зубы, пронзенная болезненной дрожью. Ужасно холодно. Смертельно, если я не буду осторожна. Достаю сухую шерстяную тунику, в которую заворачиваю флягу с вином в сумке, грубыми рывками натягиваю через голову. Воздух, колючий, как осколки стекла, подстегивает движения. Клянусь богами, не для того я две недели шастала по бесплодной пустоши, чтобы помереть. Если я не вернусь с пищей, Элору постигнет та же участь.

Сняв промокшие вещи, я запихиваю их под истекающий кровью труп, затем взбираюсь на самое высокое дерево, какое только могу найти. Вымерзшая кора впивается в и без того истертые ладони. Вверх, к самой далекой от земли ветке, что стонет под моим малым весом. Это, полагаю, плюсы голодания, пусть и жуткие. Множество веток и коричневая туника неплохо скрывают меня из виду.

Мгновение спустя в лесную ложбину вваливается темняк, но я не могу разглядеть его. Лишь обрывки теней. Черные потеки, что будто струи крови, на белом фоне. Некоторое время он рассматривает мертвого лося, затем проходится по окрестностям. Сопение заставляет меня застыть на месте. Стискиваю челюсти, чтобы не выдать себя стуком зубов.

Темь – барьер, отделяющий Серость от прилегающих Мертвых земель, – якобы сдерживает темных ходоков, привязанных к тому свету. Горожане говорят о дырах в барьере, трещинах, что позволяют искалеченным душам вернуться в мир живых, питаться теми, кто еще дышит. Я не видела дыр сама, но если так и есть, то не могу сказать, что виню их. Все вертятся как могут. Лгут, воруют и не собираются извиняться. Я – уж точно.

С течением минут пальцы коченеют, ноют от боли, кончики начинает покалывать. Со скрипом суставов стискиваю кулаки и прижимаю их к теплому животу.

Темняк обнюхивает открытую, набитую мясом сумку. Эти твари не живые на самом деле, не настолько, чтобы нуждаться в пище и сне, но я все равно чувствую укол страха: лось – мое спасение. Он должен унять сосущее ощущение в животе. Из шкуры выйдет новый плащ для Элоры, хотя мой совсем уже разошелся по швам. Рога пойдут на инструменты. Таков, по крайней мере, план.

В конце концов тварь уходит. Жду минут десять, затаив дыхание. Воздух больше не обжигает огнем. Только тогда я слезаю с дерева, натягиваю плащ и перчатки, потираю ладони, чтобы согреть онемевшую плоть.

Половина мяса все еще ждет, когда я отделю ее от источающей пар туши. Запас пищи на два месяца. Как ни обидно оставлять хоть кусочек, нельзя рисковать и тратить время. Собранного хватит на месяц, и если мы с Элорой будем осторожны, то сумеем растянуть дольше. А на останки, может, наткнется еще какой оголодавший зверь.

Взваливаю сумку на спину и начинаю обратный путь в двадцать пять километров к Эджвуду, кряхтя под тяжестью ноши, утопая в мягкой земле изношенными ботинками. К пятому километру ступни, лицо, руки теряют чувствительность. В уголках глаз замерзают слезы, причиняя ужасную боль. Ветер не стихает, скольким бы богам я ни молилась, но они должны знать, что я утратила веру. В ноги просачивается тупая боль. Холод настолько всепоглощающ, что дыхание перехватывает прежде, чем оно успевает покинуть тело.

На дорогу уходит целый день. Вечер окутывает мир темнотой, погружает его в глубокие, окрашенные фиолетовым сумерки. Когда остается каких-то три километра, я слышу звук. Низкое, жалобное блеяние бараньего рога, что разносится по долине и заставляет сердце биться с чудовищной скоростью. Небо предвещало трагедию – и оно не ошиблось.

Северный ветер уже здесь.

Глава 2

Давным-давно Серость была известна как Зелень. Три столетия назад этот край, эта земная твердь была самим воплощением жизни: обильная и цветущая, с прозрачной водой, журчащей по гладким камням, со стадами лосей и оленей, с дикими зайцами и певчими птицами, такими как крапивник, в честь которого меня назвали. Голода не было – никто не знал недостатка пищи. Города процветали, их богатство затрагивало даже отдаленные поселения. Даже рек было множество, их течения устремлялись на юг, к низинам, полным форели, пресноводных моллюсков, которых ловили и продавали вдоль берегов. А болезни?.. Их тоже не было. Люди старели, толстели, счастливые, и умирали во сне. Я не помню тех времен, ведь тогда я еще не родилась.

Изменения произошли не сразу. Скорее, как луна, что созревает, а затем убывает, угасая. С годами лето стало коротким, а зима все тянулась, суровела. Чернело небо. Солнце, скрывшись за горизонтом, не показывалось месяцами.

Тогда возникла Темь, словно воздвигнутая призрачными руками. Никто не знал, ни откуда она взялась, ни зачем нужна. Возникли темные ходоки, воплощенные кошмары. Мы их прогоняли, но они возвращались толпами, ордами, сгущающимися тенями. В конце концов землю окутала зима, и даже солнцу оказалось неподвластно растопить ее ледяную корку.

И вот так Зелень перестала быть благодатной. Эджвуд и окрестные города начали голодать, их посевы засохли, реки покрылись льдом, скот пал. В непроходимых Мертвых землях, за Темью, якобы обитал бог, изгнанный с тремя своими братьями на окраины нашего мира. Их называют Анемои – Четыре ветра, – которые приносят на землю времена года. В те сумрачные года слухи обретали сердца, напитывались дыханием, оживали. Он именует себя Борей, Северный ветер: тот, кто призывает снега и холод. Но всем, что живет в Серости, он известен как Король стужи.

Примерно через час добираюсь до Эджвуда. Скромный городок – россыпь соломенных крыш и вымерзших, облепленных грязью жилищ – окружает невысокая каменная стена, заваленная снегом. А еще стену венчает толстый слой соли. По лесу темняки бродят свободно, но внутри защитного кольца я в безопасности.

Внутри стены никто не шевелится. Ставни закрыты, свечи погашены. В трещинах и промежутках разбитой мостовой сгущаются тени, разрастаются по мере того, как сумерки переходят в настоящую ночную черноту. Проходя мимо одного общественного ведра соли, висящего на столбе, быстро пополняю запас. Шагаю дальше, вверх по дороге, сумка за спиной хлюпает сочащейся кровью. Звук рога был первым предупреждением. У нас с сестрой не так много времени на подготовку.

Переулок выводит на пустынную расчищенную площадь, где растет кипарис. Один вид круглых шишек заставляет ускорить шаг. Вокруг площади по снегу змеятся тропинки, серая и влажная, растоптанная земля.

Наш домик стоит на вершине холма, наполовину скрытый давно засохшими деревьями. Спешу войти в дверь, пинком ее захлопываю за собой, зову:

– Элора?

Жар от горящего очага согревает онемевшую кожу лица. Деревянные половицы скрипят под ботинками, я оставляю лук и колчан у входа, прохожу в глубь тесного жилья. В нем всего три комнаты, и поиски занимают меньше десяти ударов сердца.

Дом пуст.

Иногда Элора проводит время на участке пожилой соседки, помогает с мелкими делами. Но, выглянув за дверь, я вижу, что окна ее дома темны. Она либо спит, либо тоже отсутствует.

Иду на кухню, опираюсь на потертый шаткий стол, чтобы не упасть. Пропитанная кровью сумка шлепается на пол с глухим стуком. Слышу его как сквозь пелену. Ощущаю свое тело как сквозь пелену. Король стужи не мог прибыть так быстро. Еще слишком рано.

Первый сигнал возвещает, что король перешел в Серость. Темь в нескольких часах пути даже верхом на лошади, а наш домик располагается дальше всех от въезда в городок, крошечный и почти незаметный. Или я ошибаюсь? Если он забрал Элору, я осталась ни с чем.

Разум будто скован льдом. От холодного, черного, чистого ужаса ноги примерзают к полу. Если король избрал Элору жертвой, как давно он явился? И когда они отбыли? Почему городок не вверх дном? Они отправились бы на север. Я все еще могу их догнать, если брошусь бегом, хотя все еще могу взять лошадь мисс Милли. У меня есть лук. Пять стрел в колчане. Горло, сердце, живот. Если попаду в них одновременно, будет ли этого достаточно, чтобы убить бога?

Задняя дверь открывается – на пороге возникает моя сестра, стряхивая снег с шерстяной шапки.

Облегчение столь колоссально, что у меня подгибаются колени, с грохотом бьются о затрещавшие половицы.

– Ах ты… – срывается с губ. – Никогда так не делай!

Элора, само собой, понятия не имеет, о чем я. Она застывает, так и не закрыв дверь, откуда сочится холод, и милое круглое личико озадаченно морщится.

– Что не делай?

– Не исчезай!

– Чепуха, Рен. – Сестра шмыгает носом, смахивает снежинки с плеч. Длинная, растрепанная коса цвета сосновых шишек свисает до самой талии. – Я ходила за дровами для очага, а то почти кончились. Кстати, топор все еще сломан.

Точно. Еще одна задача из целого списка. Нужно сделать новую рукоять, но для этого нужен топор…

Шумно выдохнув, я поднимаюсь на ноги, бросаю взгляд на закрытый посудный шкаф. Отворачиваюсь от него, заметив неодобрение Элоры, но в горле до боли пересыхает.

– Обещай, что не исчезнешь, ничего мне не сказав.

Ноги несут меня к противоположной стене. Расхаживаю туда-сюда. Занимаю себя чем-то. Эдакий способ почувствовать, будто я по-прежнему что-то контролирую.

– Я думала, он тебя забрал. Была готова украсть чужую лошадь. Прикидывала, как убить того, кто не способен умереть.

– Какая ты драматичная.

Как будто бояться за сестру – это какой-то пустяк.

– Нет. Я…

«Лютая» приходит на ум. По словам мамы, я даже на свет появилась далеко не мирно. Повитухе пришлось выдернуть меня из утробы, так рьяно я упиралась.

Драматизировать – это для тех, кто лишен воображения.

– Целеустремленная, – мягко заканчиваю я, заправляя прядь темных волос за ухо.

Элора хмурится. Почти уверена, что этому сестра научилась у меня. Мы одинаковые, и все же наши сердца поют в разном ритме. Ее темные глаза – полные живительного тепла угольки. Мои же холодны, недоверчивы, настороженны. Ее кожа глубокого цвета умбры безупречна. Мою же на правой щеке уродует бледный выпуклый шрам. Волосы Элоры прямехонькие, а мои же имеют неприятную привычку завиваться. Она моя близняшка – и полная противоположность во всех отношениях, несмотря на почти как две капли воды похожую внешность.

Смотреть на Элору – все равно что в зеркало, которое показывает ту, кем я была раньше, до того, как мы осиротели. А теперь? Ну… Мои руки оказывались в крови куда больше раз, чем хотелось бы признавать. Я убивала, продавала свое тело, воровала снова и снова, и все ради крохи еды, тепла или жалкой монетки, или сушеных трав, которые Элора обожает в готовке, такой мелочи, но редкости и ценности для нее.

Элора ничего не знает. Она бы никогда не выжила в Мертвых землях. Она слишком мягкая для этого мира, слишком добрая. Она моя младшая сестра, светлая половина, и я должна защищать ее любой ценой.

– Суть в том, – твердо говорю я, – что нам нельзя здесь оставаться.

На сборы не уйдет много времени, пожитков-то капля.

– Чего? – Элора отступает на шаг. – Когда это ты решила?

– Только что.

Вдруг выгорит. Отправимся на юг, запад, восток. Куда угодно, лишь бы не на север, где лежат Мертвые земли.

Губ сестры касается слабая улыбка.

– Ну конечно же.

– Пойдем со мной, – разворачиваюсь, тянусь к ее тонким рукам. – Покинем это место навсегда, оставим все позади, начнем все заново где-нибудь в других краях…

– Рен, – Элора спокойно разжимает мои пальцы. Она всегда была куда более уравновешенной, чем я. – Ты же знаешь, что мы не можем.

Любая женщина, решившая сбежать от Северного ветра, окажется предана смерти. Он является каждые несколько десятилетий. Приходит, крадет одну женщину, уводит ее за Темь по неведомым причинам. Это жертва, как гласят истории. Одна должна пострадать, дабы другие могли жить. В этой жизни я мало что и кого люблю, кроме Элоры. И гадаю, не столкнусь ли скоро с еще бо́льшими страданиями.

– Мне плевать, – шиплю я, и к глазам подкатывают колючие слезы. – Если он тебя заберет…

Взгляд сестры становится мягче.

– Не заберет.

– Ну ты и дурочка.

Глупая, наивная дурочка. Элора – самая красивая среди женщин нашего поселения. Раз в две недели кто-то обязательно просит ее руки. А она до сих пор, не знаю почему, никому не ответила «да». То, что ее, как меня, не тревожит приближение угрозы, лишь показывает, насколько различны наши приоритеты, и проясняет роли, в которые мы вжились спустя столько лет. Зачем Элоре волноваться, если рядом я, которая ее защитит? Но даже мне не дано предстать перед богом и победить.

Элора подходит к ящику, где мы храним запасы солонины. Приоткрыв крышку, оглядывает скудное содержимое – от силы на несколько дней, – затем сует мне в руку несколько полосок мяса.

– Поешь, пожалуйста. Наверняка голодная после пути.

– Мне плохо.

– Тогда сядь. Вдруг поможет.

Да не стул мне нужен.

Напряжение так глубоко во мне укоренилось, что отделить себя от него уже невозможно. И потому я тянусь к шкафчику, в котором хранится вино, достаю бутылку и откупориваю. Едва напиток смачивает язык, тугой и колючий узел в основании позвоночника распутывается, к разуму возвращается капля ясности. Еще два жадных глотка, и я успокаиваюсь.

– Рен. – И тишина.

Стискиваю пальцы на горлышке бутылки. Отхлебываю еще, скалю зубы в гримасе, когда жжение усиливается, прокатываясь горячей волной прямиком в желудок.

– Мне не нужно твое осуждение. Не сейчас.

– Это ненормально.

И она еще смеет говорить, что нормально?

Я фыркаю, ощерившись.

– Жертвовать женщин мстительному богу – тоже. Мы делаем, что должны.

Сестра вздыхает, когда я отворачиваюсь и возвращаю вино в шкафчик. Я не обращаю на нее внимания. Этот разговор всегда неизменен. Элора просит то, чего я не могу ей дать. Требует от меня слишком многого.

В глубине души я знаю, что она права. Я в полном раздрае. Могу охотиться и рубить дрова целый день напролет, но когда приходит время говорить о чувствах, я хватаюсь за бутылку. Так случилось после смерти родителей, и так происходит каждый день с тех пор.

Сунув руку во внутренний нагрудный карман плаща, достаю сложенный отрез шерсти цвета неба.

– По пути встретила торговца. Ты упоминала, что шарф износился.

При виде подарка глаза сестры загораются. Вещей-то у нас негусто.

– Что это?

Она ахает от восторга, разворачивая шарф и обнаруживая замысловатые узоры на обоих его концах. Они напоминают большие волны на огромном море, хотя мы в жизни не видели никаких больших водоемов, кроме Лез, реки, которая отделяет Серость от Мертвых земель и которая вечно скована льдом.

– Он прекрасен! Спасибо! – восклицает Элора, тут же оборачивая шарф вокруг изящной шейки. – Как я выгляжу?

– Прелестно. – Есть ли вообще другое слово, что описало бы мою сестру? Синий подчеркивает цвет ее кожи. – Теплый?

– Очень. – Элора поправляет ткань и вдруг медлит. – А это что?

Она указывает на книжку размером с ладонь, торчащую из переднего кармана моего плаща.

Я замираю, ломая голову в поисках объяснения.

– А, это? Да ерунда.

Элора выдергивает книжку из кармана, изучает тоненький томик. Такой старый, что обложка скреплена с листами жалкими ниточками. Сестра наугад открывает страницу.

– Любовная история? – Элора сверкает улыбкой. – Не знала, что тебе такое нравится.

Мои щеки заливает румянец.

– Вообще-то не нравятся. Но торговец назвал приятную цену.

Объяснение рисует картину и близко не похожую на правду.

– А-а, – отзывается сестра. Мол, тогда понятно.

Пусть верит во что хочет. Я никогда не давала ей повода думать иначе. Большинство книг в доме – мои. Почти все – любовные. Сестра-то читает редко, и потому очень легко прятать написанные на страницах истории под плотными тканевыми обложками. Последнее, что мне нужно, это чтобы Элора открыла для себя «Страсть короля» или что я сейчас читаю.

Рог издает тоскливый стон второй раз, сотрясая стены домика.

Я пристально смотрю на Элору. Она так же глядит в ответ.

– Уже скоро, – хрипло произносит сестра.

Стискиваю кулаки, чтобы унять дрожь. Вспоминаю рассказы. Вспоминаю, что после этого вечера в Эджвуде станет на одну женщину меньше. Король стужи и так отнял у меня столько всего – и смеет угрожать, что отнимет еще кое-что, самое любимое.

– Элора, прошу, – голос срывается. – Ты не обязана.

Я ни перед кем не преклоняю колено, но буду умолять сохранить сестру и ее жизнь. Моя собственная не имеет значения. Я не из тех, кого приносят в жертву королю. Со шрамами я нежеланна.

– Все будет хорошо, – обогнув стол, Элора заключает меня в теплые объятия. Ее волосы благоухают шалфеем, сладким и землистым. – Вот увидишь. Сегодня, когда король уйдет, мы с тобой испечем торт и отпразднуем. Как тебе?

Устремляю на нее прищуренный взгляд.

– А как это мы испечем, если у нас кончилась мука?

И сахар. И, что уж тут, вообще все необходимое. Из снега и камней торт не приготовишь.

Элора лишь загадочно улыбается.

– Есть способы.

Я и правда люблю торты, но обещания недостаточно, чтобы развеять мою тревогу.

– Не нравится мне это, – бормочу я.

Смех Элоры звучит перезвоном колокольчиков.

– Рен, тебе почти все не нравится.

– Неправда, – я тщательно выбираю, к чему проявлять интерес, вот и все.

– Пойдем, – сестра тянет меня к входной двери, снова надевая шапку, и набрасывает мне на голову капюшон. – Мисс Милли, думаю, понадобится помощь с последними приготовлениями. Все должно быть безупречно.

Дабы поприветствовать Северного ветра, горожане устраивают великий пир в его честь. По задумке, застолье должно состоять из многих блюд и быть неприлично роскошным, будто стать той самой, которую унесут в Мертвые земли, – это повод для празднования. Возможно, когда-то так и было. Но реальность такова, что Эджвуд с каждым годом увядает. На промерзшей земле ничего не растет. Хлеб безвкусен. Весь скот, кроме считаных отощавших коз, погиб.

И потому «великий пир» оказывается лишь немногим лучше нищенского. В Эджвуде нет ни огромного бального зала, чтобы принять там короля, ни молочного поросенка, чтобы запечь на вертеле, ни экстравагантных блюд из мяса в глазури или нарезанных кубиками кореньев. Твердые вечнозеленые ягоды избавляют от косточек и перетирают в терпкий, кислый соус цвета крови. Еще подают суп – подсоленную воду, приправленную увядшими травами. А мясо, старая козлятина, – это вообще самое неаппетитное, что я видела в жизни.

Надеюсь, король им подавится.

Угощение, может, ему и не по вкусу, но приходит он сюда не за едой. Семь незамужних женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти, прекрасные и невинные, собираются в ратуше, где накрыт для вечерней трапезы стол, а в каменном очаге горит пламя. Они одеты в лучшие наряды: шерстяные платья, стянутые на талии, длинные теплые чулки, стоптанные парадные туфли. Волосы вымыты, расчесаны, заплетены в косы. Обветренная кожа смазана маслами и цветными кремами, чтобы скрыть изъяны. Криво усмехаюсь. Мой-то так легко не скрыть.

– Как я выгляжу?

Оборачиваюсь на голос Элоры. Ее гибкую фигурку облегает темно-синее платье до колен, которое я сшила несколько лет назад, черные чулки подчеркивают стройные ноги. Она потрясающа. Всегда такой была. Завитая темная бахрома ресниц. Ротик словно бутончик розы.

Несмотря на попытки придать голосу твердость, выходит лишь сиплое:

– Как мама.

Глаза Элоры наполняются слезами. Она кивает, всего раз.

Чем дольше я смотрю на свою милую сестру, тем сильнее у меня сводит все нутро. Он ее заберет. Она слишком прелестна, чтобы ускользнуть от его внимания.

Мисс Милли, женщина средних лет, которая любит сплетничать столь же сильно, как сбегать от мужа, выходит из кухни с парой деревянных кувшинов. Явно плакала – выдают покрасневшие глаза и щеки. Среди семерых ее старшая дочь.

– Бокалы! – рявкает на меня мисс Милли.

Я наполняю бокалы на столе водой. Руки, чтоб их, дрожат. Женщины жмутся в углу, словно стадо ланей на холоде. Они молчат. Что тут скажешь? К концу трапезы одна будет избрана – и больше не вернется.

Младший сын мисс Милли, мальчик двенадцати лет, зажигает последнюю свечу. За закрытыми ставнями, снаружи, на площади, толпятся в ожидании короля горожане. В последний раз он являлся более тридцати лет назад. Он забрал за Темь девушку по имени Лира, рыжеволосую и кроткую. Ей было всего восемнадцать.

Разглаживаю складки на белой скатерти и вдруг слышу – цокот копыт по камню.

Тишина так густа, что можно задохнуться.

Женщины, сбившись еще плотнее, хватают друг друга за руки. Ни одна не издает ни звука. Даже не дышат. Мы с Элорой встречаемся взглядом через весь зал.

Я могла бы. Взять сестру за руку, сбежать через кухонную дверь. Темный бог даже не узнал бы о существовании Элоры.

– По местам, – шипит мисс Милли, жестикулируя, чтобы женщины расселись за столом.

Пространство внезапно заполняется звуками – скрежетом стульев, шелестом ткани и ужасным «цок, цок, цок» все ближе и ближе. Откуда-то доносится едва слышное:

– Пожалуйста…

На полпути к Элоре мисс Милли ловит меня за руку. Ногти больно впиваются в кожу. Не могу высвободиться.

– Отпусти.

Темные глаза Элоры, устремленные на двери, обрамлены белым.

– Поздно, – выдыхает мисс Милли.

Пряди с проседью прилипают к круглому потному лицу. Морщинки у рта становятся глубже.

– Нет. Еще есть время. Одолжи нам лошадь. Я и твою дочь с собой заберу. Вернемся, как только…

Шаги.

Мисс Милли разворачивает меня, пихает в угол, и двери распахиваются. Петли визжат, словно изувеченный зверь. Женщины за столом вздрагивают, вжимаются в стулья, когда в проем врывается ветер, гасит половину ламп и погружает все в почти полную темноту. Замираю у дальней стены, во рту сухо.

В зал входит высоченный мужчина, чернее черного на фоне теней. Один, в плаще и капюшоне.

Чтобы не задеть притолоку, гостю приходится наклониться, ведь у всех построек здесь низкие наклонные потолки для сохранения тепла. Когда он выпрямляется, его макушка задевает балки, под капюшоном клубится тьма. Два крошечных всплеска, отблеск отраженного света в глазах – вот и все, что я вижу. Гость слегка поворачивает голову вправо, мельком оглядывает обстановку.

Мисс Милли, долгих ей лет, шаркает вперед. Лицо ее побелело от ужаса.

– Милорд?

Зияющая чернота устремляется в ее сторону. Кто-то ахает.

Но гость лишь откидывает капюшон рукой в перчатке, открывая лицо столь щемящей красоты, что я не могу на него смотреть и вынуждена отвернуться. Однако утекает всего несколько ударов сердца, и я вновь устремляю на него взгляд, привлеченная некой непонятной тягой изучить его внимательнее.

Лицо будто высечено из алебастра. Слабый свет ламп падает на гладкий лоб, угловатые скулы, прямой нос, острый подбородок. А рот… Ох. Я еще никогда не видела у мужчины столь женственных губ. Угольного цвета волосы, собранные в короткий хвост на затылке, словно поглощают свет. Глаза, морозные, лучисто-голубые, как ледник, светятся пронзительной силой.

Стискиваю зазубренный нож из тех, что сложены на маленьком приставном столике рядом с кувшинами. Не смею даже дышать. И не могу, кажется, учитывая обстоятельства. Зал окутан полной напряжения тишиной.

Король стужи – самое прекрасное, что я видела в жизни, и самое ужасное. Мне было всего пятнадцать, когда мы с Элорой, недавно осиротевшие после смерти родителей от голода, познали истинную тяжесть одиночества, когда впереди, словно бесконечная черная дорога, тянулись полные страха годы. Тогда я взялась за лук. Тогда я принялась уничтожать темняков, чтобы Элора спала с чистой, незапятнанной смертью совестью. Собираю все силы в кулак, чтобы не сорваться, не вонзить нож прямиком королю в сердце. Если оно у него, конечно, есть.

Еще шаг в глубь зала, и женщины поспешно вскакивают на ноги. Король стужи даже не заговорил. Нет нужды. К нему и так приковано все внимание женщин – и мое. Мы к этому готовы.

Судя по тому, как вздернулась в холодном отвращении его верхняя губа, он недоволен отсутствием радушия. Гладкие черные перчатки обтягивают крупные руки второй кожей. С широких плеч свисает тяжелый плащ, который король снимает, обнажая отглаженную тунику цвета грозовой тучи, с серебряными пуговицами, что прочерчивают линию до самого воротника, обнимающего шею, словно удавка. На ногах короля – плотно прилегающие темно-коричневые бриджи и потрепанные сапоги. На поясе висит кинжал.

Взгляд падает на правую руку короля. Она сжимает древко копья с каменным наконечником. Миг назад его не было и в помине, я уверена. Когда мгновением позже оно вновь исчезает, у нескольких женщин вырывается вздох облегчения.

Расслабив пальцы, выпускаю из них нож, чтобы он упал.

Его резкий стук о пол заставляет мисс Милли очнуться, взяться за дело. Она забирает у короля плащ, вешает на крючок рядом с дверью, затем выдвигает стул во главе стола. Ножки скребут по полу, и Король стужи усаживается.

Женщины тоже занимают места.

– Добро пожаловать в Эджвуд, милорд, – робким голоском начинает мисс Милли. Бросает быстрый взгляд на девушку, сидящую первой слева от короля – свою дочь.

Женщины тянули палочки, жребий, какой несчастной выпадет быть к нему ближе. Элора, к счастью, на дальнем конце стола.

– Надеемся, вам придется по вкусу трапеза, которую мы для вас приготовили.

Король равнодушно оглядывает угощение.

– К сожалению, в последние годы урожай скуден.

Ну то есть вообще отсутствует.

– Суп – одно из наших главных блюд…

Король молча поднимает руку, и мисс Милли затихает, сглатывает так, что вздрагивают обвисшие щеки. И этого, решает он, достаточно.

Этот ужин – самый долгий и мучительный на свете. Никто не заговаривает. Женщин я могу понять. Ни одна не желает привлечь внимание короля. Но нашему гостю нет оправдания. Неужели он не видит, что мы отдали ему всю ту малость, что у нас была? И что, ни словечка благодарности?

Вот урод.

Элора едва притрагивается к еде. Склоняется над тарелкой, пытаясь казаться меньше – по моему совету, – однако это не ускользает от Короля стужи. Потому что именно на ней останавливается его взгляд, раз за разом.

Желудок сводит приступами тошноты. Нервы на пределе, вот-вот сдадут. Я ничего не могу сделать, совсем ничего. Когда грудь сдавливает так, что вот-вот лопнут легкие, я удаляюсь на кухню, дрожащими руками выхватываю заткнутую за пояс фляжку, делаю большой глоток. От жжения аж глаза щиплет, но оно будто дарит мне избавление, спасение. Следовало бежать, когда у нас был шанс. Теперь уже поздно.

Трапеза тянется мучительно медленно, я разливаю вино. Женщины жадно его поглощают, бокал за бокалом, на бескровных губах алеют красные капли, щеки заливает румянец. У меня сводит горло от невыносимой жажды. Не прошло и половины ужина, а фляжка уже пуста.

В какой-то момент меня посылают за вином в погреб. Пользуюсь короткой передышкой, чтобы просто… посидеть. Подумать. Я настолько отчаялась, что даже возношу коротенькую молитву. Пыльные бутылки расставлены аккуратными рядами. Как долго они здесь? Столетия? Вино впустую тратят на Короля стужи. А надо бы на празднования, свадьбы, дни рождения. Не на похороны, обставленные как торжество.

– Рен, – наверху лестницы возникают чулки мисс Милли. – Что так долго?

– Иду-иду.

Ее шаги затихают.

Возвращаюсь в зал, снова наполняю бокалы. Король стужи едва ли притрагивается к вину. Да и к лучшему. У меня нет никакого желания прислуживать ему как бы там ни было, кроме как выпроводить его за дверь.

Мисс Милли моих чувств не разделяет.

– Милорд, вино вам не по вкусу?

Тревога в ее голосе вызывает у меня тошноту. Не сомневаюсь, мисс Милли верит, мол, если уважит короля как следует, он выберет не ее дочь, а другую.

Вместо ответа он подносит багряную жидкость ко рту и осушает бокал. Над краем тускло вспыхивают глаза. Как будто в зрачках отражается не сам свет, а лишь его остатки.

И мне ничего не остается, кроме как прислуживать. Подхожу к Королю стужи, лью вино в его бокал. Наши руки случайно сталкиваются, и вино хлещет гостю на колени.

Кровь застывает у меня в жилах.

Взгляд короля медленно переползает от расплывшегося по тунике пятна к кувшину, который я по-прежнему держу в руках, затем останавливается на моем лице. Бледно-голубые глаза источают всепоглощающий, безжизненный холод, что пробирает меня до мурашек даже там, где кожа навеки сморщена. Шрамы утратили чувствительность, но, клянусь, их покалывает так, будто своим вниманием король дотронулся до меня физически.

– Извинись перед королем! – пронзительно взвизгивает мисс Милли.

Что такое капля вина по сравнению с потерей жизни?

Нет, пожалуй, я оставлю извинения при себе. Все равно не представляю, что для него они чего-то стоят.

– Только если он извинится за то, что крадет наших женщин.

Кто-то ахает. Похоже, что Элора. Король изучает меня, словно маленького зверька, но я не добыча.

– Милорд, приношу извинения за ее абсолютно отвратительное поведе…

Он вскидывает длинные пальцы. Мисс Милли тут же осекается, бледная, как рыбье брюхо.

– Как тебя зовут? – тихое.

Титул отражается в голосе. Низкий, глубокий, но в то же время пронизанный пугающим отсутствием чувства.

Когда в ответ я молчу, несколько женщин неловко ерзают. Под порывами зимнего ветра скрипят стены. Несмотря на огонь в очаге, стремительно становится холоднее. Северный ветер, может, и бог, но я не сломаюсь. На худой конец, у меня есть гордость.

– Ясно, – король постукивает пальцем по краю стола.

Женщина по его правую руку вздрагивает.

– Рен, милорд. Ее зовут Рен!

Слова выпалила Элора. Подавшись вперед, сама не своя, она впивается пальцами в подлокотники.

Со стуком стискиваю зубы от досады, нутро сжимается. Этого я и боялась: Элоры и ее мягкого сердца. Не позволь я чувствам затуманить разум, ничего бы не случилось.

– Рен, – произносит король. Я еще никогда не слышала, чтобы слова произносили столь изящно. – Как певчая птичка.

В Серости больше нет певчих птиц. Все они погибли или разлетелись кто куда.

Король еще некоторое время пристально изучает мое лицо – и переводит взгляд на Элору. От того, с каким упоением он ее оглядывает, хочется выцарапать ему глаза.

– У вас похожие черты.

– Да, милорд, – Элора склоняет голову в знак уважения. Шлепнуть бы ее за это. – Мы сестры. Близняшки. Я Элора, а она Рен.

Легкий, своеобразный наклон головы – король нас сравнивает. Уверена, меня он считает негодной, причем далеко не в одном смысле.

– Встань, – требует он.

Элора отодвигает стул, и по залу разносится мой голос:

– Сядь!

Сестра замирает, вцепившись в край стола. Бегает взглядом от меня к Королю стужи и обратно. Мисс Милли тем временем вот-вот потеряет сознание.

В узких зрачках короля вспыхивает неверный свет, словно мерцает, колеблется в темноте свеча. Он выпрямляется плавным движением, заставляя меня вздрогнуть. Полагаю, никто раньше не оспаривал его слово. Не находилось такого дурака, чтоб даже попытаться.

– Подойди, – грохочет король, будто раскат грома, и Элора робко приближается, кроткая и бесхребетная.

Вид ее, сокрушенной, ранит до глубины души… да как этот король смеет?! Мы не вещи. Мы – люди, с сердцами, что бьются в груди, с дыханием в легких, с жизнями, которые нам удалось вырвать из когтей мороза, который он наложил на нас, будто проклятие.

Когда Элора встает перед королем, он приподнимает ее подбородок пальцем и произносит:

– Ты, Элора из Эджвуда, избрана, и ты будешь служить мне до конца своих дней.

Глава 3

Тут же бросаюсь вперед, толкаю Элору себе за спину.

– Ты ее не получишь.

Я падаю, стремительно несусь вниз с пугающей скоростью, и дна нет, и я все равно падаю.

Отчасти я знала, что так все и случится. Моя сестра – воплощение жизни, которой так мало у Короля стужи на его земле. Я умудрилась убедить себя, что есть более подходящая девушка. Может, Паломина с большими наивными глазами и щербатой улыбкой, мастерица в шитье. Или Брин, тихая и застенчивая, чей смех способен озарить самую суровую обстановку. Но нет. Король не мог не выбрать Элору, прекраснейшую из всех.

Он рассматривает меня, будто муху, которую нужно прихлопнуть.

– Ты не выбираешь. Она – моя добыча. Она отправится со мной.

– Никуда она не пойдет.

Остальные женщины, хоть и явно испытывающие облегчение, что выбрали не их, вжимаются в стулья, поскольку противостояние обостряется до предела. Воздух потрескивает, и на мгновение, клянусь, в глазах короля расползается что-то черное, заслоняя тонкую голубую радужку.

– Рен, – Элора касается моей поясницы. – Все в порядке.

– Нет, – голос срывается. – Выбирай другую.

Лицо Короля стужи мрачнеет. Он будто бы становится выше, хотя не сдвинулся с места. Чутье буквально вопит, требуя съежиться, сделаться меньше, показать, что я не такая уж угроза. Резкий порыв ветра распахивает оконные ставни, зал окутывает запахом кипариса, вытесняя тепло. Я глупо моргаю. В руке короля вновь возникает копье. Каменный наконечник устремлен вверх, пятка древка упирается в прогнувшиеся доски пола.

– Будь осторожна, смертная, – мягко предостерегает король, – или твоя дерзость принесет городу несчастье. Я сделал выбор. И он неизменен. А теперь отойди.

Отказ пытается забиться поглубже в глотку. С усилием выталкиваю его наружу.

– Нет.

Лицо короля по-прежнему ничего не отражает. Копье, однако, начинает гудеть, острие озаряется жутковатым сиянием. Элора позади меня отступает на несколько шагов. Какая сила заключена в этом оружии? Какие разрушения король учинит, если я продолжу ему перечить?

– За каждую минуту, что ты задерживаешь меня здесь, – произносит он, – будет умирать по женщине.

Он тянется к дочери мисс Милли, и та кричит, пытаясь перебраться через стул, но король впивается пальцами в ворот ее платья, тащит спиной вперед по столу. Еда и вино пачкают ткань. Стул с грохотом опрокидывается. Посуда летит на пол и разбивается вдребезги.

– Прошу! – взвизгивает мисс Милли, и глаза ее закатываются от ужаса затравленной жертвы. – Пожалуйста, только не ее! Пожалуйста!

Мольба теряется в нарастающих криках. За распахнувшимися окнами замечаю горожан, бледные, призрачные лица, что наблюдают, как девушка отчаянно пытается высвободиться из хватки короля. Извивается так, что это ей даже удается, но мгновение спустя он ловит ее за руку.

Разворачивает девушку лицом к себе, используя ее же движение, поднимает копье. Острие вспыхивает жемчужным светом.

– Стойте! – звенит голос Элоры, она задыхается от ужаса, но прорывается вперед меня. – Не трогайте ее. Я пойду с вами.

Взгляд широко распахнутых темных глаз встречается с моим. Сестра приняла решение и безмолвно умоляет, чтобы я не мешала. У меня обрывается сердце.

Король стужи смотрит на мою сестру, потом на меня.

– Ты отправишься по-хорошему? – Вопрос предназначен Элоре, но король не отрывается от моего лица.

– Да. Только не причиняйте никому вреда. – К чести сестры, ей удается все выговорить, не запнувшись.

– Ну пусть.

Король отпускает пойманную девушку, та сразу же валится на пол. Мисс Милли бросается вперед, хватает дочь в объятия, истерически рыдая.

Король стужи протягивает руку ладонью вверх:

– Пойдем.

Дрожа, Элора вкладывает свою ладонь в его. Он тянет ее к двери.

В одно мгновение я спокойна. В следующее меня охватывает такая всепоглощающая ненависть, что она разрушает остатки самообладания. Подрываюсь, прежде чем осознаю, хватаю с пола нож, и мое отвращение к этому существу выплескивается единственным взмахом, направленным в незащищенный бок. Лезвие вонзается в низ живота.

Все ахают.

Мне в руку льется теплое. Жидкость отливает черным, стекает на пол густыми каплями, что расползаются по трещинам.

Что я натворила?

Все меркнет, кроме Короля стужи. Черты его лица становятся еще острее. Он смотрит на меня, будто… кхм. Будто он никогда еще не испытывал ничего подобного. Он явился сюда, якобы чтоб его накормили да обслужили и уйти с добычей, а вместо этого кто-то пырнул его, подумать только, столовым ножиком.

Пальцы судорожно стискивают деревянную рукоятку. Он – Король стужи, Северный ветер, чья сила приносит зиму, но я удивлена жаром, что исходит от него волнами острой, незамутненной ярости.

Его пальцы обвивают мои, прерывая мысли. Прохладная черная кожа перчаток прижимается к моей, разгоряченной, он отводит нож от своего тела. Безмолвный взгляд непреклонен. Король разжимает мою хватку, оружие со звоном падает на пол. В считаные мгновения кровь сворачивается. Срастаются края раны. Она полностью заживает.

Король не вздрогнул, когда нож вошел в его тело. Вообще никак не проявил себя. Ожидал возмездия? Или же не чувствует боли?

Тишину раскалывает беспощадный порыв ветра, оглушительный раскат грома, и в стенах зала вдруг разражается снежная буря. Звук причиняет такие мучения, что я закрываю уши руками и кричу. Когда король заговаривает вновь, его голос наполняет мой разум неукротимым присутствием:

– Позволь напомнить, смертная. Я – бог. Я не могу умереть. – Он делает паузу, чтобы я усвоила услышанное. – А вот твоя сестра – всегда пожалуйста.

Вскинув копье, король дергает Элору за косу назад, обнажает изгиб ее шеи, бледную, не испорченную шрамами кожу, такую тонкую, что просвечиваются голубые вены.

– Стой!

Элора дрожит. Сжимаю ноги вместе, ветер стихает. Одна из женщин упала в обморок. Способность говорить четко, не задыхаясь, мне больше не подвластна.

– Пожалуйста, – слово застревает в горле комом. – Пожалуйста, не причиняй ей вреда. Возьми лучше меня.

Уголки рта короля слегка изгибаются, и я вздрагиваю от скрытой в них жестокости.

– Ты, верно, последняя, кого бы я взял, ведь ты лишена и красоты, и послушания.

Не новость, слышала много раз, потому ковыляю вперед на свинцовых ногах.

– Скажи, что сделать. Скажи, как загладить вину.

Король стужи рассматривает меня, невозмутимый и непоколебимый. Я испортила этот вечер, но если есть шанс все исправить…

– На колени.

Поджимаю губы.

– Что?

– Ты просишь у меня прощения? На колени. Покажи раскаяние.

Смотрю на сестру. От того, как сильно я втягиваю воздух, горит горло. Спутавшиеся пряди волос Элоры свисают из затянутой в перчатку руки короля, словно обрывки паутины.

– Рен, – шепчет Элора, и по ее щекам текут слезы.

Мольба сестры вызывает во мне мгновенную, почти жестокую реакцию. Король стужи приказывает мне встать на колени – ну пусть. Колени ударяются об пол. Голова повисает. Непреодолимая ярость окрашивает кожу тусклым, растекающимся румянцем, что согревает меня от живота до лица. Ради Элоры. Больше ни для кого.

Какое-то время все тихо. Кто-то шмыгает носом, пытается заглушить рыдания.

– Ступай, – шипит король, толкая Элору к двери, – пока я не передумал. Через час я уеду. К тому времени она должна вернуться.

Мы бежим так, будто сами боги опаляют нам пятки огнем. Ветер хлещет голую кожу, а я все тащу Элору к нашему одинокому домику. Несколько часов назад небо было ясным, но теперь налетела буря, зависла над Эджвудом, словно в наказание.

Оказавшись внутри, волоку сестру к очагу, впиваюсь в ее замерзшую плоть пальцами так сильно, что останутся синяки. Быстро хватаю несколько поленьев из оскудевшего запаса снаружи, бросаю их на тлеющие угли, тычу в них, пока не занимаются, пока не вспыхивает с ревом пламя.

– Элора, – встряхиваю ее. От шока у нее побелели губы. – Посмотри на меня.

Выражение лица сестры не меняется, и я отвешиваю ей пощечину.

Вывожу ее из ступора.

– Рен!

Шок сменяется замешательством и, наконец, ужасом. На это страшно смотреть.

Глубоко в душе я знала, что все так и будет. Элора не загадывала дальше этой ночи, никогда не предполагала худший исход, но я – да. Я спрашивала себя, если Король стужи явится и выберет мою сестру своей пленницей, что бы я сделала?

Что угодно. Я бы сделала что угодно.

Схватив Элору за руку, веду ее на кухню. Сестра двигается как деревянная. Как будто часть ее уже исчезла за Темью.

Мягко опускаю ее на стул, хватаю запасной плащ и набрасываю ей на плечи. Мы сбежали так быстро, что даже не потрудились забрать верхнюю одежду. Темные глаза сестры смотрят сквозь меня. Они как закрытые ставнями окна, в которых нет огня, света.

Пока Элора сидит, я ставлю воду кипятиться и достаю из кладовой сушеную лаванду с мелким порошком под названием маниворт. Как только вода начинает бурлить, я забрасываю в нее траву и открываю банку с порошком. Маленькая доза уложит спать на час, большая – на полдня.

Значит, ложку с горкой.

Какие бы ужасы ни поджидали в Мертвых землях, Элора их не увидит. Слишком уж она нежна. Наш дом, горожане, они для нее все. Элора мечтает выйти за любимого мужчину, хлопотать по хозяйству, растить детей. Лишить ее такой возможности – все равно что убить.

Но я?.. Если я пропаду, никому не будет дела. Может, так даже лучше. Элора освободится от сестры, слишком слабой, чтобы преодолеть нездоровую зависимость. От сестры, что частенько блюет прямо на пол, заставляя в который раз убирать последствия ночного неуемного пьянства. От сестры, чьи дни окутаны этим сладким туманом, чье дыхание всегда отдает спиртом и чья полезность с годами, кажется, убывает. Я вижу на лице Элоры стыд, обиду, отвращение. Мой выбор к лучшему.

– Пей, – вкладываю в ее дрожащие руки кружку.

Элора делает глоток, морщит нос, затем допивает остальное. За стенами домика стонет ветер, глухо бьется о крышу. У меня не так много времени, чтобы все исправить, но мне хватит.

В конце концов ко взгляду Элоры возвращается ясность.

– Рен, я не знаю, что делать. Он… я не хочу уходить, – сестра трясется так сильно, что кружка выскальзывает и разбивается у ее ног. – Я должна была тебя послушаться. Мне так жаль.

Ее лицо искажается, из горла рвется всхлип.

– А теперь уже поздно. Слишком поздно.

Мои собственные глаза наполняются горячим, жгучим. С тех пор, как я в последний раз плакала, утекли годы. Со смерти родителей – ни слезинки. Крепко сжимаю руку сестры. Ее кожа как лед.

Элора со свистом выдыхает. Смотрит прямо перед собой, на ресницах повисли несколько капелек.

– Ты его видела? За ужином он был такой черствый. А глаза у него как… ямы.

Да, так и есть. В них ничего, кроме холодной темной вечности. Все живет и все умирает, но не бог.

Еще всхлип.

– Он даже не поблагодарил мисс Милли за еду, – кажется, сестричка этим поражена.

– Отвратительный гость, – соглашаюсь я.

– Поверить не могу, что ты его пырнула.

– Да он полный козел. Заслужил.

Элора фыркает, ее веки начинают смыкаться.

– Ты всегда была более безрассудной, чем я.

Слова ранят. Может, я и действовала безрассудно, но только ради ее защиты.

Из ее носа начинает течь. Опустившись на колени, вытираю ей лицо старой тряпицей, как делала, когда мы были детьми.

– Что со мной будет? – охрипшим голосом спрашивает Элора.

Не хочу ей лгать, но не могу раскрыть свои намерения. Элора должна жить – и жить свободно.

– Ничего с тобой не случится, – успокаиваю я сестру, и ее голова постепенно клонится к груди. – Клянусь.

– Не оставляй меня одну. Побудь со мной… пока не придет время.

– Ты не одна, Элора.

Пусть меня и не будет, но о ней позаботятся наши люди.

– Обещай, – шепчет она.

– Обещаю, – каким-то образом удается выдавить мне.

В считаные мгновения она засыпает.

Подхватываю сестру, когда она заваливается вперед, прижимаю к себе. Отсюда рукой подать до кровати, которую мы делили всю жизнь. Обмякшая фигурка Элоры выделяется на фоне полумрака темной тенью. Она жива. Она в безопасности. Когда она проснется, меня уже и след простынет. Сожалею лишь о том, что не смогу должным образом попрощаться.

– Я тебя люблю, – шепчу в полутьму, касаясь щеки сестры легким поцелуем. – И мне жаль…

Действуя быстро, снимаю плащ с ее плеч, затем стягиваю платье. Накрываю Элору одеялами, подбрасываю дрова в очаг, пока огонь не разгоняет весь холод. Затем раздеваюсь сама, облачаюсь в платье Элоры и наматываю шарф на нижнюю половину лица, скрывая все, включая шрам, до самых глаз. Король стужи никогда не заметит разницы, пока я в состоянии держать норов в узде и рот на замке.

В нашем комоде четыре ящика – верхние два занимает Элора, нижние два мои. В одном моя одежда, в другом остальные пожитки. У меня есть два кинжала, один вкладываю в ножны на руке, второй затыкаю за спину. Повязываю на пояс мешочек с солью. Фляжка идет в карман плаща. Лук я оставлю. Слишком громоздкий, да и Элоре пригодится больше, чем мне, пусть обращаться с ним она не умеет. Может, найдет ему какое другое применение. Как растопку, например. Я же так и не починила сломанный топор.

Поднявшись с корточек, направляюсь к двери. Бросаю последний взгляд на сестру и выхожу на холод.

Плотнее закутавшись в плащ, возвращаюсь к ратуше, где ждут король и его конь. Под сапогами хрустит свежий снег, принесенный ветром, за мех вокруг моих икр цепляется иней. Король стужи стоит рядом со скакуном, который при приближении оказывается вовсе не конем. Я застываю на месте.

У зверя нет ни шкуры, ни меха. Он – полупрозрачная тень в виде лошади с внутренностями, похожими на клубящиеся черные облака, с заостренной мордой, изогнутой шеей, провалами глазниц, что вспыхивают тлеющим светом.

– Темняк, – шепчу я, и звук проносится по толпе, словно лесной пожар. Тварь вскидывает голову, пригвождает к месту взглядом пустой глазницы. Бьет передней ногой, и, несмотря на прозрачность тела, копыто отчетливо высекает из камня стук. Неосознанно тянусь к мешочку на поясе.

– Пустая трата соли, – сообщает король, сжимая поводья в руке. И уточняет, пусть я ничего не спрашиваю вслух: – Фаэтон под моей защитой, ему нельзя навредить.

Значит, вот как тварь проникла внутрь соляного кольца, окружающего городок. Странно, что темняк не выглядит, как обычно, гротескно, бесформенно, а принимает облик лошади.

Его ноздри раздуваются. Твари так легко чуют страх. Массивный зверь смещается вправо, заставляя всех неподалеку отпрянуть.

Король стужи окидывает меня, сгорбленную, взглядом с эмоциональным диапазоном шпильки. Здесь, среди мороза и темноты, он полностью в своей стихии.

– Я хотела бы попрощаться, – произношу я смиренно, и он кивает.

Подхожу к мисс Милли, заключаю ее в объятия.

– Прости, – шепчу ей на ухо, и она застывает, поняв, что я не Элора. – Надеюсь, с дочкой все хорошо. Берегите себя. Позаботьтесь о моей сестре за меня.

Женщина кивает, и я отстраняюсь.

Больше не с кем прощаться. У меня нет друзей, только знакомцы. У Элоры друзья имеются, но сейчас их тут почти нет. Не то чтобы я их виню, просто получаю напоминание, почему держусь особняком. И все же я буду скучать по городку. От нахлынувшей боли, от того, что я покидаю место, где прожила двадцать три года, горло сводит спазмом. Внутри крошащейся стены и прилегающих земель вся моя жизнь. Эджвуд полон тяжелых воспоминаний, но они мои.

Король забрасывает меня в седло так, будто я вообще ничего не вешу. Когда он садится позади, моя спина утыкается в его грудь, а задница оказывается между его бедер. Напрягаюсь, подаюсь вперед, чтобы отодвинуться.

Он посылает зверя шагом. Горожане молча наблюдают за нашим отъездом. Мы минуем стену, Эджвуд и его соломенные крыши исчезают из виду. И я больше никогда не увижу свой дом. Вот и все.

Мы движемся на север. Километр за километром, покачиваясь в седле, мы рассекаем погруженную в безмолвие землю. Я не произношу ни слова. Мой похититель тоже. Боюсь, если открою рот, меня тут же вывернет прямо на колени. Если уж мне суждено умереть, я хотела бы это сделать с достоинством.

Перейдя очередной замерзший ручей, Король стужи натягивает поводья, его зверь замедляет ход, и мы вырываемся из леса.

Темь.

Впереди изгибается сверкающее полотно Лез – граница Мертвых земель. Над замерзшей рекой висит мутная завеса, высоченная, больше тридцати метров, скрывая все, что находится на той стороне.

Завеса подергивается рябью, будто внутри бьется сердце. Я бываю храбра, но всему есть предел. В последний раз я видела Темь двенадцатилетней девчонкой, глупой и гордой, не желавшей отступать от вызова, который мне бросил мальчишка. Я сумела приблизиться лишь примерно на такое же расстояние, а потом в ужасе сбежала обратно в город. Густота колышется, словно влажная ткань на ветру. Зрелище столь жуткое, что по коже пробегают мурашки.

– Как все случится? – спрашиваю я мягким, надеюсь, как у сестры, тоном. Но сами слова перекатываются на языке острой каменной крошкой. – Если тебе нужна жертва, то сделай все быстро. Хотелось бы думать, что ты человек милосердный.

– Я не человек. – Несколько мгновений он молчит, и мой пульс ускоряется. – Жертва?

Как будто он не знает.

– Что это будет? Прострелишь мне глаз? Напоишь ядом?

Прерывисто выдыхаю. Какую бы боль мне ни пришлось вынести, вряд ли она продлится долго.

И снова молчание, но я спиной чувствую растущее замешательство короля.

– Твои слова мне непонятны.

Развернувшись в седле, я частично вижу скрытое в тени капюшона лицо. Зверь нетерпеливо бьет копытом по снегу.

– Все в Серости знают, что ты приносишь наших женщин в жертву. Только не знаем как. И почему.

На меня холодно взирают пустые глаза.

– Неужели ты думаешь, что я проделываю весь этот путь, дабы убить никчемную смертную, чья жизнь и так скорее рано, чем поздно оборвется?

Ох, как Король стужи обожает сыпать оскорблениями. К сожалению, я выдаю себя за Элору, а Элора не стала бы прописывать королю в зубы.

– Если я не жертва, тогда зачем я здесь?

Не ждет ли меня в Мертвых землях что-то похуже?

– Мне нужна твоя кровь, не смерть. Твоя клятва, не ложь. Через день мы поженимся.

Глава 4

Поженимся?!

Наверняка я ослышалась.

Нет, я точно уверена, что ослышалась. В историях говорится вовсе не это. Северный ветер уносит пленную женщину за Темь. Забирает сердце, печень, кости. Причиняет несчастной ужасную, неописуемую боль. А о женитьбе нигде ни слова.

Меня охватывает ужас.

– Ты шутишь.

Король высылает скакуна вперед. Тварь фыркает, дыхание клубится на холоде паром. Несмотря на призрачность темняка, он почему-то немало весит и оставляет следы копыт, что тянутся обратно к опушке леса.

– Вовсе нет.

– То есть ты хочешь сказать, что каждая пленница становилась твоей женой?

– Нет.

– Значит, ты таки забираешь наших женщин в жертву!

– Когда-то приносил, но не теперь.

Он говорит натянуто, будто ему больно произносить зараз столько слов.

В Эджвуде супружество сопряжено с определенными ожиданиями. Женщина прежде всего должна быть послушной. Женщина должна ставить благополучие мужа выше собственного. Женщина должна смиренно принять любое наказание. Если уж выбирать, стать мне женой Короля стужи или его жертвой… думаю, я выберу второе.

– Я за тебя не выйду!

Маска спадает. Я должна быть Элорой. Кроткой, скромной, покорной Элорой, но тогда я верила, что отправляюсь навстречу смерти, а не жизни в клетке.

Король натягивает поводья, направляя зверя к излучине реки.

– У тебя нет выбора.

Выбор.

Выйти замуж… или быть принесенной в жертву?

С каждым шагом свобода ускользает сквозь пальцы. Приближается Темь, полоса тьмы, источающая такую мощь, что я уверена, будто это она и породила весь мир. Она сворачивается, словно кровь, на краю зрения, и внутри вздымается ужас, впиваясь когтями в мягкое нутро. Ветер доносит крики.

Локоть резко бьет Королю стужи в живот, и раздается тихое «уф» – мой неожиданный удар выводит его из равновесия, позволяя мне соскользнуть с седла. Едва ноги касаются мерзлой земли, я бросаюсь бежать.

В такой близи от Теми деревья искорежены, выкручены гротескными силуэтами, к веткам упрямо цепляются почерневшие листья. Воздух пропитан гнилью и разложением, и у меня сводит желудок, когда я проношусь мимо того, что кажется мне грудой костей. Я никогда не сумею обогнать скакуна, но могу попытаться его задержать. Влетаю в заросли мертвых, изломанных кустов, слишком густых, чтобы он там прошел. Ему придется искать другой путь.

Кожу стягивает, ноги надрываются, сердце вот-вот выскочит из груди, а ботинки все стучат по земле. Без боя не сдамся. Вообще никак не сдамся. Если оторвусь от короля и найду убежище, может, пещеру или заброшенную берлогу…

Земля резко уходит под уклон. Поскальзываюсь, несусь вниз по обледенелой земле, в долину, куда с оползнем когда-то скатились валуны. Прыгаю с камня на камень, пытаясь забраться обратно.

Жуткую тишину леса сотрясает могучий рев.

Перескакиваю через торчащие корни, карабкаюсь через поваленные стволы – все дальше, и дальше, и дальше. Уверена, что оторвалась, как справа вдруг раздается стук копыт. Резко оборачиваюсь. Король вырывается из-за деревьев, стремительно приближаясь, и я никогда прежде не видела более ужасающего зрелища, чем сейчас, глядя на это бледное лицо, застывшее ледяной маской нечеловеческой пустоты.

Едва король пытается схватить меня за капюшон, я быстро приседаю, обхватываю руками колени. Его пальцы задевают мою макушку. Он слишком высоко, из седла до меня не дотянуться. Крошечное чудо.

Король стужи выплевывает ругательство, но сила движения слишком велика и не дает остановиться. Он пролетает мимо, я вскакиваю на ноги, бросаюсь в другую сторону, пока он пытается круто развернуть темняка в густых зарослях.

Для скакуна неровная земля опасна, потому я держусь склонов и утесов, карабкаюсь то вверх, то вниз, на цыпочках крадусь над губительными обрывами, чтобы оторваться. Добравшись до следующей долины, иду по ней на юг, стараясь наступать на валуны, насколько возможно, чтобы не оставлять следов. Ночь коварна, но я готова рискнуть растяжением лодыжки, лишь бы король меня не достал. Постоянно вглядываюсь в окрестности в рассеянном свете луны.

Краем глаза замечаю впадину у поваленного дерева. В самый раз. Быстро заползаю на четвереньках в тесное, темное отверстие. Там я сворачиваюсь в клубок и жду.

По замерзшей земле грохочут копыта. Прямо над моей головой гулко переступает темняк, затем замирает. Король остановил скакуна.

Прикрываю рот, чтобы заглушить хриплое дыхание. Дрожу так сильно, что кости вот-вот вытряхнутся наружу. Пока я веду себя тихо, я в безопасности. Я забилась достаточно глубоко. Король меня не увидит, пока не заползет в берлогу сам.

Он спешивается. Под сапогами хрустит снег.

Моих следов нигде нет. Об этом я позаботилась. Не уверена, насколько он искусный следопыт, но предположу, что не очень. Но, конечно, я ничего о короле не знаю. Способны ли его силы как-то выкурить меня из укрытия?

Тишина все звенит – а потом он уходит, пробормотав:

– Проклятье.

Как только стук копыт стихает, я вжимаюсь спиной в стену, стуча зубами. Чутье подсказывает бежать, но я заставляю себя оставаться на месте, пока не удостоверюсь, что король не вернется.

Становится холодно, меня пробирает озноб. Признаюсь, план я не продумала. Ко мне взывает Эджвуд. Ко мне взывает Элора. Но я не могу возвратиться. Если я удеру, Король стужи может отправиться в Эджвуд за другой женщиной – и выбрать Элору, теперь настоящую. Мгновенная вспышка страха могла все испортить. Так что же мне остается?

«Мне нужна твоя кровь, не смерть».

Вот и вся подсказка о том, что меня ждет. Сегодня я не умру. Вместо этого я стану пленницей Северного ветра, узницей Мертвых земель, пока не… что? Пока не скончаюсь по естественным причинам? Зачем ему кровь? И сколько? И как вообще будет проходить мое заточение? Прежде чем сделать следующий шаг, нужно все это обдумать. У меня есть время. Я найду способ изменить свою участь. А до тех пор, если такова моя судьба, то пусть. Мне нужно вернуться к реке.

Затекшие мышцы пульсируют болью, я выползаю из берлоги, пробираюсь по плотным сугробам. Временами замираю, чтобы прислушаться. Ни звука, только ветер.

Едва преодолев километр, замечаю среди деревьев темняка и его всадника. И с каждым их стремительным шагом расстояние между нами сокращается. Мои ноги дрожат от усталости. Я исчерпала те крохи сил, которые у меня оставались. Но я решила не бежать.

Опускаюсь на колени. Склоняю голову. Король останавливает скакуна в нескольких шагах.

Голос, что доносится из-под шарфа, скрывающего мое лицо, принадлежит Элоре, не мне.

– Прошу прощения, милорд. Я испугалась. Покидать семью – это тяжело. – Вздохнув, поднимаю взгляд. – Но теперь я готова. Я могу быть храброй.

Король с прищуром оглядывает мою сгорбленную фигуру. Тут же устремляю взгляд в землю. Именно так сделала бы Элора. И она бы смиренно ждала, потому жду и я. Удивляюсь, когда король не пыряет меня в спину, а протягивает руку, помогает сесть в седло и увозит нас в противоположном направлении. Вскоре мы выбираемся из леса – туда, где нависает Темь.

Мне снова открывается Лез, широкая и замерзшая посреди равнины, а позади нее выступает вверх земля. Когда человек умирает, тело исторгает его душу. И она проходит через Лез, сквозь Темь, дабы дождаться Великого суда. Но я очень даже жива. Так что же это значит для меня?

Желудок скручивает от ужаса, когда король направляет свою тварь к реке. На изогнутые, пологие берега наползает лед, сверкающий и белый, поверхность воды блестит в лунном свете как стекло. Едва спешившись, король снимает с седла и меня.

– Здесь и утопишь? – все еще не совсем уверена, что слова о женитьбе были искренними.

Он бросает на меня безмолвный взгляд, будто неспособен заставить себя ответить на столь нелепый вопрос.

Опустившись на одно колено, король касается льда кончиками пальцев, и я с изумлением вижу, как тот с шипением, с брызгами тает и устремляется водой прочь.

Из-за барьера выплывает маленькая лодка с округлым, загнутым корпусом. Хмурюсь, когда течение подносит покачивающееся суденышко прямиком к нам.

– А я думала, мы поедем на… коне?

Если принявшего лошадиный облик темняка можно вообще таковым считать.

– Всякий дух попадает в Мертвые земли через Лез. Это касается и тебя. Фаэтон пройдет без нас.

– Но я не дух.

– А ты хочешь им стать?

Ох, ох, ох. Как быстро иссякает его терпение.

– Это угроза?

Король не отвечает – ну и прекрасно, иного я все равно не ожидала.

Вода плещется о деревянный корпус. Он крошечный, едва вмещает двоих и раскачивается из стороны в сторону.

– Я не умею плавать.

– Можешь не беспокоиться, если не собираешься прыгать в воду.

Так-то я подумывала. Вдруг все-таки лучше умереть.

Прошмыгнув мимо короля, забираюсь в лодку и впиваюсь пальцами в ее борта, король ступает следом, и суденышко резко кренится вправо. Ахаю, вцепившись в другой край, но лодка выравнивается. И все же сердце бешено колотится.

Король стужи так огромен, и если я не хочу весь путь к нему прижиматься, мне остается лишь клочок местечка у узкого носа. Колени упираются в дерево, и на ум приходит кое-что, когда-то прочитанное в книге.

– Разве здесь где-то не должен сидеть огромный трехголовый пес?

Король окидывает меня таким взглядом, будто я совершенно точно сошла с ума. Может, так оно и есть.

– Не стоит верить всему, что слышишь, – произносит он, сбрасывая капюшон. – Подобного существа нет. – Краткая пауза. – Когда мы пройдем сквозь Темь, ты наверняка испытаешь множество ощущений, таких как голод, страх, горе. Не верь тому, что почувствуешь. Это лишь последняя возможность для душ, покидающих царство живых, запомнить, каково быть человеком.

Он даже не представляет, насколько ошибается. Я и так голодна. Я и так горюю. Но киваю, ведь что мне еще остается? Попросить у него утешения?

Король стужи вновь касается воды, и течение чудесным образом меняет направление, увлекая нас вверх по реке.

Мы все ближе, и завеса пульсирует, словно бьющееся сердце, алчущая и зловещая. Я храбрая. Я храбрая, гром меня разрази!

Темнота. Пустота. Вечный, бесформенный саван. Темь жива, и я чувствую, как тону. Меня обволакивает чем-то прохладным. Оно подергивается, вгрызается, жалит, обжигает…

Распахиваю рот в крике, но с губ не срывается ни звука.

Зубы, язык, горло – все покрыто маслянистой густой чернотой, что просачивается сквозь все тело. Руки, основание шеи, поясница вспыхивают мучительной болью. А потом она проходит. Меня захлестывают чувства в самом жестоком их проявлении. Тоска, скорбь, страх и голод, беспощадный голод. Желудок, пустой, словно выскобленная тыквина, сводит такими спазмами, что я сворачиваюсь на дне лодки калачиком и жду, когда это прекратится.

Облегчение не наступает. От меня словно остается одна кожа. Я расщепляюсь. В душе я плачу навзрыд, пытаясь перевести дыхание, не понимая, почему моя печаль так глубока. Наливаюсь тяжестью. Исполняюсь обиды. В груди становится тесно. Позвоночник, словно кнутом, вытягивает болью, и я вздрагиваю, испускаю крик, что все не умолкает.

Сквозь лодку чувствую плеск воды. Невольно задаюсь вопросом, что же будет, если хлипкое дерево вдруг треснет. Звук уже стоит в ушах. Лодка содрогается, и я протягиваю руку. Доски. Ткань, натянутая на теплую кожу. Пальцы стискивают материал – теперь он мой якорь.

– Что со мной происходит? – шепчу я.

Глаза открыты, но я вижу лишь черноту, черноту, черноту.

Надо мной плывет голос, низкий, равнодушный, далекий.

– Все не взаправду.

Что не взаправду? Лодка? Река?

Подо мной поет вода.

Если я сосредотачиваюсь на звенящей трели, пустота вокруг начинает отступать. Рядом, мерцая, возникает Король стужи. Вдруг осознаю, что хватаюсь за его бриджи, и поспешно их отпускаю. За бортом лодки отливает потрясающей бирюзой река, течение извивается вдали темно-синими полосами.

«Приди, – шепчет оно. – Позволь уберечь тебя от тьмы».

Вокруг запястья смыкаются сильные пальцы.

– Не тронь воду! – рявкает король.

Бросаю на него взгляд через плечо, склонившись над бортом и тяжело дыша. Лицо короля то расплывается, то становится четче, но блеск его глаз странно приковывает. Такое чувство, будто мой разум тянут в пять сторон одновременно.

– Почему? Ты же трогал.

– Коснись ты Лез, она бы ничего тебе не сделала, но сейчас мы плывем по Мнемосу – реке забвения. Если на кожу попадет хоть капля, ты утратишь себя полностью.

Слова доходят не сразу. Ко мне все еще прикован этот непреклонный взгляд.

– И я не вспомню, кто я?

– Да.

Крепче стискиваю борт лодки левой рукой. Вода снова меняет оттенки, такая яркая, что режет глаза. Такая чистая, что можно искупаться. Такая чистая, что можно испить.

– Оттащи меня, – прошу, когда манящий напев становится громче. – Скорее!

Жесткий рывок опрокидывает меня на задницу, спиной вдруг ощущаю неожиданное тепло Короля стужи. Дрожу так сильно, что стучат зубы. Утратить свое «я» – что может быть хуже? Река наверняка знает, что я не мертва. Пока.

Темнота рассеивается. Наконец Темь остается позади, и я обретаю зрение. Край, высеченный из камня и льда, залитый водянистым лунным светом. Справа над рекой изгибается одинокий вяз, скрытый чем-то вроде тумана. Единственное живое здесь. Какими бы оттенками ни было наполнено однажды это место, они вымылись. Остальное – лишь серая, изголодавшаяся земля.

Из нее, словно разбросанные тут и там обломки зубов, торчат куски деревьев. Наверное, когда-то они были настоящими деревьями. Вдалеке тянется долина, ведущая к огромной цитадели, что высечена в гранитной скале за плотной стеной голых, похожих на часовых деревьев. Башенки, крепостные стены, балконы и многоярусные залы из черного камня пронзают небеса грязной прорехой на гладком полуночном полотне. Над головой не мерцает ни звездочки. Нет и облачка. Просто чистый холст.

Лодка утыкается в берег. Едва мы ее покидаем, река замерзает обратно и вновь появляется тварь, которую король именует Фаэтоном. Остаток дороги мы проводим в седле. Когда мы минуем стену деревьев-часовых, собственные пальцы в перчатках кажутся мне ледышками.

Я еще никогда не чувствовала себя такой маленькой, как сейчас, утопая в тени стены, что вздымается ввысь, и громадных железных ворот, что преграждают нам путь, с похожим на клыки частоколом. Ворота открываются с резким скрежетом, мы рысцой проезжаем, и снег сменяется широченным двором из серого камня. Справа расположены конюшни, и они раз в десять больше моего домика. В крепости такой величины я ожидала бы больше жизни, но нигде не вижу ни души.

Король направляет тварь вверх по ступеням к двойным дубовым дверям. На них тускло блестят ручки из замысловато изогнутого металла. Король спешивается, я тоже.

– Идем, – звучит так, будто я собака, которую он подозвал к ноге.

Стискиваю зубы до скрежета, настолько тяжело удержаться и не совершить какую-нибудь глупость, например, пырнуть короля снова. Скрывающий мое лицо шарф – вот все, что стоит между королем и моей тайной.

Ручки поворачиваются сами собой. Сила Северного ветра, похоже, подчиняет воздух его воле, и этой способностью он распахивает двери. Передо мной будто раскрывает зев темная пасть и простирается нутро крепости, а затем я шагаю в глотку чудовища, и его челюсти щелкают уже за спиной.

В ушах стучит кровь. Глаза не сразу привыкают к громадному залу. Внутри цитадель кажется еще унылее, чем окрестности.

Здесь царит темнота, и она давит. Окна скрыты за тяжелыми шторами. Напитанный силой короля, подрагивает воздух. От него у меня першит в горле и стягивает кожу. Он, осмелюсь сказать, свеж, но в то же время будто колышется вяло и сонно. Лишь водянистый свет лампы дает маленькую передышку среди теней.

Я так сосредоточилась на том, чтобы всеми силами избавить Элору от этой участи, что ни разу не задумалась, где вообще обитает Король стужи. Здесь мне придется жить? В этом гнетущем, суровом, пустынном месте?

Он ведет меня в коридор слева. Глаза привыкают, и я могу шагать без страха обо что-нибудь споткнуться. То немногое, что есть из мебели, завешено простынями, которые, возможно, когда-то и были белыми, но теперь так густо покрыты пылью, что кажутся серыми.

– Ты живешь здесь один?

Пустынные залы и заброшенные комнаты – лишь оболочка. Бурлила ли здесь прежде жизнь, как прежде буйно цвела вокруг зелень?

– Да, – отвечает король, не оборачиваясь, – хотя у меня полно слуг, которые обслуживают цитадель.

Мы доходим до широкой лестницы с изогнутыми перилами. Сапоги короля, соприкасаясь со ступенями, вздымают облака пыли, и у меня слезятся глаза. Как так вообще можно жить? А «полно слуг»? Я еще ни души не заметила.

На третьем этаже попадаем в длинный коридор, который ведет нас в глубь полного теней нутра цитадели. Вдоль стен все тянутся и тянутся двери. Они разной высоты, ширины, материала, отделки. У некоторых ручки из чистого серебра, у других – круглые, покрытые ржавчиной, словно им несколько сотен лет. Есть дверь с облупившейся белой краской и стеклянной ручкой в форме ромба. Еще в десяти шагах – покрытая маленькими цветными плиточками в желтых тонах.

– Для чего все эти двери?

Мы проходим мимо той, что украшена замысловатой лепниной. Соседняя выкрашена синими и белыми полосами.

– Они ведут на другие континенты, в другие царства, – в голосе короля звучит скука. А может, он всегда так разговаривает. – Ты не найдешь выхода из Мертвых земель через эти двери, не утруждай себя попытками.

Хм.

– То есть они под запретом?

– Нет. Исследуй, что за ними скрывается, если пожелаешь.

Мысль интригует. У меня никогда не было возможности путешествовать. Но всегда было любопытно, что же лежит за Серостью.

После бесчисленных поворотов король останавливается в конце коридора. Факелы отбрасывают на глухую каменную стену тени. Слышу что-то похожее на крик, но совсем слабый – может, мне лишь мерещится.

– О твоих нуждах позаботится Орла, – произносит король, доставая медный ключ и отпирая дверь. – Вот твои покои. Как освоишься, можешь свободно бродить по цитадели, но выходить за пределы стены тебе нельзя.

– Не доверяешь?

Я и так знаю ответ. Просто любопытна реакция.

– Нет, – король опускает ресницы, на бледные скулы ложится темная бахрома. – Беги, все равно далеко не уйдешь. Лесу и так не нравится мое присутствие. Цитадель – самое безопасное для тебя место.

Он говорит так, будто лес разумен. Мысленно делаю заметку изучить вопрос позже.

– А где твои комнаты?

– В северном крыле, куда тебе запрещено входить.

Король толкает дверь, но я не решаюсь переступить порог.

– Что будет, когда мы поженимся? Я должна делить с тобой ложе?

Я даже не уверена, будет ли он нежен в постели. Не могу забыть то черное, скользкое чувство, которое я мельком уловила еще в Эджвуде, нечто необузданно дикое, затаившееся на фоне.

– Не тревожься. У нас останутся отдельные покои.

С этими словами король подталкивает меня вперед, в комнату, и захлопывает за мной дверь. Вскоре его шаги затихают. Дергаю украшенную искусной резьбой ручку. Дверь не поддается.

Я заперта.

– Ах ты ублюдок! – кричу я, заколотив по твердой древесине.

Маска уравновешенности слетает с лица, и я все больше буйствую, молочу кулаком преграду.

Тяжело дыша, отхожу от двери, чтобы изучить комнату. Мою комнату. Скорее, действительно покои, со сводчатыми потолками и кучей пространства. Огромные, как и все здесь. И холодные. Словно труп: ребра вскрыты, и на месте, где когда-то билось сердце, зияет полость. Мебель буквально проседает от роскоши отделки. Тяжелая однотонная ткань насыщенных красных и золотых тонов, под стать постели. Позолоченные зеркала. Сверкающая кровать с балдахином из темно-красного дерева. Камин с широким пустым зевом. Ковры, множество ковров, и все изумительно мягкие. Дверные проемы в смежные комнаты.

Меня накрывает внезапной волной усталости, я тяжело опускаюсь на матрас, растираю потрескавшимися руками такое же потрескавшееся лицо. От холода пощипывает кожу, и я одна.

Я одна.

Зубы начинают стучать. Обхватив руками ноющий от голода живот, съеживаюсь, раскачиваюсь взад-вперед, но не нахожу утешения. Я смертная женщина в царстве темного бога. У меня нет семьи, нет поддержки. Проведу ли я здесь еще сорок, пятьдесят, шестьдесят лет? Вот так я и умру? Узницей, животным в клетке? Я больше не вернусь к прежней жизни. Этому не бывать, пока жив Король стужи.

Приостанавливаюсь, хмуро смотрю на занавешенные окна. Что-то заставляет меня к ним подойти, взять плотную ткань в руки. Мощным рывком сдираю шторы с карнизов.

Вздрагиваю от ударившей по глазам яркости. Окидываю придирчивым взглядом залитый лунным светом двор, конюшни слева, высоченную и широкую стену, черные железные ворота, пустынный пейзаж за их пределами.

Пока жив Король стужи.

Я пришла сюда, ожидая смерти. Но я никогда не была и не буду слабой.

И потому я возвращаюсь к книгам. К знаниям. К тому, что знаю, к тому, что собрала за эти годы по рассказам и преданиям, передаваемым из поколения в поколение.

Вот что я знаю: Северный ветер – бог. Его сила безгранична. Он бессмертен, способен жить вечно, если его не убьют. Но бог не может пасть от оружия, созданного руками смертных.

Поэтому-то его не убил нож, который я воткнула ему в живот. Лишь оружие, к которому приложил руку бог, способно оборвать бессмертную жизнь, инструмент, который создали боги – для богов. Например, копье, которым владеет король, его странная, чуждая сила. Кинжал в ножнах у него на бедре.

Король не должен узнать о змее, которую выпустил из гнезда. Годами я страдала, страдал мой народ, но теперь мне выпал невероятный шанс отрубить этой змее голову. Если Король стужи умрет, с ним исчезнет и его вечный холод. А еще темняки. А еще Темь.

Лишь тогда я обрету свободу.

Несколько часов спустя раздается осторожный стук в дверь.

– Госпожа, вы одеты?

Я на огромной кровати. Такой, что вместит семью из четырех человек, такой удобной, на какой я еще в жизни не лежала.

Она мне ненавистна.

Приподнимаюсь на локтях, вижу, как мой грубый, грязный плащ пачкает чистые простыни и подушки. Желудок сводит от голода. По крайней мере, мне хватило порядочности снять ботинки, прежде чем забраться в постель. Даже изнуренная дорогой, я так и не сумела заснуть.

– Да, – отвечаю, поправляя шарф на лице.

Щелкает замок. В комнату входит приятная пухленькая женщина в заляпанном переднике поверх простого шерстяного платья цвета тяжелых грозовых туч, в чулках и черных тапочках. Давно я не встречала полного человека. С телом, не знающим голода. Не могу не пялиться.

Женщина тут же опускает взгляд и приседает в реверансе. Круглое лицо, болезненного вида кожа, блеклые глаза, вздернутый нос, собранные в пучок седеющие волосы.

– Здравствуйте, госпожа. Я Орла, ваша служанка, – она спешит к камину, чтобы развести огонь.

Свет разгоняет невыносимую тьму.

Я пододвигаюсь к краю кровати, опускаю ноги на пол. Ну ковры хотя бы не ледяные.

– Который час?

Вокруг губ запеклась слюна. В горле пересохло, так и хочется выпить. Нащупываю фляжку в кармане плаща, делаю изрядный глоток. Странно, но впервые в жизни мне тепло.

– Уже почти полдень. Я должна помочь вам одеться и подготовиться к церемонии.

А вот и вернулся страх, мой старый знакомый.

О, как я все это ненавижу.

Подхожу к окну, мимо сваленных кучей штор, которые я сорвала, и бросаю взгляд на двор. Высоковато – и внизу встретит лишь камень. Полагаю, побег не имеет смысла, если во время него я переломаю себе ноги.

– Как ты начала прислуживать у Короля стужи? – спросила я, оборачиваясь.

– Госпожа. Церемония.

Да в Бездну эту церемонию. У короля впереди вечность. Пару минут подождет.

– Понимаю, мы едва знаем другу друга, но меня похитили из собственного дома, вынуждают доживать свой век в Мертвых землях, выйти замуж за того, чья проклятая зима убила моих родителей, и я хочу ответов. Теперь сядь.

Немного подталкивая служанку, ухитряюсь подвести ее к креслу, затем занимаю второе напротив, чтобы нормально поговорить.

Орла теребит грязный, повязанный вокруг талии передник.

– Прошу прощения за свои слова, но вы довольно настойчивы.

– Сочту за комплимент.

Служанка вздыхает.

– Это было давно. Король стужи заключил с моим городом, Невмовором, сделку. Некоторым дали возможность жить и работать в его крепости.

Возможность? А мне кажется, что выбора ей никакого не давали. И вообще странно, что в Мертвых землях есть человеческое поселение. Никогда о таком не слышала.

– Никогда не пыталась сбежать?

Орла силится сохранить ровное выражение лица, будто не хочет меня обидеть.

– Сбежать? Н-нет, миледи. Да и куда мне податься?

Странный вопрос, но не настаиваю на объяснениях. Куда угодно, лишь бы не здесь, вот что я думаю.

Орла бросает взгляд на испачканную постель.

– Разрешите?

Мне не нужно, чтобы за мной прибирались, но служанке такое зрелище явно причиняет боль, и я пожимаю плечами. Когда женщина проходит через полосу слабого солнечного света на полу, ее фигура вдруг меркнет. Я смотрю сквозь ее тело. Она полностью прозрачна. Как туман.

– Боги! – вскрикиваю, подскакивая так стремительно, что спотыкаюсь о ножку кресла и с грохотом падаю на пол. Локоть, ушибленный о камень, пронзает болью. – Ты…

– Мертва, госпожа? – Доброе лицо Орлы морщится гримасой несчастья. Смирение ложится на ее сутулые плечи тяжким грузом.

Может, вышло немного бестактно. Бедняжка ведь ничего не поделает с тем, что мертва.

– Прости. Ты просто застала меня врасплох, вот и все. – Поднимаюсь на ноги, присаживаюсь на подушку, стиснув колени руками. – Я подумала…

Нет, тоже прозвучит бестактно. Не буду наживать лишних врагов, особенно если позже понадобится помощь. Служанка ни за что не станет говорить открыто, если сочтет мои мотивы гнусными. И тогда я ни за что не сумею завоевать ее доверие или выведать тайны короля.

– Все в порядке, госпожа. Свет показывает, кто я такая.

– Дух.

– Да. Призрак.

– И другие тоже есть?

– Все слуги. Все выходцы из Невмовора.

– Но… – в сторону такт, без вопросов я не получу ответов. – Как у меня вышло тебя коснуться?

Я подталкивала ее к креслу. Тело Орлы казалось твердым. Ткань ее одежды была плотной. Хотя, если задуматься, я не помню, исходило ли вообще от служанки тепло.

Орла довольно долго молчит, и ее ответ на удивление короток.

– Потому что мы еще не ушли в мир иной, вернее, не совсем.

Она рывком сдергивает простыни с матраса. Сворачивает, бросает в корзину у своих ног.

Ясно. Ведь без слуг цитадель Короля стужи и, в некоторой степени, его царство загнутся.

– Хочу задать еще один вопрос, и он, вероятно, будет невежливым, но ты ешь? Спишь?

– Да, я ем. Да, я могу спать.

Если мне не кажется, землистое лицо слегка рассеивается, очертания служанки становятся размытыми. Теперь, когда я знаю, что она бестелесна, это невозможно не заметить. А если приглядеться повнимательнее, я вижу сквозь нее комнату.

– Но еда на вкус как пепел, а во сне постоянно мучают кошмары. Так у всех призраков. Кроме того, я несу бремя воспоминаний о прошлой жизни. Обычно тот, кто умирает, от них избавляется. Но не народ из Невмовора.

Зачем заставлять собственных слуг страдать? Есть ли причина? Хочу попросить служанку рассказать об этом подробнее, но Орла начинает нервничать. Откладываю расспросы на потом, перевожу беседу к делам насущным.

– Допустим, я пропущу свадьбу. Что тогда?

– Нет, госпожа, вы должны быть на церемонии!

Издав горестный вздох, Орла возвращается к камину и тычет в него поленьями с большей силой, чем необходимо. Прямо-таки их вонзает. Языки пламени жадно лижут древесину.

– И что он сделает? – спрашиваю я, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока. – Запрет меня в наказание?

Так он уже. Он лишил меня всего, что я люблю.

Орла затихает.

– Нет, госпожа.

Пристальнее вглядываюсь, когда служанка опускает голову, стараясь стать маленькой, незаметной. Так ведет себя добыча в присутствии высшего хищника.

Опустившись перед ней на колени, осторожно отрываю ее пальцы от кочерги, откладываю железку в сторону. С годами воспоминания о маме померкли, но Орла напоминает мне о ней. Грубые руки, мягкое сердце. Я почти ничего не знаю о Короле стужи. Я должна сложить картинку по кусочкам.

– Что сделает король, Орла? Он причинит тебе боль?

Служанка бледнеет, опускает взгляд.

– Он никогда не поднимал руки на слуг, но характер у него вспыльчивый. Проявляется это не часто, но когда господин гневается… страшно.

– Понимаю.

Свадьба так свадьба.

– Ладно, Орла. Твоя взяла, – встаю, раскидываю руки в стороны. – Делай со мной что хочешь.

Она сдирает с меня одежду как безумная, потом окунает меня в просторную ванну за перегородкой. От воды поднимается пар.

Обжигающий жар разъедает грязь, покрывающую мою кожу, издаю стон, громкий и протяжный.

Оттираю себя с головы до ног – дважды. Под конец вода приобретает неприятный мутно-серый цвет. Ну, давненько я не мылась тщательно. Вылезаю из ванны, вытираюсь полотенцем. Скрываться под шарфом сейчас бессмысленно, Орла ведь не знает, что я не та, за кого себя выдаю, поэтому не спешу его надевать. От прохлады по коже пробегают мурашки.

Едва ступив за перегородку, я замираю.

– Ты что делаешь?

Орла держит мою одежду над огнем, вот-вот бросит в камин, его подпитать.

Она отдергивает руку, заливается стыдливым румянцем.

– Вещи же такие грязные, я подумала… – Орла скользит взглядом по моей отмеченной шрамом щеке и быстро его отводит.

– Это все, что у меня осталось от дома.

Ссутулившись, Орла кивает.

– Как только они будут выстираны, я их вам верну.

Остаток часа уходит на подготовку к предстоящей церемонии. Служанка натягивает на меня через голову простое платье. К счастью, с длинными рукавами, темно-синего цвета, который подчеркивает мою темную кожу. Сидит оно довольно неплохо. Предполагаю, его носила бывшая жена, что довольно печально, если подумать, ведь она, по всей вероятности, мертва. Ну, по крайней мере, платье не белое. Я не настолько чиста.

Наряд довершают золотые туфельки и такой же обруч, мои волосы заплетены в косу за спиной, чистые и блестящие. Пока служанка старательно разглаживает складки юбки, я тайком надеваю на руку ножны с кинжалом. И, наконец, вуаль. Как только Король стужи ее снимет, он увидит, что я его обманула. Время для пряток, однако, уже прошло.

– Сюда, госпожа.

Вниз по лестнице, налево, снова налево, где так холодно, что зубы стучат. Все камины пусты, и все же у меня на лбу выступает пот. Терпеть. Выживать. Бороться изо всех сил. Вот и все, что я могу.

Лабиринт коридоров выводит в обширный зал, уставленный сотнями ламп. Свет мерцает, в забытых углах собираются и пляшут тени. И вновь ни души, кроме Короля стужи и еще одного мужчины – призрака. Они стоят на возвышении посреди пыльного зала.

На меня падает пристальный взгляд короля, и я подхожу к нему, влекомая безымянной силой. Северный ветер, древний и нетленный. На бледном и гладком, лишенном чувства лице ни единого изъяна. Внешне он безупречен.

Удивлена, что он протягивает мне руку и помогает подняться на помост, черная перчатка холодит мне кожу. Мы встаем лицом друг к другу: смертная женщина и бессмертный Северный ветер. Он в черных бриджах и сапогах, темно-синей тунике с манжетами и воротником, расшитыми золотой нитью. Мы одеты в тон. Надо же.

Мужчина, который у нас, по всей видимости, священник, начинает:

– Сегодня мы засвидетельствуем сей союз…

Звук стихает. Мир темнеет. Мое сердцебиение – барабанный бой, ленивая пульсация, что отдается в ушах. Кожу тыльной стороны ладони покалывает, хмуро бросаю на нее взгляд. Там появляется странный силуэт. Татуировка.

– …в час борьбы, в час нужды…

С каждым словом татуировка темнее. Пытаюсь ее стереть, и ничего не выходит.

Должно быть, так меня и привяжут. Клятвы недостаточно. Клятву можно нарушить. А татуировка, напитанная чарами, станет залогом нерушимости брака.

Тогда Король стужи берет меня за руку. Поднимаю на него глаза. То, как пристально он на меня смотрит, вселяет тревогу. С тех пор, как я вошла в зал, король будто бы и не моргнул ни разу.

Священник продолжает, упоминая обещание и приверженность, обвязывает платком. Напрасно воздух сотрясает.

И вот дело сделано. Мы с Королем стужи обвенчаны. Я его жена. А он мой муж. Мы связаны узами брака, и я поклялась лишить его жизни.

– Вы можете взглянуть на невесту, господин.

Король стужи подхватывает край вуали.

Ну началось.

Он осторожно отводит ткань от моего лица, обнажая огрубевшую плоть внизу правой щеки, сморщенный рельеф старых шрамов, бледные горы на фоне более темного, земляного цвета кожи.

Чувства. Вот чего мне не хватало. Бессердечно холодная мина – и по ней вдруг проходит трещинка. Потрясение, которое король не в состоянии скрыть, потому что я хоть и всего на мгновение, но ковырнула под его жесткой маской.

Ветерок шевелит выбившиеся пряди моих волос. Каждый мускул в лице стоящего передо мной бога напрягается. Борей, Северный ветер, скалит потрясающе белые зубы. Пусть я и женщина из Эджвуда, но я не та, которую он выбрал.

– Ты, – шипит король.

Растягиваю губы в гаденькой улыбке.

– Сюрприз.

Глава 5

Губы короля кривятся уродливой усмешкой в ответ.

– Ты.

– Да, сказал уже, – лениво растягиваю я слова, чем ничуть не улучшаю собственное положение.

– Где твоя сестра? – Король хватает меня выше локтя, его сила в десять раз превосходит мою. Не уверена, что смогу высвободиться, даже если попытаюсь.

– Думаю, в Эджвуде, – далеко от тебя, что более важно.

Король так плотно сжимает губы, что на фоне бледной кожи они кажутся белым прочерком.

– Ты понимаешь, что наделала?

– Тебя перехитрила?

Король шипит – так низко и холодно, как я еще никогда не слышала:

– Ты совершила страшнейшую ошибку.

Мы стоим нос к носу. Немногие могут заставить меня ощутить себя маленькой, но я едва достаю макушкой до подбородка короля, и скребущий мою спину мороз подтверждает, как быстро вспыхивает его гнев. Мне вновь напоминают, кто такой Северный ветер: бессмертный, видевший тысячи начал и концовок, а я всего лишь последний листик, что цепляется за осеннюю ветвь.

Я не хочу его бояться.

Я глупа, если испытываю перед ним что-либо, кроме страха.

– Нет, – шепчу я, сокращая последнее расстояние. Жар его дыхания опаляет мои замерзшие губы. – Это ты ее совершил.

Напряжение достигает невидимого пика. В ответ на вызов, на брошенную перчатку, король раздувает ноздри.

Это не супружество.

Это война.

Он отступает на шаг, и мороз, тут же хлынув между нами, прогоняет накопившееся от близости тепло. Сердце колотится до тошноты быстро.

Я не Элора. Я не нежная. Я существо, чьи зубы отточены страданиями, и прежде всего я выживу.

– Убрать ее с глаз долой! – ревет король.

Два призрачных стража волочат меня из зала в узкий, извилистый коридор с одинаковыми синими дверями. Со внезапным всплеском силы я всем телом врезаюсь в мужчину справа, вбиваю его в стенку. Хватка ослабевает, я вырываюсь и со всех ног несусь по длинной темной жиле заброшенной цитадели.

Крики мужчин отдаляются. Один коридор перетекает в другой. Желтые двери, стеклянные двери, сетчатые, кривобокие. Одна же наверняка ведет наружу. Выбираю наугад – ту, что из светлого дерева, с круглым верхом и квадратной ручкой – и проталкиваюсь внутрь.

Комната настолько пыльная, что посоревнуется со всей цитаделью, но она явно не отсюда, ведь ее стены, пол и потолок из дерева. Большое квадратное окно выходит на холмистые поля, ровные ряды посевов. Не видать ни крошечки снега.

– …кажется, сюда пошла… – голос растворяется собственным эхом.

Обшариваю дребезжащую раму – тщетно. Окно заперто. Должно же быть что-то… Ах. Вот стульчик-то и очень кстати.

Как следует размахнувшись, луплю им по окну. От удара по руке волной проходит боль, бьет по ушам грохот. А на стекле ни царапинки. Как такое возможно?

– Я что-то слышал. Туда!

Бесполезная комната. Поспешно убираюсь оттуда, сворачиваю в другой коридор, наугад вбегаю в дверь.

От неминуемой смерти спасает лишь быстрая реакция. Чистое бесконечное небо разливается так близко, что протяни руку – и коснешься усеянного звездами полотна. Внизу о стены утеса бьются волны. И я стою на самом краешке, и под носком крошится влажная скала.

Жесткие, просоленные ветры треплют волосы и платье. Я никогда не видела моря. Я никогда не видела такой бескрайней воды, свободной от зимних ледяных оков. Но такая жизнь не для меня.

Что-то обвивается вокруг лодыжки и вздергивает меня вверх тормашками. Юбки сваливаются на голову, обнажая исподнее.

– Это еще что?! – борюсь с невидимым противником.

Перед глазами возникают сапоги Короля стужи.

– Двери ведут во многие места, но я уже говорил, они не помогут сбежать. Придется привыкнуть.

– Я тебя презираю, – выплевываю.

Зубоскальство ничуть его не задевает.

– Не ты первая и не ты последняя, – совершенно спокойно произносит король.

Собственная ярость кажется мне живым существом, и я добьюсь, чтобы он ощутил ее на себе, лишь бы увидеть, как пойдет трещинами его железное самообладание.

Меня переносят обратно через порог к парочке стражей, от которых мне удалось улизнуть. Король стужи взмахивает ладонью, и я врезаюсь в пол – сила, державшая меня за лодыжку, вдруг исчезает. Стражи хватают меня за руки так крепко, что наверняка останутся синяки. Разок я их одурачила, но больше не выйдет. Меня волочат спиной вперед за запертую дверь, потом вниз, вниз, вниз по лестнице.

Черная мерзлая почва вздымается высокими стенами. Затем потолок. Под землей тишина властвует столь безраздельно, что давит на барабанные перепонки. Ни единой свечки, лампы. Лишь клетки, одна за другой. Сейчас в них пусто, но что за пленники здесь прежде томились?

В самом конце туннеля стражи открывают решетчатую дверь и вталкивают меня внутрь. Гремят ключи, замок с лязгом встает в паз.

– Стойте! – бросаюсь вперед, хватаюсь за прутья. – Прошу, помогите мне.

Дверь с грохотом захлопывается, и я остаюсь в темноте.

Сидеть заточенной в дыре под землей, очевидно, неприятная штука, и пока тянутся долгие часы, мой единственный спутник – собственное сердцебиение. Хуже смертельного холода – жажда. Покалывание в горле перерастает в боль, затем в жестокую агонию. Требую вина. Мне приносят воду. Вскоре кожа покрывается капельками пота.

Глаза привыкают к темноте достаточно быстро. Камера крошечная, три стены – голая утрамбованная почва, четвертой служит решетка. Если вытяну руки, дотянусь до обеих стен кончиками пальцев, и осыплются крошки земли.

Такое чувство, будто я покинула Эджвуд сто лет назад. Элора… милая, дорогая Элора. Тоска по ней – рана, которая, возможно, никогда не заживет. Уверена, сестра на меня в ярости. Немногие знают, какой у нее бывает норов, но ох как она впечатляет, когда дает ему волю. Что Элора подумала, когда проснулась, стряхнув действие маниворта? Пустой дом. Пропавшая сестра. Исчез Король стужи. Исчезла ее единственная родня.

Я дала ей обещание и нарушила его. Но теперь над ней не висит угроза стать жертвой Короля стужи, и она вольна воплотить свои мечты. Нахожу в этом утешение.

Утекают дни. Я лежу в луже собственного пота, свернувшись калачиком в дальнем углу камеры. Снова прошу вина. Мне снова приносят воду. Подают тушеное мясо – холодное, с застывшим сверху маслянистым слоем жира. Мне чудом удается удержать в желудке то, что я съедаю.

Во сне подкрадываются, стягивают меня скользкими путами кошмары. Холодная, почерневшая плоть, шипящий мне на ухо, брызжущий слюной голос. Грудь разрывает болью, я резко просыпаюсь, тяжело дыша, и мышцы сокращаются сами по себе.

За решеткой камеры кто-то стоит. Силуэт, тень на тени, чуть плотнее привидения. Раз в несколько мгновений улавливаю очертания неверного силуэта, ширины его плеч, а потом он вновь тает и темнеет.

На спертом воздухе липкую кожу пощипывает. С некоторым усилием возвращаюсь в мир живых, подальше от существ, что поджидают во снах. Признать присутствие Короля стужи – все равно что признать поражение, потому я оставляю его без внимания. Пусть стоит себе там хоть до скончания своей бессмертной жизни, мне плевать. Повернувшись к нему спиной, устраиваюсь поудобнее, подложив локоть под голову.

– Усвоила урок? – доносится из пустоты глубокий голос.

Уголки губ подергиваются в кривой усмешке – вот какую игру он ведет. Возможно, пришло время в ней поучаствовать.

– Если ты спрашиваешь, сожалею ли я о своем поступке, то ответ – нет. Я хоть тысячу раз поменяюсь местами с сестрой, если это убережет ее от тебя. Но как великодушно с твоей стороны сюда явиться. Знала б, что ты почтишь меня божественным присутствием, оделась бы по случаю.

Красивое платье для свадьбы покрыто грязью, подол порван. Символично, осмелюсь сказать.

– Ты сама навлекла это на себя.

Медленный выдох помогает сосредоточиться. Плотней сворачиваюсь в клубок, пялясь в стену в считаных сантиметрах от носа. Никакие слова Короля стужи меня не заденут. Его мнение мало что значит. Он лишь ветер, зыбкий и мимолетный.

Что-то шаркает по земле, будто король делает шаг вперед.

– Держала бы ты рот на замке, держала бы ты получше чувства в узде, могла бы сейчас мирно почивать в постели, в своем скромном городишке вместе с сестрой.

Да как будто он что-то обо мне знает.

– Видишь, тут-то ты и ошибся. Ничто не помешает мне обезопасить Элору.

– Твой рот на замке бы ее обезопасил. – Словно ощутив мое замешательство, король продолжает: – Сперва мой выбор пал не на нее, но ты привлекла к ней внимание. Вы поменялись местами. Ты заслуживаешь страданий.

Вскакиваю на ноги, несмотря на боль во всем теле, гневно шагаю сквозь тесную камеру к решетке. Железные прутья взрезают силуэт короля длинными полосами. Тени обвивают его шею, ложатся на плечи мутной краской, прямая противоположность чистейшему алебастру кожи.

– Ну, этими словами ты вообще не удивил, – огрызаюсь я, обхватывая пальцами холодный металл. Взгляд короля скользит к моим рукам, затем к губам, к шраму, затем возвращается к глазам. – Боги снова и снова обвиняют смертных в несчастьях. Вас так волнуют лишь внешние проявления, что в голову не приходит спросить, а отчего же чернеет плоть. Вы слишком эгоистичны, чтобы поступить иначе.

Его пальцы смыкаются на прутьях, крупные ладони застывают всего на волосок выше моих.

– Как споро ты судишь, – шепчет король. Голубые радужки вокруг его зрачков – единственная капля цвета здесь, под землей. – Ты меня не знаешь.

– Говорит муж, бросивший жену в темницу, – дергаю лязгающую решетку для пущей убедительности. А мысль-то как хороша. Чем дальше я в нее углубляюсь, тем больше гадаю, зачем же все эти камеры. Загоны для бывших жен?

– Зачем пришел? – отступаю под предлогом того, чтобы окинуть короля презрительным взглядом, но, если уж честно, находиться так близко к нему мне не по себе. – Позлорадствовать?

– Я пришел тебя освободить.

Хмуро свожу брови.

– Это ловушка?

Король бросает на меня безучастный взгляд, затем отпирает решетку.

– А знаешь… – у меня вырывается хриплый смешок.

В этом положении нет ничего смешного, но если не рассмеяться, я наверняка сломаюсь, а я ни за что не позволю тому, кто разрушил мне жизнь, стать свидетелем чего-то столь личного.

– Кажется, я предпочитаю одиночество.

Дверь с резким скрежетом открывается.

– Я избрал невестой твою сестру, не тебя. Поменяться – твой выбор.

– Если б ты знал, каково это, любить человека всем существом, ты бы понимал, что выбора у меня не было.

Не уверена, что именно меняется. Только что воздух приходит в движение, когда король недоволен, и сейчас подолом платья шуршит ветерок. Выражение лица Короля стужи, однако, остается бесстрастным.

– Требуется твое присутствие на ужине.

Если он думает, что я разделю трапезу с тем, кого презираю больше всего на свете, ему придется пересмотреть свои взгляды.

– К сожалению, – произношу я, и моя улыбка источает фальшивое очарование, – я занята.

– Чем же?

Всем видом показываю, будто обдумываю ответ.

– Чем-нибудь. Чем угодно. Масса возможностей. Выбери ту, что тебя удовлетворит.

Король в два шага оказывается в камере, за ним тянется аромат кедра. Боль пульсирует, прокатывается по моему телу горячей волной, я с трудом держусь на ногах. Я годами не обходилась без бутылки так долго. Кажется, целую вечность.

– Пусть ты мне и жена, – бормочет король, и вдалеке, клянусь, слышен вой, детский крик, пусть и едва различимый, – но нигде не сказано, что я должен держать тебя в доме. Посажу на цепь во дворе, и буду вполне доволен, раз уж ты столь упорно ведешь себя как животное.

Яростно выдыхаю:

– Животное?!

Король изучает меня бесстрастным взглядом.

– Как ты сме…

Он поднимает руку, сгибает пальцы так, словно сжимает невидимый предмет – мое горло, что я очень быстро понимаю. Вдыхаю резко, сипло, силюсь втянуть воздух сквозь узкую щель.

– Хватит. Болтать. – Прохладный выдох, шепот овевает мне лицо. – Ты появишься на ужине. Предпочтешь пренебречь обязанностями – прикажу приковать тебя снаружи. Слышал, в это время года здесь особенно неуютно.

Лицо вспыхивает жаром, но я шагаю вперед. Король чуть разжимает хватку на моем горле – может, из удивления, а может, из любопытства.

– Отпусти меня, – цежу я, и слова звучат четко, хотя перед глазами из углов уже сгущается туман, – или я тебя оскоплю, бессмертного или нет.

Спрятанный кинжал выскальзывает из ножен на руке и упирается кончиком королю в пах.

Северный ветер замирает.

С интересом наблюдаю, как его глаза темнеют. Что же там? Потрясение? Что я посмею ему угрожать, посмею застать его врасплох? На долю мгновения он теряет душевное равновесие.

– Повторять не стану, – сдвигаю клинок ближе в подтверждение, и король вздрагивает. – Вечность – очень долгий срок, если ты кое-чем обделен. А я знаю, как вы, боги, обожаете трахаться.

Король стужи может с легкостью меня обезоружить, но дело здесь не в силе. Дело в уважении. Я заставлю его меня уважать. Пусть я не Элора, но я человек – и не позволю плохо со мной обращаться.

Наконец король отступает назад, опуская руку. Невидимая хватка разжимается.

– Ужин начнется на закате. Ожидаю твоего скорого появления.

Резко развернувшись, король оставляет меня одну, с ощущением, что его рука до сих пор сжимает мое горло. Лишь когда затихает эхо шагов, я приваливаюсь спиной к стене камеры и тяжело оседаю. Дрожащей рукой возвращаю кинжал в ножны. Я больше никогда не позволю королю взять верх. Отныне я должна использовать все оружие в своем распоряжении. Разум, тело, клинок.

Северный ветер пожалеет о том дне, когда решил перейти мне дорогу.

Глава 6

В тот вечер, за несколько часов до ужина, совершаю набег на запасы вина. Стражи, безмозглые дурни, радостно направили меня в нужную сторону. Если уж и страдать за ужином с Королем стужи, надо как следует налакаться.

С парой мехо́в в руках я, пошатываясь, возвращаюсь в свои покои, плюхаюсь на смехотворно широченную кровать. Восемь подушек на одного человека? Глупость. Запрокинув голову, пью прямо из меха. Жидкость обжигает, стекая к желудку, разжигает в нем пламя.

– Ну нет, муженек, – шепчу я себе, отхлебывая еще и вытирая губы тыльной стороной ладони. – Не пойду я с тобой ужинать.

Из груди звонко вырывается икота.

Муженек. От слова чуть не выворачивает. Король стужи мне не муж. Я связана обязательством. А он – обуза. То, что я должна оставаться здесь до конца своих дней, висит камнем на шее. О, я придумаю способ спереть у короля копье. Или кинжал. Убью его – и свобода моя. Достаточно одного удара в сердце.

Такой меня и обнаруживает Орла – распростертым, бескостным телом на подушках, с опустошенным мехом.

– Госпожа? – Служанка огибает кровать, склоняется надо мной в тревоге.

Скашиваю глаза к носу в попытке сосредоточить взгляд на ее лице. Седые завитки волос напоминают дождевую тучу.

– Вы больны?

Не сразу, но ухитряюсь выпрямиться, прижимая второй мех к груди.

– Король стужи… – ой, отрыжка, – …чудовище.

Глаза наполняются слезами, дыхание сбивается. Что за мужчина запирает собственную жену в подземелье? Делаю глоток, потом еще один. Зато вино не подведет.

Служанка пялится так, будто в ее отсутствие у меня выросли развесистые рога.

– Орла. – По подбородку стекает слюна. – Ты должна мне помочь. – Меня захлестывает волной головокружения, откидываюсь спиной на изголовье кровати. – Он сказал…

Что он сказал?

– Госпожа!

Пронзительный крик заставляет меня вздрогнуть. Не знаю, когда голова начала раскалываться, но давление пульсирует позади глаз в полную силу.

– Пожалуйста.

Служанка выхватывает у меня мех – вернее, пытается это сделать. Я цепляюсь за него, как за единственное спасение – причем буквально, – и Орле приходится отдирать мои пальцы от горлышка. Затем она топает к открытому окну и выливает остатки вина наружу.

Меня пронзает, стремительно нарастая, тревога.

– Ты что творишь?! Оно мне нужно!

– Вам нужно одеться.

Служанка стаскивает меня с кровати, я чуть не разбиваю лицо о столбик. В считаные мгновения меня раздевают, окунают в ванну и дочиста отмывают.

Пока сохнут волосы, Орла выбирает платье цвета слоновой кости, которое подчеркивает темный оттенок моей кожи и почти черные волосы. Может, и красивое, но я уже устала от платьев. Скучаю по штанам и свободным туникам.

– А ты не можешь за меня отбрехаться?

Орла туго затягивает корсет на пояснице. Косточки впиваются мне в бока, и я морщусь. Ношение корсета – отдельный вид пытки.

– Скажи королю, мол, я заболела.

– Я не могу ему лгать, госпожа.

– Так это не ложь. Я и правда чувствую себя паршиво.

Кожа неприятно зудит, лицо пылает лихорадочным румянцем. Так бывает иногда, если жажда слишком сильна. Капелька на язык – и разум опорожняется, а верх над ним берет память тела. Потягивай и глотай.

На дне бутылки лежит ясность.

Служанка раздраженно фыркает, завязав шнурки, и поворачивает меня к себе. Она укрощает и причесывает мои волосы, покрывает мое лицо красками, пока они, засыхая, не запечатлевают маской мое угрюмое выражение. В уголках глаз и губ по ней разбегаются трещинки. Я признательна, что Орла не попыталась скрыть шрам, а лишь выровняла тон кожи.

– Если бы вы ни выпили столько вина, то не оказались бы в таком положении.

– Если бы Король стужи не заставил меня выйти за него замуж, я бы не выпила столько вина.

Наверное.

Служанка почти выталкивает меня за порог.

– Не забывайте улыбаться!

Мягкие туфли шуршат по каменному полу, я спускаюсь по лестнице на такой же полутемный этаж. С каждым вдохом ребра все сильнее сдавливает. Проклятый корсет.

Настенные светильники дают небольшие мерцающие очаги света. Вообще-то было бы неплохо узнать, куда мне топать. Король-то не потрудился упомянуть.

– Прошу прощения, – подхожу к мужчине у стены, такому прямому, будто палку проглотил. – А куда…

Мужчина указывает на коридор справа от меня, но ничего не говорит. Верхняя часть его головы, что находится ближе всего к пламени, почти прозрачна, а низ туловища, окутанный тенью, кажется вполне плотным.

Все двери в этом коридоре сделаны из стекла, но я не вижу, что находится позади них, ведь закругленные края покрыты кристалликами льда. Переход ведет к массивным двойным дверям, гостеприимно распахнутым. В их полном мрака зеве мерцают свечи.

Ткань платья шелестит, задевая туфли, когда я переступаю порог. Зал напоминает мне пещеру: низкий потолок, теснота, никаких окон. Несмотря на заунывную обстановку, двое мужчин сидят за удивительно изящным обеденным столом. Хрустальные бокалы отражают огоньки свечей, отбрасывая осколки света на стены.

С места во главе стола на меня мрачно взирает Король стужи. На широкий торс наброшен блестящий черный плащ, под ним видна такая же черная туника, застегнутая до самого подбородка. Ни капли красок. Ни капли тепла.

С другой стороны его гость – полная противоположность, с копной кудрей цвета дуба. Когда я пересекаю зал, на мне с изрядной долей любопытства останавливается взгляд цвета листьев клевера. Слегка загорелую кожу облегает туника грубой ткани цвета растущего леса. Гость встает, шагает мне навстречу, привлекая внимание к гибкому телу, а потом берет меня за руку, будто имеет на это полное право. Двигается он будто в танце.

Ох, а он привлекателен. Кристально чистые глаза в обрамлении густых ресниц, усеянная веснушками, будто каплями дождя, переносица. Не могу не пялиться. Мне нравится его лицо. Такое открытое.

– Госпожа Рен, – теплый, поставленный голос. – Большая честь.

Познакомиться со мной для него честь? А он вежлив, если не сказать больше.

– Спасибо, – ожидаю, что он представится, но увы. – А вы?..

– Народ зачастую зовет меня Вестником, – гость так и не выпускает моей руки. Проворные пальцы легко касаются моих, нежные, словно крылья бабочки. – Но для тебя я Зефир.

Он говорит так, будто я должна знать, кто он такой. Мой замутненный вином разум пытается вспомнить. От гостя пахнет мхом.

– Мой брат, – тянет из-за стола король.

Вестник. Значит, он – Западный ветер, Несущий весну. Неудивительно, что он столь приятен.

– Рада знакомству, Зефир.

Он немного выше меня, но до брата и близко не дотягивает.

– А я-то как рад. – Вестник растягивает в широкой улыбке губы – губы того, кто явно обожает смеяться. – Когда я услышал, что Борей нашел другую жену, то и не подумал, что она будет столь очаровательна.

Король стужи презрительно фыркает.

К щекам приливает краска, а в желудке неприятно хлюпает. Меня еще никогда не называли очаровательной. Для постели сойдет, но не более, чего еще ждать со шрамами-то. А вот поведение короля я пропускаю мимо ушей.

– Спасибо.

Не знаю, стоит ли верить этому мужчине, мы ведь только познакомились, но он уже отнесся ко мне с куда большей добротой, чем король, и я вдруг понимаю, что проникаюсь к нему теплотой. И впрямь Несущий весну.

– Еда стынет, – мрачно взирает на нас из-за стола король, и его слова леденят кровь.

Я достаточно мелочна, чтобы его помариновать, но Зефир протягивает мне руку.

– Позвольте? – тихо произносит он.

Между нами вдруг проскакивает нечто невысказанное, будто Вестник понимает трудность моего положения.

Король стужи внимательнее, пристальнее следит, как Зефир помогает мне сесть, затем занимает место справа от меня. С королем нас разделяет стол, но этого расстояния мало. Северный ветер садится на краешек лакированного стула с высокой спинкой, весь прямой и напряженный. Волосы стянуты в хвост кожаным шнурком так туго, что не выскользнет и прядки.

Очертания предметов мягко расплываются. Я ухитрилась кое-как взять себя в руки, но выходит все равно не очень. Взгляд мельком падает на сервировку стола. Серебряные тарелки и миски. Свежие цветы – не знаю, где и как слугам удалось их раздобыть – в низеньких вазах, по белой скатерти стелются зеленые лозы.

– Итак, – Зефир поднимает бокал вина. – Леди Рен.

С некоторым усилием перевожу рассеянное внимание на брата короля. Смотреть на него почти так же приятно, как на цветы.

– Пожалуйста, зовите меня Рен.

Ведь я, конечно, много кто, но уж точно не леди.

– Рен, – в мелодичном голосе слышится смех. – Ну что, как тебе Мертвые земли?

– Думаю, мне здесь не менее приятно, чем вам.

Как же блестят его глаза. Западный ветер красив, открыт, он теплый и ласковый. Он без труда располагает к себе.

– А мой брат?

Делаю глоток из своего бокала. Желудок возмущенно рокочет, напоминая обо всем выпитом накануне. Не обращаю на него внимания.

– А в нем вообще есть чему нравиться?

Смешок Зефира эхом разносится по залу.

– Ох, ты мне нравишься. Очень, очень нравишься.

Король стужи устремляет на меня такой мрачный взгляд, будто я только что созналась в преступлении, которое потянет на смертную казнь. Ну, если он не в состоянии вынести правды, то пусть уходит. Ужин станет неимоверно приятнее.

В боковую дверь проходит вереница слуг, они несут блюда, полные мяса, сыров, фруктов, хлеба, зелени. Несуразное количество еды для троих. Слуги не подают просто картофель. Они ставят на стол целую гору картофеля. Толстые куски мяса, обильно политые сливочным маслом. Корзины, набитые золотистыми булочками так, что они вываливаются на скатерть. Чаша с соусом так велика, что в ней может поплавать маленькое животное. Рядом с тарелкой, заваленной морковью, лежит запеченный целиком молочный поросенок, с потемневшей хрустящей шкуркой, истекающий соком, с яблоком во рту.

От запаха горячей еды неприятно сводит желудок. Сколько ночей мне снились подобные вещи, пиры и чревоугодие, вкус тающего на языке жира, сладковатая горечь обожженных на огне овощей. А потом просыпалась, и в желудке зияла такая пустота, что не оставалось даже боли.

Зефир и Король стужи принимаются наполнять свои тарелки. Первый берет нож, отрезает кусок мяса от поросенка. Мой рот наполняется слюной. Здесь столько еды, что хватит прокормить семью из четверых в течение нескольких недель.

А с другой стороны – вот Эджвуд. Крошечный, забытый Эджвуд. Ничтожный, голодающий Эджвуд, в котором все меньше и меньше людей.

Отодвигаю тарелку. Не могу есть, когда Элоре нечем питаться.

Король стужи смотрит на меня как на мелкую букашку, затем откладывает вилку.

– Еда тебе не по вкусу?

В его глазах – пустота. В голосе – пустота. Во всем этом месте – пустота.

Щурюсь, но широкоплечая фигура по-прежнему расплывается.

– Не сомневаюсь, еда замечательная.

– И все же ты от нее отказываешься.

– Мой народ голодает.

– И?

Зефир с интересом поднимает голову, а я выплевываю:

– И это твоя вина!

Король стужи снова берет вилку, накалывает кусочек капусты, подносит ко рту.

– Смертные живут и умирают. Мне не подвластно решать, когда их время подходит к концу. Так устроен мир, сей цикл много старше меня самого.

– Не подвластно решать, когда их время подходит к концу, – едва ворочаю языком, – зато уж поспособствовать ты точно можешь.

– Такова моя природа.

– Таков твой выбор.

Зефир накрывает мою руку своей, и я вновь чувствую между нами нечто невысказанное. Успокойся, будто говорит он мне. Осторожней выбирай, в какие схватки вступать.

Обдумываю. Еда же все равно пропадет. Так пусть лучше она наполнит мой желудок, напитает тело, обострит разум. И приблизит меня к неизбежной кончине Короля стужи.

Принимаюсь наваливать на тарелку угощения, и Зефир подает голос:

– Итак, а расскажи-ка о себе.

– Нечего особо рассказывать.

Первый же кусочек – и я чуть не издаю стон. Морковь просто неприлично роскошна, сладковатая, политая пряно-медовой глазурью.

– О, полно тебе. Не верю.

Повисает неловкая пауза. Зефир терпеливо за мной наблюдает. Не уверена, что там с выражением лица короля, но чувствую на себе и его взгляд. По правде говоря, еще ни один мужчина у меня такого не спрашивал. Никому не было дела. А может, в глубине души мне все же хотелось, чтобы было.

– Я… охочусь. И читаю.

У меня что, язык заплетается? Надеюсь, что нет.

– Охотишься? – оживляется Зефир. – Любимое оружие?

– Лук.

– М-м, – и снова блестят глаза. – А что читаешь?

– Ничего особенного, – бормочу я, и мне вдруг становится дурно.

Пылкие романы – неподходящая тема за ужином, и я буду чувствовать себя глупо, если они узнают, что я предпочитаю истории о любви и интимной близости – двух вещах, которых я еще никогда не испытывала. Секс не равняется близости. Это лишь занятие, для которого создано тело.

Зефир отправляет в рот ломтик поросенка.

– И как ты тут проводишь время?

Вопрос заставляет задуматься. Но… полагаю, лучше остановиться на правде.

– Твой брат бросил меня в темницу.

– Ты мне солгала, – гудит издалека голос короля.

Запихиваю в рот кусок поросенка и картошку. Желудок наконец успокаивается, раз уж я решила подкрепиться, и в него дальше льется вино. Я пью дальше, и в Бездну последствия.

– А я не виновата, – икаю, – тебе ж так плевать, что сам не заметил, как унес другую женщину.

Король не отрицает – и это больно жалит. Не горжусь, но как есть. Может, потому, что никто, кроме сестры, никогда обо мне не заботился, и вот оно, очередное напоминание, что в мире я ничего не значу.

– Ты запер ее у себя в темнице? Так низко даже ты еще не падал, – укоряет Зефир брата.

Король стужи крепче стискивает ножку бокала пальцами. И не отвечает.

Время утекает вместе с вином. Зефир наедается до отвала. Король стужи вяло ковыряется в тарелке вилкой. Причем так, что разные блюда не касаются друг друга, смутно отмечаю я. Четыре маленьких островка на серебре. В какой-то момент братья принимаются жарко спорить о чем-то, но шепотом, чтобы я не слышала.

Когда я приканчиваю последний кусочек хлеба со своей тарелки, а набитый живот еще чуть-чуть и разорвет мне корсет, я встаю, опираясь на стол, чтобы не рухнуть. Зал вокруг опасно кренится.

Спор братьев тут же обрывается.

– Прошу прощения, – бормочу я.

Намереваюсь покинуть зал, изящно шурша юбками, со всей грацией и самообладанием трезвенницы, но цепляюсь за ножку стола, лечу и крепко грохаюсь на пол.

Торопливые шаги. Кто-то приседает рядом, скользит ладонью по моей пояснице. Меня вдруг с головой окутывают ощущения, запахи влажной земли, свежей зелени, тепло ласкового ветра, что перебирает пряди волос, прилипших к моей вспотевшей коже. Врываются еще шаги, более тяжелые, основательные. Поднимаю голову и успеваю увидеть, как искажается вечно бесстрастное лицо Короля стужи.

– Отпусти ее! – рявкает он, стремительно приближаясь.

Зефир отступает, с невозмутимым видом вскинув руки.

Крупные ладони обхватывают меня за плечи, поднимают на ноги. Перчатки, что обтягивают его пальцы, прохладны, но под ними скрывается тепло его кожи.

Не думаю, что Король стужи представляет, насколько я пьяна, потому что едва он меня отпускает, земля снова устремляется к моему лицу. Выругавшись, он успевает поймать меня прежде, чем я снова падаю на пол.

– Ты пьяна.

Отстранившись, тяжело приваливаюсь к стене. Камень холодит взмокшую спину, принося облегчение.

– Очень.

– Предложил бы помощь, но… – подает голос Зефир.

– Я сам справлюсь со своей женой, брат.

Ответ короля на мгновение прорывается сквозь туман. Ну конечно, он будет говорить обо мне, как о собственности, а не человеке с мыслями, убеждениями, чувствами.

Западный ветер переводит взгляд с брата на меня и обратно, откровенно забавляясь.

– Вижу-вижу, Борей. Женат на женщине, которой отвратительны твои прикосновения. Тоже мне, удивил.

Он улыбается, и я уверена, его зубы заострились.

Король вытягивается жесткой струной. Зефир выпустил стрелу, и она попала точно в цель.

– Можешь быть свободен, Зефир.

Западный ветер низко кланяется в мою сторону.

– Рен, я надеюсь, во время моего пребывания здесь наши пути еще пересекутся.

И на бесшумных, легких ногах он покидает обеденный зал. В отсутствие Зефира я вновь осознаю, насколько велик Король стужи, как ростом, так влиянием, как глубоко, слишком глубоко проникает его взгляд.

– Я удаляюсь в свои покои! – заявляю, отталкиваясь от стены.

Меня тут же заносит в сторону. И теперь, когда брата нет рядом, король не утруждается помощью. Я врезаюсь в ближайший стул.

– Орла! – гаркает король.

Топот ног.

– Да, господин?

– Проводи мою жену в ее покои. И чтобы она не расшиблась по дороге.

Глава 7

Первая осознанная мысль после пробуждения – что я мертва.

Ломит все тело. Под кожей вялыми толчками перетекает кровь. В голову долбит, долбит, долбит боль. С закрытыми глазами тянусь коснуться виска, и рука дрожит. Боль не унимается. Если я еще не мертва, значит, близка к этому. Во рту будто сплошной мел.

Медленно заставляю себя сесть, опираясь спиной об изголовье кровати. Очень зря.

Желудок яростно взбрыкивает. К горлу подкатывает желчь, и я едва успеваю схватить с прикроватной тумбочки вазу, прежде чем вчерашний ужин хлещет наружу. Едкая вонь вызывает новую волну тошноты. Меня выворачивает до тех пор, пока желудок не сводит сухой судорогой. Затем я наконец возвращаю вазу – теперь полную рвоты – на тумбочку, а сама валюсь обратно на подушки.

Стук становится таким громким, что я не могу больше не обращать на него внимание, однако исходит он не из моей головы.

Кто-то барабанит в дверь.

Судя по серому небу на востоке, еще не рассвело. Да что ж за чудовище смеет будить человека в такой час?

Король стужи? Как только мысль обретает форму, отметаю ее напрочь. Он уж точно не стал бы стучать. Ворвался бы прямиком, будто имеет на это полное право. И вряд ли это Орла, она слишком чуткая, чтобы будить меня столь жестоким образом.

Очередной удар в дверь посылает такую волну по стене, что висящая над камином картина валится на пол.

– Ладно! – рявкаю я. – Минутку.

«Для приличия сойдет» – лучшее, что у меня выходит с учетом обстоятельств. На мне тонкая белая сорочка, правда, не помню, как переодевалась в нее ночью, но пока не буду об этом думать. Натягиваю халат, завязываю его на талии, шаркаю к двери, рывком ее открываю.

За порогом стоит Зефир.

Изгибает губы игривой усмешкой, оценивая мою помятость и пятно засохшей слюны на щеке. Сам он, привалившись плечом к стене, выглядит расслабленно и небрежно, а вот острый, пытливый взгляд свидетельствует о совершенно обратном.

– Здравствуй, Рен.

Если я вся из себя ходячая смерть, то он – жизнь: свежий, полный сил, сияющий очарованием. Ниспадающие каштановые кудри переплетаются с тонкими зелеными побегами. Сегодня на нем золотая туника до середины бедра, облегающие бриджи, сапоги на мягкой подошве, плащ на меховой подкладке.

– Что ты здесь делаешь?

Никогда не видела, чтобы взрослый мужчина надувал губы, но Зефир и не обычный человек. Он – Западный ветер. Наверняка он может делать все, что только пожелает.

– Пришел узнать, как ты себя с утреца чувствуешь.

– И для этого почти выломал мне дверь? – огрызаюсь хмуро.

Слишком сейчас рано для этого разговора. Для вообще любого разговора, если уж на то пошло.

Зефир лениво окидывает меня взглядом с головы до ног, затем возвращается к лицу, мельком задерживаясь на шраме. Скалю зубы, вздернув губу, и плотнее затягиваю пояс халата.

– Почему нет, если это тебя поднимет.

Зефир заливается смехом. Звучит до мурашек похоже на пение птиц.

– Что ты на самом деле тут делаешь?

– Пришел тебя похитить, – с наигранным надрывом и взмахом руки заявляет он.

Вспоминаю вчерашний ужин. Пусть я не доверяю Королю стужи, но брата он явно недолюбливает не просто так. И на это я не могу закрывать глаза. Боги ничего не делают без причины, и самые опасные из них – те, что от меня скрыты.

– Ты же знаешь, я не могу пройти сквозь Темь.

– А кто говорит о Теми? – На лице Зефира мелькает сложное чувство, не могу его понять. – Разве ты не хочешь сбежать на пару-тройку часиков подальше от этого гиблого места?

Он с явным отвращением оглядывает мою комнату. Там все еще довольно темно, несмотря на сорванные шторы. И не продохнуть от роскоши.

– Женщине нужен ветер на лице, как цветку солнечный свет.

Ну, если на то пошло… в чем-то он прав.

– Было бы здорово, – медленно произношу я, прежде чем отдаю себе отчет. Как бы меня ни раздражала встреча с Зефиром, раздражению не затмить правду, а правда в том, мне нужно выйти наружу, размять ноги, на время убраться из клетки. – Только сперва переоденусь.

– Нужна помощь?

От неожиданного предложения по коже бегут мурашки. С трудом выдерживаю ровный тон:

– Разве я просила о помощи?

В уголках глаз Вестника разбегаются морщинки.

– Ой-ей, – шепчет он. – Я тебя обидел.

Нет, не обидел. Унизил.

– Знаешь, кажется, я передумала, – отступаю на шаг, закрывая дверь.

Зефир успевает подставить ногу.

– Тебе бы посмеяться, Рен. Это ведь добродушная подначка, не более.

Мама всегда настаивала, чтобы мы с Элорой вели себя с незнакомыми людьми вежливо, но потом я вспоминаю, что мама мертва, а я взрослая женщина, и этот бог смеет испытывать на прочность мои границы, будто все игра, маленькая безобидная игра, в которой он за мой счет повеселится, и я этого не принимаю.

Распахнув дверь, я упираюсь ладонью в грудь Зефира и со всей силы его отталкиваю. От неожиданности он путается в ногах. Он больше не смеется.

– Наверное, вчера я произвела неверное впечатление. – Мы стоим нос к носу. Дыхание Зефира – сладкий нектар. – Позволь внести ясность. Ты со мной не шути. Добром это для тебя не кончится.

Зелень его глаз меркнет.

– Ты мне угрожаешь?

Может, глупости мне не занимать, но я та, кто я есть, и не намерена за это извиняться.

– Толкуй как пожелаешь, – я снова отступаю.

Зефир задумчиво поджимает губы. А потом заливается хохотом.

– Ох, Борей с тобой не соскучится. – Отсмеявшись, Вестник произносит: – Приношу извинения за свое поведение, Рен. Ты всецело и полностью права. Я бы с удовольствием прогулялся с тобой по окрестностям. По-дружески, – добавляет он с очаровательным поклоном.

– Ладно. Минутку.

Захлопываю дверь прямо у него перед носом.

Желудку все еще паршиво, но наконец становится лучше, когда я отхлебываю из меха, который припрятала в ящике комода. Перестают дрожать руки. Жажда временно утихает.

Раз уж мы собираемся наружу, я надеваю плотные бриджи и тунику, две пары шерстяных носков, сапоги на меху, точно моего размера, и свой плащ. Весь кривой и в заплатках, но самый теплый из моих вещей. Одна из последних ниточек к дому. Плащи, которые мне предоставили, из мягкого песца, роскошной норки, – пылятся в комоде.

Когда я выхожу из комнаты, умывшись и почистив зубы, Зефир отталкивается от стены.

– Утеплилась?

– Да. А у тебя нет плаща поплотнее? Там холодно.

– Я же Несущий весну, помнишь? – Он обдает меня теплым ветерком. – Бережет от мороза, хотя моя сила во владениях брата не так уж велика.

Когда Зефир ведет меня вниз по боковой лестнице, я заинтригованно спрашиваю:

– На что похоже твое царство? Там есть снег?

– Снег, – Западный ветер содрогается. – Снег там не падает… раньше не падал.

Он вздыхает, и я впервые замечаю под многими слоями любезности, шутливости усталость. Зефир хорошо ее скрыл.

– Когда меня и братьев изгнали, наши силы оказались заперты в наших царствах. Однако в последнее время все меняется. Растения умирают. Звери уходят на юг, ведь погода все холоднее, суровее. Влияние Борея растекается все дальше – и теперь угрожает моим владениям.

– Мне жаль.

Выйдя наружу, мы пересекаем боковой дворик с заснеженными скамьями у изгиба внешней стены. Возможно, когда-то здесь был сад, судя по приподнятым пустым клумбам и останкам мертвых деревьев. По камню под ногами разбегаются трещины.

– Почему его власть посягает на твои земли?

– Контроль все слабеет, вероятнее всего. С тем, что я слышал о Теми – неудивительно, однако любопытно, почему никто еще этим не занялся. – Зефир проводит пятерней по кудрям, на мгновение сжимает их у макушки. – Мне плевать на причины. Я хочу очистить свои земли от его инея. Вот и все. Потому и проделал весь этот путь – воззвать к брату.

Как интересно. Судя по тому немногому, известному мне о Короле стужи, вряд ли он исполнит желание Зефира. Но что тот знает о Теми? Будет ли это касаться меня? Хочу его расспросить, но должна быть осторожна, сколько ему раскрыть, пока не стану более в нем уверена, не пойму, насколько он для меня опасен, и опасен ли вообще.

Двор перетекает в пустынную площадь со сломанными колоннами. Зефир явно здесь не первый раз, если он ориентируется в цитадели.

Когда мы приближается к воротам, они без препятствий открываются, и я спокойно прохожу, настолько радуясь хоть некому подобию свободы, что последствия меня не волнуют. Приподнятое настроение не способен испортить даже снег.

– Ты предпочитаешь лук, – вдруг заявляет Зефир.

– Да, – говорю я с удивлением. – Как ты узнал?

Он хмыкает:

– Ты сказала мне об этом вчера за ужином.

Только сейчас, после его слов, у меня всплывает смутное – чрезвычайно смутное – воспоминание о разговоре. Слишком уж нечеткое, чтобы ухватиться.

– Честно говоря, из прошлого вечера я мало что помню.

Судя по первому впечатлению, прошло все не блестяще. Не то чтобы меня тогда это волновало. Возвращаясь к прошлому вечеру, думаю, что мне совершенно не стоило столько пить, но так обычно все и происходит. Я не думаю ни о мере, ни о дисциплине, ни о каких там еще понятиях, которые в прошлом использовала Элора. Я думаю о далеком далеке, где окажусь, сделав еще глоточек.

– Понимаю. – Зефир смотрит на меня, потом отводит взгляд.

Мы сворачиваем с протоптанной в снегу тропинки в лес.

– И я тебя не виню. Борей любого доведет до желания надраться. Даже если бы ты не упомянула про лук, я бы все равно узнал.

– Как? – Снег уже припорашивает край плаща, бриджи, сапоги.

– По рукам, – легонько, будто перышком, Зефир касается кончиками пальцев в перчатках моих. – Мозолистые, длинные. Как у прирожденного охотника.

Не могу не отметить иронию. Теперь-то я не что иное, как добыча во власти бога.

– Ты владеешь луком?

– Госпожа моя, – красота бессмертного словно вспыхивает, острая, как яркий солнечный луч. – Разве я не Несущий весну? Лук был для меня создан.

И он вдруг возникает в руке у Зефира, и я ахаю. Безупречно выточенный. На гладком дереве вырезаны знаки, которые я не могу прочитать. Лук большего размера, чем я привыкла, сильнее натянута тетива. Мой лук остался в Эджвуде, прислоненный к стене у двери дома. Наверняка так и стоит с тех пор, как я ушла.

– Можно?

Зефир вкладывает лук мне в руки. Клен. Твердая красноватая древесина отлично звучит, превосходно гнется. Дергаю тетиву, она приятно гудит.

– Он прекрасен, – признаю я, неохотно возвращая лук.

Ничто не сравнится с ощущением резного дерева в руке. Ощутимый вес – и цель. Без необходимости охотиться я как без почвы под ногами.

Зефир окидывает меня задумчивым взглядом:

– Не хочешь попробовать?

– Серьезно?

– Конечно.

Он ведет нас на восток, пока перед нами не открывается большая прогалина. Ветер сушит глаза, в уголках появляются и тут же исчезают слезы. Холод столь всеобъемлющ, что перехватывает дыхание.

– Почему, думаешь, я тебя позвал?

Зефир осматривает окрестности. Легкий снегопад покрывает белой коркой черные ветви деревьев у нас за спиной.

– Видишь валун? Попади в пень у его основания.

Пень – легкая мишень. Я почти оскорблена.

– А как насчет дерева? – указываю на маленький скрюченный силуэт еще дальше.

Зефир пожимает плечами:

– Как пожелаешь.

Он протягивает мне стрелу из колчана, который соткался у него за спиной одновременно с появлением лука. С удовольствием отмечаю, что Зефир предпочитает гусиное оперение, прямо как я.

Ожидаю, что с такой натянутой тетивой придется приложить больше силы, но нет. Оружие Зефира будто подстраивается под мой рост и возможности. Стрела оттягивается назад, текучая, как вода. Отпускаю ее – и попадаю в дерево с первой попытки.

Западный ветер кивает, сунув руки в карманы.

– А ты отличный стрелок.

Похвала приятна.

Все утро мы стреляем по разным мишеням. Я столько не веселилась уже много лет. Зефир каждый раз попадает в цель и рассказывает о своем доме на западе, о детстве.

– Я должен кое в чем признаться, – говорит он вдруг, пробираясь по снегу к дереву, чтобы вытащить засевшую в нем стрелу. Разворачивается, и я вижу, что его волосы стали пшеничными. Солнце, поднявшись, повисло на изгибе небосклона. – Я пригласил тебя сюда не только пострелять.

– О?

Зефир возвращается, протягивает стрелу. Накладываю ее на лук, но не натягиваю тетиву.

– Я пришел попросить тебя о помощи.

В изумлении чуть не роняю лук.

– Меня? О помощи?

И снова эта усталость – мне будто дают заглянуть еще глубже, приподнять еще слой. Наконец мне открывается вся серьезность положения.

– Мой дом разрушает зима. Угрожает народу, миру, который я безустанно поддерживал. Боюсь, если в ближайшее время ничего не изменится, возвращаться мне будет попросту некуда.

– И ты не можешь поговорить с ним об этом? – сочувственно спрашиваю я.

Смешок – резкий, лишенный веселья.

– Брат давным-давно сложил обо мне мнение, и не думаю, что оно изменится, – зелень глаз Зефира потускнела. – Но он мог бы прислушаться к тебе.

Уморительно, насколько же Западный ветер заблуждается. Но все-таки, не мне ли не знать, как легко у отчаяния вырастают когти? Как они впиваются, глубже, глубже и глубже? Он стремится спасти свой дом. Почему бы мне ему не помочь?

– Попробую, но не знаю, как он воспримет мою просьбу. Я не шутила, что он бросил меня в темницу.

– Не сомневался.

И я гадаю, что же еще кроется в этой истории. Что именно Зефир знает о прошлых женах Короля стужи?

Легкий ветерок ерошит кончики моих волос, и я замираю. Дым.

– Рен? Эй? – Зефир машет у меня перед лицом ладонью. – Ты куда провалилась?

– Показалось, что пахнуло пожаром. – И поясняю в ответ на его недоуменное выражение лица: – Темняки. От них пахнет как из горна.

Король стужи упоминал, что лесу не нравится его присутствие.

– Надо вернуться.

Обычно они питаются по вечерам, когда наиболее полны сил, но не всегда.

Зефир не спорит, и мы отправляемся в цитадель той же дорогой.

– У меня к тебе вопрос, – говорю я.

По пути через безмолвный лес Зефир проводит кончиками пальцев по давно засохшим деревьям и спутанным зарослям терновника. Там, где он их касается, прорастают зеленые побеги, затем чахнут и чернеют.

– Задавай.

Ныряю под низко свисающие ветки.

– Раз уж ты Несущий весну, права ли я, что ты сведущ в травах?

Он смотрит на меня искоса:

– Да.

Замедляю шаг на повороте, прикидывая, как бы получше спросить, чтобы не вызвать подозрений. Как легко дается ложь, если нечего терять.

– Мне здесь плохо спится. Не подскажешь какую-нибудь травку, которая поможет заснуть покрепче?

В подземелье было почти нечего делать, кроме как думать и планировать. Убить Короля стужи оружием, созданным рукой бога, отличная идея – в теории. Но провернуть подобное наверняка можно только в момент полной его уязвимости.

Женщина из нашего поселения баловалась искусством траволечения. С правильными ингредиентами можно сварить зелье, которое остановит сердце на день. Вызовет ложную смерть. Сон и тихая смерть – вот что мне нужно.

Глаза Зефира вспыхивают странным свечением.

– Есть настой, который я варю из лепестков мака. – Он останавливается, я тоже. – Думаю, мы можем друг друга выручить, Рен.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, не в силах скрыть как настороженность, так надежду.

– То, что могу дать тебе желаемое, – отвечает Зефир, – в обмен на кое-что, нужное мне. Своего рода бартер.

Что-то в том, как он это произносит, заставляет меня расправить спину, приподнять подбородок. Западный ветер что-то хочет, и это не бесплатно.

– Какова цена?

Зефир сокращает расстояние между нами. Из его следов прорастают цветы, яркие всплески, которые съеживаются и распадаются в пыль за считаные мгновения.

– Для тебя, дорогая невестка? Цена уже уплачена.

Иметь дело с богами – скользкая дорожка.

– И какова цена была?

– Твое общество, – Зефир одаривает меня очаровательнейшей улыбкой, на его щеке появляется ямочка.

Вопреки здравому смыслу к щекам приливает жар, и я отворачиваюсь.

– О…

А я-то на мгновение подумала, что Зефир назовет ценой нечто ужасное, хотя в этом нет никакого смысла.

– Ну, и услуга, о которой я попросил ранее.

Точно. Справедливо, полагаю.

– Я поговорю с твоим братом. Не могу обещать, что он послушает, но я постараюсь.

Там, где Западный ветер касается ободранной коры дерева, вырастает пучок роз. Зефир срывает алый цветок и протягивает мне, вдруг печально опустив уголки рта.

– Когда тебе нужен настой?

Меня охватывает облегчение. План сработает. Должен сработать.

– Как можно скорее.

– Посмотрим, что можно сделать.

После того как мы с Зефиром разошлись, договорившись вскоре встретиться вновь, я возвращаюсь в свои комнаты. Тепло камина согревает окоченевшие щеки. Впервые за много дней улыбаюсь. Наше с Зефиром утро началось шероховато, но по прошествии нескольких часов я узнала этого бога ближе, и он оказался любознательным, игривым и печальным.

– Где ты была?

В спину летит низкий приказной тон, и я, рывком обернувшись, вижу в кресле в углу Короля стужи, который сверлит меня свирепым взглядом. Отблески пламени подсвечивают повернутую к камину половину тела. Король сидит так неподвижно, что его легко принять за предмет мебели.

Хорошее настроение улетучивается. Как будто на горячие угли водой плеснули.

– Прогуливалась, – развязываю плащ, чтобы повесить его на крючок у огня. – По окрестностям.

Соврала лишь наполовину.

Он переводит пронзительный взгляд с моего лица, но облегчение длится недолго.

– Откуда у тебя этот лук?

Вдруг вспоминаю, что при мне оружие, а на щеках румянец, в глазах блеск. Узнав, что лук я оставила в Эджвуде, Зефир подарил мне свой. Причем настоял.

– Тебя не касается.

Уверена, он и так уже знает.

Одним плавным движением Король стужи поднимается на ноги, и я готовлюсь отражать натиск надвигающейся бури. Черные волосы короля напоминают перья ворона, отливая в мерцающих отблесках желтым, фиолетовым, зеленым. Задрав возмутительно прямой нос, король щурит голубые глаза.

– Зефир.

– Он дал мне парочку советов по стрельбе, – признаюсь я и подхожу к камину, пошевелить дрова. – И он хотя бы не гнушается моего общества.

– Я не хочу, чтобы ты проводила с ним время.

Разворачиваюсь с железной кочергой в руке, вонзаю закопченный кончик в ковер под ногами.

– А я чихать хотела на твое мнение.

Вернув кочергу на крючок, иду к кровати и кладу на нее лук с колчаном.

– И вообще, почему он тебе так не нравится?

– То, что произошло между мной и Зефиром, тебя не касается.

Звучит как отговорка.

– Хочешь знать, что я думаю?

– Не особенно.

Вопрос был риторическим.

– Я думаю, ты ревнуешь, – скрещиваю руки на груди, разглядывая короля.

У него раздуваются ноздри. Сдержав торжествующую улыбку, продолжаю копать глубже. Для меня здесь ужасно мало развлечений, а возможность влезть под кожу Королю стужи таит в себе определенный соблазн.

– Ты ревнуешь, потому что Зефир приятный, отзывчивый…

– Плут.

– Хочешь сказать, что у него есть харизма?

Король стискивает спинку кресла так, что белеют от напряжения пальцы. Наверное, со мной что-то не так, раз я его так достаю. Да, признаю. Хочу, чтобы он утратил контроль.

Но я могу быть культурной. И, в конце концов, мы с Зефиром заключили сделку.

– Послушай, – я подхожу к королю ближе, – он обеспокоен. В его царство просачивается твоя сила. Так что оттяни ее обратно. Зефир спокойно отправится домой, и все будут счастливы.

Кроме меня.

Комнату окутывает полнейшая тишина. Король так долго тянет с ответом, что я начинаю сомневаться, услышал ли он меня вообще.

– Так он тебе сказал? Поэтому он приехал в такую даль?

– Да, – медленно отзываюсь я.

И что же сам король думает о визите брата?

– Я никогда не бывал в царстве Зефира, – отвечает тот самым язвительным тоном. – Откуда мне знать, говорит ли он правду?

– Вы же братья. Должны знать такое друг о друге, – я начинаю уставать от недоверчивости короля. – Может, стоит задуматься и навестить его.

– Позволь выразиться иначе. Я никогда не посещал земли Зефира и не имею на то никакого желания. Если моя власть разрушает его царство, пусть призадумается о том, чтобы укрепить защиту.

Я говорила Зефиру, что его брат не станет меня слушать, и была права. Решаю пока отложить вопрос. Может, в другой раз король окажется более расположен к беседе.

– Если мы закончили, – тяну я слова, развязываю шнурки на запястьях, – можешь уходить.

Король молча сверлит меня взглядом. Не сдвинувшись с места.

Ну, сам напросился.

Изящно разворачиваюсь к нему спиной, стягиваю тунику, бросаю ее на пол.

– Что ты делаешь?

Слова поражают меня смесью ярости, замешательства и смущения. Последнее и заставляет навострить уши.

Оглядываюсь через плечо. Взгляд короля впивается в верхнюю часть моей спины со всей силой шквальной бури.

– Переодеваюсь.

– Переодевайся за ширмой.

Обычно я бы так и поступила, но знаю, как королю сейчас неуютно, и потому ширма – не вариант.

– Я в своей комнате, – заявляю я, повернувшись лицом. – А ты – нежеланный гость. Не нравится? Уходи.

Ох, пожалуйста, уходи.

Все еще взирая на меня, мрачно и пристально, король вперяет взгляд мне в шею и ключицы. Кожу под ним странно покалывает.

– Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

– Ну так обсуждай, – развязываю бриджи и с озорной улыбкой позволяю им соскользнуть с ног.

Король отводит взгляд, сосредотачивает все внимание на чернеющих поленьях в камине. Да не может же быть, чтобы этот мужчина раньше не видел голой женщины. Он был женат столько раз, что не сосчитать. И я все-таки соблюдаю некоторую пристойность. На мне нижнее белье, а грудь в обмотке.

– Требуется твое присутствие, – цедит король сквозь зубы.

– Для чего? Очередного невыносимого ужина?

Платяной шкаф и ящики битком набиты неиссякаемым запасом свежих туник, бриджей, чулок и шерстяных носков. Настроение у меня черное – в такой цвет и оденусь.

– Нет уж.

– Это не ужин. – Король прочищает горло. Все еще подчеркнуто смотрит в другую сторону. – И у тебя нет выбора.

– Я в курсе, что означает слово «требуется». Но повторю еще раз: нет уж.

Надев чистое, сбрасываю грязное в корзину, которую Орла забирает каждый вечер. Женщина-призрак слишком мила для этого места.

Теперь, одевшись, я лишилась единственного щита, который мешал Королю стужи приблизиться. Он подходит, хватает меня за локоть.

– Я не просто так беру смертную женщину в невесты каждые несколько десятилетий, – произносит король, вперив в меня взгляд холодных голубых глаз. – Сегодня мы отправимся к Теми.

Глава 8

Мы снова едем на одном скакуне. Король стужи обхватывает меня руками, легко придерживая поводья своего темняка в обличье лошади. От томительной тяжелой поступи твари нас покачивает из стороны в сторону. Собственного скакуна король мне не доверяет. Возможно, он умнее, чем я считала.

Место, куда мы должны прибыть, лежит в одном дне пути на запад, по холмам и глубоким долинам, по простору Мертвых земель, лишенному всякой жизни. Сплошняком белое и серое, иногда торчат черные деревья. Время от времени замечаю изгиб сверкающей реки. Мнемос, наверное. Лез огибает Мертвые земли, но через них не проходит, хотя я слышала, что всего здесь шесть рек – ну, или так гласят истории. У меня дрожат руки, и я крепче стискиваю луку седла. В конце путешествия нас ждет Темь, хищная завеса. Сколько же прольется моей крови?

В середине дня тело снова дает понять, что пора бы справить нужду.

– Мне надо пописать.

Начинаю различать, что означает молчание короля. Вот бывает типа «ты невыносима». И оно совсем не такое, как «я король, подчиняйся, и точка». Нынешнее меня озадачивает. Может, это «моя жена всего на ступень выше животного»?

– Ты уже делала это несколько часов назад.

С любопытством перебираю пальцами гриву скакуна. По ощущениям – будто касаюсь тумана, чего-то густого, но бесплотного. Тварь на удивление не возражает. Фаэтон, как его называл король.

– А теперь мне надо снова.

Судя по тому, как с медленным вздохом поднимается его грудь, прижатая к моей спине, король все больше раздражается. Он натягивает поводья, останавливая тварь.

– Давай быстро.

Когда я справляюсь со своими делами и выхожу из-за дерева, король помогает мне снова забраться в седло. Остаток дня проходит без происшествий. В небе собираются тяжелые, серые тучи. Пахнет сладостью и мускусом, как перед бурей.

– Знаешь, – замечаю я, – наше путешествие пролетело бы много быстрее, если бы ты попытался завязать разговор.

Поводья поскрипывают в перчатке короля, кожа трется о кожу.

– При условии, когда есть что обсудить.

Невозмутимый, собранный. Сейчас я бы лучше стерпела его гнев, и не важно какой силы. Доказательство того, что он вообще способен чувствовать.

– Знаешь, в чем твоя беда?

– Тихо.

– Ты думаешь, что можешь обращаться с людьми…

– Замолчи, – шипит король, рывком натягивая поводья.

Я вдруг осознаю, как неподвижен и напряжен он у меня за спиной. И по ней пробегают мурашки. Даже ветерок не шевелит голые, словно покрытые сажей ветки, а это повод для тревоги: в присутствии Короля стужи редко бывает безветрие. Тишина изменилась, стала глубже. Разверзлась, будто зев.

Оглядывая окрестности, тянусь за спину за луком. Но его там нет. Подарок Зефира остался висеть в спальне. Бесполезный.

– Почему лес тебя не любит? – выдыхаю я и краем глаза вижу, как вдалеке сгущаются тени.

Там что-то есть. Темняки? Так дымом же не пахнет… но, с другой стороны, без ветра нечему его донести.

– Разве не очевидно? – В правой руке короля возникает копье, и он направляет острие вперед. – Моя сила уничтожила лес, она изламывает души, ожидающие Великого суда. Им это не по нраву.

Один напряженный выдох сменяется другим. Мое единственное оружие – кинжал в сапоге, но клинок пройдет прямо сквозь бесформенного и бесплотного духа, если не обмакнуть его в кровь. Без мешочка соли я беззащитна.

– Ты их остановишь, если что?

– Возможно.

Хруст ветки. Я тут же бросаю взгляд в направлении звука.

– Иногда я способен удержать темняков в узде, но в последнее время их воля окрепла.

Эта мысль приводит меня в полнейший ужас. Темняки очень умны, и число их из года в год, кажется, все растет.

– Тогда как их остановить?

– Никак.

Снова внимательно осматриваюсь. Лес безмолвен, пуст.

Наконец Король стужи опускает оружие.

– Они идут по нашим следам, но днем не нападут. Солнечный свет лишает их сил.

Мягким касанием пятки он посылает нашего скакуна в плавную рысь.

– Мы должны поторопиться.

Когда солнце начинает садиться, от изнурительной езды у меня уже болит задница и сводит бедра. Местность постепенно идет в гору. Редкие деревья остаются позади. На вершине утеса воет ветер, с шипением ерошит мне волосы ледяными пальцами, а внизу расстилается плоский и белый мир.

Цепенею внутри.

– Что это?

Ибо там, внизу, что-то кишит. Извивается, тело на теле, очертания массы размыты разделяющей нас полупрозрачной преградой. Там собралась целая армия людей, многие сотни, может, даже тысячи. Они заполняют собой все, стекают в нижнюю долину, сбиваются в непонятные силуэты, их истощенные голодом фигуры закутаны в тонкие ткани и рваные меха.

Воздух содрогается от криков. Люди волнами налетают на преграду. Они не смогут пройти сквозь Темь. Это позволено лишь мертвым – и только через Лез.

И все же они пытаются попасть за завесу.

– Зачем им в Мертвые земли?

В груди короля у меня за спиной зарождается низкий, грубый звук. Он напоминает мне рычание.

– Темняки все проникают в Серость. Крестьяне винят в этом меня, потому, помимо прочего, стремятся со мной покончить.

Не помню, как спешилась, но под сапогами хрустит снег. Пробираюсь к замерзшей Лез, высоко поднимая ноги, несмотря на судороги боли в мышцах, проламывая тонкий слой наста. Жутковатая рябь Теми разливается по венам холодом. Ее пульсация – биение сердца в моих ушах.

Мать с примотанным к груди крошечным ребенком хватается за завесу. Та течет, будто темная вода, ускользает из рук. Встретившись со мной взглядом, женщина вспыхивает отчаянием. Теперь она пытается разодрать полупрозрачную стену ногтями. Теперь она бьется о преграду снова и снова. Теперь она кричит, и ребенок вторит едва-едва слышным плачем, и она умоляет, воет. Чудовище! Ты чудовище!

Мое нутро сворачивается твердым, съеженным комком. Мужчины тычут в завесу ножами, вилами, ржавыми мечами, но те отскакивают столь стремительно, что вылетают из рук. А я тут, с Королем стужи, будто мы заодно, и меня вот-вот стошнит, потому что это так далеко от правды, как только возможно. Но что же эти люди обо мне думают?

– Мне жаль, – шепчу я. О преграду бьются кулаки, в местах сотен ударов вспыхивает свет. – Мне так жаль.

Сзади шуршит снег. Король стужи, спешившись, стоит у меня за спиной, его мертвые глаза устремлены на несчастный народ. Не вижу знакомых лиц из Эджвуда. Эти люди, наверное, прибыли из отдаленных поселений, первое из которых находится в восьмидесяти километрах к востоку. Но королю все равно. Их жизни его не волнуют.

– Ты должен им помочь.

Два шага – и я перед ним. Стискиваю края его плаща в пальцах.

Король удивленно моргает.

– Этого ты от меня хочешь? Чтобы я предложил себя тем, кто жаждет мести?

Из глотки, царапая ее, вырывается хриплый смех.

– Ты не умрешь. Сам сказал. А если бы ты им помог, то и причины тебя убивать бы не стало!

На мгновение мне даже кажется, что он и правда вот-вот об этом задумается.

– Нет.

– Пожалуйста. – Снег вымачивает мне штаны, холодит кожу. – Они голодны и замерзли. Ты же можешь что-то сделать.

У короля дергается верхняя губа, всего лишь раз, будто в нервном тике.

– Что ты от меня хочешь? Я не управляю темняками. Они бродят, где пожелают.

– Но они же как-то выскальзывают через Темь.

– Да, и отдавая Теми свою кровь, ты укрепляешь завесу, закрываешь дыры, что образовались со временем.

Беззвучно открываю и закрываю рот.

– Что?

Схватив меня за предплечье, король рывком притягивает меня ближе. В другой руке он держит нож.

Сердце, запнувшись, ухает прямиком в пятки.

– Думала, ты говорил, что не приносишь своих жен в жертву.

– Не приношу.

Удивительно – в голосе Короля стужи звучит откровенное разочарование. И это дает ему капельку преимущества, но не того, которого я ожидаю. Он подтаскивает меня ближе к Теми, несмотря на то что я бьюсь в его хватке. Крики достигают пика и затихают, и я не понимаю, вторит ли мой голос толпе. Люди наваливаются волной костлявых рук и обвисшей кожи. У меня кружится голова. Вздохи слабеют. Сколько крови понадобится? Капля? Ведро? Грань между жизнью и смертью так тонка.

– Сними перчатку, – приказывает король.

Темная материя расходится рябью. Вздымается, сворачивается, гибкая, теплая… живая. Каждая моя клеточка содрогается от этого зрелища, от ощущения, будто по взмокшей спине проходится ледяной палец. Она меня поглотит. Вылакает кровь, высосет мозг из костей, затянет каждый кусочек моей живой плоти в свое извращенное воплощение.

Элора. Думай об Элоре, о ее будущем, о ее счастье.

Король стужи останавливается на расстоянии вытянутой руки от завесы. Поскольку я не шелохнулась выполнять приказ, он сам снимает с меня перчатку, подставляя вспотевшую ладонь обжигающе холодному воздуху. Острие ножа вжимается, но не пробивает кожу. Прежде чем полоснуть, король смотрит на толпу больных, горемычных крестьян по ту сторону Теми.

Быстрее, чем он успевает понять, выворачиваюсь прямо у него перед носом, выхватываю нож и вскидываю так, что клинок легонько касается основания его шеи.

У короля отвисает челюсть. Я сдерживаю мрачную улыбку. Не он первый, кто меня недооценивает.

– Как смело. И как глупо. – Король смотрит на меня без страха – и не без любопытства. – Что, убьешь меня?

Голос его смягчается, тянет слова, обвиваясь вокруг меня пленительными нитями.

Я могла бы. Кинжал – его. Созданный рукой бога.

Пусть я подозреваю, к чему именно приведет его смерть – рухнет Темь, настанет конец зиме и так далее, – я не знаю наверняка, что произойдет. Что, если он умрет, а Темь останется? Или разрушится, но темняки выживут и станут свободно бродить по Серости? Пока я не буду уверена в последствиях, уверена, что сумею беспрепятственно покинуть Мертвые земли, король нужен мне живым.

Медленно, словно понимая, что я держу не оружие, созданное смертными, Король стужи поднимает руку. Миновав кинжал, дотрагивается кончиками пальцев до моего подбородка, обводит ими линию моего лица вверх. От неожиданного прикосновения моя хватка на рукояти слабеет.

Король движется так быстро, что я не успеваю уследить. Схватив меня за запястье, он рассекает середину моей ладони. Шиплю от боли – кожа лопается, выступает кровь. Гомон толпы за Темью тонет в ревущем у меня в ушах свисте.

– Для существования Теми нужна кровь смертных, – поясняет король, будто не к его горлу несколько мгновений назад был приставлен кинжал. – Подойдет любой смертный, но кровь того, кто связан союзом с королем, гораздо более могущественна. Добровольный дар всегда сильней того, что отдано нехотя.

Вот почему он, должно быть, перестал приносить женщин в жертву.

– Но я здесь не добровольно.

В ладони собирается алая лужица. Не-а, вот уж точно не добровольно.

– Выбирай. Твоя кровь, – король кивает в сторону тех, кто никак не прорвется за Темь, – или их.

Ярость и беспомощность сплетаются в удушающую смесь. Какой же тут выбор? Лишь яд, который я должна проглотить и порадоваться: спасти людей ценой разрушения собственной жизни. И все же эту цену я заплатила, поменявшись местами с Элорой. Что сделано, то сделано, верно? Но впервые с тех пор, как я оказалась в Мертвых землях, я задаюсь вопросом: не была ли цена слишком высока?

– Моя, – выплевываю.

Скоро это будет не важно. Я освобожусь от него. Все мы наконец будем свободны.

Король углубляет порез. Кровь течет, горячая и густая, щекочет струйками запястье. Не разжимая тиски пальцев, король сует мою руку прямиком в завесу.

Тьма вспыхивает. По материи в обе стороны от меня тянутся красные полосы, постепенно поглощая черноту все дальше и дальше по всей ее длине. К запястью и пальцам что-то присасывается. Влажный, голодный рот. Руку пронзает тупой болью. Крик прорывается сквозь стиснутые зубы. Не могу высвободиться. Чем больше крови Темь вытягивает из моих вен, тем более непрозрачной она становится. И я спрашиваю себя: почему же? Почему королю нужна моя кровь, чтобы усилить Темь, его создание?

Если только его собственная власть не ослабевает.

Алая краска выжигает все частички тьмы до единой. А затем гаснет, и Темь становится целым и непрерывным полотном, что возвышается надо мной. Выплевывает мою руку. Порез уже затянулся.

– Пойдем, жена, – король убирает кинжал в ножны на поясе. – Время уходить.

Завеса, прежде тонкая, как ткань, теперь настолько плотная, что я не вижу за ней крестьян.

Что я наделала?

Врезаюсь в материю плечом, темнота отпрядывает, рассеивается. Крошечный просвет – испуганный взгляд, тянущиеся руки, – а потом темнота сгущается, закрывая собой ту сторону.

Что, если бы я отказалась укрепить Темь? Если бы продержалась немного дольше, сумели бы крестьяне пересечь ослабленную завесу? Пошатнулось бы влияние Короля стужи на Серость?

Теперь я этого не узнаю.

Король стужи тащит меня к скакуну, тот бьет копытом грязный снег и нетерпеливо встряхивает головой.

– Нельзя их оставить.

Пытаюсь вырваться, но пальцы короля сильнее сжимаются на моем плече.

– Успокойся, жена.

Я не уйду по-тихому. Я вообще не уйду.

– Подумай о детях! – кричу я, упираясь. – Ты можешь хоть что-то сделать. Отозвать зиму. Пожалуйста!

Пинаю снег во все стороны. Вдавливаю каблуки в землю, но она промерзшая, скользкая, а я слаба по сравнению с мощью бессмертного. Как бы я ни билась, я не могу высвободиться.

– Отпусти ее.

Мы с Королем стужи застываем.

Из теней выходит силуэт, буйные кудри припорошены снегом. Движения настолько грациозны, будто земля и бог едины. Что-то в нем изменилось. Глаза, наверное. Зелень нового роста, жизни, весны. Цвет настолько насыщенный, что, клянусь, он сочится наружу. Зефир исчез. Передо мной стоит Западный ветер, и он несет предостережение.

Натянутым луком.

Нацеленной в сердце брата стрелой.

Воет, непокорно кричит налетевший вихрь, и голос Северного ветра обретает вкрадчивые, пугающие нотки, отчего волоски у меня на руках встают дыбом.

– Ты переступаешь черту, Зефир.

Западный ветер легко ступает по слежавшемуся снегу. Вслед распускаются свежие розовые бутоны.

– Отпусти Рен.

И голос тоже другой. Странный и неземной.

Хватка Короля стужи на моей руке слабеет. Свободной рукой он оглаживает мое плечо, движется к бугорку у основания шеи. Затем скользит, обводя каждый выступающий позвонок, медленным, нарочитым прикосновением, все ниже и ниже, к самой заднице. И вот, где ладонь застывает – в изгибе поясницы.

Жест настолько собственнический, что вызывает у меня дрожь.

– Мои дела тебя не касаются, – отвечает король.

– Рен, – Зефир пропускает слова брата мимо ушей. – Ты в порядке?

– Все хорошо.

Зефир здесь чужой, в расшитой золотом тунике, с бронзовой кожей, с теплыми, смеющимися глазами. Ибо здесь земля Северного ветра. Того, кто судит души. Того, кто навлекает ярость холодов. Того, чье слово – закон. Того, кто стоит ближе всех к смерти.

– Что же ты сделаешь, Зефир? – тихо спрашивает он. – Убьешь меня?

– Я пришел не убивать, брат. Я пришел обратить твой взор.

Звенит тетива. Стрела взрезает воздух, точная и быстрая настолько, что я едва успеваю за ней уследить смертными глазами. Из наконечника вырываются толстые, змеевидные лозы, летят во все стороны, пробивают землю, обвиваются вокруг почерневших останков деревьев. Внутри кожуры набухает зелень, наливается стремительно, на стеблях распускаются листья и лопаются почки. Одна лоза скользит ко мне, обвивается нежно вокруг запястья. Затем воздух разрывает, и меня отбрасывает назад с такой великой мощью, будто под ногами всколыхнулась и треснула сама земля.

Врезаюсь в сугроб и тону в его мягком холоде. Все вокруг застилает воющий шквал, такой, что его не пронзят ни свет, ни звук, ни сила. И все же, словно серый столп в самом сердце белой бури, стоит Северный ветер и повелевает силой, более древней, чем земля, чем небесные тела. Он призывает само дыхание этого мира – первый в его жизни вздох. Узреть такое воочию… я никогда не встречала ничего подобного.

От этой мощи по коже волнами проходят мурашки. Почти вижу, как воздух обретает форму. Словно две невидимые руки направляют его течение, его изгибы. Он раскалывается снова и снова, разрезая себя на все меньшие и меньшие фрагменты.

Справа что-то взрывается. Прижимаюсь к земле, над головой проносится ветка – и вонзается в ствол дерева, ломая его пополам.

– Зефир! – ревет Король стужи. – Зефир, довольно!

Поднимаюсь на колени, но порыв ветра тут же бьет в спину, заставляет распластаться лицом вниз. Становится трудно дышать.

Они неистово бьются, брат против брата. Два нестареющих бога высвободили всю мощь: Король стужи и Несущий весну. Звенит воздух. Взрывается на мелкие камешки валун, совсем рядом. И если я не найду укрытия, то сломаюсь следующей.

Ползу к ближайшему дереву, прячусь за широким стволом от ветра, который рвет, дерет, грызет, словно клыки. Глаза неудержимо слезятся. Раздается громкий, резкий треск, но шквал слишком плотный, не разглядеть, что это.

Затем мое внимание привлек едва заметный, смутный силуэт. Зефир ухитрился добраться до верхних ветвей деревьев и перепрыгивает с одной на другую, будто свирепые порывы – лишь легкий ветерок. Там, где содранной коры касаются ноги Зефира, вырастают лозы и листья. Мгновение спустя крохи зелени пожирает иней.

Скачок – и Зефир снова взмывает в воздух. Король стужи вскидывает копье. Острие взрывается льдом, серебряные, как ртуть, осколки несутся к Зефиру, в руках которого снова возникают лук и стрела. Она вылетает за миг до того, как вокруг Зефира, словно щит, взвивается стена из цветов и ветвей. Лед врезается в преграду. Развеяв ее, Зефир бросается на брата новым шквалом ударов.

Когда ветра на миг стихают, я поднимаюсь на ноги, опираясь о дерево. Каждый шаг дается с трудом. Я продираюсь сквозь жесточайший, холоднейший, свирепейший поток. Шагаю, спотыкаюсь, падаю, шагаю снова и снова.

Король опять швыряет волну льда в Зефира, тот уклоняется, исчезает в переплетении лоз и появляется в гуще чернеющих цветов.

– Вы так весь лес уничтожите! – надрываю горло.

Северный ветер. Западный ветер. Боги, что носят человеческую шкуру.

Хватаюсь за руку Короля стужи. Он тут же впивается в меня взглядом, и лазурь его глаз так ослепляет, что в них больно смотреть, как на солнце. В груди что-то слабеет. Пальцы, дрогнув, стискивают рукав крепче. Король смотрит на мою руку, хмуро поджимает губы.

Движение заставляет вскинуть взгляд поверх его плеча. Пара лоз вырывает дерево с корнем. Порыв ветра, пахнущий сырой землей, ловит его и швыряет через всю поляну.

Мир замедляется, сужается. Я прекрасно вижу линию движения. Дерево размозжит мне череп, раздробит кости. Но конец будет быстрым. Хоть какая-то милость.

Закрываю глаза.

Тихо и мирно.

Один вдох перетекает в два, затем в четыре и даже семь, а я все еще здесь, дышу, продрогшая до костей.

Открываю глаза. Вокруг белое сердце бури. Перед лицом – широкая спина Короля стужи. Слева лежит дерево, оно пропахало в снегу глубокую полосу, будто его отбросили, спасая меня от преждевременной кончины.

Ветра схлестываются, теплый и холодный, жизнь и смерть. Долина взрывается звуками. Дрожит воздух, сотрясается, глубоко в недрах, сама земля.

Они уничтожат друг друга – и меня, – если я не дам Королю стужи то, чего он хочет. А хочет он моей покорности.

Где-то вдалеке разламывается земля, и у меня сжимается нутро. Я никогда еще не преклоняла колено перед тем, кто сильнее. Никогда. Но мое выживание – партия затяжная. Не про сегодня. А про завтра и послезавтра, и месяц, и год, и десятилетие. Сколько бы ни потребовалось, лишь бы освободиться от уз. Поэтому я должна думать не о том, чего хочу, но о том, к чему стремлюсь. Я должна думать о далеком конце пути.

Лоза выстреливает вперед и обвивается вокруг лодыжек Короля стужи быстрее, чем видит глаз, взметается вверх по икрам, бедрам, животу, груди. Достигнув горла, растение рассыпается в пыль, и Король стужи делает выпад, наносит копьем жестокий удар сверху вниз. В отместку из земли вырываются корни, катятся, словно огромные волны, к Северному ветру, но тот не склоняется, не падает на колени, не вздрагивает, не отступает.

Они даже его не достигают. Они, до единого, вдруг падают на заснеженную землю, обмякнув, подергиваясь. Ветер унимается.

Все тихо. Все неподвижно.

Буря опадает, и я вижу почти целиком закованного в лед Зефира. Его руки и ноги застыли в агрессивной стойке, в готовности нанести удар. У шеи парит осколок льда.

И медленно погружается в плоть.

Из раны сочится кровь.

Зефир скалит зубы, ставшие острыми.

– Стой! – спотыкаясь, бросаюсь вперед.

Лед ползет по груди Зефира. Представляю, как замедляется биение его сердца, как перед глазами все затягивает темнотой, когда мороз проникает в кровь, и больше ничего не остается, лишь вечность.

– Я отправлюсь с тобой. Только отпусти его.

Отпусти его, и он останется жив. Я заполучу снотворный настой. Я добьюсь смерти своего похитителя.

Я буду свободна.

– Пожалуйста… Борей.

Осмеливаюсь коснуться его предплечья. Под ладонью сокращаются мышцы, крепкие, жилистые, но король не отстраняется.

– Не лезь не в свое дело, жена, – рычит он.

– Если дело касается моей жизни, значит, влезу.

По телу короля пробегает дрожь. Он шепчет так тихо, что я едва различаю слова:

– Он столько у меня отнял. Почему я не должен отплатить ему той же монетой?

Полная страдания горечь задевает меня за живое, я неосознанно придвигаюсь ближе. Они же братья, и эта связь вечна. Какую бы рану они ни нанесли друг другу, ее не закрыть местью.

– Не нужно доходить до крайности. Просто уйди.

– Уйти и подставить спину, чтобы он ударил исподтишка? – бормочет король так, что его брат не слышит. Но слышу я.

И я чую за его словами то, что он не желает говорить ни мне, ни кому-либо еще. Тайны, которые он хранит.

Он делает шаг вперед, сбрасывая мою руку. Резким жестом высвобождает Зефира изо льда.

– Убирайся! – гремит король, и ветер, взвившись, воет в предостережении. – Оставь мою землю и больше не возвращайся. Хоть ты и мой брат, в следующий раз, как предоставится возможность, я тебя убью.

Жесткий порыв ветра подбрасывает меня в воздух, прямиком на спину темняка. Мгновение спустя у меня за спиной уже сидит Король стужи, и мы мчим с поляны прочь так, будто за нами по пятам гонится сама смерть.

Глава 9

С тех пор, как я отдала кровь Теми, утекает три дня. Сплю я совсем мало. Сердце то и дело колотится чаще, и никакое количество вина не может притупить это странное беспокойство. Меня мучают воспоминания – темные, тревожные, тягостные. Я не выхожу из комнаты. Не могу. Если мне и суждено сидеть на цепи, как животному, то лишь эти стены способны дать мне убежище – расстояние между мной и властвующим здесь королем.

Я не помогла прорвать Темь, но напоила ее своей кровью. Кровью смертной, переплетенной со злокозненной силой Короля стужи. Я его не убила, но помогла ему укрепить завесу на пути к его владениям. Я не положила конец людским страданиям, но лишь их продлила. Я их подвела. Подвела Эджвуд и больше всех – Элору.

Мысли неизбежно обращаются к Зефиру. Сейчас он, полагаю, скрывается. Если он проделал такой путь, то вряд ли вернется в свои владения, не попытавшись договориться с братом, получить обещание, что зима отступит там, где она посягает на его землю. Да и вообще, мы же заключили сделку. Зефир пообещал изготовить снотворный настой. Не думаю, что он нарушит слово.

Перекатившись в постели на другой бок, зажмуриваюсь так, чтобы сгустить темноту, чтобы осталась лишь пустота за веками.

Короткий стук, открывается дверь.

– Моя госпожа?

У меня нет сил отвечать, поэтому я просто прикрываю глаза рукой, когда вспыхивает лампа, разгоняя полумрак, что укутывает меня, будто плащ зимой.

Орла тут же бросается к постели.

– Госпожа, вы больны? – и касается тыльной стороной ладони моего лба, проверяя, нет ли жара.

– Я в порядке, Орла. – Со вздохом опускаю руку и гляжу на служанку снизу вверх: – Который час?

– Солнце почти село. Король требует вашего присутствия за ужином.

А, Студеный наконец заметил, что меня не видать. Всего-то три дня ушло.

Заставляю себя сесть, приглаживаю торчащие под странными углами пряди волос. Что же Орла обо мне думает?

– Пожалуйста, передай королю, что я отклоняю его приглашение.

Вот так звучит гораздо любезнее, чем требовать, чтоб он себе свое бессмысленное требование в задницу затолкал.

– Госпожа, я не могу передать ваши слова. Он настоял, чтобы вы надели вот это, – Орла роняет мне на колени платье с кучей нелепых оборок, – и присоединились к нему сегодня вечером.

Платье очаровательно… примерно как мешок. Брезгливо приподняв ткань большим и указательным пальцами, подношу ее поближе к свету. Отвратительная штуковина, и это я еще ласково. Я привыкла к более простым крою и материалам, к более незатейливым нарядам. А этот реющий кошмар состоит из множества слоев ткани цвета желчи, коротких вздутых рукавов и воротника, что вполне легко меня задушит, если мне в него удастся просунуть голову.

– Орла, – смотрю ей в глаза с таким напором, что бедняжка отшатывается. – Я это не надену. И на ужин я тоже не пойду.

Отбрасываю наряд в сторону и зарываюсь в подушки. Мне мало что хочется, кроме темноты и покоя.

С неожиданно заметным разочарованием схватив платье, служанка развешивает его на спинке кресла, возвращается и дергает меня за руку. А для мертвой Орла на удивление сильна.

– Вставайте, госпожа. Сейчас же.

Еще рывок – и я оказываюсь на краю кровати, аж свешиваюсь вниз. Седеющие локоны Орлы выбиваются из пучка.

– Хотя бы попытайтесь завязать разговор.

Она тянет сильнее, а я цепляюсь пятками за другой край. Несмотря на мрачный настрой, из горла щекоткой вырывается смех.

– Орла!

– Кто-то же должен присматривать за вами, госпожа. – На лбу служанки выступает пот, и она снова от души дергает, вся раскрасневшаяся от натуги. – Если не пойдете, он победит.

Мы обе замираем.

Он победит.

Отпустив мои руки, Орла отступает на шаг, опускает голову.

– Я не хотела… – ее голос дрожит, служанка боится, что перешла границы дозволенного.

– Все в порядке, – отзываюсь я мягко.

Орла не сделала ничего плохого. Она просто сказала правду. От чистого сердца. Я не из тех, кто станет наказывать за смелость, в чем бы та ни выражалась.

При любом раскладе Орла абсолютно права. Если я продолжу прятаться в своих покоях, Король стужи победит. И поэтому я приду на ужин. На своих условиях.

Свесив ноги с кровати, я объявляю:

– Я отужинаю с королем.

Лицо служанки озаряется облегчением, и с него постепенно сходит румянец, кожа вновь становится полупрозрачной.

– Чудесно. Наберу вам ванну…

– Я не буду принимать ванну.

Орла застывает на полпути к двери.

– Но… – у служанки отвисает челюсть. – Вы не купались уже несколько дней.

Ага, и если от меня отвратительно пахнет, тем больше причин отужинать с дражайшим муженьком. Раз уж не могу сразиться с ним в открытую, буду тихо бунтовать.

Последние три дня я не вылезаю из свободной туники трупного оттенка и шерстяных штанов, порванных на коленках. Прическа – точь-в-точь птичье гнездо. Изо рта просто смердит.

Этот мужчина пожалеет, что заставил меня прибежать к ноге, как жалкую собачонку.

– Пойду умоюсь, – едва ли не нараспев произношу я и ныряю за ширму.

Орла бросает на нее платье, там оно и остается висеть. Наплевав на эту отвратность, намыливаю руки нежным лавандовым мылом над маленьким умывальником. Вместе с каждым энергичным движением ладоней по жирной коже я смываю не только грязь, но и дурное настроение.

Когда я появляюсь во все том же замызганном наряде, Орла в ужасе стонет.

– Госпожа, прошу, не надо! – Она, вся потрясенная, сует платье мне прямо в руки. – Платье. Наденьте платье. Оно будет смотреться на вас великолепно.

– Не переживай, Орла, – кладу ей ладони на плечи, сжимаю их, чтобы успокоить служанку. – Тебе за это ничего не будет, обещаю. Просто я должна сделать так для себя самой.

– Вы не могли бы сделать так для себя самой в платье?

О, а мне таки нравится это более дерзкое воплощение моей служанки.

– Нет, не могу.

Притягиваю ее к себе и обнимаю, извиняясь, а потом ухожу навстречу судьбе.

На лестнице я перепрыгиваю через ступеньку, испытывая странное нетерпение. Чтоб подлить маслица в будущий огонь, я еще и свой поношенный плащ нацепила. Вернее, разномастные заплатки из шкур животных. А ведь если подумать, я даже не помню, когда его в последний раз стирала. Все рукава в засохшей крови – от внутренностей забитой живности.

Перед входом в столовую я мысленно готовлю себя к гневу, который, несомненно, обрушится на меня из-за наряда, но место Короля стужи пустует. Маленький круг света от подсвечников на столе окружает тьма. Холодно настолько, что дыхание вырывается белыми облачками. Двери охраняют двое стражей, у стен стоят еще двое из числа прислуги, готовые по мановению руки наполнить бокал, но никто никак не додумается разжечь камин?

На каминной полке чудом обнаруживаются кремень и кресало, покрытые вековой пылью. Сухая растопка разгорается, и когда я подбрасываю несколько поленьев из стопки сбоку, огонь взметается вверх, заставляя отступить на шаг. От ярких вспышек пламени среди мрака щиплет глаза. Прекрасное зрелище.

– Миледи, – спешит ко мне служанка, нервно поглядывая на пляску огня. – Нам нельзя пользоваться каминами. Господин запретил.

Ну разумеется.

– Это вы его разожгли?

– Ну… нет, – шепчет служанка, хмурясь.

– Тогда и беспокоиться вам не о чем. – Жар лижет кожу, прогоняя холод, сильный, вечный. – Ты знаешь, когда прибудет король?

– Нет, миледи.

И что теперь, ждать его прихода, прежде чем приступить к еде? Наказание такое, за неведомую обиду? Когда дело касается голода, я вообще никого не жду.

– Проводи меня, пожалуйста, на кухню.

Женщина с явной неохотой ведет меня через боковую дверь, затем по лестнице, зажатой между стенами из застывшей вечной мерзлоты, под землю. В воздухе, будто влажная вата, клубится пар.

Первым делом я слышу шум. За закрытыми двойными дверями с облупившейся от влажности зеленой краской перекликаются голоса. Охваченная любопытством, я толкаю правую створку и захожу на кухню.

Большую квадратную комнату обрамляют деревянные столы, покрытые бесчисленными царапинами, пригаринами, вмятинами, пятнами. В стены встроены светло-желтые шкафчики – удивленно вскидываю брови при виде неожиданно солнечного оттенка. Пахнет божественно. Чеснок? На одной из трех дровяных печей булькает в кастрюле красный соус. Его помешивает ложкой одетый в передник призрак, которых тут множество.

Вспоминаю слова Орлы, как она больше неспособна насладиться вкусом еды. Если эти души приговорены служить Королю стужи на кухне, становится ли пища и у них во рту пеплом? Или тут король их пощадил, ибо как им убеждаться, что блюда как следует приправлены?

Кроме печей тут еще стоят здоровенные бочки, до краев заполненные зернами и кореньями, а еще есть большая мойка, над которой опасно возвышается гора грязной посуды. Посреди хаоса гаркает приказы добродушного вида полный мужчина с седой бородой.

– Простите, это вы повар?

Он поворачивается, изумленно распахивает глаза.

– Прошу прощения, госпожа. Я вас не заметил.

– Просто Рен, пожалуйста. А как вас зовут?

Мужчина сдергивает со стола полотенце, вытирает руки.

– Сайлас, госпожа.

– Сайлас. Мне вот стало интересно, принимаете ли вы просьбы приготовить какое-нибудь блюдо.

Повар оглядывается на булькающие горшочки со сковородками.

– Еда почти готова, но…

– Не к ужину, – уточняю я. – А на десерт.

Сайлас шевелит губами, из горла с тоненьким писком вырывается воздух.

– Десерт.

Призраки замирают посреди работы, лязг и грохот резко сменяются тишиной.

– Да, – бросаю взгляд на прислугу, которая снова приходит в движение, принимаясь помешивать бульон и всякое такое. – А если точнее – торт.

– Торт? – переспрашивает повар и добавляет более осторожно: – Требование господина?

– Нет, но это не составит труда, – изображаю снисходительную улыбку. – Торт – мой любимый десерт, и муж хочет меня порадовать.

А это довольно просто: от тортов я без ума.

Повар отбрасывает полотенце в сторону, размышляя.

– Что ж, – произносит он так, будто раньше никогда не думал в таком ключе, – если господин не возражает, тогда да, миледи…

Я вскидываю брови.

– Рен, – спохватывается повар. – Для меня будет честью испечь вам сегодня торт. Есть ли предпочтения по вкусу?

– Шоколадный было бы чудесно.

Начнем с простенького, начнем с малого. Сияя от уха до уха, я приседаю в легком реверансе, возвращаюсь наверх и занимаю свое место за пустым обеденным столом. Несколько мгновений спустя подаются дымящиеся блюда. Я тут же принимаюсь наполнять тарелку: жареная капуста, щедрые ломти мягкого хлеба, которые исходят паром, когда их разламываешь, целая перепелка с хрустящей корочкой, пахнущая розмарином, горки нежного картофеля, ароматная подливка, густая и сочная, и многое другое. Последние дни я почти ничего не ела. А теперь набрасываюсь на пищу с удвоенной силой, выкидывая из головы все мысли о голодающих по ту сторону Теми, включая Элору. Если я хочу им и ей помочь, мне нужно поддерживать силы.

А еще меня ждет полный бокал вина. Делаю глоток. Облегчение. Он всегда приносит облегчение. Элора никогда меня в этом не понимала. Я снова и снова спрашивала, разве не исцелила бы она больного, если вот оно, лекарство, рукой подать, красная жидкость в прозрачном бокале. Сестра ни разу не соизволила ответить.

Расправляюсь с половиной трапезы, и в обеденном зале раздается чеканный стук сапог. По коже тут же пробегают мурашки, холодный ветерок проходится по изгибу шеи, скользит, будто исследуя кончиками пальцев, по позвоночнику вниз. Рука с вилкой начинает подрагивать. Усилием воли заставляю дрожь уняться.

Сидя спиной к королю, я не вижу его приближения. Однако смутно ощущаю присутствие, и разносится эхом резкий стук медленных, отточенных шагов. Затем король обходит стол и пригвождает меня к месту силой неземного лазурного взгляда.

Вскидываю подбородок, несмотря на бешеный стук сердца. Король стужи, может, и абсолютный ублюдок, но вкус у него безупречный. Широкие плечи и грудь облегает сизый плащ с яркими, как звезды, серебряными пуговицами. Темные штаны подчеркивают длину ног. Огонь отбрасывает лужицы света и тени на суровые скулы, острую линию подбородка. Волосы с влажными кончиками собраны в низкий хвост – судя по всему, король недавно принимал ванну.

Он медленно уничтожает меня взглядом – грязный наряд, жирные сосульки из волос, мазок подливки на подбородке, застрявшая между зубов крупинка перца, – затем задерживает его на бокале вина в моих пальцах. Посмотрев на ревущий огонь, король хмурится еще сильнее.

А я продолжаю вгрызаться в еду, будто его присутствие меня нисколечко не беспокоит.

– Орла доставила тебе платье? – наконец подает голос Король стужи.

– Да.

Он смотрит на меня так, будто я полная недотепа.

– И почему же ты не в нем?

Король не глуп, но ему определенно удается заставить меня чувствовать себя дурой. Терпеть его за это не могу.

– Не захотела, – отвечаю, одарив его наимилейшей улыбкой.

Подергивание желваков на лице короля говорит само за себя. Он недоволен. Он ожидал от меня покорности. А огонь… взгляд короля возвращается к жадному пламени. Еще один непредвиденный сюрприз.

– От тебя пахнет, как от дохлятины.

У меня подрагивают губы. Проглатываю нелепый смех, вызванный бурлящим, шипучим ощущением, что согревает мое тело.

– А у тебя на руках кровь невинных. Что ж такого? Можешь не вести себя как эдакий благородный лорд, мы ведь оба знаем, в тебе нет ничего ни благородного, ни подобающего лорду.

Ну, кроме завоеваний. С этим он справляется неплохо.

Король издает глумливый смешок:

– Леди из тебя никакая.

Гаденько улыбаюсь:

– Если хотел леди, женился бы на моей сестре.

– Такова и была цель.

С этими словами король садится, расстилает салфетку на коленях и принимается наполнять тарелку.

Недовольно поджимаю губы. Если он так упорно грубит, я отказываюсь стесняться своего нищего облачения. Такова моя правда: я замужем за тем, кого презираю и кто презирает меня.

В вопросах сервировки Король стужи очень щепетилен. Он раскладывает все по кругу. Кусочки разных блюд не соприкасаются друг с другом. В картофеле он выкапывает аккуратное углубление для подливки, чтобы та не вытекала. Словно зачарованная, наблюдаю, как король намазывает масло на ломтик теплого хлеба – до самых краешков, будто художник.

– Вон там пропустил.

Цепкий взгляд мгновенно устремляется мне в глаза – король застыл с занесенным ножом.

– Масло, – поясняю я, указывая на хлеб в его руке. – Пропустил уголок.

Король стужи возвращается к намазыванию, делая то, что у него получается лучше всего – не обращая на меня внимания.

Если бы я не наблюдала за ним так пристально, я бы упустила этот момент. Его рукав вдруг оттягивается, открывая на запястье пятна чего-то вроде влажной земли и несколько травинок. Моргаю – и рукав уже на месте. Хмурюсь. В этих краях не найти плодородной земли на тысячи километров вокруг. Наверняка мне просто примерещилось.

И все-таки нам каждодневно подают овощи и фрукты. Неподалеку должен быть сад. Другого объяснения нет.

Король стужи приступает к перепелке, отрезая маленькие кусочки, медленно их пережевывая, чтобы насладиться вкусом. Я же запихиваюсь так, будто они вот-вот исчезнут.

– И зачем я здесь, – интересуюсь, жуя, – если ты упрямо меня не замечаешь?

У меня во рту мелькает немного пюре, и король кривится в отвращении.

– Чтобы за тобой присмотреть, – заявляет он, аккуратно обхватывая вилку губами и снимая с нее жареную морковку.

– И куда я денусь? Я здесь в ловушке, забыл?

– Не хочу, чтобы ты виделась с Зефиром.

Ах. Значит, дело по-прежнему в его брате.

– Ты его отослал, – напоминаю я. – С тех пор я его и не видела.

Король слегка склоняет голову, мол, услышал. И снова тишина.

Раз уж он отказывается общаться, пользуюсь возможностью его изучить. Тут не бывает незначительных деталей. Пока я очень мало знаю о мужчине… о боге, за которого вышла замуж. Он замкнутый и холодный, отстраненный и недосягаемый, колючий и непреклонный. Я до сих пор не видела его улыбки. До сих пор не слышала его смеха. Как же заставить его оттаять? Мне нужно завоевать его доверие.

А еще он, признаю я неохотно, слишком уж хорош собой, только совсем не в женственном смысле. Если меня будто кошки драли, то он – сияющий алмаз. Безупречный, без единого пятнышка грязи. Голубые глаза в тени ровного лба и при слабом освещении кажутся темнее, бледная кожа светится, гладкая, как фарфор. Лицо невозможно симметрично. Честное слово, куда ни глянь – сплошное совершенство.

Какая жалость, что характер невыносим.

Словно ощутив пытливый взгляд, его голубые глаза встречаются с моими. По спине пробегает дрожь, когда король мельком смотрит на мой шрам, и меж черными бровями залегает едва заметная морщинка. Ему интересно, почему я пялюсь? Или плевать?

Горящее полено вдруг трескается, в дымоход взметается сноп искр. Я допиваю вино, и рядом тут же возникает слуга, чтобы в дцатый раз наполнить мой бокал. Король, прищурившись, наблюдает, как я делаю очередной глоток. Моя тарелка почти чиста. Скребу вилкой, собирая остатки картофеля. У меня ни капли еды не пропадет даром.

Шкряб, шкряб, шкряб.

У короля подергивается левый глаз.

Отправляю в рот кусочек перепелки, с упоением жую. Я передумала. Не так уж плох этот ужин. Ну а что, пока я занята опустошением тарелки, почти и не замечаю натянутую обстановку. Мы как будто женаты много лет, а не какую-то там неделю. Сидим такие, несчастная пара, до смерти друг другу надоевшие, желающие лишь покоя.

Элора бы чувствовала себя тут как дома. Она живет ради платьев, ужинов, бессмысленных легких бесед. Она бы расположила этого мужчину к себе. Они стали бы, наверное, обсуждать погоду, или это Элора бы сама щебетала на тему, но короля бы, без сомнения, покорила ее добрая натура. Вот я и задаюсь вопросом. Может, вовсе не король виноват в отсутствии разговоров. Может, это все я, и я худший гость, которого он когда-либо принимал за ужином.

Шкряб, шкряб…

Король стужи ударяет кулаком по столу. Тарелки и приборы с дребезгом подпрыгивают. Мой бокал опрокидывается, разливая по белой скатерти красное вино. Вот его жалко.

– Что-то не так? – спокойно интересуюсь я.

– Ты намеренно делаешь все возможное, чтобы вывести меня из себя! – подавшись вперед, резко выпаливает король.

Его голос утратил холодную расчетливость. Теперь в нем слышится намек на огонь. И это такая редкость, что я невольно вспыхиваю интересом, сосредотачиваю все внимание на мужчине передо мной.

– Да, – говорю я, наконец поддаваясь смеху.

Он отшатывается при виде наполовину пережеванной пищи у меня во рту, кусочек которой как раз падает на грязную тунику. А я от этого только хохочу все сильнее. Раздражать Короля стужи – лучшее мое развлечение за многие месяцы.

– И как, получается?

Он молча моргает. Алебастровую кожу вокруг губ прорезают морщины.

– Я просто тебя дразню, – окидываю короля взглядом с легким беспокойством. – Ты ведь умеешь смеяться, правда?

Вместо ответа он накалывает на вилку очередной кусок моркови. Вопрос был риторическим. Сомневаюсь, что король умеет смеяться. Что там вообще есть в этих мертвых глазах, кроме обещания скорой кончины?

У моего локтя стоит корзинка с хлебом. Я настолько голодна, что умяла бы ее целиком – и вообще-то уже слопала половину, – но беру еще два куска, кладу на тарелку и с впечатляющей любезностью интересуюсь:

– Не мог бы ты передать масло?

– Ты уже приговорила еды на две полных тарелки, – замечает король.

– А теперь примусь за третью. – Когда всю жизнь голодаешь, никогда не насытишься. Увы, мой голод простирается куда дальше желудка. – Это какая-то сложность?

Пищи здесь столько, что можно накормить целую деревню, причем дважды. Едва ли я тут кого-то ущемляю.

Король стужи скованным движением передает мне тарелку. Ему так неловко, что аж больно смотреть.

Шлепаю на хлеб щедрый кусок масла, отправляю все это дело в рот. Я еще никогда не пробовала хлеба вкуснее, мягкого с хрустящей корочкой.

– Итак, расскажи о себе. Как проводишь время?

Король разглядывает меня, кажется, с опаской. Подозревает, что я разыгрываю какую-то шутку.

Но тут никаких шуток. Чем больше я знаю о враге, тем больше вероятность вскрыть его слабое место.

– Слушай, если я застряла здесь до последнего вздоха, тебе не кажется, что нам хорошо бы узнать друг друга поближе?

– Зачем тебе меня узнавать, – говорит король, – если ты уже вынесла обо мне вердикт?

Вынесла, безусловно. Однако и он судит меня по-своему. Бедное, жалкое, деревенское отребье, вот что он видит. Слабую, уродливую смертную.

Ну и как нам с этой точки сдвинуться?

– Не знаю. Может, ты меня удивишь.

Прикончив первый ломтик хлеба, перехожу ко второму – собираю им с тарелки подливку. Король стужи вздергивает верхнюю губу, наблюдая, как я поглощаю все до последней крошки. А еще громко причмокиваю, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по его телу.

– Мертвые земли, как тебе известно, – спустя некоторое время выцеживает король, – это место, куда в ожидании Великого суда прибывают души тех, кто ушел из жизни. Ответственность за приговоры для них лежит на моих плечах.

Я мало что знаю об укладах Мертвых земель, но об этом и правда в курсе.

– И как все происходит?

– Дважды в месяц, в полнолуние и новолуние, я открываю цитадель для тех, кто ожидает Великого суда. И я сужу их на основе деяний их былой жизни. В зависимости от серьезности этих деяний, как добрых, так злых, души отправляются в различные места упокоения. Мой долг – справедливо расценить их жизненный выбор.

Интересно. Я еще не видела этого, но с другой стороны, мне только предстоит как следует изучить цитадель. Было бы любопытно посмотреть, как именно Король стужи раздает наказания – или награды.

– А что насчет душ, которые обречены влачить вечность наказания? Как тебе, нравится их обрекать?

Как только король допивает воду из бокала, его тут же вновь наполняет слуга.

– Я не так ужасен, как ты меня рисуешь, – натянуто говорит король.

– О-о? Хочешь сказать, что ты не украл меня из дома, не запер в темнице, не угрожал посадить на цепь во дворе, не заставил пролить кровь для Теми, и все это ради укрепления твоей власти? – Опершись локтями на стол, я подаюсь вперед, томно гляжу на короля из-под ресниц. – Прошу, поведай мне еще.

Он сердито взирает на меня, задрав безупречно очерченный нос.

– Ты предпочла занять место сестры.

– Пустые слова, – отмахиваюсь я.

– Я не лгу.

– Тогда докажи. Назови хоть один свой поступок, что служит не твоей выгоде, а кому-то другому.

– Нет смысла. Даже если назову, ты не поверишь.

Да он сам лишает меня возможности хоть попытаться.

Хватаю хрустящую перепелиную ножку, вгрызаюсь в мясо, прекрасно понимая, что паршиво у меня выходит ослабить бдительность короля. Стены, что он возвел вокруг себя, высоки. Камень нерушим.

– Знаешь, дело-то не только во мне. Ты причиняешь зло и другим. Вон слуг вынуждаешь подчиняться? – стискиваю ножку. – Не кажется, что это как-то неправильно?

– Так сказала тебе горничная? Что я вынудил ее и прочих служить мне без причины? – Король вскидывает подбородок. – Думаю, тебе следует еще разок с ней побеседовать о том, что привело к ее найму. И на сей раз потребуй правды.

Расправив плечи, я обдумываю услышанное. Я доверяю Орле, но Короля стужи мои слова, кажется, задели за живое вполне искренне. Говорит ли он правду? И если да, то почему солгала Орла?

Из боковой двери появляется слуга и с легким поклоном ставит на стол великолепный торт.

– Миледи.

Король стужи вперяет в десерт взгляд.

– Что это?

– Торт.

Изумительное зрелище. Три коржа, покрытые воздушной белой глазурью с голубыми акцентами.

– Я не просил торт, – произносит король убийственно тихим голосом.

О, недоволен. А я прихожу в еще больший восторг.

– Я просила. А Сайлас с удовольствием откликнулся.

Даже жалко портить такое произведение искусства. Повар явно для меня расстарался, судя по замысловатой окантовке в виде цветов сверху и по бокам.

– Сайлас? – переспрашивает король, когда я отодвигаю грязную тарелку и тяну к себе блюдо с десертом.

– Твой повар. Ты ведь знаешь, как его зовут, – заношу вилку над тортом и поднимаю на короля взгляд, – правда?

– Знаю, разумеется, – резко, отрывисто.

Не думаю, что я ему прям поверила, но сладость тут же приковывает все мое внимание. Вонзив зубцы вилки в верхний слой глазури, я пропахиваю влажный бисквит до самого сервировочного блюда. Как только шоколадный торт касается языка, меня подбрасывает на седьмое небо. Второй кусочек – еще вкуснее первого. Приговорив уже почти четверть, я вдруг вспоминаю о сотрапезнике, чей взгляд настолько холоден, что я бы не удивилась, обнаружив там, где он меня касается, обморожение.

– Да? – отзываюсь я с набитым ртом.

Взгляд все так же неумолимо и сосредоточенно следит, как я слизываю с нижней губы глазурь.

– Ты собираешься съесть весь десерт в одиночку?

– Ну, я же попросила Сайласа его для меня приготовить.

– Ты только что съела три полных тарелки.

– Это ты так просишь кусочек? – Может, я бы им даже и поделилась.

– Я не люблю торты.

Со звоном роняю вилки на блюдо.

– Да кто вообще не любит торты?

Ну в самом-то деле.

Схватив нож, я отрезаю такой тончайший кусочек торта, насколько это вообще возможно – шириной с прутик, от силы, – и кладу его на тарелку. Обогнув стол, ставлю ее перед королем. Тот мрачно взирает на скудную порцию. А я возвращаюсь на место и принимаюсь дальше уписывать весь остальной торт.

Каждое мое причмокивание заставляет короля вздрагивать от отвращения. Каждый мазок глазури у меня на губах, подбородке заставляет его стискивать зубы. Я иду дальше – издаю счастливый стон, когда сладкая эйфория уносит меня прочь от унылого зала, от невыносимого собеседника. Король содрогается, а я смеюсь – за зубами опять мелькает недожеванная, клейкая еда.

– Ты животное, – рычит король.

Да, и он даже не представляет, на что я способна, если загнать меня в угол.

Но я могу быть и приличной. Это и в моих интересах на самом деле, хотя бы для того, чтобы выудить нужные сведения. То есть на данный момент любые.

– У тебя три брата, да?

Король сухо кивает. Я жду, но он не продолжает.

– И их зовут?..

– Ты уже знакома с Зефиром, – в имени звенит нотка горечи. – Другие – Нот и Эвр.

– Южный и Восточный.

Еще короткий кивок.

Отодвинув опустевшее блюдо, я складываю руки на столе. Слуга наполняет мой бокал вином до краев, но я не обращаю на него внимания. Скупой ответ явил на свет больше чувств, чем все, что было до него.

– Вы с ними не близки.

– Не видел ни того, ни другого уже много столетий.

Пальцы короля судорожно стискивают бокал. Такая мелочь. Что же его беспокоит? Что так долго не видел братьев или что я сую нос в его жизнь?

– Какие они вообще? – спрашиваю я, невольно заинтригованная.

У нас знают четыре ветра, но остальных лишь по именам, ведь их власть не простирается на Серость. Зефир – Несущий весну. Южный ветер, говорят, правит жаркими ветрами пустыни. А Восточный… какой бы силой он ни обладал, наверняка она огромна.

Король стужи откидывается на спинку стула, позволяя слугам убрать его тарелку и приборы.

– Эвр вспыльчив. Нот всегда был довольно тих.

– И они живут в других царствах?

– Да.

В местах за пределами Серости.

– Кто самый старший?

– Я самый старший, – в ответе сквозит гордость.

Мои губы все еще перепачканы в глазури. Вытираю их салфеткой, затем спрашиваю:

– Слушай, просто любопытно, а сколько тебе лет?

Выглядит он так, будто ему ни на денек не больше тридцати. В темных волосах ни ниточки серебра.

– Я не помню своего рождения, но живу уже много тысячелетий. Моя мать – рассвет, мой отец – небо в сумерках, ветра.

– Тысячелетий?! – хриплю я. Ох, мамочки. Мой супруг просто древний! – И братьям твоим столько же?

– Да.

Древние сердца, древние ветра. Для него я песчинка, мимолетное время года. Когда я умру, он меня даже не вспомнит. Мысль мне совершенно не нравится.

– Ты когда-нибудь их навещал?

– Нет, – рычит король.

Хм. Интересная реакция.

– Есть причины?

Разве ему запрещено? Но Зефир же здесь, он проник во владения брата, значит, такое возможно. В сказаниях говорится, что Анемои были изгнаны по четырем углам света. Какие места его братья объявили своим домом? Какие города разрушили в своих завоеваниях?

Король стужи отвечает, и тон его становится чуть холоднее:

– Все, что мне нужно, есть здесь.

Вот так просто. И все-таки – что у него тут есть? Потому что я вижу лишь пустой дом и одинокого мужчину.

– А теперь, если ты можешь хоть полмгновения помолчать, я должен задать вопрос.

Оставим то, что фраза граничит с оскорблением, ведь Король стужи впервые проявил ко мне интерес – а не только к крови, текущей в моих венах. Занятно.

– Почему ты не замужем?

Вздрагиваю так сильно, что вилка звякает о край тарелки. Из всей массы вопросов он выбирает именно этот?!

– Но, супруг, – цежу я сквозь зубы, – я таки замужем.

– Я имею в виду, почему ты не была замужем прежде. Ты ведь достигла возраста вступления в брак, не так ли?

– Да, – огрызаюсь я.

Мне двадцать три, но ухажеров не видать, будто я прокаженная. Люди все гадают, не бесплодная ли я, не таю ли в себе темных духов, раз уж не нашла к своим годам жениха.

В Эджвуде выбор невелик. Мужчинам не нужна своевольная женщина. Они хотят мягких, таких, чтоб ласкать. Я в это число не вписываюсь. Никогда не вписывалась. И я не верю, что мужчина не попытается меня изменить. Не верю, что он не наплюет на мои потребности. Не верю, что он не отвернется от меня, если я подпущу его ближе, позволю увидеть настоящую себя.

Легче поддерживать физическую связь. Тогда сердцу не грозит разбиться.

Но отвечаю лишь следующее:

– Так и не встретила того, за кого захотела бы выйти, видимо.

Это не ложь. Король окидывает меня пристальным взглядом.

– Ни единого?

Обдумываю, что сказать и как много, и в горле встает ком. Король не заслуживает ничего, и меньше всего – моей правды, но я все равно ее открываю.

– Из меня вышла бы не очень хорошая жена. Сестра, Элора, куда лучше.

Он скрещивает руки на груди, склоняет голову набок, сосредоточив на мне все внимание. Я его увлекла, пусть и на мгновение.

– Подробнее.

Провожу пальцем по краю бокала.

– Элора добрая и заботливая. А я… нет.

Мужчины находят меня слишком грубой. Еще и шрам этот. Касаюсь края рубца, и Король стужи провожает это движение взглядом. Я смирилась. В глазах мужчин я нежеланна. Ну и пусть. Когда моя жизнь вертелась вокруг Элоры, все было хорошо. Сестра во мне нуждалась, и это давало мне цель, силы, помогало заполнить пустоту, которая в ее отсутствие зияет все шире.

Я смотрю на огонь, но взгляд все равно возвращается к лицу короля, его невероятной, невыносимой симметрии.

– Откуда у тебя шрам? – спрашивает он.

Опускаю руку. Обычно я бы врезала любому, кто осмелился бы задать столь личный вопрос, но раз уж я и так презираю мужчину, сидящего напротив, и ничего не могу с этим поделать, прятаться нет смысла.

– От темняка. В одну из первых вылазок. Хотя мне повезло. Он мог полоснуть по горлу. – Король не отводит взгляда, и я поджимаю губы. – Пялиться вообще-то невежливо.

Он отворачивается, и выражение его лица слишком трудно понять.

– Что ж, – говорит он спустя пару мгновений тишины. – По крайней мере, ты не скучная.

Глава 10

Я здесь уже две недели, и мне все еще предстоит исследовать цитадель и ее обширные, холодные земли. Схватив плащ, лук и колчан, я спускаюсь вниз в поисках места, где бы поупражняться. Крепость настолько заброшена, что никто даже не заметит, если я в какой-нибудь комнате постреляю по мишеням. Пыль и разорванная паутина мерцают серебром в свете факелов, развешанных по лабиринтам коридоров. Тени похожи на крупных кошек, что сворачиваются в углах и прикрывают себя дымчатым хвостом.

Южное крыло похоже на отломанную конечность гигантского тела цитадели, в нем полно зияющих залов с окнами вдоль стен. В таких хорошо бы устраивать приемы, но все стулья, столы и скамеечки для ног скрыты белыми простынями. Если тут когда-то проходили приемы, когда все прекратилось? И почему?

На выходе из такого зала я вдруг слышу их – осторожные шаги того, кто за мной следует, но не желает показаться.

Продолжаю путь как ни в чем не бывало. Временами шаги затихают, но всегда возвращаются. После очередного поворота я пускаюсь бегом, колчан хлопает меня по спине. Вот она – изогнутая железная дверь, утопленная в стену. Нащупав ручку, выскакиваю наружу, ныряю влево через покрытый коркой льда дворик к огороженному карману, где в беспорядке валяются груды мечей, топоров и стрел.

Это тренировочная площадка. Рядом с маленькой оружейной стоят мишени, расположенные через равные промежутки. Все вокруг заросло сухими, узловатыми лозами.

Присев за одной мишенью у стены, я прислоняюсь спиной к камням, чтобы собраться с силами… но мое движение ничто не останавливает. Я проваливаюсь насквозь, и мне за пояс тут же набивается что-то мягкое и холодное. Снег. Быстро вскакиваю на ноги, раздвигаю лозы. Здесь дыра. И она ведет наружу – за внешнюю стену.

Сердце бешено колотится. Это еще не путь на свободу из Мертвых земель, но неплохое начало. Клочок голубого неба после многих дней штормов. Отложив новую пищу для размышлений на потом, я накладываю стрелу на тетиву и жду.

Пару мгновений спустя на площадку выходит мужчина, его взгляд мечется от груды щебня к темному углу, затем к рухнувшей крыше. Затем этот дурачина поворачивается ко мне спиной. Будь я темняком, он бы уже попрощался с жизнью.

Подталкиваю сапогом основание мишени, и та грохочет. Мужчина резко оборачивается – прямиком к наконечнику стрелы в считаных сантиметрах от его лица.

– Ты кто? – спрашиваю я тихо, не дрогнет ни голос, ни руки, ни оружие.

Незнакомца не убить, он ведь уже мертв – не думаю, что можно провернуть такое дважды, – но получить стрелу в лицо будет определенно больно. Поэтому он осторожно отступает с поднятыми руками.

– Меня зовут Паллад, госпожа. Я капитан гвардии господина.

Черная туника до середины бедра, поверх облегающих черных бриджей. Сапоги длиной до колена блестят, недавно начищенные. Полупрозрачная фигура сливается с разбросанными серыми камнями, наваленным в давно забытых углах снегом. Цвет волос, стянутых кожаным шнурком, колеблется между светло-каштановым и огненно-рыжим. Игра света.

– Почему ты за мной следишь?

Взгляд Паллада ни на мгновение не отрывается от моих пальцев на тетиве и стрелы между ними.

– Господин приказал за вами приглядывать.

То есть убедиться, что я не попытаюсь сбежать. По разваливающейся крепости постоянно ходят сотни слуг, стражей. Вряд ли я сумею улизнуть незамеченной.

– Куда король отправляется днем?

Когда я просыпаюсь, короля и его темняка уже нигде нет. И до вечера его нигде не видать. Если я спрашиваю за ужином, король заявляет, что это не мое дело. А еще я подслушала, как несколько служанок сплетничали, мол, господин вернулся весь в крови, а доспех в грязи и вмятинах после битвы. Но я не стала у него уточнять, правда ли это.

– Не могу сказать, госпожа.

– Не могу? Или не стану?

Паллад вздергивает подбородок:

– Не стану.

Какая слепая преданность тому, кто не имеет ни малейшего намерения когда-либо освободить ни этого несчастного, ни остальных от службы.

– Слушай, я совсем не хочу в тебя стрелять, но раз уж ты испортил мне утро, настроена я не особенно дружелюбно. В твоих интересах ответить на вопрос. Правда.

Он все молчит. Я пожимаю плечами и снова натягиваю тетиву до упора. Она подрагивает в пальцах, напряженная.

– Последний шанс.

Паллад переводит взгляд с меня на лук, будто взвешивает вероятность – сдержу ли я слово. Что бы он ни прочитал в моем лице, это решает дело.

– Последние несколько месяцев темняки необычайно оживились. Господин пытается найти источник этих… перемен.

В свете услышанного вся обращаюсь во внимание. Сквозь трещины в каменной стене свистит ветер.

– Необычайно в каком смысле?

Капитан скрещивает руки на груди, щурит глаза. Солнечный свет струится сквозь него узкими полосами, делая силуэт ярче, размывая черные краски одежды.

– Обычно темняки не покидают лес, но их неоднократно замечали около цитадели. Как будто…

Паллад хмурится, качает головой.

Как будто защиты теряют силу – вот что он не осмеливается произнести.

Сперва Темь. Теперь защиты. Тревожные известия по целому ряду причин. Но они укрепляют меня в вере, что Король стужи теряет власть.

– А они проникнут, если подвернется возможность?

Капитан окидывает меня взглядом: от обутых в сапоги ног до украшенного шрамом лица.

– Господин делает все, что в его силах, дабы обеспечить безопасность цитадели. Темняки давным-давно под его властью. Нет нужды бояться изменений.

Как я и сказала: слепая преданность.

– Может, и под властью, но он ими не управляет.

Темняки бродят, где хотят. Я ни разу не видела, чтобы король пытался их поймать или обратить вспять искажение.

И снова долгий, испытующий взгляд.

– Думаю, на сегодня вопросов достаточно.

Щедрость капитана на этом закончилась, да?

– Очень жаль.

Стрела с неудержимой силой летит вперед – капитан опрокидывается навзничь, из правой грудной мышцы торчит оперенное древко.

Закинув лук на плечо, я подхожу ближе и смотрю на Паллада сверху вниз.

– Скажи Королю стужи, что мне надзор не нужен. И не ходи за мной больше.

Капитан стискивает зубы. Интересно, как это вообще работает, если призрака можно ранить, но нельзя убить. Ему понадобится лекарь? Не то чтобы меня это волновало. Он сам сунул руку в гнездо гадюки. Сам, чтоб его, виноват.

– Вы не найдете выхода из цитадели, – рычит капитан, обхватывая древко дрожащей рукой. Отдышавшись, он цедит: – Только зря время тратите.

По венам разливается новая волна ярости. Но я лишь рассеянно машу капитану рукой, удаляясь с тренировочной площадки. Я уже нашла выход – и унесу эту тайну с собой в могилу.

– И ты тоже.

Блуждания приводят меня к конюшням, восточному крылу, пыльной и заброшенной гостиной, второй гостиной, кухне, где я провожу добрую часть дня, помогая Сайласу резать овощи, внутренним дворикам, каждый из которых более строгий, чем предыдущий. Солнце клонится к закату, и я размышляю, как бы успешно положить конец правлению Северного ветра.

Он слишком осторожен. Защищенная крепость внутри крепости, поглощенная глубоким каменным молчанием. Я мало продвинулась в вопросе завоевания доверия. Вечерние трапезы остаются натянутыми, вымученными, несмотря на все мои попытки втянуть короля в беседу. Он крепко держится за все, что он есть, и временами я гадаю, чего он боится, что же произойдет, если он ослабит жесткую хватку. Что же я обнаружу.

В итоге мысли возвращаются к Зефиру, которого я не видела с тех пор, как Король стужи запретил ему показываться в цитадели. Если Зефир ищет мак, может ли тот расти где-то поблизости? И если я найду такое место, найду ли я и Зефира?

Отправляюсь на поиски Орлы, обнаруживаю ее за спором с другой женщиной-призраком. Она стройная, ей где-то тридцать пять – было, когда она ушла из жизни, – и она носит большие круглые очки, которые увеличивают большую часть ее узкого лица. Переносица припорошена маленькими темными точечками – веснушками.

– Я тебе говорила, – рычит Орла, – повторяла снова и снова. Неужели сложно запомнить цвет?! – Она хватается за корзину, которую держит женщина, и дергает. – Отдай постельное.

Младшая женщина не выпускает ношу из рук, почти в отчаянии тянет ее на себя.

– Подожди! Я могу исправить. Пожалуйста…

Пальцы Орлы соскальзывают, корзина резко переворачивается, содержимое летит наружу.

Младшая служанка падает на колени, поспешно собирает ткани, бросая испуганные взгляды в сторону Орлы.

– Мне жаль. Мне очень жаль…

– Орла?

Моя служанка оборачивается, замечает меня в трех метрах. А затем припадает к стене и запрокидывает голову, промокая шею белым платочком.

– Прошу прощения, госпожа. Я целый час потратила, – Орла понижает голос, – в попытках исправить ее ошибки.

Озадаченно хмурюсь.

– Ее зовут Тиамин, – шепчет Орла мне на ухо, и в словах слышится явное раздражение. – Она испила воды Мнемоса. Вот почти ничего в голове и не держится.

Тиамин радостно улыбается Орле, и та, будучи доброй, заботливой женщиной, гладит несчастную по голове. Тиамин кажется милой, хотя и чуть глуповатой. Если она знала, что вода Мнемоса лишит ее памяти, то зачем пила?

– Орла? – Она смотрит на старшую служанку широко распахнутыми, умоляющими глазами. – Прости, а что я должна была делать?

На виске Орлы бьется жилка.

– Не важно, не важно. Найди мне голубое постельное. А это оставь. Сама соберу.

– Голубое постельное…

Тиамин поднимается и уходит по коридору, все время повторяя под нос «голубое постельное». Ее силуэт постепенно расплывается.

– Знаю я ее, она скорее корзину картошки принесет.

Я ужасный человек, раз смеюсь над этой фразой. Но ведь и правда довольно забавно.

Глаза моей служанки сверкают, и она со вздохом принимается собирать разбросанное постельное. Опустившись рядом на колени, помогаю бросать белую ткань в корзину.

– Мне вот стало интересно. А в Невмоворе продают травы?

Орла замирает на долю мгновения, сжав ткань в руке.

– Продают, госпожа, – она роняет в корзину скомканную простыню, – а что?

– Как далеко город от цитадели?

Орла вскидывает голову в мою сторону.

– Миледи, господин запретил вам покидать земли. А Невмовор… – Морщинки вокруг ее глаз разглаживаются, насколько служанка напряжена в своем неодобрении. – Вам туда не надо. Для вас это плохое место.

Она понятия не имеет, что мне надо. И никогда не узнает, пока теплится надежда убить короля.

– Я сама решу, что для меня плохо, а что хорошо.

Смотрю Орле в глаза, пока та не опускает взгляд.

– Пожалуйста, – шепчу я, накрывая ее руку, чтобы она перестала теребить подол платья. – Это важно. Иначе я бы не просила.

– А если я откажусь?

В груди отзывается щекоткой легкий смех. Тихая, пугливая Орла все же иногда смела, отважна, несгибаема.

– А я-то думала, будет весело. И даже все распланировала. Дерзкий побег из цитадели.

– Дерзкий побег? – тоненьким голоском переспрашивает Орла.

О да.

– У тебя, случаем, нет запасной одежки для прислуги?

Глава 11

В пятнадцати километрах от цитадели на лесной поляне, словно грибы после сильного дождя, вырастает городок Невмовор. На расстоянии он чем-то напоминает Эджвуд: глинобитные домики кучками, а посреди них площадь. Все, от пустых козьих загонов до покосившихся повозок, выцвело и обнесено полуразрушенной каменной стеной.

В воздухе витает ощущение грядущей бури. Снежной, наверное, или даже с градом. Я делаю глоток из фляжки. Орла тяжело пыхтит рядом, одергивая плащ на груди руками в варежках.

– Почти на месте, миледи, – выдыхает она, вся обливаясь потом. Там, где струятся лучи солнца, ее тело становится совсем невидимым.

Второй раз сбегаю за пределы цитадели, а Северный ветер так ничего и не узнал. Под плащом у меня наряд прислуги, и стражники открыли ворота, убежденные, что мы с Орлой должны по приказу повара пополнить запасы зерна. Проклятые дурни. Провести их оказалось слишком легко.

Когда деревья постепенно редеют, я замечаю на лишенных коры стволах странную резьбу. Обвожу подушечками обтянутых перчатками пальцев замысловатые завитки. Никогда не видела подобного.

– Обереги, миледи. – В ответ на мое замешательство Орла добавляет: – От темняков.

Я вскидываю голову в ее сторону.

– Но ты же призрак.

Я не думала, что темняки для них опасны.

– Народ в Невмоворе сохраняет в себе каплю жизни. Ее достаточно, чтобы темняки, если им предоставляется возможность, нас пожирали.

Значит, твари представляют для призраков такую же угрозу, как и для смертных.

Мы ступаем в защитное кольцо деревьев, и я слышу звук. Воздушный, тихий, он нарастает и растворяется в глухой меланхолии.

– Это же…

В глазах Орлы блестят слезы.

– Госпожа…

– Музыка.

Даже не помню, когда я в последний раз слышала музыку. Она смягчает то, что внутри меня ожесточилось.

– Все совсем не так. – Орла сжимает челюсти, на ее лице застывает страдание. – Когда поет флейта, значит кого-то приговорили к жизни в Невмоворе.

Застываю на полушаге.

– Кого-то еще заставили служить королю?

Орла кивает.

Краем глаза вижу, как между деревьями несется бесплотный силуэт женщины.

– Это ошибка! – кричит она, спотыкается о корень, борется с невидимой силой, что тащит ее к городу. – У меня не было выбора! Пожалуйста, вы должны мне поверить!

Женщина скрывается за парой домов. Как только она исчезает, воцаряется тишина. Несчастная продолжит жить – но лишь наполовину. Есть пищу, но не ощущать вкуса, больше никогда не познать покоя во сне. Жить в ожидании. Орла заламывает руки.

– Орла, – шепчу я. – Почему ты обязана служить королю?

Горничная напряженно застывает.

– И на этот раз я хотела бы услышать правду.

Мне нужна каждая кроха. Каждый фрагмент, обрывок, всякий уродливый, изломанный осколок. Знание – мое оружие. Знание – моя сила.

– Простите, что представила свое положение в неверном свете, – бормочет Орла. – Мне правда очень жаль. Но я не хотела вас разочаровать. Вы сильная и храбрая, и я многим в вас восхищаюсь.

Женщина-призрак опускает глаза, смиренно склоняет голову.

– Я говорила, что приговоренным обитать в Невмоворе только предстоит упокоиться. Но я должна была сказать, что в покое нам отказано.

Я знаю свою служанку всего-то пару недель, но она проявляет ко мне лишь доброту. Она верная, преданная. Подруга, если я позволю себе такую роскошь.

– Что ты имеешь в виду?

– Невмовор – место, куда господин отправляет тех, кто при жизни совершил жестокие преступления. Наша наказание – служить ему вечно. Я проработала у господина уже сотни лет. Большинство живет в цитадели, но некоторые остаются здесь, возделывают землю или добывают необходимые ему припасы.

Жестокие преступления? На Орлу вообще не похоже. Да в поденке больше жестокости, чем в этой женщине.

– И каков твой проступок?

– Прошу, госпожа. Я больше не вынесу вашего разочарования.

Я не разочарована, но больше не расспрашиваю. Пока что. И все-таки я понимаю, что тогда за ужином была несправедлива к королю. Его долг – судить мертвых, определять, кто достоин сбросить в посмертии всякое бремя. Если Орла действительно совершила что-то ужасное, значит, король поступил по справедливости, так?

Звуки флейты почти стихли. Они прекрасны, пусть и предвещают кому-то мрачный конец.

– Когда мы с сестрой были маленькие, мать нам часто пела, – говорю я, жестом приглашая служанку продолжить наш путь. – У нее был чудесный голос.

Орла бросает на меня вопросительный взгляд.

– Ее… больше нет?

– Да. У меня осталась только сестра.

Мне уже тяжело вспомнить голос Элоры. Чем дольше я вдали от дома, тем сильнее меркнут воспоминания. Боюсь, что скоро они исчезнут совсем.

– Я поменялась с ней местами, чтобы ее уберечь. Король стужи ничего не подозревал, пока не снял с меня фату во время церемонии. – Глубоко вздыхаю. – Все бы отдала, лишь бы увидеть сестру снова.

Обращаю внимание, что Орла молчит. Она всматривается в деревья, ее шаги легки и проворны. Мы все ближе к каменной стене, и город обретает более четкие очертания.

Останавливаю служанку, схватив ее за руку.

– Ни одна жена Короля стужи еще не сбегала из Мертвых земель, так ведь?

– Сложно сказать наверняка, – от волнения голос служанки становится тоньше.

Лгунья из Орлы, как выясняется, просто ужас.

– В смысле?

Она облизывает губы. Все еще не желает смотреть мне в глаза.

– Орла, – грозно произношу я.

– Госпожа! – сердито. – Ну почему вы такая… – Она обводит меня рукой. Седеющие локоны подпрыгивают. – Такая вы?

Хмыкаю:

– Это ты меня оскорбляешь? Знаешь что… – поднимаю руку. – Не важно. Расскажи, что тебе известно о женах короля. И о дверях.

Потому что здесь есть связь. Кое-что, о чем король не хочет, чтобы я узнала.

Мы идем дальше и вскоре достигаем окраины города. Я не особо разглядываю округу, потому что Орла начинает рассказ:

– Лишь одна жена короля пропала без вести. Ее звали Магдалена. Она была довольно красива, тоже интересовалась дверьми, как и вы. Большую часть дней она исследовала, что за ними лежит. А потом однажды вечером не спустилась к ужину. Мы повсюду ее искали. Она не выходила за границы земель. Ни разу не бывала снаружи. Слуги считают, что какая-то дверь увела ее прочь отсюда. Больше мы о ней и не слышали.

Король стужи утверждал, что двери не ведут за пределы Мертвых земель.

Он солгал.

Орла замечает на моем лице азарт.

– Госпожа, вы же не верите в эту историю, правда?

– О, еще как верю, Орла. – Прибавив ходу, я устремляюсь в глубь поселения бодрым шагом. – Определенно верю.

– Но дверей тысячи! – вскрикивает служанка, приподнимая юбки и бросаясь за мной.

Ну, тогда мне лучше начать поиски как можно скорее.

Грязная мостовая пересекает нагромождение лавок и домиков, остроконечные крыши которых стонут под тяжестью снега. Из труб валит дым. Постройки, тусклые и выбеленные солнцем, кажутся привидениями, призраками того, что когда-то было настоящим. Солнечный свет льется сквозь дома, повозки, бредущих по улице горожан. Все здесь подернуто бледностью, серым, серебристым оттенком.

Большинство людей толкают тележки, полные ящиков. Мои брови приподнимаются все выше и выше.

– Это что, куры?

Присмотревшись поближе, я обнаруживаю, что в ящиках и в самом деле куры. Живые.

– Вы упоминали травы, госпожа. Аптечная лавка вон в той стороне.

На полпути туда я ощущаю перемену настроения в толпе. Пристальное внимание, множество взглядов, что устремляются мне в спину, в затылок, на шрам. Люди пялятся, но не подходят.

Опускаю капюшон пониже, чтобы скрыть лицо. Пусть и одета как служанка, но кто-то наверняка слышал, что Орла зовет меня госпожой. Сомневаюсь, что здешний народ будет рад узнать во мне жену короля, который обрек их на вечное рабство.

К причудливой лавке с ярко-желтой дверью, из-за которой вырывается запах лаванды, ведет лестница. По ней мы и поднимаемся. Дерево вспыхивает под сапогами короткими всплесками цвета и света. Когда мы переступаем порог, сверху звенит маленький колокольчик.

Втягиваю воздух, будто изголодалась.

Лаванда и… шалфей? Да. Шалфей, аромат волос Элоры.

Не знаю, куда смотреть в первую очередь. Цвет здесь настолько насыщенный, что обжигает. Зеленое. Все вокруг зеленое. В лавке полным-полно цветущих растений, вьющихся лоз, ломящихся от свежих луковиц кустарников, различных трав, банок, наполненных сушеными пучками, все – от розмарина до тимьяна, а искусству врачевания отведены целые полки.

Прохожу в глубь помещения, под моим весом поскрипывают половицы. Здесь так влажно – и гораздо теплее, чем снаружи. После десятилетий, прожитых без капли яркости, мое тело не знает, как справиться с внезапной переменой.

– Как такое возможно? – разносится по пропитанной зеленью тишине мой шепот.

На прибитых к стенам полках стоят баночки с бальзамами, миски с высушенными лепестками роз, измельченные в пыль специи, черные, оранжевые, охряные, красные. Под окнами громоздятся широкие деревянные ведра, из которых торчат молотилки.

– С полей, – отвечает Орла, следуя за мной по пятам. – Так здесь добывают всю пищу. А насчет трав я не уверена. Знаю, что Альба, которая лечит слуг, покупает здесь большую часть припасов.

– А где поля?

Это невозможно. В Мертвых землях ничего не растет. Власть Короля стужи слишком велика, ничто не уродится.

Служанка подходит к жестянкам с сухими чайными листьями.

– К западу отсюда есть земли, нетронутые холодом. Там трудятся наши мужчины.

Перенаправляю ход мыслей на Орлу вместо загадки растений.

– Значит, не все Мертвые земли такие уж… мертвые?

Каламбур вызывает у служанки улыбку.

– Мне запрещено бывать где-либо, кроме Невмовора и цитадели, но да, я слышала, что есть и весьма приятные места.

Поверю, когда увижу собственными глазами. А пока изучаю огромный выбор настоек и лекарств от самых разных недугов. Многие мне знакомы. Наша травница неплохо поднаторела в своем деле. Стыдовник – от тошноты. Копченое молодило – от боли в суставах. Принюхиваюсь к посудине с зеленой пастой, вздрагиваю, когда в нос бьет вонью разложения. Аж глаза слезятся. Быстро возвращаю склянку на полку.

Слева вдруг возникает женщина, ее грудь пронзают льющиеся через квадратные окна лучи света. Рост ее навевает мысли о нехилом таком дубе. Ее волосы – пламя. Лицо исчерчено глубокими морщинами, словно карта рек среди глиняных берегов.

– Вам помочь?

Листья растения передо мной мягкие на ощупь, с ветвящимися прожилками. Подношу стебель к носу, вдыхаю. Лимон и сахар.

– Где вы раздобыли это растение? – спрашиваю я, возвращая веточку к пучку. – И остальные?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.