Яна Лехчина
Лихо. Игла из серебра

Карты Анастасии Андриановой

© Лехчина Я., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Злорадствовать я буду лишь в тот самый миг, когда собственной рукою иглу, на конце которой смерть твоя, в сердце твоё воткну.

«Кащей Бессмертный», фильм, 1944 

1
Наставник

В его жизни было много людей, которых он мог бы назвать своими учителями. Бесшабашные сверстники и могущественные колдуны. Случайные спутники в путешествиях и башильеры, с которыми он жил бок о бок. Лекари и воины, дознаватели и еретики – каждый, желая того или нет, обучил его чему-то. Не все из этих уроков были приятными или простыми, но что Лазáр точно умел, так это учиться. Однако хотел ли он когда-нибудь стать чьим-то наставником? Ему случалось растолковывать младшим послушникам священные тексты, а что о колдовстве… В этом смысле Ольжана оказалась первой.

Они сидели в его комнате, снятой на очередном постоялом дворе. Снаружи – промозглый летний вечер, морось и слякоть. В такую погоду у Ольжаны ещё хуже обычного получалось заклинать солнечный свет, так что Лазар настоял на привычных упражнениях больше от упрямства, чем от надежды: для колдунов было важно то, что иофатцы называли дисциплиной. Однако сейчас Лазар смотрел, как вокруг Ольжаны, расположившейся прямо на дощатом полу, крутился кот, сотканный из её чар.

– Видел?! – Ольжана задохнулась от восторга. – Длани!..

Разумеется, он видел.

Кот был кривоват, лохмат и больше напоминал причудливую помесь с неизвестным зверем, но до этого у Ольжаны не получалось создать ничего подобного. Ольжана поймала его и усадила себе на колени, погладила по спинке. Отдельных шерстинок у кота не было, только смазанно-жёлтые очертания шкуры, мерцающие, как открытое пламя. Рот получился слишком широким, отчего напоминал обычный человеческий, а не кошачий, но глаза удались на славу – они искрились, словно два солнечных блика, застывших в кусочках янтаря.

– Замечательно, – сказал Лазар. – Вы большая умница.

Ольжана облегчённо засмеялась, и в груди Лазара ёкнуло. То ли от радости, то ли от досады – не разобрать; захотелось вцепиться себе в горло или облиться ледяной водой. Надо же… Он ведь надеялся, что расчётливее и умнее, и над ним не имеет власти то, что будоражило обычных людей.

Лазар поскрёб щетину. Ну а чего он хотел? С чего он решил, что окажется сильнее человеческих слабостей? Смерть и любовь с начала времён ходили под руку, и чем ближе смерть, тем сильнее потребность в любви. Лазар признавал: то, до чего дошли их с Ольжаной отношения, – его вина. Убийства – вынужденная мера, но Ольжана?.. Это итог его, Лазара, потакания себе.

Мог бы предугадать, что в один момент не выдержит и лопнет, как вечно натянутая струна. Длани, думал он, зачем вообще решил звать её в Хал-Азар, прекрасно понимая, что Хал-Азара в их жизнях не будет? (И тут же взвилась дерзкая мысль: а если?.. Даже висельник грезит, что верёвка вот-вот порвётся.) Тогда Лазар надеялся, что Ольжана либо откажется и он выдохнет, свободный от любых чаяний, – либо она согласится, ведомая такой тоской, что не страшны ни чужие предрассудки, ни его ложь.

– Всё в порядке? – Ольжана по-прежнему возилась с котом. На Лазара глянула мельком, удивлённо приподняла брови.

Он улыбнулся ей и ответил: да, разумеется.

Хватило бы ему сил отвратить её от себя сейчас и убедить, что она совершенно его не волнует? Может, и хватило бы. Но вокруг Ольжаны тоже вилась смерть – и в отличие от Лазара, Ольжана не сеяла её сама, а значит, больше заслуживала любви. (Наверное, решил Лазар, это тоже слабость – прикрываться потребностями Ольжаны.)

– Понятно. – Ольжана пожала плечами. – Дорога сегодня была сложная, это правда. Устал?

Он ещё держался и говорил с ней на «вы», однако сама Ольжана то и дело сбивалась на «ты». Лазар подыграл: устал, но день того стоил. Вот чем закончился!.. Ольжана продолжила ворковать с чародейским созданием, хотя оно уже начало расслаиваться на солнечные лоскутья. Лазар отложил совершенно ненужную ему хал-азарскую книгу – (на самом деле, она даже была не про колдовство, так, для прикрытия: сделать вид, что читает), – и понял с пугающей ясностью: ещё немного, и он поверит, что действительно смог бы прожить счастливую жизнь. Совсем без мести. Даже насквозь больной, прошедший через плен и побег, войну и чуму, голод и ненависть, знающий, что ничего бы этого не случилось, если бы Йовар его не поломал.

А эта вера губительна.

– И кто такой хороший получился? – Ольжана внимательно осматривала своё творение. – Кто почти как настоящий? – Вскинула голову и попросила: – Подождите ещё немного, ладно? Я скоро закончу и оставлю вас отдыхать…

Лазар махнул рукой.

– Не торопитесь.

Там, где Ольжана легонько щипала кота, вылетал сноп жёлтых искр. Щёки её раскраснелись, глаза задорно заблестели.

Лазар одёрнул себя: глупец! Если бы он не затеял свою месть, он был бы ей совсем не нужен. Ольжана влюблена в него только потому, что вынуждена спасаться от его же чудовища, – ей страшно и одиноко, а Лазар единственный, кто находится рядом. Ольжана не самая способная колдунья, но девушка рассудительная – в спокойные времена ей бы и в голову не пришло связаться с бродячим калекой-башильером.

И от этого стало неожиданно обидно.

Ещё немного, и кот окончательно растворился в воздухе.

– Ну вот, – вздохнула Ольжана, поднимаясь. – Червь-то подольше прожил. Это потому, что кот крупнее? И умнее?

Да, но, чтобы показаться менее знающим, Лазар задумчиво протянул:

– Наверное…

Ольжана села к нему на кровать.

Улыбнулась.

– Спасибо, что помогаешь. – Она положила ладони ему на виски и большими пальцами погладила переносицу. – У-у, не хмурьтесь, брат Лазар. Всё, теперь – отдыхать!..

Зря он погрузился в размышления при ней. Пока Ольжана легко его оправдывала, и ему даже не нужно было стараться. Но не станет же он искушать судьбу?

Она поцеловала его, и в голове Лазара снова заметались беспокойные непоследовательные мысли. Ольжана хотела тепла, и её расстраивало, если он вёл себя отстранённее, чем можно было бы ожидать по другим его словам или поступкам. Только Лазар и так слишком сильно её к себе привязал. А ей ведь потом строить свою жизнь дальше – выходить замуж, в конце концов, и Ольжана не так раскованна и свободна во взглядах, чтобы отнестись к их странным отношениям как к легкомысленному приключению. Сделать ей больнее сейчас, чтобы было легче потом, – или наоборот?..

Что о нём самом? Настолько ли он себялюбив, чтобы воспользоваться её нежностью? И настолько ли чёрств, чтобы отказать себе в этой радости?

Да когда в последний раз женщина смотрела на него так участливо и восхищённо? Точно не после того, как его изуродовал Йовар.

– Что-то ты совсем раскис, – заметила Ольжана, опаляя горячим дыханием его ухо. – Всё, всё…

Вместо того, чтобы согласиться с ней и отправить её спать, Лазар обнимал её и рассеянно гладил по спине – шершавая расшитая безрукавка, мягкая рубаха… Потом его рука взлетела выше, к Ольжаниной шее, и он погрузил пальцы в её остриженные волосы. Ольжана покрыла шрамы на его лице дорожкой коротких поцелуев. Тяжело дыша, Лазар заметил, что так она обдерёт все губы о его щетину, но Ольжана только посмеялась.

– Не самое страшное в жизни.

Он прижал её к себе крепче, уткнулся носом ей в шею. От Ольжаны пахло мылом и тёплой кожей – по-человечески простой и до болезненного приятный запах.

Лазар осторожно обхватил её предплечья и отодвинулся.

– Вы правда хорошо постарались сегодня, – сказал он хрипло. – Но сейчас вам нужно пойти отдыхать. – Качнул головой в сторону окна. – Дороги ещё сильнее размоет, придётся выехать рано…

Ольжана понимающе кивнула.

– Конечно. – Она освободилась из его рук. – Доброй ночи.

И когда она ушла, Лазар отбросил книгу на стол и растянулся на кровати.

Нужно заканчивать с этими метаниями, сказал он себе строго. У него сейчас одна задача, и отвлекаться от неё не следует – даже если хочется.

Глава I
По заслугам

Ратмила вышла из Тержвице с глазами на мокром месте, но Юрген ничего не спрашивал: не его дело, о чём она разговаривала с Йоваром.

– Вот и всё. – Ратмила улыбнулась им с Хранко. – Давайте прощаться.

Ну, попрощались. Юрген не обманывался: вышло скованно и нелепо. Ратмила уезжала, как уехала пятнадцать лет назад, а они оставались, но так и должно было быть. У них своя жизнь, а у Ратмилы – своя, и как только Йовара заковали в цепи, госпожа Кажимера решила, что большинству незачем оставаться на озере.

Ратмила словно бы хотела сказать что-то ещё, но перевела взгляд с Юргена на Хранко и смешалась. Да, подумал Юрген, лица у них последнее время были одно хуже другого. Хранко осунулся ещё сильнее, постоянно был задумчив и хмур, точно уже ощутил на себе тяжесть новых обязательств. Кажимера разрешила ему и другим воспитанникам Дикого двора выходить за пределы колокольни, но настоятельно не советовала покидать озеро, пока не поймали Сущность из Стоегоста. «Конечно, я ничего не могу тебе запретить, – сказала Кажимера Хранко, – раз ты теперь чародей Драга Ложи». Юргену не получалось отделаться от мысли, что она смотрела на Хранко как на ребёнка, который влез в одежду взрослого и пытался убедить всех вокруг, что он тоже матёрый колдун. Любопытно, так ли она смотрела на юного Грацека много лет назад?..

– Что ж… – Ратмила сцепила пальцы. – До свидания, мальчики.

Хранко неуклюже её приобнял – за последние дни он словно бы стал длиннее, нескладнее и по-птичьи острее, как ворон, нахохлившийся на нашесте. Юрген сгрёб Ратмилу руками и услышал, как та пробормотала ему на ухо: «Странно… как странно».

Да. Всё было странно. Заявление Йовара. Скоропалительное разбирательство. Спешное посвящение Хранко в чародеи Драга Ложи, и… Юрген не хотел признавать, но его коробило и это: Йовар передал Дикий двор Хранко. Не ему.

Все знали, что Йовар относился к Юргену с особым теплом, однако выходило, что как преемник он оказался недостаточно хорош. Юрген ни с кем это не обсуждал – даже подумать стыдно, только… Может, порой он вёл себя не так рассудительно, как поступил бы Хранко, но Юрген хоть что-то делал, пока Хранко сидел подле Йовара, – конечно, гораздо легче судить со стороны, с высоты птичьей жёрдочки.

Он резко дёрнул плечом. Довольно.

Ратмила спустилась в лодку, где её дожидалась скучающая панна Ляйда, одетая по-дорожному, с собранным заплечным мешком. Это Ляйда привезла Ратмилу в Тержвице, и она же обещала вернуть её домой – Юрген утешался тем, что вместо неё Кажимера не отправила Уршулу. Хоть какая-то радость.

Юрген махнул на прощание. Лодка отплыла.

Хранко сел на ступени и рассеянно поболтал в воде кончиками пальцев.

– Что дальше?

Юрген приподнял брови.

– А я почём знаю? – Хмыкнул. – Ты ж у нас за главного. Вот и решай. – И сам поразился, как мерзко это прозвучало.

Хранко приподнял голову и заправил за ухо чёрную прядь.

Сощурился.

– Я про то, пойдёшь ли ты к Йовару. Я-то у него сегодня был. – Качнул головой в сторону домов неподалёку, где теперь обосновались чародеи Драга Ложи. – Или вернёмся… туда.

– А. – Чтобы скрыть неловкость, Юрген опустил глаза. – Да. Схожу к нему. Но ты меня не жди.

И не оборачиваясь, скользнул в соборную тьму.

Первые дни после того, как Йовара заковали, тот провёл в полудрёме. Хранко покопался в книгах, которые увёз с собой из Чернолесья, и наворожил для него помощников из тумана, лишайника и лунного света: это были небольшие создания, напоминавшие теремных шишимор. Йовар, конечно, обругал их, как оклемался, и ворчливо объяснил Хранко, что нужно в них исправить. Теперь в его распоряжении всегда были слуги, помогавшие по хозяйственным нуждам. Шишиморы приносили ему воду и пищу, помогали умываться и менять одежду, и Йовар хоть и бурчал, наверняка был ужасно благодарен Хранко за какую-никакую независимость. Йовар мог повелевать шишиморами голосом или крохотной искоркой чар, которая осталась ему доступна даже в железных цепях. (Это удивило Юргена, но Йовар огрызнулся: мол, развалюха Нимхе что-то и закованной наколдовать могла, чем он хуже?..) Сам Юрген наворожил вокруг Йовара плотную завесу, чтобы учитель не болтался в цепях на виду у любого, кто вздумает сунуться в собор, и сейчас остановился у этих полотен, свитых из ночной темени. Спросил, может ли зайти.

Йовар хрипло отозвался: да.

Он был подвешен за руки. Запястья и предплечья почти до локтя почернели, словно обуглились, и покрылись коркой отторгавшейся кожи. У ног сновали три носатые шишиморы – сморщенные и маленькие, в треть человеческого роста; Йовар велел им уйти, и они шмыгнули сквозь прорезь в завесе.

– А-а, – протянул Йовар. – Ты.

Он посмотрел на Юргена из-под тяжёлых век. Со дня, как его заковали, у Юргена с ним не вышло ни одного осмысленного разговора – Йовар или отбрёхивался, или засыпал. Может, так ему было легче выдерживать постоянную боль – замыкаться в себе, оставаясь наедине с чарами, которыми он больше не мог пользоваться в полную силу.

– Пришёл наконец-то. – Йовар усмехнулся в бороду. – Давно тебя не было…

– Я приходил к тебе вчера вечером.

Йовар приподнял голову.

– Да? – Удивился. – Может, может…

Он постарался повести плечами, и в ответ цепи жалобно лязгнули. Йовар приподнял одну руку и с усилием, насколько мог, опустил вторую, протянул её к Юргену. Велел:

– Подойди.

Юрген подчинился, хотя и не знал, зачем. Он до сих пор смотрел на Йовара так, будто не верил, что это происходило наяву. Думал ли он когда-нибудь, что увидит его в таком плачевном состоянии? Борода всклокочена: шишиморы до неё не дотягивались, а ученикам Йовар не велел себя касаться. Тёмная рубаха на груди была в пятнах от пролитой воды и пищи. И как шишиморы не пытались навести вокруг чистоту, всё равно пахло затхлостью, словно в темнице.

Йовар коснулся виска Юргена кончиками пальцев. Бестолковый нежный жест, стоивший большого труда, – Юрген подумал, что его так расчувствовал приход Ратмилы.

– Хранко-то чаще у меня бывает, – заметил Йовар, убирая руку. – Спрашивает. Советуется. А ты…

– Ты сам меня выгоняешь, если я прихожу.

Йовар фыркнул.

– Ну а как ни придёшь, начинаешь отчитывать и выспрашивать, зачем, мол, да почему… – Он чуть согнул ноги и устало покачался в цепях. – За надом. Устроит такой ответ?

Юрген неопределённо пожал плечами. Йовар окинул его долгим внимательным взглядом.

– Ты даже не хочешь узнать, почему я отдал двор Хранко, а не тебе?

Юрген вздрогнул. Фу, неужели прямо на лбу написано?.. Глупость и малодушие – переживать об этом в такие времена.

– Хранко старше меня и умнее, – сказал он. – Рассудительнее. Осторожнее.

К его удивлению, Йовар лающе рассмеялся – да так, что цепи опять затряслись.

– Умнее… – Йовар скривился от боли и постарался больше не дёргать руками. – Рассудительнее… Хранко чересчур осторожен. Настолько чересчур, что предпочитает сидеть на месте… – Он помотал головой. – Нет, не в этом дело… Зато он честолюбивый парень, правда? И давно хотел попробовать власть на зубок.

Юрген ошарашенно признался:

– Я тебя не понимаю.

– Да что тебе понимать, дружок. – Осоловелые глаза Йовара вновь осмотрели его от макушки до пят. – Думаю ли я, что ты справился бы с двором хуже, чем Хранко? Нет, не думаю. Но это сейчас Хранко в тревогах и сомнениях. Был бы совсем другим, если бы я назвал твоё имя. – Повёл подбородком. – Может, Хранко продержался бы пару лет, а потом принялся бы раскольничать… Нет, такого добра нам не нужно.

Йовар невесело усмехнулся.

– Хранко бы не смирился с тем, что глава двора – не он. А ты смиришься. И будешь защищать всех как раньше.

Юргена словно кипятком обдало. С одной стороны, впору радоваться, что Йовар счёл его достойным даже такой тяжёлой ноши, а с другой… Точно использовали. Всё равно Юрген, как верная собачонка, будет носиться по делам Дикого двора, и иной жизни ему не нужно.

– Как с тобой после этого не переговариваться? – Юрген скрестил руки на груди. – Столько плохого произошло… А мы так и не выяснили самое главное.

Йовар насупил брови.

– Только попробуй опять сказать про Чеслава.

– Конечно. – Юрген скривился. – Лучше взять вину на себя, а не перепроверить, сумел ли он выжить!

– Довольно. – Йовар громыхнул цепями и приблизился к Юргену на полшага. – Сколько тебе говорить, что это не мог быть он?

– А кто тогда? – спросил Юрген дерзко. – И вправду – ты? – Указал на кандалы. – Да лучше до последнего доказывать, что это наша Букарица всё затеяла, чем отрекаться от двора и гнить здесь заживо!

Йовар побагровел, но Юрген не дал ему разразиться бранью. Подошёл ещё ближе – хотя, может, и стоило бы побояться, как бы Йовар не огрел его цепями, – и зашептал быстро и чётко:

– Всё ещё можно исправить. Не хотел говорить раньше, пока люди не разъехались… и пока ты был не в себе… – Прочистил горло. – У меня есть кинжал, который режет чёрное железо.

Ещё красный от гнева, Йовар просипел:

– Откуда?

– От дочери Грацека. Но это неважно. – Юрген подался вперёд насколько мог, сильнее понизил голос. – Я могу тебя выпустить. Ты будешь свободен, слышишь? Только тебе всё равно придётся отыскать виновного, чтобы не…

– Замолчи, – процедил Йовар. – Замолчи сейчас же. Ты хоть понимаешь, что несёшь?

Юрген отшатнулся.

– Если я сбегу, ваши головы полетят как грибные шапки. – Йовар зло сплюнул на пол. – Да и за кого ты меня принимаешь? Чтобы я от Кажимеры по лесам прятался?

– Йовар, послушай…

– Не смей, – зашипел он, – даже размышлять об этом! Это неразумно!

У Юргена кровь зашумела в ушах.

– А подвесить себя в Тержвице, – уточнил он, – как тушу на мясницкий крюк, – разумно? Между прочим, тот, кто это всё затеял, всё ещё на свободе! А ты – ты за него сейчас отдуваешься, и нам всем приходится, потому что мы вынуждены мириться с последствиями!..

Гр-рах! Цепи громыхнули так, что чудом с потолка не сорвались.

За завесой испуганно взвизгнули шишиморы.

Перекошенный от ярости, Йовар теперь твёрдо стоял на ногах.

– Принеси мне птицу Хранко, – приказал он. – Живо!

Юргену показалось, что это он ему, но за его спиной шишиморы засуетились ещё слышнее. Вскоре одна из них, запутавшись в пологе, выкатилась Йовару под ноги. В трёхпалых ручках – больше у Хранко наколдовать не получилось, – шишимора сжимала одного из воронов.

– Ты же всё думаешь, что это Чеслав, да? – спросил Йовар придушенно. – Ты думаешь, мне стоило побольше скидывать вину на своего бывшего ученика и поменьше защищать вас, нынешних?

Ворон Хранко, такой же горделивый, как и его хозяин, вырывался из ручек шишиморы. Юргену пришлось помочь ей и подхватить птицу самому.

– Если не Чеслав, то кто?

– Мне плевать, Юрген. – Йовар осклабился. – Я знаю, что это не я. И не вы. И не Чеслав. Мне нужно было сделать всё, чтобы моих учеников не перерезали, как цыплят, – всё, даже повисеть на мясницком крюке.

– Тогда…

– Закрой рот! – брызнул слюной Йовар. – Ты и так уже сказал достаточно. Подай мне ворона.

Юрген удивился, но замолчал. Он знал: в цепях Йовар мог лишь зажигать крохотные искры, не более. Зачем ему ворон? Неужели наворожит колдовское послание?

– Как я устал от тебя и твоей болтовни про Чеслава. – Йовар протянул палец к ворону, и с него на оперение стрельнул блик чар. – Ах, сука… – Кожа на его запястье треснула, и в расщелине влажно блеснула кровяная чернота. – На, Юрген. Любуйся.

Рыкнул от боли.

– Это не письмо. Это моё воспоминание. Иным способом я тебе его сейчас не покажу.

Юрген поражённо посмотрел на птицу.

– Я сказал: любуйся. – Йовар глядел на него с прищуром. – Давай.

И Юрген коснулся оперения.

Даже сотворённое в кандалах, воспоминание Йовара отличалась живостью – Юрген вдохнул лесной воздух. Чернолесские деревья качались за его спиной, а впереди текла река, и у её берега лежало… нечто.

Юрген бы не назвал себя неженкой, к тому же недавно на его глазах Сущность из Стоегоста растерзала Баргата. Чудовище распороло Баргату живот и проломило грудь, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас увидел Юрген. В приречной грязи лежала оторванная рука. И кровь, кровь вокруг… Неужели из человека может вылиться столько крови?

Да и на человека похоже не было. Скорее на изломанную груду костей и мяса. Чеслав лежал, и его нога была вывернута под неправильным углом, а штанину на середине бедра прорывал желтоватый осколок кости. Позвоночник был скручен и смят, из-за чего голова оказалась почти на уровне живота. Лицо заливала кровь: единственным, что Юрген смог разглядеть, был раскрытый глаз, и весь белок в нём багровел от лопнувших сосудов.

Юргена замутило.

К Чеславу подошёл медведь и парой ударов скатил его с берега в воду. Одной лапой проехал прямо по распоротой спине, а другой толкнул ногу, из-за чего сломанное бедро искривилось ещё сильнее… Река всплеснулась.

На поверхности вздулись красные пузыри.

…К-кар! Юрген сжал ворона слишком сильно, и тот вырвался из его рук, оцарапав гнутым когтем.

– Ну? – Голос Йовара – как сквозь подушку. – До сих пор думаешь, что Чеслав мог выжить и устроить всё это?

Юрген втянул воздух. Бородатое лицо перед ним ещё было расплывчатым, неясно-грозным.

– Зачем? – спросил Юрген сдавленно. – Зачем было убивать его так?

Йовар тоже смотрел на него, не отрываясь. Что он видел сейчас на его лице? Отвращение? Страх? Разочарование? Юргену казалось, что всё вместе.

– Я не знаю, – ответил Йовар наконец.

Юргена зазнобило.

– В смысле – не знаешь?

– Я не знаю, – повторил Йовар, – почему решил убить его в медвежьем теле. Наверное, так было сподручнее.

– Сподручнее?

– Я разозлился на него.

– За что?

В глазах Йовара промелькнуло странное выражение, и у Юргена сердце оборвалось.

– Ты не помнишь, – предположил он.

– Да, – кивнул Йовар. Он вновь ослабил ноги и повис на цепях. – Я не помню. Он поднимал умертвий на погосте.

– Ты говорил, что убил его за это.

– Не совсем. – Йовар посмотрел на витражное окно, которое Юрген поместил в его огороженное завесой пространство: нарочно, чтобы Йовар мог знать, что происходило снаружи. – Он… Он выглядел слишком самодовольным. Может, он что-то мне сказал. Или посмотрел не так…

Свой смех Юрген услышал словно бы со стороны – надсадный, болезненный.

– Ты разорвал человека за неправильный взгляд.

Йовар даже не стал оправдываться.

– Он рос слишком опасным, – проговорил глухо. – Слишком неуправляемым и сильным. Я бы всё равно его убил. Не в этот день, так позже.

Юрген не понимал, почему никак не мог прекратить смеяться, хотя у него уже заболела грудь.

– Зато теперь ты знаешь. – Йовар осторожно повёл затёкшими руками. – Выжить он не мог.

Юрген согнулся, упёрся ладонями в колени. Перед глазами всё ещё стоял речной берег, и в грязи всё так же лежала оторванная рука.

– Поэтому ты и не хочешь бежать, да? – Юрген выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Ты знаешь, что на самом деле достоин этих цепей.

Выражение лица Йовара резко переменилось, и из отца, кающегося перед сыном, он превратился просто в свирепого колдуна.

Рявкнул:

– Пошёл вон.

В трактире яблоку было негде упасть, и Ольжана пробиралась к Лáле полубоком, извиняясь перед подавальщицами, которых ненароком задевала бедром. Лале ждал её за столом, уже уставленным тарелками с ужином. Ольжана хлопнулась на скамью и выложила перед собой ключи от комнат.

– Лале, – сказала она севшим голосом. – Происходит что-то странное.

Как назло, сегодня Лале был гораздо веселее, чем в последние дни, – может, хорошо себя чувствовал, или наконец-то выспался, или общение с Ольжаной на привалах принесло ему особое удовольствие. Ольжане даже было совестно портить ему настроение.

– Трактирщик сказал, о нас спрашивали двое мужчин. Днём. – Ольжана обняла себя за локти. – О монахе в кибитке и девице с ним. Трактирщик тогда нас не знал, но, с его слов, незнакомцы подробно нас описали.

Лале приподнял брови.

– Что за люди?

– Какие-то южане. Душегубского вида.

Лале задумчиво побарабанил по столешнице.

– Они сейчас здесь?

– Трактирщик сказал, уехали сразу, как узнали, что он нас не видел. – Ольжана вздрогнула. – Что это вообще такое? Зачем мы кому-то понадобились?

Лале погладил заросшую щёку и ничего не ответил.

– Мало нам чудовища… – Ольжана облокотилась о стол и подпёрла лоб кончиками пальцев. – Что лучше сделать? Вернуться в Тержвице?

– Не думаю.

– Я не смогу передать колдовское послание Кажимере, но сумею послать ворона Юргену. Драга Ложа ведь ещё должна быть в Тержвице…

– И что они сделают? – спросил Лале резко. – Нет, не нужно никому ничего передавать.

Ольжана удивлённо на него посмотрела.

– Мы уже встречались с душегубами. Предпочту не встречаться снова.

– Я понимаю. Но это не значит, что нам нужно спешно наломать дров. – Лале угрюмо оглянулся. Потянулся к Ольжане и сжал её руку. – Не бойтесь. Я что-нибудь придумаю.

Но это произвело на неё совсем другое впечатление.

– Да что вы придумаете? – поразилась она. – Лале, вы в себе? За нами идут головорезы. Не время играть в самостоятельность.

Его глаза потемнели.

– А много вам Драга Ложа помогла за последние месяцы? – спросил он сухо. – Мне казалось, вы спасаетесь благодаря моей кибитке, а не их покровительству. Что они вообще сделали для вас хорошего, раз вы в них так верите?

Ольжана затрясла головой.

– Дело не в этом.

– Ольжана. – Лале так и не выпустил её руку. – Успокойтесь. Поешьте. Поспите. Обсудим всё завтра. Я увожу вас от чудовища – думаете, от душегубов не увезу?

Рассуждения Лале были в корне неправильными, и Ольжане стоило больших усилий уцепиться за эту мысль, а не купиться на мягкий тон и тёплое поглаживание: большой палец Лале скользил по тыльной стороне её ладони.

– Нельзя сравнивать чудовище и душегубов, – сказала Ольжана твёрдо, забирая руку. – В отличие от него, душегубы разъезжают днём и расспрашивают о нас. Они могут быть в дороге почти все сутки и наверняка ездят верхом. Явно быстрее кибитки. – Ольжана настороженно осмотрела трактирный зал. – Сколько дней до Тержвице напрямую? Не верите в Драга Ложу – ладно. Я могу позвать Юргена. Он сильный колдун, и с двумя ублюдками точно справится. В отличие от нас с вами. – Глянула на Лале и быстро добавила: – Без обид, но это правда.

Лале криво усмехнулся.

– А с чего вы решили, что их двое? Двоих видел трактирщик, но за порогом могли ждать их дружки. Каково вам будет, если заманите Юргена в ловушку?

Ольжана помертвела.

– Тем более, – зашептала она. – Мы не можем оставаться и с этим один на один!

– Ольжана. – Лале наклонился к ней. – Хватит. Нет смысла рассуждать об этом сейчас. Вы ведь здравомыслящий человек… Давайте поговорим завтра, на свежую голову. А до этого не стоит рваться и кому-то жаловаться.

Ольжана с сомнением покусала губы.

Тогда она согласилась, что рубить сгоряча – не лучшая затея, но даже не представляла, сколько ещё споров по этому поводу будет у неё с Лале.

Следующие пару дней он только и делал, что её удивлял. Он всё так же убеждал её в том, что им не нужно просить помощи у Драга Ложи: мол, даже если чародеи и захотят что-то предпринять, всё равно не успеют, с их-то скоростью решения вопросов… И хуже будет, если на послание всамделишно отзовётся Юрген. Ещё Лале перестал носить подрясник и чёрное железо – душегубы ведь ищут монаха. Ольжана не верила, что их спасёт это неказистое переодевание: у Лале оставались узнаваемые шрамы, хромая нога, кибитка и девица рядом. Но последним, из-за чего Ольжана с Лале разругалась вдрызг, стал выбор ночлега – теперь Лале нарочно останавливался не на постоялых дворах, а в лесах.

– Это неправильно, – заявляла Ольжана чуть не плача. – Зачем вы так делаете? Наоборот, нам нужно ночевать в людных местах, и чем люднее, тем лучше. Если на нас нападут, мы сможем позвать на помощь.

Лале был непреклонен.

– Матёрые головорезы выждут время, – объяснял он ледяным тоном. – Устроят засаду на подъезде к постоялому двору. Или застанут у конюшни или в пустом трактире. А может, как тогда, прямо на большаке… Возможностей – море. К тому же, чем больше народа нас видит в этих «людных местах», тем легче нас выследить.

Ольжана спрятала лицо в ладонях. Она сидела у костра – вечерело, и Лале только ей сказал, что и сегодня они не поедут до очередного борожского местечка, а заночуют в кибитке.

– О чудовище вы забыли? – спросила Ольжана зло. – Мы ведь давно согласились: мне безопаснее останавливаться в доме с порогом и крышей. Сколько нужно таких ночёвок, чтобы на меня опять напали?

– Завтра доедем до лесной хижины, – пообещал Лале. – Я знаю одну, как раз день пути отсюда.

Ольжана сжала губы.

– Вы как будто нарочно делаете всё наоборот, – сказала она. – Вам нравится выставлять меня дурой? Я хочу послать весть в Тержвице – вы убеждаете, что это бесполезно. Я прошу быть поближе к людям – вы увозите меня в леса.

Ольжана обвела округу широким жестом. Они уже давно путешествовали по юго-западу Борожского господарства, и хоть когда-то Ольжана жила на его севере, кое-что во всех частях этих земель оставалось неизменным.

– Здесь полно глухих чащ, и знаете, что? Нет места более удачного для того, чтобы зарезать монаха и изнасиловать его спутницу.

Но хуже всего: когда Лале спорил с ней, Ольжана начинала ему верить – слишком обстоятельно и убедительно он звучал. А потом снова ловила себя на мысли: да какого ж нечистого?.. Поэтому просто терялась и сердилась, но так ничего никому и не сообщила: вдруг – действительно! – пока чародеи Драга Ложи будут размышлять, чем им помочь – если они правда до сих пор в Тержвице, – Юрген уже примчится и поплатится за это головой.

Лале стоял напротив. Он был одет как обычный господарский мужчина, в порты и рубаху, и раньше Ольжана думала, без облачения башильера он понравится ей ещё больше – недаром давным-давно шутила, что ему стоит одеваться не в подрясник, чтобы сойти за её мужа. Но вышло наоборот: Лале ещё никогда не вызывал у неё такого отторжения – точно с башильерской одеждой он снял с себя нечто тонкое и нежное, что она любила.

– Ольжана, – произнёс он тихо. – Клянусь, если вы меня послушаете, никто не причинит вам вреда.

– Вы берёте на себя слишком много, – огрызнулась Ольжана. – Как и раньше, но сейчас уже вообще ни в какие ворота… Что вы сделаете, если нас найдут?

Она поняла, что слишком повысила голос, и это было зря. Кто знает, где сейчас те, кто их преследует? Поэтому следующие слова Ольжана проговорила сдавленно, сквозь зубы:

– Если у вас получилось договориться с прошлыми ублюдками, совсем не значит, что получится сейчас.

Лале подошёл к ней ближе.

– Я не собираюсь ни с кем договариваться. – Он сел рядом с ней у костра. – И я всё ещё надеюсь, что мы сможем от них оторваться.

– Надежда – прекрасное чувство, но…

Она стиснула переносицу пальцами.

– Жавора… Ладно. Ладно. Довольны? Я всё равно не знаю, как поступить, и я ужасно устала с вами ругаться.

– Так не ругайтесь. – Он потянулся к ней. – Вы устали, вы напуганы. Сейчас я оцениваю происходящее лучше вас.

Ольжана сморщилась.

– Правда, что ли?

Лале коснулся губами края её нижней челюсти, и в животе у Ольжаны защекотало.

– Кибитка оставляет следы, – пробубнила она упрямо. – Кусты ломает. Нас и в лесу легко найти…

Лале принялся целовать её в шею. Ольжана часто задышала – отторжение к нему прошло, но удивление осталось.

– Да что с вами происходит…

Не отвечая, Лале бережно уложил её на плащ. Костёр, напомнила себе Ольжана, тоже привлекает лишнее внимание – и она лениво махнула рукой, приглушая языки огня. Лале что-то бормотал ей на ухо, но слов Ольжана не разобрала – может, это даже был не господарский. Она рассеянно гладила его голову, пропуская короткие пряди между пальцами, а Лале расслабил ворот её рубахи и теперь скользил губами по её ключицам. А потом он целовал её в губы, и Ольжана не знала, будет ли хоть кто-то на свете целовать её так же жадно и горячо, – и сможет ли она когда-нибудь трепетать от чьих-то прикосновений так же, как сейчас. Она сама распустила свою безрукавку, дёрнула за пояс, и голова у неё пошла кругом, когда ладонь Лале легла ей на живот под рубахой.

Ольжана нетерпеливо хныкнула, поймала запястье Лале и провела его руку выше, к своей груди.

Никогда в жизни она не делала ничего настолько безрассудного. И не потому, что с Лале – этого-то она давно хотела; а вот валяться на земле, когда к ним неизвестно кто мог заявиться… уже чересчур.

Лале отстранился.

– Серьёзно? – Ольжана приподнялась на локтях. – Ты издеваешься?

Лале промолчал.

– Что не так? – Ольжана задохнулась от досады.

– Всё так, – ответил Лале хрипло. Он протянул к ней руку и прикрыл рубахой её живот.

– Я тебе настолько не нравлюсь?

– Не глупите. – Он откинулся и сел у огня. – Просто сейчас… не время.

«Ты сам меня целовал!» Видно, Ольжану перекосило настолько, что Лале понял всё без слов.

– Да, – признался он, – да… Я непоследователен во всём, что касается вас. Простите. Но…

Он заправил ей за ухо короткую кудряшку.

– Как решим дело с теми, кто нас ищет… Будет всё как вы захотите. – Отвернулся. – Если захотите.

Ольжана почувствовала, что кровь хлынула к её щекам.

Лале приподнял ладони в защищающемся жесте.

– Не оправдываюсь, – сказал он тихо. – Пожелаете меня ударить или убежать в сердцах – пожалуйста.

Добавил мягко:

– Только, прошу вас, не уходите далеко.

Лесная хижина оказалась добротным бревенчатым домиком, хоть и ожидаемо неухоженным, – Ольжана была счастлива наконец-то заночевать не в кибитке. Хижина стояла на поляне, густо окружённой деревьями, и закатное солнце красиво золотило её крышу. Ольжана рассеянно размышляла об этом, когда шла выливать из сковороды остатки грязной воды, – бытовое дело, не стоящее больших усилий, – и хоть Ольжана обычно вздрагивала от каждого шороха, сейчас её мысли были далеко. Наверное, поэтому её так легко получилось застать врасплох.

Ольжана ведь не была воительницей, и её тело не привыкло ловко отпрыгивать и защищаться. Из-за куста выбрался человек и проворно ухватил её повыше локтя. Ольжана не разглядела его лица – только длинные светлые волосы, сваленные в космы, да брешь на месте переднего зуба, потому что мужчина ухмылялся во весь рот.

Опешив, Ольжана выронила сковороду и подумала с запозданием: лучше бы швырнула в него.

Мужчина был дурно одет, и пахло от него потом, дорожной пылью, трактирным угаром, и Ольжану сразу же затошнило. Она отшатнулась, но чужие пальцы впились в её руку, как раковые клешни. А ещё ей, конечно, нужно было бы закричать, но Ольжана, ругая себя на чём свет стоит, поняла, что словно язык проглотила. Она постаралась обернуться – там, у крыльца хижины, оставался Лале, и расстояние до него – шагов двадцать, не больше, потому что вот уже несколько дней он настаивал, чтобы Ольжана не уходила туда, где он не смог бы её увидеть.

Второй незнакомец оказался коренастее, чем первый, – темноволосый, в такой же латаной-перелатаной одежде, – и сейчас он стоял прямо перед Лале, держа в руках топор.

Ольжана мысленно завопила. Она ведь знала, что всё так будет, с первого мгновения знала – почему она пошла у Лале на поводу?..

– Кто вас послал? – спросил Лале.

Мужчина, державший Ольжану, погрозил ей кривым ржавым ножом, но при этом не переставал улыбаться.

– Нахрен иди, – сплюнул тот, что с топором. – Не твоё дело.

Приди в чувство, велела себе Ольжана. Она не сможет переброситься, пока не освободится, но в конце концов, у неё оставалась ещё одна рука. Только Ольжану колошматило так, что собрать разрозненные мысли было даже сложнее, чем перед мордой чудовища, – что ей сделать? Заклясть солнечный свет и резануть душегуба по глазам? Разозлится и заколет её. А если использовать свет так, как учили книги Лале, – переломить сквозь себя луч и укрепить его, чтобы огрел наверняка?.. Тяжело.

Ольжана рвано вздохнула и ощутила кожей солнечное тепло. Вызвала дребезжащую щекотку у себя в животе…

Мужчина, который её держал, внезапно завизжал. Он выронил нож и упал сам, принялся кататься по земле. Ольжана удивлённо отступила на шаг и почувствовала, как ей на грудь легла странная колдовская тяжесть. Неужели получилось?.. Мужчина выл и прижимал к себе руку, которой только что стискивал Ольжанин локоть: та усохла и почернела и теперь напоминала костлявую куриную лапу.

Ольжана увидела, что по её рубахе расползлось странное сажевое пятно. Может, она случайно сотворила заклятие, которое задело и её саму?.. Двигаться стало ещё тяжелее, чем раньше, и Ольжана поняла: она всё равно не сможет перекинуться и улететь.

За спиной закричали.

Второй головорез опустился на колени и криво завалился набок. Живот и грудь у него тоже почернели – одежда лопнула, а плоть забугрилась, как вспаханная земля. Топор упал где-то рядом, и Лале отпихнул обух ногой.

Ольжана совсем перестала понимать происходящее.

– Тогда спрошу тебя, – сказал Лале, подходя к мужчине с иссохшей рукой. – Кто вас послал?

Лицо у того раскраснелось и намокло от слёз.

– Т-тачератец, – выдавил мужчина, и даже сейчас Ольжана различила у него южный говор. – Какой-то пан.

– Как выглядел? – спросил Лале устало.

– Молодой. – Мужчина свернулся калачиком, баюкая у груди чёрную лапу. – С рыжими усами. Много смеялся… Он не говорил, что ты колдун. Он говорил, что ты монах.

Какой же Лале колдун, поразилась Ольжана. Это ведь она – колдунья.

Лале наклонился к головорезу.

– Что нужно было сделать с девушкой?

– Он не говорил… не говорил… Про тебя только… – Громкий хрюкающий всхлип. – Что сначала тебя… а потом – всё что угодно…

Лале провёл над ним ладонью, и чернота с руки проползла выше, к горлу. Мгновение, и вся шея головореза тоже потемнела и забугрилась. Мужчина заметался на земле, взбрыкнул ногами и постарался ещё что-то сказать, но вскоре затих.

Ольжане было трудно дышать. То ли от ужаса, то ли от того, что грудь по-прежнему сдавливало.

Лале встретился с ней глазами.

– Простите, – сказал он. – Видит небо, я пытался откладывать этот разговор как можно дольше.

Во рту у Ольжаны пересохло. Она перевела взгляд с двух мужчин – видимо, уже мёртвых? – на Лале, но перед глазами зарябило, и разглядеть что-либо стало совершенно невозможно. Она с усилием протёрла глаза и больше услышала, чем рассмотрела, как из-под земли вздулись корни; они оплели трупы и с мягким чваканьем утянули их в почву. Не до конца, правда, – даже за мутной пеленой Ольжана могла различить очертания их туловищ, присыпанных травой и чернозёмом.

Это природное колдовство. Колдовство Дикого двора.

– Я не понимаю, – выдохнула она. – Я ничего не понимаю.

Лале протянул к ней руку, и тяжесть на груди уменьшилась. Ольжана осознала, что может сдвинуться дальше, чем на шаг, – но только вперёд, к Лале и хижине.

– Я вам всё объясню.

Ольжана не хотела никуда с ним идти, но сопротивляться сил не было. На кособоком столе в хижине уже лежали их вещи, и запах стал напоминать тот, что был в кибитке, – травяной и немного пыльный, и от этого Ольжане захотелось зарыдать. Как же может пахнуть так знакомо, если всё перевернулось с ног на голову?

– Ты чародей, – сказала Ольжана глухо и опустилась на лавку у стены.

Лале остановился у стола.

– Да.

Он развернулся и махнул рукой. Дверь захлопнулась.

У Ольжаны холод пробежал по позвоночнику.

– Длани, Ольжана… – Лале сел на лавку напротив. Нахмурился. – Вы не должны меня бояться. Я же вас и пальцем не трону.

Ольжана не жалела головорезов, но чернота на плоти и иссохшая рука… Страшное зрелище.

– Я не знаю, – выдавила она, – тронешь ты меня или нет. Что я вообще о тебе знаю?

Этот ли Лале – тихий вежливый башильер, которого она любила? Сейчас он сидел перед ней, чуть вытянув больную ногу, и с досадой теребил ворот льняной рубахи.

– Ты же носил чёрное железо… – Ольжана тут же поняла, какую глупость ляпнула.

Дахмарзу. Лале ведь сам ей всё рассказал.

– Дура. – Ольжана спрятала лицо в ладонях. В голове завихрились воспоминания об их путешествии – как Лале читал ей колдовские книги, как размышлял о чародействе, как… – и Ольжана изумилась, скольким же вещам она не придавала значения. – Это ведь было очевидно, правда? – Вскинула голову. – Всё это время…

Она запнулась.

Лале внимательно на неё смотрел.

– Перво-наперво, – сказал он тихо, – я должен извиниться. За множество вещей, но из последнего… Я бы не стал пререкаться с вами и увозить вас от людных мест, если бы не был уверен, что смогу справиться с нашими преследователями.

Мысли путались, и внезапно на язык попала одна – особо бестолковая.

– Значит, ты мог убить и тех ублюдков с большака? – Ольжана положила руку себе на грудь, хотя и не знала, зачем. Дышать легче не стало. – Которые тебе нос сломали?

Лале дёрнул плечом.

– Мог.

У Ольжаны затряслись губы. Тех душегубов она тоже не жалела, но ведь дело было совсем не в них.

– В кого ты превращаешься? – спросила она требовательно. – И нет, нет… Ты опять солжёшь. – Выпрямила спину. – Обратись. Обратись сейчас же, или разговаривать нам больше не о чем. Можешь и меня во дворе закопать, мне всё равно.

Лале наверняка нашёл бы, как на неё надавить: он был собран, а Ольжана – ошарашена и потеряна. Много ли надо, чтобы напугать её и уйти от ответа? Однако в этот раз Лале не спорил. Он развернулся, покопался в сумке. Достал один из ножей, которым они готовили еду, и встал. (Ольжана понимала, что, если бы он захотел что-то с ней сделать, нож бы ему не понадобился – но всё равно вздрогнула.)

Лале закатал рукава и воткнул нож в лавку. Ссутулился, глянул на Ольжану мельком, и та подумала с сожалением: как же она любила и его руки, и спину, и глаза – чёрные, глубокие, печальные… Что же ей любить сейчас?

Она не знала, когда именно всё поняла и какую оборотничью форму ждала увидеть. Может, всё было ясно с самого начала, только дошло не сразу. Накатывало волнами, как любое большое горе.

Из-за лавки на неё смотрел серый волк.

– Такого не может быть. – Слёзы не шли, хотя в горле першило. – Ты родился в господарствах. В одних землях не может быть чародеев, превращающихся в одинаковых животных. По какому-то глупому колдовскому закону. Я не знаю.

Волк накренился вбок, несильно ударился об пол.

Лале прочистил горло. Снова сел на лавку и повернулся к Ольжане изуродованной щекой.

– Это от медвежьих когтей, госпожа Ольжана.

Он ужасно давно не называл её «госпожой» – раньше Ольжане казалось, это значило, что она стала ему достаточно близка. Сейчас мысль об этом казалась далёкой и глупой, а в голове перекатывались мысли поважнее.

Волк. Шрамы от медвежьих когтей. Колдовство Дикого двора.

«Он не давал мне отправить послание в Тержвице, потому что не хотел вмешательства Драга Ложи».

Ольжана скрючилась, как от боли. Она по-прежнему не плакала, но, обняв себя руками, издала странный звук, похожий на грудной вой.

– Это ты создал чудовище, да?

Лале медленно кивнул.

Ольжана зажала себе рот руками, чтобы не взвыть снова.

– Дело не в вас, – заговорил Лале быстро. – Конечно, не в вас, и никогда не было… Всё – чтобы низвергнуть Йовара. – Покачал головой. – Посмотрите, что он со мной сделал.

Ольжану затрясло.

– Посмотри, что ты со мной сделал!

Она жадно хватанула воздух, как рыба. Захотела закричать – посмотри, посмотри!.. У неё остриженная коса и десяток новых шрамов. Её ногти обломаны, а кожа вокруг них исковыряна до мяса. Она уже несколько месяцев не спала спокойно. Для матёрых учеников Драга Ложи она – посмешище, а для их наставников – нелепая девка, чья жизнь дорога лишь потому, что без Ольжаны будет труднее загонять чудовище в ловушку и на суд.

Лале приподнялся.

– Ольжана…

– Не смей! – рявкнула она. – Не смей ко мне подходить! Останови всё это сейчас же. – Затрясла головой. – Пусть оно исчезнет. Пусть всё станет как раньше.

Хотя понимала: ничего не станет. Жертвы чудовища не оживут. К ней самой не будут относиться уважительнее.

– Нет, Ольжана, – ответил Лале безрадостно. – Я не могу это остановить. Даже ради вас.

– Не можешь, – уточнила Ольжана резко, – или не хочешь?

Лале тоскливо посмотрел в сторону.

– Ах ты… – «Ах ты сука». Ольжана хотела сказать именно это, но зачем-то сдержалась.

– Для вас всё самое страшное уже позади. – Лале развёл руками. – Раз мне теперь не нужно скрываться, я и близко к вам чудовище не подпущу. Я могу управлять им, только… если кратко…

– Когда ты не дахмарзу.

– Да. – Его взгляд был отрешённым. – Да, когда я не дахмарзу.

Он рассказал ей, как над ним расправился Йовар и как потом его подобрала Нимхе – мол, назвал бы себя «полумёртвым», но мёртв был явно больше, чем наполовину. Потом рассказал про встречу с башильером, предложившим ему вступить в орден, и про то, как бежал в Хал-Азар от Драга Ложи… В общем, всё, что наконец-то сделало его историю полноценной. Не такой, какой хватило для неё, деревенской дурёхи, – Ольжана кляла себя на чём свет стоит.

– Надо же. – Она впилась ногтями себе в ладони. Она не представляла, как раньше могла столького не замечать. Всё всегда лежало на поверхности. – Наверное, тебе было очень забавно за мной наблюдать.

– Нет, – возразил Лале. – Забавно мне не было.

Ольжана почти перестала ощущать тяжесть в груди. Привыкла. А может, чары просто прожгли её насквозь – всё равно внутри ничего не осталось.

(Спросила себя: почему она не плачет? Лучше заплакать, иначе совсем страшно.)

– Ольжана…

Она зажала уши ладонями. Хотела завопить: перестань! Перестань произносить её имя – вкрадчиво, с хрипотцой, так, как раньше, когда она думала, что дорога ему.

– На вас мои чары. – Лале кивком указал ей на грудь. – Мне… не хотелось бы, чтобы вы убежали. Сами понимаете…

«Почему я должна тебя понимать?!»

– Я сниму их. Вам станет легче. – Он раскрыл ладонь, и между пальцами зазмеились блестящие нити колдовства. – Я не собираюсь привязывать вас к себе чарами, как собаку, но при этом не могу допустить, чтобы вы сообщили обо мне Драга Ложе. Поэтому – простая клятва. Безболезненная.

Прошлая клятва стоила Ольжане восьми лет жизни.

– Поклянитесь, – попросил Лале, – что никому не расскажете и не напишете обо всём, что сейчас услышали от меня. Колдовское послание тоже не пошлёте. И никак не дадите знать, что я связал вас этой клятвой.

Ольжана ощерилась.

– Что, если не соглашусь?

Лале вздохнул.

– Мне нужно покончить с Йоваром, и всё. Осталось совсем немного. Потерпите меня чуть-чуть – и вы будете свободны… Улетать вам, конечно, не советую: иначе не смогу защитить вас от чудовища. Да и раскрыть меня вы не сможете.

– Что, если не поклянусь? – повторила Ольжана с неожиданным вызовом. – Ты убьёшь меня? Отдашь своей клыкастой твари?

– Ольжана…

– Или заставишь мои конечности иссохнуть? – Сцепила пальцы. – Зачем тянуть?

– Конечно, я вас не убью. – Лале поднялся. – Я сожалею обо всём, что произошло с вами. И… – Прикрыл глаза. – Это прозвучит странно… Особенно сейчас. Но вы ведь понимаете, что я к вам неравнодушен. Я не хочу, чтобы вы мучились эти последние недели. – Указал на пятно у неё на груди. – А с такими чарами вы точно будете мучиться.

– Чтобы я не мучилась, тебе достаточно самому всё закончить.

– Ольжана… – Он наклонился к ней. – Всё зашло слишком далеко. Вы ведь знаете Йовара. Вы знаете, на что он способен – хотя, может, и не так хорошо, как я. Он заслуживает смерти. – Помедлил. – Впрочем, я тоже. Но не раньше, чем доведу дело до конца.

Махнул в сторону двери.

– Всё вообще не слишком просто. Вы поняли, кто послал этих ребят?

– Какая теперь разница? – буркнула Ольжана. – Какой-то тачератец.

– Это пан Авро. – Лале ловил её взгляд, но теперь Ольжана старательно на него не смотрела. – Он догадался, что я – это я.

– И захотел тебя убить.

– Вряд ли. – Лале принялся ходить перед ней в одну сторону и другую. Ольжана сравнила: как рыскающий волк, припадающий на калечную лапу. Почему же она раньше не замечала, сколько в нём волчьего? – Думаю, пан Авро понимает: чтобы убить меня, нужно потратиться больше, чем на двух дурно вооружённых наёмников.

Ольжана угрюмо молчала.

– Он хотел, чтобы я раскрыл себя, – продолжал Лале. – Собственно, что и произошло. Но только вы увидели, как я колдую… Конечно, могло быть больше свидетелей.

– Если бы ты не увёз меня в леса.

– Если бы я не увёз вас в леса. – Он опять остановился перед ней. Приподнял руку, и лоскуты чародейской клятвы переползли ему на ладонь. – Давайте не затягивать с этим, хорошо?

Ольжана стиснула зубы.

– Просто скажите, что клянётесь, и я оставлю вас в покое.

Тяжесть на груди стала ощутимее.

– Ольжана, я всё равно не дам вам рассказать обо мне. – Его лицо напротив – снова – как в тумане. – И я не хочу причинять вам боль.

«Да сколько ты уже причинил!»

– Да вы и сами, – продолжил, – не согласитесь ходить за мной след в след.

Грудь запылала. Ольжана задышала поверхностно и часто, но от нехватки воздуха перед глазами потемнело.

– Ладно, – проскрипела она. – Клянусь.

Как и много лет назад, слово сорвалось с языка, будто и не слово вовсе, – горячий камень.

Тяжесть тут же исчезла, и Ольжана жадно втянула в себя воздух, показавшийся живительно-прохладным.

Лале снял с пояса бурдюк с водой и протянул ей. Ольжана злорадно заметила, что лицо у него сейчас было такое, что краше в гроб кладут, – бледное, заострённое.

– Это всё, – сказал Лале. – Всё. Больше никакой боли. Никакого страха. Я вам обещаю.

Ольжана мазнула взглядом по бурдюку, но брать не стала.

– Я… – Лале запнулся. – Мог бы объяснить вам больше. Понятнее. Как-нибудь потом. Если вы захотите меня выслушать. Чтобы вы не думали, что мне в радость калечить людей и измываться над вами.

Ольжана велела себе: молчи. Лучше лишний раз не раскрывать рот при человеке, который без труда убил двоих мужиков и чуть не задушил её чарами. Но впервые в жизни ей захотелось причинить кому-то боль. Она жаждала этого так же сильно, как вчера жаждала поцелуев и нежности, и если телесную боль она причинить не могла… Что ж, выбор был невелик.

Она дёргано улыбнулась.

– Хочешь оправдаться?

Лале даже не успел ей ответить.

Ольжана стиснула кулаки и вдавила их в лавку.

– Какой же ты подонок. – Окинула Лале ненавидящим взглядом. – Какой подонок… Жаль, что Йовар не добил тебя тогда.

Лале замер.

Медленно качнул подбородком.

– Оставайтесь спать здесь, – сказал он. – Я переночую в кибитке.

Он вышел, больше не говоря ни слова, и запер за собой дверь.

Глава II
Волки и овцы

Следующие дни Ольжана только и делала, что лежала в кибитке и отрешённо смотрела наверх. Она с трудом заставляла себя выйти на привалах, чтобы размять ноги, а некогда обычные вещи – купание или стирка – теперь требовали недюжинных сил.

С того злополучного дня Ольжана перестала и разговаривать с Лале, и вести любые совместные дела. Поначалу Лале желал ей доброго утра и пытался начать беседу, но быстро понял, что ничего этим не добьётся, и с тех пор держался на расстоянии. Просто оставлял для Ольжаны еду, которую готовил, – (Ольжана, разумеется, ничего не просила), – и ночевал снаружи, а не на соседней лавке. Лето уже не было тёплым настолько, чтобы безмятежно спать на земле, и раньше бы Ольжана никогда не позволила такому случиться, но теперь ей было всё равно. Пусть спит где хочет, если решил не заезжать на постоялые дворы. Видимо, сейчас Лале думал: раз раскрылся Ольжане и вернул себе чародейскую силу, чудовище ему больше не помеха. Он чаще останавливал кибитку и всё больше позволял отдыхать себе и лошадке, а Ольжана продолжала проваливаться в тягучую бездеятельность.

У неё мелькала мысль, не сбежать ли, но куда бы она пошла? Всё равно не сумеет рассказать о Лале. И вряд ли успеет улететь далеко, прежде чем её сцапает чудовище. Поэтому Ольжана, лёжа на узкой лавке без движения, как покойница, часами слушала цокот копыт и скрип колёс. Постепенно она осознала: ей ужасно хочется обсудить с Лале всё, что происходит, – не с нынешним Лале, а с тем, прежним, который был ей дорог, – и тогда на Ольжану навалилась такая тоска, что хоть вешайся.

Она не чувствовала себя преданной. Она горевала, как после гибели близкого человека, – вот он был, смешной и понимающий, а вот он исчез. Но по-прежнему осталась потребность сидеть рядом с ним, держать его за руку, делиться с ним шутками и невзгодами, и поэтому Ольжана не помнила, когда в последний раз ощущала себя настолько одинокой.

Неизвестно, сколько бы ещё Ольжана избегала любых взаимодействий с новым Лале, если бы у неё не начались крови. Это было даже смешно: что бы ни происходило с телом Ольжаны, оно работало на зависть исправно, и никакие тревоги не мешали ему кровить каждую луну. В другое время Ольжана бы восхитилась своим крепким здоровьем – в конце концов, её тело со всем справлялось на славу. Оно выносило долгое путешествие и чудесно, хотя и не без помощи чародеев Двора Лиц, оправлялось от нападений чудовища, но сейчас его деревенская живость оказалась совсем не к месту. Купаться и стираться в одних только речках стало невыносимо.

Так, на привале Ольжана выбралась из кибитки и села у костра. Она хмуро посмотрела на Лале – тот готовил еду – и откашлялась. Прокрутила в голове заготовленные слова и спросила:

– Мы теперь всегда будем останавливаться в лесах?

Лале поднял на неё удивлённый взгляд. То ли не ожидал, что она с ним заговорит, то ли сам вопрос его поразил, и Ольжана пояснила:

– Мне нужно искупаться в бане.

– Как скажете, – быстро ответил Лале. – Сегодня заночуем на постоялом дворе. Пойдёт?

Ольжана кивнула и поднялась. Мысленно присвистнула: надо же, какой любезный! Как на постоялый двор отвезти, так пожалуйста, а как чудище своё поганое усмирить…

– Ольжана…

Она обернулась. Чего, мол?

Лале выпрямился, бросил ложку в скворчащую сковороду.

– Если вам что-то нужно, – сказал он, – не стесняйтесь просить меня об этом.

Ольжана скорчила печальную ухмылку. Ей нужно, чтобы Сущность из Стоегоста изловили, а Лале подвесили на цепях в Тержвице вместо Йовара, – но сейчас Ольжана тщательно следила за языком. В этот раз она даже ответ не придумывала. Не будет же огрызаться, как дерзкая малолетка!.. Поэтому лишь промолчала и залезла обратно в кибитку.

На удивление, Лале сдержал слово, и за световой день они успели доехать до какого-то постоялого двора с баней. Там Ольжана наконец-то сумела почувствовать себя сносно: она вымылась почти что в крутом кипятке, соскребла с тела ороговевшую кожу и вычесала из остатков кудрей весь лесной сор. Одеваясь, она размышляла, как бы ей быстрее поесть и, лишний раз не пересекаясь с Лале, лечь спать.

Разумеется, получилось по-другому.

Лале дожидался её в главном зале – за столом у стены; как только Ольжана вошла, Лале призывно махнул ей рукой. Ольжана не удержалась и скривилась – что, неужели им нужно сидеть вместе? Время позднее, так что свободного места хватало. С другой стороны, одёрнула себя Ольжана, с чего это она должна избегать Лале? Он принёс ей горе, а значит, ему положено испытывать неловкость, не ей.

Ольжана пересекла зал, и Лале указал ей на стул напротив.

– Сядьте сюда, пожалуйста.

Ольжана подчинилась. Посмотрела на Лале тяжёлым взглядом – дескать, ещё пожелания будут? Но Лале больше ничего не сказал, и Ольжана принялась за еду, – она была жутко голодна. И пока она зачёрпывала холодную похлёбку, в груди тоскливо царапало: о Тайные Люди, сколько раз они так же сидели во всевозможных тавернах, корчмах и шинках. Они разговаривали, и смеялись, и сонно зевали, и тогда Ольжане казалось, что ничего не может быть страшнее чудовища, суда Тержвице или разбойников на дорогах. Как же она не замечала, что всё это время ей нужно было бояться именно своего спутника?

Мерзавец, подумала Ольжана горько. Мало того, что из-за него она потеряла спокойную жизнь, косу и доброе имя. Что больнее: она потеряла любимого и друга, – пожалуй, самого дорогого и важного за всю её двадцатидвухлетнюю жизнь.

Ольжана не сразу заметила: сам Лале едва притрагивался к еде. Он делал вид, что поглядывал на неё, – а на самом деле изучал кого-то за её спиной. И когда Ольжана захотела обернуться, предостерёг:

– Не надо.

Лале задумчиво постучал пальцами по столешнице. Только тогда Ольжана увидела на его руке перстень и задумалась: из настоящего ли он чёрного железа? Превратил ли Лале себя обратно в дахмарзу, когда вновь облачился в подрясник, или предпочёл оставить колдовскую силу? Пожалуй, Ольжане показалась, что этот перстень – о, сколько раз она смотрела на руки Лале… – был тусклее и серее, чем обычно.

– За тем столом, – сказал Лале негромко, отпивая из кружки, – сидят двое мужчин. Они чересчур живо нас рассматривают, и вид у них не менее душегубский, чем у прошлых преследователей.

Ольжана передёрнула плечами. Что, опять?..

– В любом случае, – продолжил Лале, – бояться вам нечего.

«А тебе?» – могла бы спросить Ольжана. Не этого ли добивался пан Авро – чтобы Лале поколдовал на глазах у случайных зевак?

Лале непосредственно рассмеялся, будто она рассказала ему какую-то шутку. Ну конечно, каков притворщик… Не хотел, чтобы душегубы поняли: он их заметил. Ольжана зло прикусила себе щёку. Она ведь видела, много раз видела, как держался Лале, когда дело принимало дурной оборот. Почему же не заподозрила, что он – самый страшный волк во всей округе?

Лале ещё улыбался, но взгляд был невесёлым, острым.

– Что бы ни случилось, – предупредил он, – не вмешивайтесь.

Ольжана вздохнула. Любопытно, разбойники встретили их случайно или выследили, даже несмотря на ночёвки в лесах? Тут же начала прикидывать: этот постоялый двор стоял обособленно. До ближайшего местечка – неизвестно сколько. А чуть отойдёшь от дороги, попадёшь в борожские чащи, и ищи-свищи… Людей в зале немного, но есть. Вмешаются ли они, если при них сомнительные люди привяжутся к башильеру и его спутнице? Вряд ли, мало кто полезет на рожон. Однако если увидят, что этот башильер – колдун… О, позже растрезвонят это на много вёрст окрест. Хватит и одного говорливого языка, чтобы слух расползся, как пламя – по стогу сена.

Ольжана услышала за спиной поскрипывающие шаги. Пахнуло пивом и потом – почти как в прошлый раз.

– Здоро-ово. – На стул между ней и Лале плюхнулся мужик. Второй остановился за спиной Ольжаны, и от этого вдоль позвоночника пробежали мурашки.

Лале округлил глаза, словно и вправду удивился.

– К-кто вы такие?

Ольжана поразилась. Он что, и вправду притворился, что заикнулся от испуга?

Мужик – щербатый, с рыжей щетиной и мягким южным говором, – облокотился о стол и смерил Лале насмешливо-вызывающим взглядом. Передразнил:

– К-кара твоя, монашек. – Перевёл взгляд на Ольжану. Глаза у него были водянистые, в сеточке алых сосудов.

К горлу подкатила тошнота. А если тот, что за её спиной, положит руку ей на плечо или стиснет грудь? Ей и тогда надо не вмешиваться?

Лале охнул.

– Вы от пана? – заговорил он сбивчиво и тихо. – От пана Мариуса, да? У нас с ним… с ним… случилось недопонимание…

Рыжий крякнул от смеха.

– Видать, недопонимание у вас серьёзное! – Потянулся к кружке Лале, отпил из неё. Сморщился и сплюнул обратно. – Фу… Это что, вода?

Лале подался вперёд, закинув локти на стол, и заговорил ещё быстрее:

– Г-господа хорошие… Оставили бы нас в покое. Я башильер. Мой орден богат, и я вам заплачу. Я отдам вам всё, что пожелаете.

Мужчина, стоявший за спиной Ольжаны, шагнул вперёд и вбок, и она смогла его рассмотреть: рослый, черноволосый и курчавый. Он протянул к ней руку и провёл по её шее пальцем.

– Прям-таки вшо? – уточнил он шепеляво, и Ольжана даже не смогла отшатнуться: застыла, как каменная.

Лале сузил глаза, но говорить продолжил как раньше, – жалобно и просяще:

– Мои деньги в кибитке, а кибитка – в сарае у конюшни…

Незнакомцы переглянулись, и на губах рыжего появилась самодовольная ухмылка. Дурачины, подумала Ольжана. Конечно, они решили, что монах, ничего не соображая от страха, подставился и сам позвал их туда, где будет проще зарезать его, забрать его деньги и что угодно сотворить с его девкой.

– Ну пошли поглядим. – Рыжий встал. Настороженно обернулся, но люди в зале на них не смотрели – или делали вид. Какая им забота, если одни неизвестные уходили с другими? Даже потасовки не было.

Ольжана хотела было остаться, но курчавый поманил её за собой.

– Нет, дорогуша. Идём.

Ольжана встретилась взглядом с Лале. Тот показал глазами на выход.

Если в зале незнакомцы ещё держали себя в руках, то за порогом стали развязнее. Курчавый пристал к Ольжане и всю дорогу до сарая выспрашивал, как её зовут и всегда ли она такая сердитая. Ольжана молчала и внимательно смотрела себе под ноги – боялась, что навернётся в темноте, и Лале вместо неё ответил, что она немая. Рыжий, поторапливая, несколько раз пихнул Лале в плечо и заявил, что если деньжонок у монаха окажется мало, то ему распорют брюхо.

– Уж тебе хватит, – отозвался Лале.

Никаких смотрителей у конюшни не оказалось, хотя Ольжана наивно надеялась, что кто-то должен был бдить за лошадками постояльцев. Только залаяли цепные собаки, да сарайчик, куда Лале с вечера пристроил кибитку, оказался заперт на простой деревянный засов – вот и вся охрана. Но если обычно Лале находил человека, который бы послеживал за его кибиткой, то, видно, вернув себе чародейскую силу, потерял в этом надобность. Может, решила Ольжана, он наложил на кибитку какой-нибудь обморочный сглаз, которому его обучил ещё Йовар.

Лале нарочно долго возился с засовом, и в итоге отпер его рыжий. Он же зашёл в сарай первым.

– А если ты солгал, – посулил зло, – и никаких денег у тебя нет, то я отрежу тебе язык.

– Как же нет, – проблеял Лале, дожидаясь курчавого с Ольжаной: тот захотел было помедлить и зажать её у дверей, но Лале ухватил Ольжану за руку и втащил внутрь, подтолкнул к углу.

– Чё девку забираешь? – ощетинился курчавый.

Как только он перешёл порог, дверь захлопнулась, но ни курчавый, ни рыжий не обратили на это внимания.

Крыша сарая прохудилась, и сквозь неё просвечивало звёздное небо. Причём показалось, что звёзды стали светить ярче, отбрасывая на кибитку длинные серебряные полосы. Ещё бы, подумала Ольжана: Лале был близорук, и наверняка ему удобнее колдовать, видя противников.

Ольжана прижалась к шершавой стене, надеясь стать как можно незаметнее.

Сарай был небольшим, и задок кибитки почти полностью прилегал к дальней стене. Лале махнул рукой.

– Спереди тоже можно залезть. Только я хромой, не смогу… Под правой лавкой – тюк. В тюке лекарские травки и кошель. Бери всё, что захочешь.

Рыжий глянул через плечо и погрозил кулаком:

– Если там столько монет, что и разговор заводить не стоило, я твою рожу разметелю в хрючево!

Лале равнодушно прибавил:

– Лезь-лезь.

Рыжий вскарабкался на место возницы и перегнулся через лавку в саму кибитку. Обмяк и нырнул вперёд.

Раздался глухой удар.

Ольжана угадала: обморочный сглаз. Но в другое время вор, конечно, полез бы не через возничье место и рухнул бы рядом.

– Чё щас было? – Курчавый шагнул вперёд, и Лале к нему обернулся. – Иво, ты чё там…

Сарай осветил колдовской огонь, свитый из звёздного сияния.

Лале вытянул руку и сжал перед собой воздух. На горле курчавого вспенились чёрные чары, повторяющие очертания пальцев. Курчавый оступился, заметался, отшатнулся – (Ольжана предусмотрительно отступила подальше), – и со всей силой шарахнулся о стену.

Он засипел, и Лале чуть разжал пальцы. Спросил холодно:

– Кто послал?

Удивлённые глаза курчавого налились слезами и в серебряном свете казались огромными и блестящими, как начищенные монеты.

– Ты… – Выдавил, ощупывая свою шею. – Шам шкашал… пан…

– Как выглядел?

– Молодой… ш чёрными ушами…

Курчавый мало того, что шепелявил, так ещё и задыхался, и пан, о котором он говорил, вместо чёрных усов заимел чёрные уши. Это не было смешным, и Ольжана не знала, что на неё нашло, но от напряжения она прыснула.

Лале глянул в её сторону, однако тут же вернулся к курчавому.

– Имя как?

– Не шнаю… Ты шам шкашал…

– Мало ли что я сказал, – перебил Лале раздражённо и теснее сжал пальцы. – В кибитку лезь.

Курчавый замотал головой, и чары на его горле вспенились сильнее.

– Лезь в кибитку, – процедил Лале с ненавистью, – или я тебя задушу.

Будто он иначе его не задушит.

Качаясь, курчавый на нетвёрдых ногах подошёл к кибитке. Лицо у него было синим и потерянным – Ольжана подумала, что перемена в безобидном монахе была для него что бочка, неожиданно выбитая из-под ног висельника. Может, если бы курчавый почуял в Лале опасность, то изначально был бы собраннее, – а сейчас…

Лале то слегка расслаблял пальцы, то сжимал плотнее, и курчавый, подтянув себя на руках, завалился на скамью возницы.

– Внутрь лезь, – велел Лале. И снова глянул на Ольжану.

Курчавый, должно быть, уже терял сознание, и забраться в кибитку оказалось для него непосильным делом. Когда он шлёпнулся на скамью и завис так, головой вниз, то внезапно захрипел ещё сильнее. Но не захлопал по шее, а наоборот, притянул руки к груди, и Ольжана увидела, что те усыхали и чернели. Курчавый скрючился, и когда Лале сжал кулак, то задрожал напоследок и затих – с двумя маленькими лапками, похожими на куриные.

Из ниоткуда взялся ветер, раздул полог кибитки.

– Вы как? – спросил Лале.

Ольжана всё так же прижималась к стене. Облизнула пересохшие губы.

– Там, второй… – сказала она. – Он ведь ещё не мёртв.

Лале резко дёрнул плечом.

– Я спросил, как вы, а не как второй ублюдок. С ним я тоже разберусь.

Потом Лале поднялся на ступеньку кибитки и, помогая себе заклятым ветром, окончательно перевалил мёртвого курчавого через скамью – внутрь, на тело рыжего. Раздался сдавленный стон, и Лале взобрался ещё выше. Поставил на скамью здоровое колено и заглянул в кибитку. Поводил руками.

Внутри завыли. Раздался звук разбитых склянок, и Лале сдавленно выругался. Долго это не продлилось – вскоре замолчал и рыжий, и Лале, задёрнув полог, спрыгнул на землю и сказал:

– Садитесь вперёд. – Он тяжело дышал, на взмокшем лбу вздулись вены. Ему явно непросто далось ворочанье трупа с последующей расправой. – Я… – Задохнулся. – Приведу Сэдемею. Уедем сейчас.

Ольжана не стала спорить, хотя на дворе стояла глухая ночь. Дождалась, пока Лале запряжёт лошадку, и села с ним рядом. Кибитка выехала из сарая и, тяжело покачиваясь, вывернула на большак. Правда, утоптанной дорогой долго наслаждаться не пришлось: Лале ожидаемо направился в лес.

Из всех тёплых вещей у Ольжаны с собой был лишь большой плотный платок, и она закуталась в него, как в плащ. Лесная темень навевала дурные воспоминания: Ольжана настороженно вглядывалась в лохматые деревья.

Отъехав достаточно далеко, Лале остановил Сэдемею и вытащил тела из кибитки. Ольжана осталась сидеть на месте и, что происходило, понимала только по звуку: тяжёлое дыхание, звук удара о землю… Ольжана смотрела на небо, усыпанное звёздами, и на чёрные верхушки елей. Глубоко дышала, стараясь успокоиться, но получалось плохо. А если сейчас явится чудовище, сумеет ли Лале его отогнать? Захочет ли он его отогнать – или решит, что Ольжана слишком много знает? Одно дело – убить её самому, а другое – просто не вмешиваться…

Пахло как в Чернолесье – древесно-травяной, влажный запах. Вдалеке ухал филин.

Лале покончил с телами и вернулся на место возницы. Утёр лицо рукавом, отпил воды из бурдюка. Предложил Ольжане, и та отказалась, хотя в горле у неё давно пересохло.

Они поехали дальше, и Лале – то ли от усталости, а то ли неизвестно ещё от каких чувств – пробрало на разговоры.

– В первый раз пан, отправивший к нам душегубов, был с рыжими усами. Теперь – с чёрными. – Издал невеселый смешок. – Наверняка должен быть ещё и со светлыми. Так что простите, Ольжана, но пока мы на постоялые дворы ни ногой.

Ольжана промолчала.

Лале крепко сжимал поводья и изогнулся, чтобы снова утереть щёку плечом.

– Фух, – выдохнул он. – Может, это и выглядит просто, но на деле эти чары от Нимхе – как оружие, ни больше ни меньше. Не всякого получится убить или ранить, и чем сильнее человек, тем тяжелее. Сильнее – во всех смыслах… И внезапность, конечно, работает на руку.

Ольжана не знала, что ей ответить, поэтому на всякий случай опять промолчала.

Лале метнул на неё взгляд.

– Что, – спросил он, – вы теперь совсем со мной разговаривать не будете?

Это прозвучало сварливо-устало и несколько обиженно, и Ольжана вскинула брови. Забылся, что ли? Если он сейчас чувствовал себя утомлённым спасителем, то следовало напомнить: эти ублюдки угрожали Ольжане только потому, что Лале затеял свою месть.

– О чём мне с тобой разговаривать? – спросила холодно. – О том, сколько ещё я должна пережить, пока всё это наконец-то не закончится?

Тоже вышло резко. В конце концов, она с ним наедине в ночном лесу – и неизвестно, как далеко его чудовище.

Лале рассеянно погладил затылок. Помедлил, вслушиваясь в цокот Сэдемеи, и сказал:

– Вообще-то мне не нравятся чужие страдания. Да, я бы хотел, чтобы страдал Йовар, но другие… даже разбойники, которые меня оскорбляют… нет, это не приносит мне удовольствия, если хотите знать. Но мне тяжелее сдерживаться, когда обижают вас.

Ольжана едва не закатила глаза. Хорошо, что Лале не огрызался на неё в ответ и не припоминал, что встретился с душегубами, выполняя её прихоть, но… Серьёзно? Пытаться умаслить её сейчас – после всего, что сделал?

«Значит, обижать меня может только твоя тварь?» Слова покрутились на кончике языка, но Ольжана сумела их проглотить.

– Ольжана. – Лале снова задержался на ней взглядом. – Я виноват перед вами и, конечно, не имею права жаловаться. Но я хочу, чтобы вы знали: всё это никогда не было мне в радость. Мне нужно было признаться вам раньше, чтобы не бояться разоблачения и спокойно отгонять от вас чудовище. И мне не стоило привязывать вас к себе.

Ольжана сжала губы.

Лале смотрел только на дорогу.

– Я о многом жалею, – сказал он тихо, – но не о том, что чересчур сильно к вам прикипел.

«Видать, недостаточно, иначе бы давно всё закончил». Ольжана уставилась на свои руки.

– Вы замечательный человек, и время, проведённое с вами, было одним из лучших в моей жизни. – Помолчал. – Наверное, я даже рад, что сумел испытать к вам то, что обычно испытывают не переломанные люди.

Ольжане захотелось его ударить. Как это низко – давить на её больные точки. Лале ведь догадывался, насколько ей одиноко, – и говорил красивые слова, больше подходящие герою иофатских баллад. Она столько ждала от него хоть какого-то признания, и Лале сделал его, только испортив всё, что можно, и скинув с себя бремя притворства.

Как бы Ольжане ни было плохо, она не купится на его вкрадчивый голос и внимательный взгляд. О, она многое могла бы ему сказать! Про его жертв, про себя, про то, что он не смеет требовать от неё никаких разговоров. Ведь если она и ответит, то только то, о чём потом пожалеет. Сейчас бы скрипнула зубами: «Я думаю, что твоим чувствам ко мне – грош цена, и слушать про них не желаю». Но лес был такой тёмный… Даже если он напоминал ей Чернолесье, колдовать было бессмысленно: Лале управлялся с чарами Дикого двора явно лучше неё.

Лале переложил поводья из одной руки в другую. Освободившимися пальцами поскрёб подбородок.

– Я никогда не мог понять, – признался он, – что вы вообще во мне нашли. Без колдовства-то… Без колдовства я просто бродячий калека-монах.

– Без колдовства, – произнесла Ольжана сухо, – ты был лучшим мужчиной в моей жизни.

Даже в темноте Ольжана разглядела, как Лале сжал поводья в кулаках. Подумала: хватит с неё этих бесед. Однако внутри кибитки наверняка до сих пор пахло чужими немытыми телами – тогда Ольжану обязательно стошнит.

Сэдемея остановилась прямо посреди леса.

Ольжана поражённо застыла.

В темноте фигура Лале – пугающая, смутно-зловещая. Но вдруг он сгорбился и с силой растёр себе лицо ладонями.

– Ольжана, – сказал он с хрипотцой, – Ольжана… – Подался к ней. – Я не знаю, что могу сделать для вас сейчас, но не хочу, чтобы вы страдали, не хочу, чтобы вы мучились…

Ольжана отодвинулась на край скамьи.

– Оставь меня в покое, – сказала она. Добавила про себя: «И держи себя в руках, даже если тебя разнуздала расправа над двумя подонками».

Сэдемея фыркала и пряла ушами.

У Ольжаны в животе неуютно защекотало. Как Лале к ней наклонился – она почти ощутила его горячее дыхание… Зря, наверное, она сказала про чувства к нему прежнему. В нынешнем состоянии Лале может не понять, насколько он ей сейчас омерзителен.

– Если ты меня тронешь, – проговорила Ольжана сипло, – я живой тебе не дамся, ясно?

Лале выпрямился.

– Длани. – Голос у него изменился и из нежного стал бесцветным. – Вы настолько плохо обо мне думаете? Вы правда верите, что я могу вас к чему-то принудить?

– А что не так? – Ольжана скрестила руки на груди. – Разве ты не принудил меня дать свою глупую клятву?

Лале растерялся.

– Я же о другом…

– Я прекрасно понимаю, о чём ты, – отрезала Ольжана. – Раньше я и мысли не допускала, что ты можешь создать чудище, дерущее людей направо и налево. Почём мне знать, на что ты ещё способен?

Лале не ответил, только медленно покачал головой. Натянул поводья, и Сэдемея мягко зашагала по тропе.

Хотя бы здесь он послушал Ольжану и действительно оставил её в покое – молчал следующие несколько часов, пока они ехали по лесу.

Глава III
Зеркальце

Только что всё Тержвице бурлило, как огромный котёл, а после суда внезапно затихло. И от этой тишины становилось тошно.

Многие колдуны покинули озеро. И простые приглашённые, и чародеи Драга Ложи – Грацек с учениками запрягли исполинскую железную повозку и отправились обратно в Кубретское господарство. Юрген видел, как они уезжали: тело Баргата, завёрнутое в белый отрез ткани, положили на дно, – а потом чудовища на бортах задышали пламенем, и кони понесли вперёд.

Даже госпожа Кажимера, и та на время вернулась в Стоегост – посмотреть, как без неё справляется город. Куда-то отлучился и пан Авро. Юрген пытался найти хотя бы его, но Мореника сказала, что у него «небольшие дела». Юрген мысленно проворчал: разве ворожить над ловушкой для чудовища – не его главное дело? Куда запропастился?..

Юрген не понимал, как ему поступить. Все видели в Йоваре преступника – а если и не все, узнать это было невозможно. Поэтому Юрген и надеялся поймать пана Авро, и поэтому ему не хотелось беседовать ни с Йоваром, ни с Хранко, ни с другими воспитанниками Дикого двора: всё нагоняло тоску.

Одна радость – Кажимера оставила Уршулу бдить за порядком в Тержвице.

Это-то Юргена и спасало.

– Думаю, скоро Авро будет у себя. – Уршула взъерошила ему волосы. – Если уже не приехал. Вельмира видела его сегодня в деревне, а раз Авро показался в своём настоящем теле, значит, больше не занят ничем важным.

Юрген поудобнее устроил голову на её коленях.

– Он все свои загадочные «дела» ведёт в чужих телах?

Уршула пожала плечами и погладила лоб Юргена.

– Ты правда надеешься, что и они с госпожой не верят в вину Йовара?

Юрген не знал, на что он на самом деле надеялся.

– Может быть. – Он осторожно выпутался из её рук и сел на кровати. – Спасибо, что поделилась новостями.

Уршула передразнила:

– «Спасибо, что поделилась новостями». – Фыркнула. – Как важно.

Юрген догадался: порой Уршула всё равно подозревала, что он с ней из корысти. Как ей объяснить?.. Да, она часто бывала ему полезна, но Юрген проводил с ней время совсем не из-за этого. Он легонько дёрнул её за кончик косы.

– Да, – отозвался он. – Ты могла бы не говорить мне всего этого. Но говоришь. И как мне тебя не благодарить?

– Ну хватит. – Уршула отвернулась. – Разлился тут соловьём.

Юрген чмокнул её в щеку.

– Я прихожу к тебе совсем не за новостями о Драга Ложе.

– Разумеется. – Уршула хмыкнула. – Однако так я наверняка выгляжу краше в твоих глазах.

Она по-прежнему ему не доверяет, понял Юрген. Просто он ей нравится – и она позволяет себе делать ему приятное, но постоянно напоминает: это не потому, что он вскружил ей голову.

Может, поэтому она и не сразу сказала ему про Авро – выжидала, не спросит ли сам.

– Если ты хочешь застать Авро в шатрах, самое время бежать к нему, – посоветовала Уршула. – Я не знаю, куда он ещё решит запропаститься. Лучше подождать, чем опять его упустить.

Юрген согласно кивнул.

– Так и есть. – Он посмотрел на её строгое лицо, освещённое тёплым колдовским огнём комнаты, и внезапно на него нахлынула нежность. Он так расчувствовался, что чуть не сказал, что любит её – (какие громкие, совершенно неподходящие сейчас слова!) – и вместо этого сжал её руку. – Я могу прийти к тебе потом?

Уршула нарочито равнодушно поджала губы.

– Конечно.

Юрген поцеловал её в пробор.

– Спасибо. – Улыбнулся. – Тогда до встречи.

Быстро собравшись, он вышел из домика Уршулы, запрыгнул в лодку и направил её к плавучим шатрам Двора Лиц – те мерцали на фоне потемневшего неба, как лилово-розовое витражное стекло. У большого шатра, вышитого особенно причудливыми сказочными зверями, он услышал знакомые голоса.

– Добрый вечер! – звонко поздоровался Юрген и придержал ткани, закрывающие вход. – Как поживаете?

На подушках сидели Мореника и Чарна. Юрген совсем этому не удивился: недавно Чарна решила, что лучше поможет Двору Лиц создавать ловушку для чудовища, чем будет маяться от скуки. Да, она не владела искусством пана Авро, но простые вещи оказались ей доступны – и так она стала подмастерьем Мореники. Сейчас обе девушки возились с чародейским веществом, которое напомнило Юргену не то тесто, не то глину: Мореника свивала из неё блестящие нити, закручивающиеся вокруг запястий Чарны, точно пряжа.

– Замечательно, – ответила Мореника. И тут же предупредительно воскликнула: – Осторожно!

Юрген едва не наступил на зеркало, лежащее меж других подушек.

– Тайные Люди… – Он вздохнул. – Зачем вам столько зеркал? – Опустился на подушки и покрутил зеркальце в пальцах. – Их у вас столько, сколько, наверное, перьев на полу в Кажимериных теремах.

Чарна хитро сощурилась.

– А ты прям знаешь, сколько и чего в Кажимериных теремах.

Юрген прикусил язык. Он ничего не говорил однокашникам про Уршулу, но ему казалось, все давно уже догадались, к кому он ходит, – не дураки ведь.

– Будешь что-нибудь есть-пить? – предложила Мореника. А когда Юрген вежливо отказался, прицокнула языком: – И правильно. У нас особо ничего и нет. Все заняты, поэтому и забывают, что еда сама по себе не появляется даже у колдунов.

Юрген посмотрел на них с любопытством.

– А что вы делаете? Всё так же – поддельную Ольжану?

– Ага. – Мореника обвила запястья Чарны блестящими нитями. – Умница. Так и продолжай, чтобы не слиплись… – Вернулась к Юргену: – И что значит «всё так же»? Попробуй-ка сделать точный слепок человека за такое короткое время! Двух Ольжан и родная мать не должна различить, не то что чудовище.

– Думаю, – подала голос Чарна, – чудовище обхитрить сложнее.

Юрген поднял ладони в защищающемся жесте.

– Да я просто спросил.

– То-то же. – Мореника ему погрозила. – Так зачем ты пришёл? Просто поболтать?

– Не совсем. – Юрген задумчиво почесал кончик носа. – Как дела у пана Авро? Не возвращался ещё?

Бровь Мореники поползла вверх.

– Совсем недавно вернулся. Ты случайно так попал? Или кто-то из наших успел рассказать?

Юрген замялся, и Мореника в ответ расхохоталась.

– Ладно. – Она отодвинула от себя чашу с неизвестным Юргену веществом. Ребром ладони отрезала тянущуюся из чаши нить, осторожно забрала у Чарны колдовскую пряжу и ловко свила её в тугой клубок. Поделилась: – Потом мы придадим этим нитям фактуру и цвет.

Юрген понятия не имел, что это значило, но в речи Мореники то и дело проскальзывали тачератские слова, которыми она описывала свою волшбу.

– Перерыв, – сообщила Мореника Чарне, зажала клубок под мышкой и поднялась с подушек. Ноги её были босыми, и на одной щиколотке звякнул браслет. – Идём, Юрген. Отведу к пану Авро. Не мучить же тебя…

Юрген поплёлся за ней, как собака на привязи, и мимоходом помахал Чарне. Мореника вывела его через другой выход – она откинула полог, и Юрген увидел, что на расстоянии полупрыжка находился соседний шатёр. И в который раз поразился тому, что между шатрами здесь – не земля, а перекатывающаяся озёрная вода, которая сейчас, вечером, напоминала тёмно-синий хал-азарский ковёр.

В этом шатре сидели колдуны Двора Лиц. Тоже на подушках, и тоже занимались непонятными Юргену делами: сначала показалось, что они вязали или шили, но потом Юрген присмотрелся. Чародеи мяли в пальцах комья того же тестоподобного вещества, из которого Мореника свивала нити, и вбивали в них крохотные колышки.

– Что они делают? – спросил Юрген шёпотом.

– А. – Мореника махнула. – Заготовки для суставов.

Прозвучало так беспечно, будто само собой разумеющееся.

Юрген кивнул, но переспрашивать не решился.

Прежде чем перепрыгнуть в третий шатёр, Мореника по-особому потянула полог, и за тканями послышался тонкий звон.

– Да-да. – Голос пана Авро. – Заходите!

Мореника пропустила Юргена вперёд, сама шмыгнула следом.

Вряд ли это были покои пана Авро – скорее одна из его личных мастерских. Вместо подушек здесь стояли низкие савайарские кресла и несколько столов, заваленных бумагами и книгами. Пан Авро крутился у одного из них и, хотя выглядел донельзя просто – в льняном балахоне и мягких домашних туфлях, – двигался торопливо, точно ещё не совсем успел разобраться с делами. «Да, – подумал Юрген. – Он правда вернулся совсем недавно».

– Морени-ика, радость моя. – Пан Авро подхватил несколько листов бумаги. – Как ты вовремя… Возьми, пожалуйста. Пока вы все были заняты, Якша вызвался подготовить несколько чертежей для остова нижних конечностей. Мальчик он, конечно, старательный, но… – Покачал головой и всучил Моренике листы. – Проверь за ним, будь добра.

– Хорошо, мастер. – Мореника свернула чертежи и заткнула их за пояс. – Юрген хотел с вами поговорить.

Светлые глаза пана Авро скользнули по лицу Юргена.

– А-а… – Погладил лоб. – Ладно. Оставь нас тогда. И спасибо за помощь. Слышал, за то время, пока меня не было, ты с лихвой подготовила нам сырья.

Мореника поклонилась полушутливо.

– Рада стараться. – Она посмотрела на Юргена и спросила словно бы у обоих сразу: – А сейчас точно хорошее время?..

– Всё в порядке. – Пан Авро кинул одну книгу на другую. – Спокойнее пока не станет.

Юргену стало совестно. Это он не знал, чем заняться, а у чародеев Двора Лиц кипела работа. Может, и ему следовало податься в подмастерья?..

Когда Мореника ушла, пан Авро указал на кресло.

– Присаживайся. – Он быстро вчитывался в бумаги и раскладывал их на несколько стопок. – Что стряслось?

Юрген сел и почувствовал себя совершеннейшим дураком. Потом напомнил себе: Йовар страдает сутками напролёт, – а значит, и разговор этот откладывать не стоило.

– Вы мудрый человек, пан. – Юрген прочистил горло. – И я верю в вашу проницательность.

Пан Авро глянул на него поверх бумаг.

– Здорово, – отозвался он. Послюнявил палец и перелистнул чертежи: Юрген увидел наброски человеческой головы и какие-то расчёты. – Я очень люблю, когда меня хвалят, но сегодня эту ступень мы можем пропустить.

Он всё убрал и жестом пододвинул к себе другое кресло. Устроился напротив Юргена.

– Итак?

Юрген облизнул губы.

– Тогда, на суде, вы пытались защитить Йовара. Вы хотели отговорить его от признания.

Пан Авро пожал плечами.

– Хотел.

– Вы не верите, что это он создал чудовище, – сказал Юрген утвердительно. – А значит, вы хотите выяснить, кто стоит за этим на самом деле.

Пан Авро вздохнул.

– Друг мой, пока что есть множество других вещей, которые требуют моего внимания. К сожалению, их никто не сделает, кроме меня.

– Да, я понимаю. – Юрген и правда понимал. – Но Йовар обвинён несправедливо, и каждый день, который он проводит в цепях…

– Йовар, – перебил пан Авро, – всегда был горячей головой. А на суде он превзошёл сам себя. – Развёл руками. – Ему не следовало говорить то, что он сказал, и теперь даже я не знаю, как ему помочь.

Юрген с надеждой заглянул ему в лицо.

– Есть я. И пока вы занимаетесь ловушкой для чудовища, я могу быть вашими руками и ногами, чем хотите. – Юрген наклонился вперёд. – У вас ведь наверняка есть мысли, кто стоит за всем этим. И я не прошу вас устраивать разбирательства, я… – Выдохнул. – Я прошу натолкнуть меня на след.

Пан Авро помолчал.

Над ними медленно и важно проплыл шар колдовского огня.

– Ты храбрый юноша, – сказал пан Авро наконец. – И Йовар должен тобой гордиться. Но ты переоцениваешь мой разум…

– Нет. – Юрген замотал головой. – Нет, нет. Если вы скажете, что у вас нет ни единого предположения, я вам не поверю. – Он стиснул подлокотники, и кресло под ним скрипнуло. – Неужели вы кого-то боитесь? Кажимеру? Или создателя чудовища? Или…

– Тише, друг мой, тише. – Пан Авро успокаивающе повёл ладонью. – Я понимаю, как сильно ты жаждешь помочь Йовару. Но хочешь совет?

Он поманил пальцем, и Юрген бессознательно потянулся к нему.

– Побереги себя и своих однокашников. – Пан Авро внезапно нахмурился. – Не перебивай. Послушай.

Он заговорил тихо и жёстко:

– Ты даже не представляешь, как сильно Йовар всё запутал. Шутки ли – отказаться от клятв Драга Ложи и признаться в убийстве чужого ученика… Всё это сковало его куда сильнее, чем железные цепи.

– Если найдётся настоящий создатель…

Пан Авро хмыкнул.

– Я не уверен, что это спасёт Йовара.

Юрген насупился.

– Не понимаю. Наоборот, всё встанет на свои места.

– Может быть. А может, и нет. – Пан Авро грузно приподнялся в кресле и тоже наклонился вперёд. – Кем станет Йовар, если мы с тобой прямо сейчас пойдём и разомкнём его кандалы?

Юрген не понял вопроса.

– Тем же, кем и был…

– Прям уж. – Пан Авро цокнул языком. – Он больше не чародей Драга Ложи и не глава Дикого двора. Если мы его освободим, он станет вольным колдуном, Юрген. Могущественным вольным колдуном, которого больше не сдерживает ни один закон Драга Ложи.

– Но Хранко может передать ему двор обратно…

Пан Авро крякнул.

– Двор – это что? Кожаный мячик, чтобы перебрасывать его друг другу? – Хитро сощурился. – И почему ты так уверен, что твой друг охотно расстанется с новоприобретённой властью?

Юрген опешил.

– А как иначе?

Пан Авро рассмеялся, но смех его вышел совсем невесёлым.

– Слишком много условностей, мальчик. Слишком много… Никакая клятва не свяжет чародея, подобного Йовару, так, как связывали клятвы Драга Ложи, – мы тут, знаешь ли, не лыком шиты и ещё давно прикинули, что к чему. Мы создали колдовские законы, по которым наши дворы жили последние пятьдесят лет, не для того, чтобы сейчас играться с ними… Но право слово, этот разговор совсем не для тебя.

Погрозил пальцем.

– То, что я сказал тебе сейчас, должно остаться между нами. Ясно?

Юрген потерянно огляделся.

– Да что же теперь… Совсем не искать создателя чудовища?

Пан Авро задумчиво причмокнул губам.

– Искать, – отозвался он. – Однако не надеяться на это слишком сильно. И если ты пришёл за советом, я своё дело сделал: тебе стоить не лаять на тени, а до поры залечь на дно. Хотя и не думаю, что ты меня послушаешь.

Юрген с силой растёр виски. Он хотел, чтобы его мысли были ясными, но витиеватая речь Авро сбивала с толку.

– Вы знаете, кто создал чудовище? – спросил он хрипло.

Пан Авро удивился.

– Если бы я знал наверняка, – спросил он в ответ, – разве я бы не рассказал всем об этом?

– А не наверняка? – упорствовал Юрген.

Он захотел выжать хотя бы одно имя, хотя бы намёк на него…

Ему показалось, что пан Авро смотрел на него оценивающе. Спросил себя: о чём он думал? Примерялся, можно ли ему доверять?

– Я осознаю, какой вес имеют мои слова. – Пан Авро погладил подбородок. – Я не спешу обвинять кого бы там ни было, потому что цена ошибки высока. И как я сказал тебе, сейчас я…

– …больше занят мастерской. Понятно. – Юрген кивнул. – Ладно. Всё равно спасибо.

Он скрипнул зубами от досады: ну и что? Поджидал-поджидал пана Авро, а ничего не добился. Бестолковый разговор.

Юрген поднялся и, вежливо попрощавшись, собрался уходить.

– Знаешь, я… – Пан Авро задумчиво двигал пальцами, будто перебирал невидимые бусы. – Привык не отказываться от помощи, если мне её предлагают.

Юрген замер у входа.

Пан Авро слегка к нему повернулся.

– Если что-то придёт мне на ум, – пообещал он, – я дам тебе знать.

Простые слова, но внутри неожиданно разлилось облегчение.

– Конечно, – выпалил Юрген. – В любое время. Я буду тут.

– Хорошо. – Пан Авро улыбнулся. – Славного вечера, Юрген. А я теперь, с позволения, вернусь к работе.

Может быть, пан Авро послал ещё душегубов по их следу, но Ольжана больше никого не видела.

Каждый день тянулся, как целая скучная жизнь, – Ольжана радовалась, когда солнце клонилось к закату. Значит, ещё сутки долой. Она по-прежнему не разговаривала с Лале, но уставала даже от того, что лежала и ничего не делала. Поэтому она продолжала читать в кибитке его книги, стараясь не разрыдаться от воспоминаний, и этим хоть немного скрашивала бесконечные часы дороги.

В какое-то утро поняла: так больше продолжаться не может. Всё, что она делала, – именно то, что хотел новый ненавистный Лале. Ольжана, по уши в тоске, смиренно дожидалась конца этой истории. А если она собиралась сделать что-то кроме, прежде стоило связать в узел все свои нелепые нежные чувства, всю боль и злость, – и спрятать в тот уголок души, где она до поры их не достанет.

Ольжана переваривала эту мысль несколько дней, и – будто нарочно! – все эти дни шли ливни. Она сидела в трясущейся кибитке и скользила глазами по книжным страницам, но её мысли были далеко. Она слушала чавканье грязи под колёсами и шум дождя, – вода обрушивалась на полог, шелестела, журчала, и казалось, что в мире нет никого, кроме Ольжаны, книги и колдовского огонька, освещавшего ей строчки. Даже Лале – и тот был словно недосягаем. Ольжана решила воспользоваться тем, что он её не видел, и выудила подарок Мореники из Тержвице: карманное зеркальце.

Огонь пришлось раздуть посильнее. Ольжана сгорбилась и уставилась в зеркальную гладь. Она рассматривала себя так и этак – своё круглощёкое лицо, и поросячий носик, и глаза, в которых отражалось чародейское пламя и которые предательски влажно поблёскивали. Только не хватало разрыдаться!.. Ольжана глядела на себя и думала: неужели она-то – и попытается обхитрить Лале?

Какую клятву она ему дала? «Вы никому не расскажете и не напишете обо всём, что услышали от меня сейчас». Сейчас. Но что, если она узнает что-то ещё? Что-то важное, способное его разоблачить?

Выходило, что Лале пробыл дахмарзу много лет. Мог ли по прошествии времени стать как Аршад-Ариба из сказок? Тот проходил дахмарзу так долго, что в итоге вернул себе лишь колдовскую силу, – а связанная с ней часть души осталась в его мече. И когда меч разрубили, Аршад-Ариба умер.

Ольжана стиснула зеркальце до боли в пальцах.

Она ещё так многого не знала о Лале. В какой вещи он прятал свою колдовскую силу? Собирался ли он ещё раз сделать это за время их путешествия?

А может, его клятва – и вовсе уловка?

Ольжана постаралась шёпотом сказать своему отражению: «Лале – создатель чудовища».

Её хватило на одно слово. Горло опалило жаром. Из носа выступила… нет, не кровь, но что-то, похожее то ли на неё, то ли на чёрную древесную смолу. Во рту появился странный горький привкус: Ольжана растянула губы и увидела, что не-кровь окрасила зубы в багряно-чёрный. Стало трудно дышать, и Ольжана, отложив зеркало, вытерла лицо и сделала несколько глотков из бурдюка. Да уж, подумала она мрачно. Всё-таки не уловка.

Ольжана прикрыла глаза. Лале – опасный человек… Как же ей подступиться к нему после всего, что случилось, чтобы он не догадался о её намерениях?

Но выбора не было. Либо попытаться, либо окончательно увязнуть в своём горе.

На следующем привале, когда только отбушевала настоящая летняя гроза, Ольжана высунулась из кибитки и вдохнула сырой и свежий травяной запах. Над холмами ползли серые тучи, и между ними несмело проглядывало чистое голубое небо.

Земля размокла, и Лале решил не разводить костёр в грязи. Он ухаживал за Сэдемеей – распрягал её, кормил, вычёсывал ей гриву, – и когда топтался у кибитки, то и дело бросал взгляды на Ольжану. Может, думала Ольжана, он тоже привык к ней настолько, что чувствовал себя одиноким без их бесед.

Жалости к нему не было. Хотя следовало вспоминать о том прежнем Лале, которого она любила, – чтобы казаться правдоподобной. Ольжана велела себе: пробуй. И прочистила горло.

– Лале, – позвала она сухо. – Вы говорили: если я захочу вас слушать, вы расскажете мне больше обо всём, что… – Помедлила. – Привело вас к тому, что случилось.

Лале встретился с ней глазами.

Ольжана потупила взгляд. Расправила складку на юбке.

– Я… – Запнулась. – Я уже давно наедине со своими мыслями. – Она заставила себя посмотреть на него. – Думаю, я готова вас выслушать.

Лицо Лале только что было сосредоточенно-удивлённым – но тут же смягчилось. Будто оплавился внешний слой из воска, растёкся в стороны.

«Он надеялся на это, – поняла Ольжана. – Он хотел, чтобы всё произошло именно так».

Она подняла руку – подожди, мол.

– Прежде я должна сказать… Я могу понять, почему ты поступил так с Йоваром.

Ольжана давно не плакала по-настоящему и думала, что ей будет непросто вызвать у себя слёзы. Однако всё получилось: в горле запершило, а глаза подёрнуло мутной пеленой.

– …Но я не понимаю, почему ты поступил так со мной.

И разрыдалась.

Наверное, она и сама нуждалась в этом. Захотелось, чтобы через плач вышло всё, что она пережила за последнее время, – страх, разочарование и одиночество, и пусть бы ради этого пришлось лишиться всей воды в теле. Тогда бы Ольжана стала сухой, как лист, ну и что с того? Хуже не будет.

Раздался чавкающий звук грязи. Притворись, велела себе Ольжана, будто сейчас Лале – тот, что был раньше; если она хочет узнать больше, её разум должен быть холодным, а сердце – послушным. И она заставила себя не отшатнуться, когда Лале приблизился к ней.

– Ольжана…

Она сидела на краю кибитки, как большая тряпичная кукла, – безвольная и наверняка покрасневшая от рыданий. Лале помедлил и осторожно сжал её плечи. Вырываться она не стала.

– Ольжана, – повторил Лале.

А потом – пара каких-то жалких мгновений, и лицо Ольжаны уже утыкалось в его подрясник, и Лале рассеянно гладил её по волосам.

– Я никогда не хотел, чтобы всё это происходило с вами, – говорил Лале тихо, а Ольжана думала: что ж… Положа руку на сердце, в этот раз даже можно было не стараться. – И я не лгал, когда говорил вам, что вы мне дороги.

Она отодвинулась и вытерла нос тыльной стороной ладони. Вообще-то она уже это слышала, но сейчас ей не стоило выказывать раздражение.

– Разумеется. – Скривилась. («Также нельзя делать вид, что она сразу же ему всё простила – не поверит»). – Ну так что?

Лале кивком указал на кибитку.

– Давайте сядем внутри.

Конечно, подумала Ольжана ядовито. Они ведь теперь не боялись чудовища и могли позволить себе долгий отдых, – но молча продвинулась дальше по лавке.

Прежде чем забраться в кибитку, Лале огляделся, – точно проверял, действительно ли поблизости ни души. Сел напротив. Ольжана мрачно вытирала мокрые щёки, а он смотрел на неё и какое-то время просто выжидал.

Задёрнул полог. Щёлкнул пальцами, зажигая искру колдовского огня.

Ольжана бессознательно вжалась в стенку кибитки.

Некстати вспомнилось, как ещё в самом начале их путешествия они так же сидели на этих лавках, – когда ублюдок с большака сломал Лале нос, и Ольжана бормотала что-то благодарное и поддерживающее. Вихрь огня подсветил половину лица Лале, и Ольжана в который раз упрекнула себя, как могла принимать его за тихого забавного башильера, – теперь каждая его черта воспринималась совсем иначе. Птичий профиль и щёки, заросшие чёрной щетиной, цепкие тёмные глаза… Он ведь убьёт её, осознала Ольжана отрешённо, если поймёт, что она собралась его одурачить.

– Надеюсь, – сказал он мягко, – вы помните, что никому не можете рассказать о… моих талантах.

Ольжану кольнуло. Он ведь не видел, как она сидела перед зеркалом? Наверняка просто совпадение.

И лёгкое предупреждение.

– Поэтому, – заключил Лале, – я лишь добавлю подробностей.

Ольжана кивнула. Она ведь и не надеялась с первого раза выяснить то, что сумеет передать другим. Пусть Лале начнёт хоть с чего-нибудь, разговорится, – а дальше она разберётся.

– Давай, – произнесла она и осеклась. – …те. Давайте. С того дня, как попали к Йовару. Или даже раньше.

Прежнее вежливое обращение на «вы» давалось с трудом.

Лале поскрёб щетину, скользнул ладонью от щеки до шеи. Пустяковое движение, но настроение Лале Ольжана уловила. Слишком долго они путешествовали вместе, и сейчас, судя по тому, как Лале сидел и как смотрел на неё… До чего же он доволен, удивилась Ольжана. Он однозначно хотел выговориться – и ему приятно, что она согласилась его слушать.

Лале заметил её угрюмый взгляд.

Радости в нём поубавилось.

– Что ж, – сказал он серьёзно и вытянул больную ногу. – Как вам угодно.

И начал рассказывать.

2
Беглый узник

Перед глазами – алая пелена.

Лазара швырнули об пол. Что-то сварливо сказали по хал-азарски, но слов было не разобрать. Лазар чуть приподнял голову, и тогда чужая рука вцепилась ему в волосы на затылке, вжала лбом в ворс ковра.

– Достаточно.

Вот это Лазар понял.

Хватка на затылке ослабла.

Один из стражников заговорил снова – быстро, лающе, и из его речи Лазар выхватил только слова «меченый» и «чародей». Глаза заливало кровью, и с каким бы наслаждением Лазар вытер их сейчас!.. Однако руку ему выкрутили и обвязали цепочкой из чёрного железа – чтобы было тяжелее колдовать. Запястье окольцовывала боль, но Лазара ли пугать болью?..

– Подними его, – велел второй голос, так отличающийся от булькающего стражникова.

Лазара вновь потянули за волосы, оторвали от пола и заставили замереть на коленях. К горлу прижали кинжал.

– Неужели, – удивился спокойный голос, – он настолько опасен?

Опять – быстрая хал-азарская речь. Тут уже Лазар догадался: рассказывали, как именно он, однорукий узник-башильер, решил бежать из зиндана – и как сопротивлялся, когда его обнаружили.

Лазар не собирался даваться хал-азарцам живым. Он так долго подготавливал побег и так надеялся, что сможет дать достойный отпор. В конце концов, он мнил себя не последним из чародеев. И когда, просчитав всё, что только можно, выпустил из иглы колдовскую силу и начал действовать…

О, он не ожидал, что всё закончится так глупо. Что на подмогу тамошним стражникам прибегут ещё их соратники-колдуны, и что он – он, всю жизнь полагающий, что уж в волшбе-то он кое-что смыслит! – окажется распластанным на чьём-то ковре.

Разбитые губы свело от досады. Вот тебе, подумал Лазар, и матёрый колдун. Видел бы его сейчас Йовар – расхохотался бы. Дескать, зря я его опасался: ничего-то он на самом деле не стоит.

Сколько он пробыл без сознания? К кому его привели?..

– Откуда ты такой взялся? – спросил спокойный голос.

Было тяжело смотреть сквозь кровь и нарастающий отёк, но Лазар попытался сосредоточиться. Напротив него стоял мужчина – не стражник и не тюремщик, а кто-то другой. Вельможа?

– Только дёр-рнись, – зашипели на ухо. – И я тебя пр-рирежу, иофатская свинья!

Лазара не обрадовало даже то, что он вновь стал понимать все слова. Выплюнул:

– Ну, режь.

Исчезла вся его обыкновенная учтивость, пропала сдержанность… Его изловили в битве, как зверя, а значит, больше ничего не имело смысла. Он не смог вырвать себе свободу – толку теперь разговаривать?

Стражник хотел что-то ответить, но мужчина, которого Лазар принял за вельможу, властно махнул рукой.

Лазар с усилием проморгался. Вельможа был лет сорока, в просторных одеждах песочного цвета – и с таким лицом, какого Лазар давно не видывал. Ни у тюремщиков, ни у заключённых не было подобных холёных лиц: красивых, с коротко подстриженной бородкой. Волосы незнакомец тоже носил короткие и не прятал их ни под тюрбаном, ни под чалмой, отчего его вид казался домашним.

Зачем Лазара к нему притащили? На потеху?

– Стража сказала, что ты лекарь. – Вельможа шагнул вперёд, разглядывая его. – Лекарь-монах. А теперь получается, что ты ещё и чародей.

Говорил он плавно, низким бархатным голосом, – и такого выбора слов Лазар давно в зиндане не слышал. Видно, и вправду хал-азарец был из высшего сословия.

Лазар промолчал. Побитое тело болело. Запястье жгло, а теперь и на шее ныл новый порез.

– Ещё стража сказала, что ты бился, как шайтан, и тебя с трудом усмирил целый отряд. – Вельможа склонил голову, и Лазар понял, что ему было любопытно. – Кто ты?

Вместо ответа Лазар зло выдохнул сквозь зубы. Он что, игрушка какая?..

– Отвечать! – рявкнул тот стражник, что держал кинжал у его горла. Другой лязгнул оружием. Сколько их вообще рядом?.. Кажется, двое.

– Тише, тише. – Вельможа положил руку себе на грудь. – Я тоже лекарь-чародей. Люди зовут меня достопочтенным Залватом из Шамбола, если моё имя что-то тебе говорит.

Ничего ему это не говорило.

– Чего ты хочешь от меня, Залват из Шамбола? – процедил Лазар.

Из-за разбитого рта слова вышли не такими чёткими, как обычно, и Лазар с ужасом напомнил себе того, восемнадцатилетнего, только очнувшегося от расправы в чертогах Нимхе. Он слегка вздрогнул, потому что стоять на коленях уже было невыносимо, – и лезвие углубило порез на его шее.

Залват приподнял брови.

– Я задал тебе вопрос, – напомнил он. – И хочу получить на него ответ.

Лазар с раздражением хмыкнул. Рассказал: так и так, зовут его Ла́ле, он лекарь из ордена башильеров, год назад взятый в плен в Хургитане.

– С каких пор меченые жрецы принимают на службу колдунов? – спросил Залват.

Лазар буркнул:

– Они не знали.

Залват окинул его недоверчивым взглядом.

– Меченые жрецы проверяют своих послушников чёрным железом.

Кровяная дорожка пересекла бровь, вновь пробежала по веку – щекотно и липко. Лазар удержался, чтобы не покачнуться снова, и почувствовал, как из желудка поднялась тошнота. Да, на удары стража не скупилась.

– Я превратил себя в дахмарзу, – бросил Лазар устало, – чтобы их провести. – Сглотнул, подавляя волну дурноты. – Я не выдал себя тюремщикам, чтобы в зиндане меня содержали не как колдуна. И чтобы потом я мог бежать.

– Почему же ты вообще попал в плен? – поразился Залват.

Лазар тяжело вздохнул. Ну как ему объяснить, что тогда он прикинул: из Хургитана ему всё равно живым не выбраться? Его взяли в плен вместе с другими башильерами, и Лазар не решился раскрыть себя при них. И он прекрасно осознавал: даже если одолеет хал-азарцев, далеко по пустыне не уйдёт ни в человечьем теле, ни в оборотничьем – тем более, что и у него-волка не хватало лапы.

– Долгая история.

Залват пригладил каштановый ус.

– Послушай, Лале из ордена башильеров. Я знаю всех могущественных чародеев в этом городе. И про тебя я хочу узнать… – Развёл руками. – Но думаю, сейчас тебе нелегко отвечать на мои вопросы.

Он щёлкнул пальцами.

Лазара вздёрнули с пола и усадили на топчан. Голова закружилась, но Залват что-то сказал – и внезапно мир для Лазара стал чётче, а боль притупилась. Тут уже получилось разглядеть убранство: и кофейный столик перед ним, и ещё один топчан напротив… Похоже, покои для приёма гостей. Лазар мысленно удивился: и его – окровавленного, грязного, – сюда?

– Освободить, – проговорил Залват, – пока не велю. В конце концов, ты даже не мой пленник.

Лазар мысленно хмыкнул. Ну и зачем это всё? Он поёрзал на месте, надеясь устроиться так, чтобы заломанную руку тянуло поменьше.

Стражники встали за его спиной, и Лазар затылком ощутил их настороженный взгляд.

Залват опустился на топчан напротив. Сказал таким тоном, какого требовала учтивая беседа:

– У меня к тебе предложение. Ты расскажешь мне всё о себе – кто ты, где учился чародейству и как попал в орден, откуда узнал про дахмарзу… А я, если сочту твою историю достойной, замолвлю о тебе слово перед эмиром, да будут благословенны его годы, и, возможно, тогда тебя не повесят.

Лазар сипло рассмеялся. От этого грудь закололо – не слишком помогал обезболивающий морок, насланный этим лекарем-колдуном.

Залват выгнул бровь.

– Что тебя веселит?

Лазару стало невыносимо забавно от мысли: наверняка он был потрёпанным и страшным, как каторжник. Если он и сохранил в тюрьме остатки своего скромного башильерского очарования, то точно растерял их в бою, и сейчас сидел – в шрамах и кровоподтёках, перекошенный, как горбун, из-за того, что ему стянули за спиной единственную руку. И рядом был этот человек, хозяин богатых покоев, – он пах масляными духами, а из-под полов его одежд выглядывали острые носки узорных туфель. И он просил у Лазара его историю, точно тот был красавицей из хал-азарских сказок, чьи речи могли выкупить помилование.

А ещё Лазар оценил, как ловко ему ничего не обещали. «Если сочту». «Возможно, не повесят». Но он был слишком устал и зол на себя, чтобы принимать правила игры.

– Я здесь не для твоего развлечения. – Осклабился. – Пусть обо мне рассказывают те, кто меня схватил. Тебе и их историй хватит.

Стражник за спиной Лазара выругался и потянулся к его плечу.

По губам Залвата скользнула лёгкая улыбка.

– Нет-нет, оставь его. – Хитро сверкнул глазами. – Что я слышу: ты говоришь с самодовольством? Может, я ещё должен тебя бояться?

Лазар поднял на него тяжёлый взгляд. Глупый, бахвалистый, лощёный человек!.. Лазар так долго скрывал от всех свои способности и так губительна была горечь его нынешнего поражения, что он признал: да, он хотел, чтобы его боялись.

Цепочка на вывернутой руке приглушала чародейскую силу, но всё же Лазару требовались кандалы помощнее. Заклятия, может, ловко и не совьёшь, зато…

Он резко завалился набок, переваливаясь через подлокотник топчана. Стражник даже не успел чиркнуть кинжалом, когда Лазар уже вывернулся волком. Руку-лапу обожгло болью, точно кожу разом стянуло, – однако теперь на ковре лежала лопнувшая цепочка из чёрного железа.

Боль, боль, боль. Что ему – в первый раз, что ли?

Лазар зарычал. Пусть помучаются напоследок! Да, и у его оборотничьего тела были увечья, и вдобавок он сейчас ранен – но всё равно сможет порвать парочку сухожилий, прежде чем его окончательно утихомирят.

Ближайший к нему стражник выругался, вытянул кривую саблю… Второй сделал шаг вперёд, и Лазар предупредительно клацнул зубами. Он уже предвкушал, как пропорет шаровары на его голени, но услышал другой рык.

Не свой.

Чужой.

С топчана спрыгнул тигр. Ловко приземлился на мягкие лапы, лениво махнул хвостом.

Ну да Тайные Люди, подумал Лазар. Что сегодня за день такой… Не может же настолько во всём не везти: почему-то он даже не предположил, что лекарь-вельможа превратится в хищника опаснее и крупнее его самого.

Даже в нынешнем состоянии Лазар понял: этот чародей превосходно владеет своей оборотничьей формой. Он проворно напрыгнул на Лазара, заставляя того перекатиться чуть ли не к верху брюхом, – и от удара вернуться в человеческое тело.

Тигриный рык перешёл в мягкий грудной смех.

– Очаровательно, – заключил Залват, тоже превратившись. – Нет-нет, не надо его трогать.

Лазар перевернулся на живот. Опёрся ладонью о ковёр и неуклюже постарался сесть. Стражники тут же оказались рядом – но, как и было велено, бить не стали.

Остроносые туфли Залвата оказались почти на уровне его глаз.

– Если ты хочешь погибнуть, – проговорил он удивлённо, – кто я такой, чтобы мешать этому?

Лазар всё же умудрился приподняться. Правда, встать на ноги оказалось непосильной задачей – так и остался сидеть, грузно упираясь рукой в пол.

Он угрюмо глянул на Залвата, но ничего не ответил.

– Однако, – продолжил Залват, – историю своей жизни ты мне всё равно должен.

Лазар обтёр разбитое лицо.

– Да какое тебе дело до моей жизни?

Залват сощурился.

– Я учёный, – ответил он с достоинством. – Собирать знания – моя работа.

Лазар медленно посмотрел на стражников. На него вдруг навалилась страшная усталость, и теперь не хотелось ни драться, ни грубить.

– Ладно. – Лазар втянул воздух. Залват мельком кивнул стражникам, и те, тут же подхватив Лазара с пола, бросили его на топчан; глаз с него не спускали. Залват же, напротив, выглядел обманчиво-расслабленным.

Он вытащил из-за пояса колокольчик и позвонил. Должно быть, подозвал слугу.

– Всё же ты беглый пленник, – объяснил Залват, – так что пока я не предложу тебе ни вина, ни кофе. Только воду.

Лазар легко бы выпил и яд.

Кто-то появился в дверях. Залват бросил отрывистую фразу, которую Лазар не разобрал, и вскоре в комнату шмыгнул мальчик с подносом. Он оставил на кофейном столике прозрачный кувшин и несколько пиал и выскользнул вон. А Залват тем временем тихо переговорил со стражниками: это Лазар тоже не разобрал – он не всегда мог понимать каждое слово на хал-азарском.

Кувшин сам по себе наполнил одну из пиал, и та подплыла к Лазару по воздуху – чудо из восточных сказок. Лазар стиснул её грязными пальцами.

– Так что же. – Залват опять сел на топчан напротив и улыбнулся тонкой кошачьей улыбкой. Словно учтивый хозяин, он первым отпил из своей пиалы. – Я слушаю.

Лазар равнодушно посмотрел на дребезжащую водную гладь. Осознал, до чего же пересохло у него в горле, и одним махом опустошил пиалу. Даже если его решили отравить, что с того? Хуже не будет.

С чего ему начать свой рассказ? Его называют Лазаром или Лале, но ни одно из этих имён не было дано ему при рождении. Ему почти двадцать пять лет. Он из страны, название которой в Хал-Азаре никто не может выговорить; нет, он не иофатец.

И так – слово за слово – он начал выкладывать всю свою жизнь незнакомому хал-азарскому лекарю. В какой-то момент Залват отправил стражников бдить у дверей – то ли окончательно убедился, что Лазар не представляет для него угрозы, то ли подумал, что могучих северных чародеев лучше обсуждать с глазу на глаз.

Он принял монашество. Он привёл на костёр Айше из Хургитана. Он остановил карательный мор. Он превратил себя в дахмарзу.

Лазар осознал, что никому ещё не рассказывал о себе столько, – он говорил и говорил, и под окном, занавешенным тонкими тканями, удлинились полосы теней. Залват слушал его, время от времени задавал вопросы и задумчиво крутил в пальцах пиалу – когда он зажёг колдовской огонь, чтобы осветить их лица, в стеклянных гранях заиграли мерцающие разноцветные огоньки. И всё от этого стало казаться ненастоящим, как длинный сон.

Неудивительно, думал Лазар. Всё же он страшно устал за сегодня, и теперь в нём не осталось ни пустоты, ни злобы. Только лёгкое удивление: надо же!..

Лазар ведь считал, что его жизнь совсем бестолковая – а вот сколько времени ушло на то, чтобы её описать.

Глава IV
Бархатная перчатка на железном кулаке

Над горами сходились тучи. Дело было к дождю, но внезапно сквозь сизую толщу пробился луч, преломился в замковом окне и дразняще мазнул Ляйду по лицу.

Ощущалось как благословение далёкого солнечного божества. В Стоегосте у этого божества даже было имя – «госпожа Кажимера», – но Ляйда сомневалась, что его чтили у Грацека.

Ляйду привели на вершину одной из башен – в просторную комнату. Стены здесь увешивали гобелены, изображавшие виды Кубретских гор, а на столе лежали свитки и куски неизвестной породы. Ляйда решила, что это место – вроде рабочего чертога Грацека: не кузница, но и не личные покои.

В прошлый раз Ляйду принимали не здесь, а в огромной пустой трапезной. Любопытно, что бы это значило? Стало хуже или лучше?.. Та встреча прошла на удивление спокойно – Ляйда принесла приглашение на суд в Тержвице, и Грацек повёл себя совсем не так сурово, как ожидалось. Но теперь, после гибели Баргата… Кто знал, куда всё повернёт?

Грацек сидел за столом и, хмурясь, читал письмо госпожи Кажимеры. Ляйда ждала и молчала, одновременно с этим разглядывая самый большой гобелен: на тёмно-синем фоне – картина птичьей охоты. Горы вышили серым и оттенили зелёным травяным узором. В комнате Грацека ощутимо не хватало цветов, которые причитались Горному двору, – багряного и коричневого, – хотя чему удивляться? Двор создал не Грацек, и цвета, должно быть, выбирал не он. И только свои комнаты мог украсить как угодно.

Ляйда сцепила пальцы за спиной. Бесшумно походила вдоль стены. Значит, всё-таки хорошо, что её позвали сюда – Грацек считал это место более личным. И Ляйда, несмотря на все сложности между дворами, оказалась достаточно приятна, чтобы её принимали тут.

Она слегка качнула головой, и колокольчики в её косах тонко звякнули.

Грацек поднял глаза. Смотрел он угрюмо, и Ляйда велела себе не обольщаться.

– Соболезнования, – произнёс Грацек наконец. – Как очаровательно.

Ляйда поклонилась.

– То, что произошло, – огромное горе…

– Разумеется. – Грацек скривился. – Всем же есть дело до бед моего двора. Одной больше, одной меньше – какая разница?

Ляйда мельком погладила висок.

– Госпоже до всего есть дело.

– О, в этом-то я не сомневаюсь. – Грацек тряхнул листом пергамента. – Как тебе это удалось? Тут сказано: «Если моя ученица успеет до похорон, прошу, позволь ей присутствовать там от моего имени». – Отложил письмо. – Похороны сегодня на закате. Мы ждали родичей Баргата, и ты никак не могла об этом знать.

Ляйда точно не могла. А вот госпожа… Она велела отвезти Ратмилу и обозначила, через сколько следует прибыть в замок Грацека. Не опаздывать, но и не торопиться, а если нужно – попридержать волшебного коня. «Никто не любит ранних гостей, – заметила госпожа. – Грацек особенно. Даже такой красавице, как ты, не стоит мозолить ему глаза».

Когда госпожа говорила о её красоте, это не звучало как лесть или похвала. Просто как данность, и, пожалуй, никто никогда не говорил о внешности Ляйды с таким спокойствием, – без гордости, зависти или сладкой любезности. Для госпожи красота любой из её учениц была чем-то вроде красоты картины – не оружием, не недостатком и уж тем более не напоминанием, как беспощадно время. Это восхищало Ляйду, но стоегостсткое божество и так имело над ней огромную власть.

А восхищение подпитывало его больше, чем любые кровавые жертвы.

Сегодня Ляйда оделась в строгий коричневый кафтан и целомудренно-тяжёлую юбку в пол. И, право, не её вина, что мрачный наряд только подчёркивал её привлекательность – так, крохотная уловка. Ляйда знала, что выглядела изящной, хрупкой и горестной, как каменная статуэтка тончайшей работы, и хотелось верить, что в Горном дворе смогут это оценить.

Ляйда посмотрела в окно – на солнце, просвечивающее сквозь тучи. «Ты ведь согласна, что я играю в эти игры лучше их всех, госпожа? Лучше Амельфы, лучше Уршулы… Ты сама учила меня: колдовство – ничто по сравнению с удачной беседой». А уж с мужчинами Ляйда беседовать умела. Именно поэтому Грацек был так обходителен с ней в прошлый раз. Именно поэтому сейчас удивлённо наморщил лоб – и вместо того, чтобы разозлиться, спросил снова:

– Так как у тебя получилось успеть в срок?

Ляйда только развела руками.

– Судьба, – предположила она.

Грацек фыркнул.

Кафтан на нём был неизменного кубретского кроя, чёрный с красным высверком. Ляйда быстро оглядела гордый разворот плеч, и бородку-клинышком, и цепкие недоверчивые глаза… Разумеется, ей нельзя заигрываться. Грацек – не дурак, готовый забыть, что она – ученица Кажимеры и девица, годящаяся ему в дочери. Да и госпожа не одобрила бы то, что выходило за рамки приличий. Поговаривали, что стоегостская ведьма ловко подкладывала своих воспитанниц под нужных ей людей, – совершенная ложь. Госпожа никогда не вмешивалась в их личную жизнь, но также требовала, чтобы и они не мешали увлечения с делом. Исключением была лишь Амельфа, однако та влюбилась в господаря Нельгу ещё подростком, – госпожа удачно устроила их союз.

Ляйда всегда знала: если любой из бояр и панов, к которым её отправляли, поведёт себя неучтиво, ей не стоит терпеть. Госпожа всегда будет на её стороне. Но сейчас, в чертоге Грацека, её насторожило другое – и Ляйда опять глянула на тучи, золочённые предзакатным светом.

А что, если бы госпожа попросила? Хоть намёком обозначила – беседой ограничиваться не стоит… Хватило бы у Ляйды сил ей отказать? Или даже она, гордая панночка, остроязыкая мазарьская красавица и гроза своих мачех, боялась себе признаться, на какие вещи пошла бы ради одобрения госпожи Кажимеры – и безо всяких чар?

Ляйда досадливо сжала губы.

Она ведь – не Урыська, послушная, как дворовая псина. И не безропотная Амельфа. Ляйда всегда знала, что не стоит ждать от наставницы любви и тепла, как от матери. Но свою мать Ляйда почти не помнила, и так уж вышло, что никто из мачех на место родительницы не сгодился – может, оттуда и выросла её страсть доказать госпоже Кажимере, чего она стоит.

– Что тебя так привлекло в моём окне?

Грацек перевернул письмо – видимо, желал удостовериться: иного послания не было.

– Вид красивый. – Ляйда развернулась. – Трудно не очароваться.

Грацек снова поднял на неё глаза.

– Можешь присесть. – Небрежно указал на кресло напротив. Ляйда поклонилась, скользнула ладонью по обивке, вышитой гранатами, и заняла предложенное место. – Как дела у Йовара?

– Я давно не видела его, господин, – отозвалась Ляйда учтиво. – Но полагаю, он всё ещё висит там, где его оставили.

– Твоя госпожа не добилась от него новых признаний?

– Госпожа и не пыталась, – заметила Ляйда. – Учитывая обстоятельства… сейчас тяжело отличить правду от лжи. Действия моей наставницы скорее только приведут разум Йовара к краху. Или вызовут новый всплеск брани.

Грацек стиснул переносицу.

– Она всех вас так приучила разговаривать? – Вздохнул. – За вашими словами трудно уловить смысл.

Ляйда развела руками.

– Игра со смыслами – наш инструмент, – пояснила она. – А любое учение накладывает отпечаток.

– Знаю. – Грацек скривился. – Имею удовольствие наблюдать всё это каждый раз, когда разговариваю с дочерью.

Даже так? Ляйда не ожидала, что беседа вильнёт к острому краю.

– Господин мой, – сказала она серьёзно и вкрадчиво, – я хорошо знаю свою наставницу. Насколько это вообще возможно… и я знаю, что она действительно о многом сожалеет.

Ястребиное лицо Грацека было непроницаемо.

– Говорят, – продолжала Ляйда, – госпожа не умеет признавать собственную неправоту. Но именно она учила меня, как важно брать ответственность за свои ошибки. – Спрятала полуулыбку. – Правда, здесь я не лучшая ученица.

Грацек продолжил выжидающе смотреть на неё, и Ляйда, поддавшись порыву, перекинула за спину одну из кос.

Звяк. Золотые колокольчики опять зазвенели – как чудесно было бы воспользоваться мгновением, притянуть к себе паутину мыслей Грацека… Но он – не какой-нибудь молодой стоегостский боярин, который и рад был бы оказаться в её власти. Её ждёт жестокая кара даже за попытку колдовства.

– То, что я здесь по её просьбе, не просто отмашка, господин.

Наверное, подумала Ляйда, стоило потупить глаза. Не приведи боги, Грацек всерьёз решит, что она пытает подсластиться к нему, приехав на похороны его ученика. Не все видят разницу между заигрыванием и учтивостью. Тем более, и Ляйда не без греха: и для неё эта граница не всегда очевидна.

Ляйда откашлялась.

– Госпожа Кажимера скорбит о Баргате и не хочет видеть Горный двор своим соперником.

Грацек откинулся на спинку кресла. Постучал пальцами по столешнице.

– А чего она хочет? – спросил, щурясь. – Чтобы я вернулся в Тержвице, а мои ученики приняли участие в охоте на чудовище, которую затеял Авро?

О, то же самое спрашивала и Ляйда перед тем, как отправиться в путь. «Чего вы желаете добиться от него, госпожа?» – и наставница пояснила: Грацек не нужен ей в Тержвице, но, может быть, пригодится на охоте. «Правда, я не уверена. В любом случае, ему об этом знать не следует. Пусть сидит в своём замке и поменьше злится».

– Ничего из этого. – Ляйда покачала головой. – Госпожа понимает: после гибели Баргата никто не имеет права просить Горный двор ловить чудовище.

Грацек вскинул брови.

– Неужели, – поразился он, – меня наконец-то оставят в покое?

Ляйда пожала плечами. Мол, выходит так.

Грацек поднялся.

– Ладно. – Указал на дверь. – Големы проводят тебя в чертог, где ты пробудешь до вечера. Позже – приведут на нижние ярусы, чтобы… – Опёрся костяшками пальцев о стол. – Ты знаешь, как проводятся наши похороны?

Ляйда призналась: нет.

– Тело Баргата сожгут в зале под замком. – Ляйда тоже встала с места, и Грацек окинул её очередным долгим взглядом. – Ты уверена, что тебе нужно присутствовать?

Ляйда удивилась.

– Это воля моей госпожи.

– Я знаю, – произнёс Грацек сухо. – Я прочитал её письмо и послушал тебя. Соболезнование, приличия… – Махнул рукой. – Птичий щебет. Но госпожи Кажимеры тут нет, поэтому я предупреждаю тебя: похороны в этом замке – не самое приятное событие. Жар такой, что расплавиться можно. Даже моя дочь не появится сегодня, а она гораздо терпимее к огненным чарам, чем ты.

– Я крепче, чем кажусь, – ответила Ляйда спокойно, без вызова. – И если вы разрешите мне быть там, я с радостью воспользуюсь вашим дозволением.

Грацек, очевидно, придерживался другого мнения, но переубеждать её не стал.

Он распахнул дверь, и Ляйда увидела за порогом двух големов, скованных из железных пластов. У них были пудовые кулаки и широкие головы, напоминавшие шлемы древних воинов. В зазоре-забрале сверкали красные глаза – как огонь в кузнечной печи. Но Ляйда уже встречалась с ними, поэтому отнеслась как к старым знакомым.

Ляйда поклонилась Грацеку напоследок и позволила себя увести.

Эту заброшенную церквушку выстроили между северных борожских холмов и давным-давно покинули. На вёрсты вокруг не сыскалось бы ни одного домика: неудивительно, что именно это место Лале выбрал их сегодняшним ночлегом.

Когда Ольжана только увидела покосившееся здание с проваленной крышей и голым дощатым остовом вместо куполка, её даже замутило от тревоги. Над церквушкой, описывая низкие круги, летали стрижи. От укрывавших холмы лесов тянуло прохладой. Сразу вспомнился и озёрный собор Тержвице, и проклятая часовня с мертвецом, где её запирал Йовар, и – отчего-то – мазарьская баня, в которую ломилось чудовище…

Ольжана попереминалась на грязной траве.

– Мне не нравится это место.

– О. – Лале был занят тем, что распрягал Сэдемею. – Полагаю, оно и не должно вам нравиться. Но это – какая-никакая крыша над головой.

Ольжана поняла: он устал спать на земле у кибитки. Только вот время, когда она заботилась о Лале, прошло. Поэтому она заупрямилась, как норовистая лошадь, – впервые за эти бесконечные нудные дни, прошедшие с её прихоти переночевать на постоялом дворе.

– Это выглядит… – подобрала слово помягче. – Зловеще.

– Госпожа Ольжана, мы же тут не месяц гостить собираемся. – Лале обвязал ремень сумки вокруг руки. – Пойдёмте внутрь.

Ольжана тяжело вздохнула.

– Сколько можно? – спросила сухо. – Каждое место, куда вы меня привозите, оказывается безлюднее и страшнее, чем предыдущее.

Лале растерянно приподнял бровь.

– Если вы боитесь новых посланцев от нашего общего знакомого…

– Я не посланцев боюсь, а вас. – Ольжана скрестила руки на груди. Да, она обещала себе, что будет мягче и попытается выведать ценное… Но она так устала в дороге, и её так угнетала мрачная тишь очередного убежища. – Мне неприятно оставаться с вами в глухих местах.

Взгляд Лале похолодел.

– Боюсь, придётся потерпеть.

Ругательства вновь закрутились на языке, но Ольжана велела себе: не смей!

– Госпожа Ольжана. – Лале закинул суму за спину. – Очевидно, вы хотели бы, чтобы мы продолжили останавливаться в корчмах. И чтобы меня разоблачили те, кому за это заплачено.

Ольжану передёрнуло. «А чего мне нужно хотеть? Чтобы ты вышел сухим из воды?»

– Однако, увы, дорогу пока выбираю я. – Свободной ладонью указал на церквушку. – Так что пойдёмте внутрь.

«Сказать, куда тебе следует пойти?» Ольжана прикусила щёку почти до крови. Убедила себя мысленно: молчи, молчи… Она ведь решила, что ей не нужно говорить Лале всё, что у неё на уме, – ради будущего и своей же безопасности. Но сейчас… О, вытерпеть было сложнее, чем когда-либо.

Она не шелохнулась.

Лале обернулся у порога. И так выразительно на неё посмотрел, что Ольжану захлестнула ярость. Подумала: почему бы не развернуться и не уйти? Прямо сейчас, в лес, – навстречу чудовищу, ведь сгущались сумерки, а значит, Сущность из Стоегоста подбиралась всё ближе…

– Госпожа Ольжана, – процедил Лале. – Ну что вы как избалованный ребёнок.

Щёки Ольжаны вспыхнули.

– Это я как ребёнок? – Возмутилась. – Я?! – Указала на церковь. – Из-за твоих дел я чего только не натерпелась! А ты требуешь терпеть ещё, и ещё, и ещё.

Выпалила быстрее, чем поняла: на словах «из-за твоих дел» во рту появился горький привкус. Клятва, которой её связал Лале, напомнила о себе – и хотя Ольжана бросила общую фразу, без подробностей, вязкой слюны стало так много, что она поднесла пальцы к губам. На подушечках осталось чёрное вещество, похожее на смолистую кровь, – то самое, что Ольжана видела в зеркале.

Она отступила. Грязная трава жалобно хлюпнула под ногами.

Мерзавец!..

– Сболтнула лишнего, да? – выпалила Ольжана. Язык саднил, но ворочался. – Замечательно ты придумал. Слова лишнего не скажи.

Снова накатила горечь. Зубы прострелило холодом.

Лале молча смотрел на Ольжану, растирающую чёрную колдовскую жижу по щеке.

В конце концов, госпожа Кажимера неспроста считала, что Ольжана не годилась для тонких игр. Одни Длани знают, как она держалась всё это время. Ольжана пыталась быть расчётливой и спокойной. Она выслушала несколько историй Лале про его жизнь, но видно, мириться с новой действительностью оказалось ей не по силам – эта захудалая церквушка стала последней каплей.

– Можешь спать где хочешь, – проскрежетала Ольжана. – В любом проклятом месте. Только меня не впутывай. – Хотела сказать: «хотя бы в это не впутывай», но испугалась, что клятва не позволит.

Она развернулась. Сделала несколько шагов, ожидая: вот-вот в спину прилетит колдовство.

– Ольжана. – Голос Лале звучал, как железо. – Вы не в себе.

Разумеется. Будь она в себе, никогда бы не стала так себя вести. Прекрасно ведь понимала, на что Лале способен.

Она повязала платок вокруг шеи. Засеменила вниз по склону, даже не зная, чего теперь ждала: то ли того, чтобы её убили чары Лале, то ли – чтобы чудовище выпрыгнуло и разорвало её на клочки. А может, чтобы не случилось ни того, ни другого, и она – в своей слабой оборотничьей форме – неожиданно для всего мира добралась бы до Тержвице.

Стрижи над головой летали совсем низко, к очередному дождю. Лес на соседних холмах шелестел кронами, и за ними зажигалось небо.

Позади раздался шорох звериных лап. Мгновение – и перед Ольжаной возник серый волк, метнулся перед её ногами. Ошарашенная, Ольжана застыла, – (краем глаза заметила: надо же! Волк прихрамывал, и левая передняя лапа у него была темнее других, угольно-чёрная), – но земля оказалась слишком скользкой. Ступня поехала вниз, и Ольжана упала, завалившись на бедро. Ей стало так зло и горько, что впору завыть от досады, – но вместо этого она прежде, чем сумела бы всё осмыслить, закляла розовый закатный свет. Обернула его вокруг запястья и хлестнула им по волку, точно арканом.

Но Лале уже успел оборотиться, и ослепительная солнечная полоса легла ему на пришитое предплечье. Рукав был закатан, и на смуглой коже тотчас вспыхнул малиновый ожог.

Время замедлилось, как во сне.

Вот Лале напротив. Его ладони протянуты к ней, будто в попытке удержать. Взгляд – удивлённый, опущенный на ожог. Между бровями – морщинка.

Ольжана задохнулась. Захотела зажмуриться, но не смогла и так и продолжила смотреть, как лицо Лале начало разглаживаться.

Он подхватил её за локти.

– Длани! – Лале наклонился к ней. Он путался в полах подрясника, заляпанного грязью. – Вы это видели?

Ольжане послышалось восхищение.

Лале помог ей встать.

– А говорите, что учёба бесполезная! – Его глаза просветлели. – Вот как ловко можете!

Ольжана облизнула губы. На них ещё оставался горький вкус.

– Я не хотела.

Она правда не хотела. Чтобы она – и напала на кого-то?..

– Да ладно вам. – Лале отмахнулся. – Если вам от этого станет легче, можете хоть всего меня располосовать. А уж тем более, если это поможет вам в колдовстве.

Он убрал ладони с её локтей, и Ольжана неловко ковыльнула в сторону.

– Ушиблись? – Лале кивком указал на её бедро. – Простите. Не хотел вас ронять. Просто я бы не смог догнать вас человеком.

Ольжана не ответила. Заметила, что рукав испачкался в грязи, и начала с силой его отряхивать. Она принялась глядеть себе под ноги – пустым невыразительным взглядом – и прокручивать в голове: она ведь не сомневалась, что Лале нападёт на неё в ответ.

– Слушайте, я… – Лале поискал слова. Может, ему следовало сказать про погоню в волчьем теле, или про клятву, или ещё про что, но вместо этого он вернулся к началу: – Я бы предложил вам переночевать в кибитке, а не в церкви, но вы же сами всегда радели за безопасность. Чем вы дальше от меня, тем мне сложнее вас защитить. Хоть от чудовища, хоть от душегубов.

Ольжана пробормотала:

– Благородно.

Если Лале и хотел попросить её не ёрничать, то никак этого не выдал.

Не взаимодействовать с ним было намного легче, подумала Ольжана. А так – будто вместо того, чтобы обвязать переломанную конечность и оставить её в покое, тыркаешь её, тыркаешь, прекрасно понимая, что работать, как раньше, она уже не будет. Тогда к чему эти вспышки злости? И может, вся её затея – зря?..

– Идёмте назад. – Ольжана подобрала юбку. На душе было гадко – и от произошедшего, и от себя самой.

Она ещё раз поскребла щёку, надеясь окончательно избавиться от следов клятвы. Развернулась и ушла.

Пользуясь тем, что Лале ещё не успел наложить защитные сглазы на кибитку, Ольжана вытащила из неё мешочек с тканевыми лоскутами. А зайдя в церковь, закляла сырую темень углов и, обернув ею, как платком, бурдюк, принялась охлаждать воду.

– Садитесь, – сказала она прихромавшему Лале. И указала на одну из более-менее крепких скамей, которую пощадили и время, и заезжие воры.

Лале удивился.

– Зачем?

Ей показалось, что это прозвучало с подозрением.

– Я обожгла вам руку, – произнесла без всяких чувств. – Надо обработать.

И отпила из бурдюка. Горечь во рту пропала.

Поразительно, как порой ей было легко читать Лале – время совместного путешествия не прошло даром. Возможно, Ольжана, будучи конченой дурой, и упустила множество звоночков, но сейчас она поняла по его изменившемуся лицу: Лале хотел было сказать, что справится сам, – но передумал.

А ещё она понимала, что он, скорее всего, воспримет её предложение не так, как нужно. Пожалуй, это пойдёт на пользу ей, стремившейся вызнать что-то важное, – Лале решит, что на самом-то деле он не так уж ей и противен; и для неё настоящей это будет как кость в горле.

Попытка облегчить его ожог – не забота. Не нежность. Не вина. Даже не желание понянчить свою отцветшую влюблённость. Просто людей нельзя обжигать со зла – вот и всё. По крайней мере тех, кто не обжигает тебя в ответ.

Как бы Лале ни был ей сейчас неприятен, насилие по отношению к нему – даже случайное – казалось событием из ряда вон.

– Зачем? – повторил Лале. – Я причинил вам вреда гораздо больше, чем один ожог. Даже сейчас вас помучила моя клятва.

Справедливо. В глубине души Ольжана тоже задавала себе этот вопрос. Правда, с собой она боролась совсем недолго.

Может, она и надеялась в будущем причинить Лале боль, вынюхав о его слабостях, – но сейчас у неё было только настоящее. И Ольжана посчитала неприемлемым так себя вести.

– К счастью, – сказала она, обливая ткань водой, – я не вы.

Лале сел на скамью напротив. Протянул ей руку – на коже уже вздулся продолговатый пузырь; Ольжана, собиравшаяся просто промыть ожог холодной водой, засомневалась.

– Сильно задело. – Она повертела руку Лале. – Может, проколоть? Нигде иголки не завалялось?

Взгляд Лале стал каким-то недобрым.

– Что? – Ольжана сжала губы. – Ой, раз не хотите – не буду, я же не заставляю.

Она осторожно полила ожог водой, а потом, положив между лоскутками кусочек прохладной тени, – маленькое, совершенно теремное колдовство, – не в натяг обернула предплечье тканью.

– Пусть будет так, – предложила она.

– Пусть, – повторил Лале. – Почему вы сказали про иглу?

Ольжана посмотрела на него, как на дурака.

– А чем люди волдыри прокалывают? – спросила она в ответ. – Ногтем, что ли? Или зубом?

От пристального взгляда Лале опять сделалось беспокойно.

Ольжана ничего не понимала.

– Да что вы…

– Забудьте, – перебил Лале быстро. – Это неважно. Я не о том подумал.

Он покрутил рукой.

– Спасибо, но не стоило.

Ольжана пожала плечами.

– Я ничего полезного и не сделала.

– Вы попытались, – возразил Лале. – И я тронут. Не ожидал.

Ольжана отвернулась и стала изучать то, что её окружало. В провалившейся крыше виднелось небо. Сама церковь оказалась совершенно пуста, если не считать нескольких скамей: дверь держалась на честном слове, а от алтаря не осталось ничего, кроме углубления алькова. Ставни не были заколочены – задувал ветерок.

Нужно сдвинуть скамьи, подумала Ольжана. Так получится ложе даже шире, чем в кибитке.

– Я за вещами. – Она встала. Понимая, что скоро стемнеет окончательно, предусмотрительно наворожила несколько огней из закатного света – подбросила их на ладони, пустила по воздуху.

Продолжать разговор совершенно не хотелось. Тем более, пришло время готовиться ко сну.

Один из огней потянулся к углу – и что-то там завозилось, запищало; должно быть, мыши. Второй проплыл прямо перед Ольжаниным лицом.

– Погодите. – Лале смочил оставшийся лоскуток, протянул ей. – Держите. Вытрите щёку. Нужно было заранее вас предупредить… Но кажется, вы и сами поняли, как работает клятва.

Ольжана сжала ткань в кулаке.

Конечно. Она ведь уже исследовала, насколько крепки его чары.

– Не играйте с этим, – попросил Лале, и Ольжану передёрнуло. Опять почудилось, будто он знает и про её намерения, и про попытку выложить его тайну своему отражению. – Ничего не говорите. Никому. Даже мне. Даже если рядом никого нет: целее будете. Чем значительнее слова, тем, конечно же, хуже – а если рядом будет кто-то ещё, то вплоть до…

– До чего? – Ольжану взбесила его заминка. – Выбитые зубы? Отнятый язык? Удушье?

– Обычно, – Лале будто её не услышал, – хватит и простого желания посвятить кого-то в мои дела.

Если так будет продолжаться, поняла Ольжана, в следующий раз она не укорит себя за насилие. Что у неё вообще было в голове, раз она решила похлопотать над рукой Лале? Нашлась блаженная.

Ольжана показалась себе ещё большей тупицей, чем раньше.

– Перед тем как я дала эту клятву, – проговорила холодно, – ты обещал, что больше не будет больно.

И выдохнула с разочарованием, которого сама от себя не ожидала:

– Ты лжец.

На удивление, Лале это пробрало. Колдовской огонь приблизился к нему, бросил на кожу алые отсветы, и Лале рассеянно отогнал его ладонью.

– Клятвы не для того, чтобы их нарушали, – сказал он спешно. – И если не…

Он всё ещё сидел, и Ольжана смерила его взглядом сверху вниз.

Лале замолчал.

Потёр лоб кончиками пальцев.

– Полагаю, в ваших глазах падать ниже мне уже некуда. – Повёл плечом. – Заслуженно. Я признаю. Спасибо, что, даже несмотря на это, смогли переступить через себя и вылили эту воду мне на ожог, а не в лицо. – Задумчиво хмыкнул. – И не в еду, предварительно смешав с ядом.

Ольжана подумала: «Я ничего не смыслю в ядах».

– Хотя… – Лале рассеянно повертел рукой. – Кто знает, что ещё будет.

– В каком смысле?

Лале улыбнулся хитроватой грустной улыбкой, от которой раньше у Ольжаны голова пошла бы кругом.

– Бросьте, – сказал мягко. – Уж я-то понимаю, насколько сильно вам хочется мне отомстить.

В груди у Ольжаны снова зашебуршила тревога – нехорошее предчувствие, словно Лале видит её насквозь и даже попытка вмешаться в его игру обречена на провал. Но с другой стороны…

Она хмыкнула. Немного помолчала, изучая, как по полу, танцуя, бликуют две лужицы света и от них рябят тени – мельтешаще-узорные, точно кружево.

– Мы с тобой совершенно разные люди. – Провела мокрой тканью по щеке, стирая колдовской след. – Сказать, чего я действительно хочу? Покоя. И чтобы всё поскорее закончилось. Я хочу, чтобы меня никто не трогал, не обсуждал, не заставлял что-то делать, а что до тебя…

Всё же была мысль гораздо соблазнительнее, чем представлять Лале подвешенным на месте Йовара.

– Я бы хотела тебя поскорее забыть. – Ольжана мяла в руках ткань. – И жить так, словно мы никогда не встречались.

– Всему своё время, госпожа Ольжана. – Лале глянул в потемневшее окно. – Какие ваши годы.

Ольжана отложила лоскуток, двинулась к выходу:

– Ладно, надо уже ложи…

– Стойте, – прервал Лале.

Ольжана нахмурилась.

– Да что опя…

Хлипкая дверь с грохотом слетела с петель.

Всё – как и в прошлые разы. Треск. Рык. Скрежет, с которым когти проскальзывали по дощатому полу. Чудовище ввалилось в церковь, в полпрыжка оказалось на середине зала и легко перемахнуло через ближайшую скамью.

Ноги сковала тяжесть. Ольжана пересилила себя – заставила отступить на шаг, другой, а потом шарахнулась назад, назад, к противоположной стене. Единственная мысль возникла у неё, когда отступать стало уже некуда: почему она была так увлечена глупым разговором, что не услышала приближения Сущности?

Видно, теряет хватку.

Чудовище возвело морду, сверкнуло единственной жёлтой радужиной. Пустая глазница была обращена к Лале – сначала Ольжане показалось, что дело в этом. Сущность пока его не заметила, но вот-вот учует… Однако чудовище обратило на Лале внимания не больше, чем на пылинку, и голодно ощерило пасть.

– Тихо, – рявкнул Лале.

Сгрёб воздух ладонью, потянул на себя.

Чудовище мотнулось к нему, будто бы на привязи. Сшибло скамью, и та завалилась набок, хрустнула.

Ольжана вжалась лопатками в стену. Мимо важно проплыл огонёк, и от близости яркого света заслезились глаза – а может, совсем не от этого.

Лале по-прежнему стискивал кулак, и чудовище распласталось у его ног, как огромная лохматая псина.

– Всё всегда было настолько легко? – У Ольжаны стучали зубы. – Настолько?

В ушах зашумела кровь. Ему нужно было лишь взмахнуть рукой, и не было бы ни колдовской кожи, ни сонного тачератского мёда. Не было бы ни рубцов, ни сломанных костей, ни холодного липкого ужаса, ни ночных кошмаров, которые станут преследовать её до старости.

Не было бы суда в Тержвице, кривотолков и жалостливо-брезгливых взглядов. Постоялых дворов, конюшен, ублюдков с большака – ничего, ничего бы не было.

– Думаю, – сказал Лале сухо, – вам бы не понравилось, если бы мне пришлось наскоро сотворять сложный обряд.

У Ольжаны задрожали губы. Мне бы понравилось, подумала она, если бы тебя на этом же месте поразила молния.

Что-что она думала про месть?..

Ей ужасно хотелось спросить, считал ли Лале, скольких людей убила эта тварь – и помнит ли он вообще, что в этой шкуре спрятан человек? Беривой. Дружинник господаря Нельги. Лале зашил его в волчьи шкуры, Ольжана выхлестнула ему глаз, а пан Авро оторвал костяную маску, некогда закрывавшую ему морду, – и с тех пор на лбу и переносице бугрилось что-то, похожее на засохшую чёрную кровь.

Но Ольжана сегодня и так позволила себе много резких слов. И она была не настолько безрассудна, чтобы продолжать говорить их Лале, удерживающему чудовище невидимыми чарами.

Рука Лале неожиданно разжалась и легла на спину чудовища – (и для этого даже не пришлось наклоняться: шерстяная груда доставала ему почти до пояса). У Ольжаны сердце чуть не оборвалось, но Сущность, наоборот, обмякла и расслабленно перекатилась на бок. Вытянула лапы. Опустила голову на пол.

– Можете называть меня как пожелаете, – сказал Лале. – Но смею надеяться, я что угодно, только не дурак. Я бы не выпустил существо, которым не смог бы управлять. Сонный, ослабленный, пьяный, больной – любой. Да, вы правы. Мне это несложно.

Колдовские огни уплыли в сторону – света не хватало, но Ольжане показалось, что пальцы Лале почти ласково скользнули по шерсти чудовища.

– На это и был расчёт. Я думал, что смогу защитить вас в путешествии.

– Ври, да не завирайся. – Ольжана вытерла нос тыльной стороной ладони. – Ты создал чудовище сильно до того, как стал моим попутчиком. И ты не сам вызвался. Тебя пан Авро направил.

Сущность прикрыла глаз, как в полудрёме.

– И ты не знал, что меня спасут в Стоегосте. Тогда, в первый раз. Когда чудовище ворвалось в хоромы и перепугало Кажимериных учениц. – Ольжана сердито размазала слёзы по лицу. – Ты думал, что меня убьют, да? Сгинет ученица Йовара, из-за которой весь сыр-бор, но чудовище останется – и продолжит бегать по господарствам без разбору.

Лицо Лале в полумраке – как у ожившего мертвеца.

– Я вас тогда не знал.

– А незнакомых, значит, убивать можно. – Ольжана криво усмехнулась. И поняла, что не сможет удержать себя от вопроса: – Ну что? Стоило оно того?

Глаза у Лале – чёрные-чёрные, точно проруби.

– Что – оно?

– Всё. – Ольжана сглотнула. – Всё, что было. Каждая смерть. Страх. Смута. Ты доволен, Чеслав?

Резкая боль прошила рот.

Ольжана согнулась. Сплюнула чёрно-кровавый комочек, а когда выпрямилась, увидела, что и Лале скривился, как от боли.

– Ольжана… – пробормотал он. – Я же вам объяснял…

Про клятву или месть?

– Да что ты мне объяснял? – Ольжана зарылась себе пальцами в волосы. – Что?

Она вдруг отчётливо поняла, как ей следует поступить.

Отдышалась. Набралась храбрости и наконец-то отлепилась от стены.

– Чего ты хочешь? – От сиплого шёпота запершило в горле. – Что тебе ещё нужно?

Она сделала несколько шагов, и из груди чудовища поднялся приглушённый рык; рука Лале глубже погрузилась в его шерсть.

– Что должно произойти, чтобы ты всё закончил?

– Ольжана…

– Что мне надо сделать, чтобы всё прекратить? – Она шла, прижимая ладони к груди. Страшно было так, что аж мутило: ей ли не знать, до чего бывает проворна эта тварь? Мгновение – и вгонит зубы в её мягкую, медленную плоть. – Лале, пожалуйста.

Лале смотрел изумлённо.

– Ольжана, я же говорил… – Пальцы рассеянно гладили волчью шерсть. – Дело совсем не в вас.

Бух! Ольжана бросилась на колени. Не так изящно, как, может быть, ей хотелось – но раз представился случай, неужели она не сделает всё, что возможно?..

– Пожалуйста, – заговорила она быстро, едва чувствуя исколотой клятвой язык, – пожалуйста! Прекрати всё это. Ты же можешь. – Кивок в сторону чудовища. – И уезжай, уезжай… А если хочешь, я поеду с тобой. В Хал-Азар. Или в любое другое место. Ты ведь когда-то спрашивал меня об этом, да?

Пожалуй, это был первый раз на её памяти, когда Лале явно не мог подобрать слова, – но Ольжана не дала ему одуматься.

– Поэтому ты так странно звал меня? Понимал: я неизбежно узнаю, что ты… – Ольжана облизнула пересохшие губы. Поймала себя: осторожно! Скажет «колдун», и клятва опять о себе напомнит; лучше – общие слова. – Но сейчас я уже знаю. Я могу быть твоей ученицей. Или спутницей в путешествии.

Она прожигала его взглядом.

– Или… – Понизила голос. – Не только. – (А сама понимала – даже сейчас, упрашивая его, заливаясь соловьём! – что никуда, конечно, не поедет. Если Лале расколдует Беривоя и ей больше не придётся бояться чудовища, никакая сила не удержит её рядом с ним.) – Или вообще никогда тебя не потревожу, если надоела. Только останови всё это. Умоляю тебя. Лале, Лале, пожалуйста, останови…

Ольжана даже не предполагала, что он может так растеряться.

– Длани, что вы творите? Перестаньте. – Лале шагнул к ней, отрывисто бросил чудовищу: «Лежи!» А потом Ольжане – торопливо, смущённо: – Не хватало вам ещё унижаться передо мной.

Ольжана хотела бы возразить, но Лале стиснул её за плечи, второй раз за вечер помог подняться. Усадил на скамью.

– Бросьте эту глупость. – Его взгляд тотчас поледенел. – Ничего вы не сможете сделать. И я уже – не смогу.

В конце концов, Ольжана всегда знала, что она совсем не из тех женщин, из-за чьей просьбы мужчина мир вверх тормашками поставит.

– И про Хал-Азар бросьте, – велел Лале, отступая. – Я вас звал, потому что позволил себе понадеяться. – Он сощурился, и лицо стало совсем страшным. – Лучше бы вы попробовали меня отравить, чем устраивали это. Так было бы честнее.

А тебе ли, возмутилась Ольжана мысленно, упрекать кого-то в неискренности?

Лале отвернулся.

Повисло молчание.

Ольжана перевела взгляд на дремлющее чудовище. Рядом с Лале звериное проявлялось в нём гораздо больше, чем проклятое, изломанно-человечье, но Ольжана не обманывалась.

Сущность перекатилась на живот, приподняла морду. Полуприкрытую пустую глазницу подчёркивал не огненный свет, а лунный – из дыры в крыше. Ольжана спросила себя: осталось под этой шкурой что-нибудь от Беривоя, кроме ненависти к ней, неумелой ведьме? Осознавал ли он себя – хоть немного, проблесками? Когда хоронился в оврагах, рыскал по ночам, рвал зубами случайных встречных…

– Это создание, – произнёс Лале, прихрамывая к нему, – далеко не такое опасное, как вы можете представлять.

Ольжана красноречиво на него посмотрела. Сбрендил, мол?

– Ага, – выплюнула. – Ты упоминал, что мог создать тварь ещё кровожаднее. И на том спасибо.

Рот опять обожгло. Накатила горечь, и Ольжана выругалась:

– Да чтоб тебя!..

Вытерла почерневшие губы и шумно вздохнула. Только ведь сама себе напомнила…

Лале стрельнул в неё взглядом, но ничего про клятву не сказал.

– Для вас опасное, разумеется, – исправился он. – А на других обычно не нападает – только если страшно голодное или что-то вывело его из себя. Я хотел, чтобы жертв было меньше, но не мог создать совсем безопасную зверушку. Мне нужно было растревожить Драга Ложу, как улей.

Подцепил чудовище под нижнюю челюсть, повернул к Ольжане имеющимся глазом.

– И уж простите, – сказал сухо, – но я бы ещё поспорил, в каком обличии этот дружинник причинил больше вреда. Он был очень словоохотлив, когда лежал на моём столе.

Ольжана не знала, нарочно ли Лале подгадал, чтобы ему попался именно Беривой с его дурной славой, – мол, лютует по приказу господаря, а иногда и без приказа, по прихоти… Но дела это не меняло.

Всё равно, заметила она, Лале многое рассчитал удивительно точно. Если бы он не подозвал чудовище, никто бы и не догадался, что перед ним – его создатель. Сущность его нарочно не замечала: наверное, это Лале устроил на случай, если бы столкнулся с чудовищем, когда окажется не один.

Луна разгорелась ярче. Два огонька всё ещё бестолково кружили по церкви, отбрасывая мельтешащие блики. Сущность лежала, наполовину выбеленная серебряным светом, и Лале возвышался над ней, как жрец над капищем. До сих пор пугало: один его жест – и чудовище поднимется, оскалится…

Ольжана вцепилась в край скамьи.

– Не думайте, – продолжал Лале, – что сегодняшняя встреча тоже подстроена. С тех пор, как я вернул себе колдовскую силу, я отгоняю создание на расстоянии. Но пока я его не вижу, мои возможности ограничены. Я не могу вечно сбивать его с пути – поэтому иногда случается такое.

Ольжана молчала.

– Зато теперь вы видите, что при мне оно не опаснее дворового пса. – Будто по заказу, чудовище ткнулось носом Лале в ладонь. – И я уже не в первый раз отгоняю его от вас. Тогда, в бане, я припозднился… – Большим пальцем бережно мазнул под пустой глазницей. – Но вы молодец и справились сами, а я только не позволил ему вернуться.

– Ты и в последний раз припозднился, – заметила Ольжана желчно. – Чудовище успело ободрать мне спину.

Лале помедлил.

– Да, – признался он. – Я думал, что могу защитить вас лучше. Давно стоило вам рассказать, чтобы больше не прятаться. Но я испытывал к вам слабость и не хотел, чтобы всё менялось. – Невесело усмехнулся. – Зато пан Авро подсобил.

Он выпустил морду чудовища, и то опять устроилось у его ног.

– Как бы там ни было, – сказал Лале тихо, – скоро правда всё закончится.

– «Скоро», – сказала Ольжана, – понятие растяжимое. Драга Ложа всегда не торопится.

Лале развёл руками.

– Как уж сложится. – Он повёл пальцами по воздуху, и между ними заклубилась волшба. – Раньше них я эту партию не доиграю. Сейчас ход за ними.

И что это означало?

– Я прогоню его сейчас. – Лале дотронулся до чудовища. – Не бойтесь. – И указал на дверь.

Сущность встала. Приподнялась на задние лапы, и вид её стойки – может, послушает Лале, а может, набросится, как раньше… – вызвал у Ольжаны дурные воспоминания.

Жёлтый глаз медленно повернулся в её сторону.

– Ступай, – сказал Лале.

Ногтями одной руки Ольжана впилась себе в ладонь другой.

В отражении пылающей радужины она видела себя, разодранную от горла до пупа, переломанную в крошево.

– Ступай, – повторил Лале с лёгким нажимом.

Чудовище рухнуло на передние лапы и покорное, как домашняя животина, перепрыгнуло через сорванную дверь. Шмыгнуло в ночной мрак.

Ольжана сгорбилась. Заправила за ухо мешающуюся короткую прядь.

– Вот и всё. – Лале подошёл, сел напротив. – Но я побуду здесь ещё немного, прежде чем пойду в кибитку за вещами. Хочу удостовериться, что оно ушло достаточно далеко.

Ольжана не ответила.

Лале изучающе посмотрел на дыру в крыше. Чуть приподнял руку, и вокруг его кисти закружился поток воздуха.

– Что ты делаешь? – спросила Ольжана резко.

– Хочу смыть следы чудовища. – Воздух вокруг руки Лале уплотнился, посерел и набряк. – И притупить для него ваш запах – чтобы не было соблазна вернуться.

В небе, ровнёхонько над дырой в крыше, вспыхнула молния.

– И мы будем спать в луже?

Лале пожал плечами.

– Думаете?

Раскатился гром.

Дождь хлынул, как если бы из исполинской почки выбили дно, но Ольжана ощутила лишь волну прохлады. На её лице и волосах осела взвесь крохотных капель, а вот ливень – не достал.

Струи дождя обрушивались в церковный зал, однако невидимая преграда ограждала участок под крышей от остального пространства. Ольжана смотрела, как пузырилась и бурлила вода, соприкасаясь с этой прозрачной стеной, и как тёмно-синее небо над ними ещё несколько раз прорезали лиловато-белые молнии.

Лале отпил из бурдюка.

– За ночь вода до крыши достанет, – заметила Ольжана. Она была разочарована и устала, но всё равно призвала недюжинные силы, чтобы не показать, как её впечатлило колдовство.

– Не достанет, – отозвался Лале. – В землю уйдёт.

Ольжана кивнула. Обычное дело, мол, – заколдовать и небо, и церковь, и землю под ней.

– А вещи теперь под ливнем забирать?

– Я принесу. – Лале отставил бурдюк. – Отдыхайте.

Ольжана прикрыла глаза, вслушиваясь в шуршание дождя за колдовской стеной. Это «отдыхайте» – как эхо прошлого, в котором было бы совершенно невозможно всё то, что произошло за сегодняшний вечер.

Глупая ссора. Ожог. Чудовище. Её мольбы, приправленные самой отъявленной ложью, – всё что угодно, лишь бы Лале согласился.

Но не согласился.

Ольжана глянула себе на руку. Потёрла саднящую бороздку от собственных ногтей. Подумала отрешённо, без злобы или страха: ну что ж. Значит, будет так.

Значит, точно висеть ему на месте Йовара.

Глава V
Следующий ход

Больше всего мазарьский пан-воевода, отец Ляйды, любил две вещи: рассуждать о славном прошлом Вольных господарств и жениться. Поэтому мачех Ляйда повидала много. Одна из них, белокурая красавица, презрительно говорила: Ляйда пронырлива и, если ей понадобится, залезет хоть в игольное ушко.

Похоже, не ошиблась.

Кто из других чародеев мог похвастаться тем, что попал в самое сердце Горестного замка? В подземные пещеры рядом с кузнями, где ученики Грацека заклинали огонь, самоцветы и металлы.

Пещеры оказались просторными и совершенно сказочными. По каменным стенам шла узорная резьба, как вышивка – по исполинскому отрезу ткани. Отсветы пламени вспыхивали и затихали, никогда не потухая до конца и, на взгляд Ляйды, подражая ритму дыхания неведомого подгорного чудовища. Повсюду скользили тени: длинные, кинжально-тонкие – от Грацека и его учеников. Единственная прямоугольная – от каменного погребального короба.

Рядом с Ляйдой возникла Элико, одна из воспитанниц Грацека. Строгая кубретка с заострённым неласковым лицом. Волосы её были собраны в гладкий узел на макушке, а со лба до носа ниспадала короткая полупрозрачная вуаль, чёрная, как и кафтан.

– Не ходи дальше, – предупредила Элико. – Стой у дверей. Если почувствуешь, что тебе дурно, просто выйди.

Если бы к ней так обратилась любая из стоегостских девушек, Ляйда бы огрызнулась. Но здесь просто промолчала.

– Кто там стоит? – Она указала на других людей у стены. Видимо, им тоже велели не заходить вглубь зала.

– Тётка и брат Баргата. – Элико отшагнула назад, и на её поясе звякнули бронзовые бляшки. – Ничего не говори. Не вмешивайся. Не привлекай к себе внимание и, разумеется, не колдуй. Тебе ясно?

Ляйда слегка закатила глаза.

Кивнула.

Элико прошла вдоль стены – поближе к другим ученикам.

Ляйда ждала речей или слёзных прощаний, но ничего не было. Грацек лишь угрюмо сказал, что они возвращают в огонь Баргата, чародея Горного двора, – и в коробе жадно зашипело. Всполохи закружили под куполом, и Ляйда, вытянувшись на цыпочках, посмотрела на завёрнутое в саван тело. Лицо Баргата тоже закрывала белая ткань, а на глазах лежали две тяжёлые бронзовые монеты. Бедный парень, подумала Ляйда с несвойственной для себя жалостью. Должно быть, тому, кто готовил его к погребению, пришлось постараться. Надо было так туго и плотно замотать саван, чтобы тело казалось похожим на тело, а не на изломанные куски, оставшиеся после когтей Сущности из Стоегоста.

Жар стал нарастать.

Всполохи заметались быстрее. От короба начали постреливать искры, повалил сухой чёрный дым. Боги, отметила Ляйда: получалось, что Баргат в погребальном коробе – как на огромной жаровне.

Ляйда потянула тугой ворот. Душно. Хотелось то ли закашляться, то ли – скинуть с себя верхний слой одежды, как лишнюю кожу. Но Ляйда не собиралась сдаваться так рано и, чтобы отвлечься, подняла глаза к потолку. Как глубоко в горе она сейчас находилась?

До того как Ляйду запустили в зал, та же Элико сдержанно пояснила: тело чародея Горного двора полагалось сжечь до пепла, саркофаг с прахом закрыть и переместить ещё ниже, в замковую крипту. Вероятно, там было много любопытного, – но Ляйда сомневалась, что её пустят в такое важное место. В крипте наверняка покоились и господин Вепхо, отец Грацека, и его мать, и та женщина, которая родила Кетеву, – Ляйда не знала, была ли та женой Грацека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.