Айрат Хайруллин
Дорога

Валентин Петрович крутил баранку уже седьмой час подряд, и в этом было что-то сизифово – не столько бесплодность усилий, сколько их механическое однообразие. Спина затекла, глаза слезились от встречных фар, и весь этот городской калейдоскоп давно уже превратился в бессмысленную кинопленку, в которой кадры повторяются с дурацким упорством. А пассажир всё сидел молча на заднем сиденье, только изредка поглядывал в окно да покашливал – и в этом покашливании было что-то болезненно знакомое, как будто эхо собственного кашля, который Валентин Петрович уже три года никак не мог вылечить.

Странный какой-то мужик. Сел в такси на вокзале, адрес назвал и больше ни слова. Одет прилично: костюм тёмный, ботинки начищенные. В этой аккуратности было что-то подозрительное, как в чрезмерной правильности речи иностранца, выучившего русский по самоучителю. Лицо… ну, лицо как лицо. Только глаза какие-то пустые. Будто не живой человек едет, а кукла – или, если угодно, автомат, запрограммированный на выполнение единственной функции.

Любопытно, что именно таксисты – эти современные перевозчики душ – чаще других становятся свидетелями мистических историй. Может быть, дело в том, что они находятся в промежуточном состоянии: не на месте, но и не дома, в постоянном движении между точками А и Б, которые для них лично ничего не значат. Как Харон, переправляющий тени через Стикс, – только вместо загробного мира у них просто другой район города.

– Тут повернуть надо, – сказал пассажир наконец, и голос его был до странности похож на голос самого Валентина Петровича – тот же хрипловатый тембр, та же интонация усталого человека, который давно перестал удивляться жизни.

Валентин Петрович глянул в зеркальце. Мужик показывал рукой направо, где уходила в лес просёлочная дорога. И в этом жесте было что-то до боли знакомое – так же он сам показывал дорогу, когда объяснял жене, как проехать к её матери.

– А куда это мы? – спросил шофёр, и в его голосе прозвучала та самая нота недоумения, которая всегда появляется у русского человека, когда он понимает, что попал в ситуацию, не описанную в инструкциях. – Я думал, в город едем.

– Нет, – спокойно ответил пассажир. – Туда.

Вот она, классическая формула русского абсурда: «туда». Куда туда? А туда, куда надо.

– Да там же ничего нет. Болота одни.

– Есть там кое-что.

И снова эта загадочная определённость неопределённого. «Кое-что» – слово, которое может означать всё что угодно: от секретного объекта до метафизической субстанции. В советское время «кое-что» обычно означало либо дефицит, либо неприятности с органами. Сейчас – просто неопределённость, возведённую в принцип.

Валентин Петрович пожал плечами и свернул. Клиент платит – клиент и решает. В этом была своя философия: профессиональная покорность судьбе, которая, кстати, всегда отличала русского человека. Хотя странно как-то получается. Ехали час по городу, потом ещё час по трассе, теперь вот в лес сворачивают. Счётчик уже приличную сумму накрутил – и в этом тоже была своя ирония: деньги капают равномерно, независимо от того, куда ведёт дорога.

А ведь дорога в русской культуре – понятие не просто географическое, а экзистенциальное. «Дорогой свободной иди, куда влечёт тебя свободный ум» – это Пушкин. «Эх, дороги, пыль да туман» – это уже совсем другая эпоха, но тот же мотив: дорога как судьба, дорога как выбор, дорога как бегство от самого себя. И всегда – неопределённость конечного пункта.

Дорога стала ухабистой. Машину трясло так, что зубы стучали. Валентин Петрович подумал о том, что вот так же трясло когда-то телеги на просёлках, и ямщики точно так же ругались сквозь зубы, и лошади точно так же фыркали от напряжения. Только лошадей заменил двигатель внутреннего сгорания, а суть осталась прежней: медленное, мучительное продвижение к неведомой цели.

– Может, обратно поедем? – предложил Валентин Петрович. – Там впереди совсем ничего не будет.

– Поедем дальше.

– А что у вас там такое важное?

– Работа.

Ах, работа! Это слово в русском языке имеет особенную семантику. Работа – от «раб», и в этом вся суть нашего отношения к труду. Не профессия, не род занятий, не специальность – а именно работа, принуждение, необходимость. Работа как проклятие и одновременно как спасение от бездумности существования.

– В лесу?

– Да.

И снова это лаконичное «да», которое ничего не объясняет и всё объясняет одновременно. Работа в лесу – это может быть что угодно. Лесник, охотник, браконьер, философ, убийца, самоубийца. Лес в русской традиции – место, где человек остаётся наедине с самим собой и с теми силами, которые в городе дремлют под слоем цивилизованности.

И снова молчание. Только мотор тарахтел да ветки по бокам машины хлестали – совсем как в детской считалке: «По дороге ехал царь, и кучер, и лакей». Только царь здесь сомнительный, кучер усталый, а лакей вообще неопределённый.

Валентин Петрович покосился на пассажира в зеркальце. Тот сидел неподвижно, руки на коленях сложил, в окно смотрит. Спокойный такой. Даже слишком спокойный. А ведь есть такой тип спокойствия, которое пугает больше любого волнения – спокойствие человека, который знает то, чего не знают другие. Или думает, что знает.

– А вы кем работаете? – не выдержал шофёр.

Вопрос, который в советское время звучал как пароль. «Кем работаешь?» – и по ответу можно было определить почти всё: социальный статус, уровень дохода, политическую благонадёжность. Теперь этот вопрос потерял свою определяющую силу, но привычка осталась.

– По-разному, – помолчал пассажир. – Сейчас вот таксистом подрабатываю.

Валентин Петрович чуть руль не выпустил. В этой фразе была заложена такая бомба смыслов, что впору было остановиться и разбирать её по частям. Как это – таксистом подрабатываю? Он же пассажир! Он же… А впрочем, в стране, где реальность давно стала текучей субстанцией, и не такие парадоксы случаются.

– Как это – таксистом?

– А так. Людей вожу. Правда, не совсем обычных людей.

Вот оно! «Не совсем обычных людей». Необычные люди в обычных обстоятельствах, или обычные люди в необычных обстоятельствах – разницы особой нет.

– А каких?

– Разных. Вот сейчас, например, везу одного. Хорошего такого мужика. Честного. Семью содержит, детей растит. Работящий.

Сердце у Валентина Петровича как-то странно забилось. В этом описании была пугающая точность автопортрета. Семью содержит – да, содержит, хоть и с трудом. Детей растит – растит, двоих, мальчика и девочку. Работящий – работящий, двенадцать часов в день за рулём, без выходных.

– Да вы что… того?

– Чего того?

– Ну, голову не повредили?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.