Екатерина Каграманова
Секрет пяти дверей

Серия «Тайны волшебного города. Приключения для детей»

© Екатерина Каграманова, текст, 2025

© Даниэла Рябичева, иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава I

Той осенью я постоянно мёрзла. Сентябрь выдался ужасно холодным, и мама включила отопление раньше обычного, но это не помогало. Я приходила из школы и начинала дрожать. Пальцы леденели, а ноги постепенно застывали. Странно, что батареи при этом работали на всю мощь. Я прижимала к ним руки, ладони наполнялись сухим жаром и краснели, становилось невыносимо горячо, но согреться не получалось. Я подозревала батареи в нечестности. Я думала: что, если они только и ждут, когда я отойду подальше, чтобы перестать работать? Я ведь и сама так делала, когда мама заставляла меня наводить в комнате порядок: сначала послушно раскладывала всё по местам, а потом, когда надоест, ложилась на кровать с книжкой и лежала так прямо в развороченной комнате. Развороченной, потому что мама считала, что иначе я ничего делать не буду. Она открывала шкаф и выворачивала его наизнанку – так у меня не было другого выхода, кроме как всё разобрать. И вот я лежала, читала, а сама внимательно слушала. Когда за дверью начинали звучать мамины шаги, я быстро вскакивала и что-нибудь хватала.

Возможно, котёл и его подружки-батареи были из той же породы, что и я, – обманщики и лентяи. Мне так надоело постоянно ёжиться, что я позвонила маме в одну из её поездок и спросила, что сделать, чтобы дома стало теплее. Она начала объяснять, как подкрутить регулятор, но когда прозвучало слово «осторожно», я перестала слушать. Мне вдруг представилось, как я недостаточно осторожно поворачиваю кругленькую ручку и котёл взрывается, разнося на куски всё вокруг. От меня такого вполне можно ожидать. Так что я не стала ничего подкручивать, просто продолжала натягивать толстый свитер и шерстяные носки, а уроки делала на диване, закутавшись в тёплый плед.

Я где-то читала, что на Севере организм экономит энергию. Это правильно. Я бы вот лишний раз никуда не ходила и не разговаривала ни с кем. Перешла бы в режим экономии энергии, а когда всё наладится – вернулась в нормальное состояние. Интересно только, как определить, что всё наладилось?

Когда я думала о Севере, то представляла себя внутри снежного шара. Это такая красивая игрушка, сувенир, люди покупают их на память и дарят другу другу. Стеклянный шарик, внутри которого размещены разные фигурки – человечки, домики, деревья. Нажмёшь на кнопочку – и внутри начинает идти снег, возникает идеальная сказочная картинка. Там ещё обычно подсветка с музыкой включаются, чтобы было красивее.

У меня был такой шар с девочкой-фигуристкой внутри, папин друг подарил когда-то на Новый год. И вот я представляла себя тем самым человечком внутри снежного шара. Этот человечек стоял себе спокойно, ничего особенного не делал, а потом шар тряхнули. Или вообще бросили, и он покатился. И оказалось, что человечек был плохо закреплён. Он сорвался с места, стал болтаться туда-сюда, стукаясь о стенки. А сверху на него сыпался снег. И возможно, внутри при этом уютно горел свет и играла весёлая музыка – как будто совершенно ничего не случилось.

Если мыслить логически, то с места должно было сорвать не только меня, но и маму с папой, всё-таки мы были семьёй, то есть находились в одном пространстве. Но я в этом сомневалась, потому что они вели себя так уверенно, будто всё идёт по плану, и если они на какой-то момент и потеряли опору, то быстро нашли её в другом месте. Выходит, это только я утратила равновесие и растерянно смотрела теперь по сторонам под нескончаемым потоком блестящих снежинок. Или родители просто не подавали виду, что их качает – мама, во всяком случае, точно. Да ведь и я сама со стороны, наверное, тоже выглядела вполне благополучно – по крайней мере старалась.

Маме, кстати, не казалось, что у нас холодно. Когда она вернулась из командировки, то стала щупать мне лоб.

– Ненормально, что ты постоянно так мёрзнешь, – сказала она, – может, ты заболела?

Я ответила, что отлично себя чувствую.

– Может быть, – предположила я, – дело в том, что у меня переходный возраст?

Мама посоветовалась с Яндексом и сказала, что причина, видимо, как раз в этом. Переходный возраст – такая штука, на которую многое можно списать. Сейчас меня это вполне устроило, потому что бегать по врачам я точно не хотела. Да и маме было совершенно не до того.

Сентябрь шёл к концу. Примерно тогда я впервые увидела Старуху.

Хорошо помню, как вернулась в тот день из школы, вошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Запах кофе окутал меня сразу – горячий, густой, чуточку маслянистый. Аромат плыл по воздуху и словно шептал: «Вот я, вот мы, ты чувствуешь, что мы здесь?»

– Мам? – позвала я, хотя не было никаких причин думать, что мама внезапно сорвалась из деловой поездки, приехала на день раньше и стала варить кофе, притом ещё, что у нас дома ничего для этого нет. Мне никто не ответил, но я не чувствовала настоящего страха – может, только лёгкую тревогу. Наверное, это всё из-за кофе, который никак не вписывался в историю с вором или маньяком. А может, мне просто было всё равно, я точно не помню – тогда мне многое было всё равно, так жилось проще.

Я разулась, повесила куртку и пошла на кухню. Старуха сидела за столом и пила кофе. Вся в чёрном, худая, носатая и морщинистая, она аристократично удерживала чашечку двумя пальцами. Чашка была не наша. Тёмно-синяя, с позолоченным краешком – у нас таких крохотулек сроду не водилось. Папа пил растворимый: сыпал две ложки в свою большую кружку, заливал кипятком, а сверху ещё бухал молоко и сахар. А мама кофе, кажется, совсем не пила. Или пила?

Старуха сделала маленький глоток, поставила чашку на такое же крохотное синее блюдце с каёмочкой и обернулась ко мне. На шее у неё красовался белый кружевной воротничок, а сама шея складывалась над воротничком в меленькие морщинки.

– Здрасьте, – сказала я, – а вы кто?

Старуха оглядела меня с головы до ног, а потом обратно, с ног до головы, и сделала такое лицо, будто хотела сказать: «М-да». Чем-то я её не устроила. Возможно, она ожидала, что я исполню книксен или реверанс – если честно, не знаю, чем они отличаются. Я же стояла столбом и этим, наверное, её разочаровала.

– Не стоит заменять традиционные слова приветствия уродливым «здрасьте». Добрый день. Что же касается того, кто я, милое дитя, уместнее было бы спросить, зачем я. И тут уж ответ должна дать ты сама.

Я спросила:

– Я?!

И растерянно добавила:

– А я не знаю.

Старуха сложила сухие губы в колечко и чуть склонила набок гладко причёсанную голову.

– Что ж, – сдержанно сказала она, – очевидно, произошла ошибка. Если никто из присутствующих не плакал по ночам и многократно не писал в своём дневнике «я в каком-то тупике», то мне здесь делать нечего.

Она смотрела на меня круглыми желтовато-карими глазами, похожими на птичьи. Они выражали что-то неопределённое: то ли раздражение, то ли насмешку.

Я сказала:

– Это я. Я писала.

– Хм, – Старуха подняла тонкие полукруглые брови, – а с тобой легче, чем я ожидала. Где же все эти кудахтанья: «Откуда вы узнали?!», «Вы что, за мной следите?!» А вот ещё шедевр…

Она поудобнее устроилась на стуле и с чувством выдала:

– «У нас стоит камера видеонаблюдения! Я вызову охрану!»

Она так смешно изображала визгливые крики, что я улыбнулась.

– Сядь, – сказала Старуха и указала на стул напротив себя.

Я послушно села. Почему-то меня не смущало, что она командует в нашей квартире, где я знала историю почти каждой вещи: и этого самого стула, и стола, и скатерти, и занавесок. Мне не хотелось спорить со Старухой, чем-то она мне нравилась, хоть и говорила в основном о неприятном.

– Скажи мне, дитя, что же, по-твоему, следует предпринять, оказавшись в тупике?

Я представила себе узкий тёмный коридор, освещённый факелами. Увидела прямо перед собой закопчённую каменную кладку с грубыми швами. Ни единой щёлочки.

– Нужно вернуться назад и найти правильную дорогу. Без тупика.

Старуха разочарованно опустила уголки рта.

– Банальный ответ. Ты настолько уверена, что найдёшь то место, где ошиблась?

– Ну нет. Но нужно ведь попробовать.

– Так можно пробовать бесконечно, – отрезала она, – некоторые этим всю жизнь и занимаются.

– Тогда что делать? – спросила я и снова подумала о коридоре с факелами. – Не ломать же стену? Её ведь не пробьёшь.

Старуха хмыкнула и качнула чашечку туда-сюда – с моего места было видно, как на самом дне поблёскивает густая тёмная жидкость.

– М-да… Ну, раз уж я здесь, давай попробуем что-то предпринять. Мне случалось работать и с более неразумными субъектами – можешь считать это комплиментом. Итак, дитя, я покажу тебе кое-что. Скажем так, это будет история, в которой ты станешь одним из главных действующих лиц. Возможно, это что-то изменит. Возможно, нет. Всё будет зависеть только от тебя. Только тебе решать, как всё случится. Возможно, выход из твоего тупика после этого отыщется сам собой. А может, ты заблудишься, стараясь найти так называемую правильную дорогу. Не могу сказать заранее. Но, как ты верно заметила, попробовать стоит.

Она замолчала и прикрыла глаза. Я сидела, сложив руки перед собой, как в школе, в первом классе. Почему-то я сразу поверила Старухе, не подумала, что она сумасшедшая. Больше того, я не подумала, что я сама сошла с ума, хотя это логично было предположить.

– Что мне нужно делать? – спросила я.

– Внимательно слушать меня, – сухо ответила она, поднимая веки, – и не задавать лишних вопросов. Пока это твоя главная задача – я уверена, что ты справишься.

– Извините.

Старуха снова собрала губы в колечко и, немного помолчав, кивнула сама себе:

– Дверь. Ты выйдешь отсюда через дверь и точно так же вернёшься обратно. Не хочу принижать твои умственные способности, но у меня был неприятный случай, поэтому уточню. Когда я говорю «дверь», я имею в виду любое устройство, имеющее механизм для открывания и закрывания. Не дыра в стене, не рисунок. Настоящая дверь, которую ты сможешь открыть – заметь, очень важно, чтобы именно ты её открыла – и в которую сможешь пройти. Любая, но настоящая. Тебе ясно?

Я смотрела на Старуху. Наверное, вид у меня был туповатый.

– А можно ещё раз? – спросила я. – Куда надо идти, внутрь или наружу?

– Не имеет значения, – Старуха плавно повела рукой, – сама открываешь закрытую дверь и проходишь в неё.

Сейчас она не казалась ни раздражённой, ни нетерпеливой – только немного высокомерной. Должно быть, причина её спокойствия заключалась в том, что речь шла о важных вещах, и ей надо было убедиться, что её правильно поняли. А может, она просто привыкла иметь дело с бестолковыми подростками вроде меня.

– Ты сейчас уйдёшь, – продолжала растолковывать она, – потом вернёшься. В первый раз я тебя, возможно, подожду, чтобы убедиться, что всё в порядке.

– В первый раз? – я уставилась на неё. – А сколько вообще раз мне нужно это… сделать?

– Не нужно, а можно. Пять раз. Пять переходов, – Старуха показала мне раскрытую пятерню, на тощих пальцах тускло высветились ободки серебряных колец.

Я посидела, теребя краешек скатерти. Не хотелось казаться дурочкой, но самое главное оставалось непонятным, и не спросить об этом я не могла.

– А что будет там, за дверью?

Старуха пожала плечами.

– Люди. Вещи. События.

Я мысленно примерила на эту странную историю сюжеты некоторых фильмов. Особенно приятного ничего не нашла.

– А если я не захочу? Просто не пойду никуда – и всё?

– Хозяин – барин, сиди в своем тупике, – мгновенно откликнулась Старуха и сложила костлявые пальцы домиком, – нужно было сказать сразу, чтобы я не тратила на тебя время.

Я сама не могла понять, почему собираюсь ввязаться в эту странную историю, но я точно собиралась.

– Так мне идти сейчас?

– Да, чего тянуть-то, – Старуха отвечала таким будничным тоном, будто я собиралась в магазин за молоком.

Я встала и сделала шаг в сторону от стола.

– Так… какая дверь?

– Любая, выбирай сама. Главное, чтоб он была закрыта, а ты её открыла и прошла в неё. В какой раз я это повторяю?

Я подошла к двери в свою комнату – она была приоткрыта. Я взялась за ручку и притянула её к себе до щелчка. Всё происходящее показалось мне настоящим безумием, было совершенно ясно, что никуда, кроме этой самой комнаты, я сейчас не попаду. И тогда придётся звонить в службу спасения и сообщать о странном человеке в квартире. Я оглянулась. Старуха стояла в коридоре у самой кухни – сухощавая, чуть сгорбленная, она не сводила с меня немигающего взгляда. Я снова взялась за ручку и резким движением открыла дверь. Внутри была темнота, и я шагнула прямо в неё.

Глава 2

Вместе с группой других людей я стояла посреди леса. Ближе всех ко мне переминался с ноги на ногу упитанный темноволосый мальчишка примерно моего возраста, одетый в чёрную толстовку. Как и все остальные, он смотрел в середину толпы, откуда слышались мужские голоса, – там что-то громко обсуждали. Я оглядела собравшихся и поняла, что вокруг одни подростки.

– А что происходит? – спросила я мальчишку в чёрном.

Он покосился на меня и, ничего не ответив, снова стал пялиться в толпу. Наконец началось движение – из центра сборища вышло несколько мужчин. Я вдруг поняла, что здесь нет ни одной женщины. Девочки были – где-то от тринадцати до пятнадцати лет, а взрослых женщин не было, и от этого мне стало немного не по себе. Я не очень доверяю мужчинам, женщины куда надёжнее: от них, по крайней мере, знаешь чего ждать. Ну, в большинстве случаев.

Один из мужчин, широкоплечий грузный дядька лет пятидесяти с коротко стриженными седеющими волосами, хмуро глянул в нашу сторону.

– Вы трое, пошли со мной, – он обвёл взглядом меня, пацана в чёрном и высокую девочку в спортивной куртке.

Мужчина отошёл чуть в сторону и остановился, мы встали рядом.

– Наш квадрат вон там, сейчас идём туда, по дороге также ведём поиски. Все в курсе, что мы ищем?

Я быстро глянула на ребят и поняла, что они в курсе. Мальчик нахмурился: ему, похоже, всё это не очень нравилось. Девочка, наоборот, выглядела вполне жизнерадостно. Она чётко ответила с интонацией отличницы:

– Ищем гнездо. Большое, чёрное, скорее всего, на верхушке дерева.

– Точно, – с удовлетворённым видом кивнул мужик, – погнали. Смотрим вверх. Если что видим, говорим мне.

Мы пошли за ним, вертя головами и пялясь в сплетение ветвей. Здесь, в этом лесу, властвовала весна: шелестели зеленью кусты и деревья, из слежавшейся многолетней толщи старых листьев настойчиво лезла яркая трава, а пробивающиеся сквозь ветки лучи мягко касались лица и открытой шеи. Хорошо, что так, ведь моя куртка осталась висеть в прихожей рядом с лёгким бежевым маминым плащом. На мне была светлая толстовка, а под ней футболка, которую я поленилась снять после физры: физра шла последним уроком. Сейчас мне было тепло. Я всегда подозревала, что ненавижу осень, но теперь убедилась в этом окончательно. Моё время – весна.

– Смотрите внимательно. Если пропустим эту дрянь, нам хана, – строго сказал наш главный.

Он настороженно переводил взгляд с одной верхушки дерева на другую, и я представила его в роли полицейского за углом здания с пистолетом, зажатым в обеих руках. Ему бы пошло.

– А что это за гнездо? – спросила я. – Зачем мы его ищем?

Все трое остановились и посмотрели на меня как на дурочку: мужик сердито, девчонка презрительно, а пацан – мне показалось, что растерянно.

Девчонка вскинула руку:

– Можно я скажу?

Мужик снисходительно кивнул, и она бойко и жизнерадостно объяснила:

– Это гнездо про́клятой птицы. Если его не найти и не уничтожить птенца, наш город погибнет.

У неё было ясное лицо человека, который ни в чём не сомневается, и широко распахнутые глаза. Собранные в тугой хвост светлые волосы открывали высокий лоб. Хорошая девочка. Хорошая девочка, с которой я бы не смогла нормально общаться. Я подумала о Даше. Мама считала её поверхностной. Может, это в какой-то степени правда, но сейчас я чувствовала себя легко только с ней, потому что она не стремилась во мне копаться и что-то вытаскивать наружу. И я её тоже не трогала. Я сама бы не прочь стать поверхностной, скользить поверху и ни о чём не думать. Иногда это бывает просто необходимо.

Мы наконец дошли до своего квадрата, и мужик велел нам рассеяться и искать как следует. Я была рада, что можно отойти от них. Сначала я ещё задирала голову, а потом перестала. История с про́клятой птицей звучала дико, я не собиралась вестись на такую ерунду. Я планировала погулять здесь, а потом найти какую-нибудь дверь, вернуться домой и расспросить Старуху, что это всё вообще значит. Мне нравилось в лесу – здесь было тепло и спокойно. Где-то вверху посвистывали птички – простые, не про́клятые. Вдалеке, как вредный сосед с дрелью, тарахтел дятел – тоже обычный, судя по всему. Я села на старое упавшее дерево: оно было чистое, потрескавшаяся кора с него слезла, и осталась только гладкая светлая древесина. Я сидела на стволе умершего дерева и, сгорбившись, смотрела, как шевелится от лёгкого ветерка трава. Она была живая, гладкая, будто атласная.

– Нашла, Сан Саныч, нашла! – визгливо выкрикнул девчачий голос.

– Где? Так, живо все сюда! – бодро отозвался наш главный.

Мне не хотелось вставать, и я подумала: пусть делают что хотят, пусть сами прогоняют свою птицу, я-то здесь вообще ни при чём, меня здесь даже и не знает никто. Я слышала, как за кустами кто-то идёт, наступая на сухие ветки и заставляя их громко хрустеть. Старуха сказала, что я буду одним из главных действующих лиц, а мне ничего не хотелось делать, только сидеть на старом дереве и смотреть, как качается трава. Но так просто выскочить не удалось.

– Где третья? – сердито выкрикнул седоватый дядька.

Совсем рядом со мной зашуршало, и из-за кустов выдвинулся раскрасневшийся пацан из нашей команды.

– Пошли, это… Там зовут. Гнездо нашли! Пошли, ну.

Мне хотелось сказать, что нашли – и отлично, я-то вам зачем. Но не хотелось подставлять парня, он выглядел безобидно и добродушно. К тому же сейчас мне показалось, что он смотрит на меня с какой-то непонятной надеждой – как будто я могла ему чем-то помочь.

Я встала и пошла за ним. Те двое стояли в самой чаще под деревом, таким же большим и высоким, как все деревья вокруг. Девчонка увидела нас и торжествующе ткнула пальцем: вот! Далеко вверху в ветвях что-то темнело. Чем больше я всматривалась в это пятно, тем больше оно походило на гнездо. Кажется, именно его мы и искали.

– Можно я?! У меня уже рука не болит!

Девчонка начинала по-настоящему раздражать. Я заметила, что пацан, в отличие от неё, сделал шаг назад, как будто стараясь стать незаметным. Наш главный хмуро обвёл нас взглядом и ткнул пальцем в меня.

– Ты. Залезай наверх и скинь гнездо. Давай.

– Я?

Они смотрели на меня. Мужчина – недовольно скривив рот, девчонка – скептически поджав губы, парень – тревожно нахмурившись.

– Лезь. Да поосторожней. Если убьёшься, сама будешь виновата.

Я подошла к дереву. Нижние ветки находились на уровне головы. Непонятно, как я должна туда влезть.

– Я подсажу. Ставь ногу.

Я поставила ногу в сложенные замком ладони мужчины, оперлась на его твёрдое плечо и уже через секунду оказалась в сплетении двух толстых веток. Это было хорошее старое дерево с толстым шершавым стволом и огромной живой дышащей кроной. Если бы я строила домик, я бы сделала его именно здесь.

Я крепко хваталась, приподнималась, переставляла ноги и скоро оказалась довольно высоко. Вокруг – ничего, кроме листьев, тонких солнечных лучей и тёплого воздуха. Чтобы разглядеть тех, кто остались внизу, мне приходилось раздвигать густые ветки. А люди из команды, наверное, видели среди листвы только кусочки моей одежды. Я ещё никогда не подбиралась так близко к верхушке дерева, да и лазила-то всего пару раз в жизни. Сейчас мне так это понравилось, что я забыла, зачем вообще куда-то лезу. Мне напомнили.

– Эй, давай, ещё чуть-чуть! Слева, смотри!

Крепко держась обеими руками, я потянулась влево и увидела гнездо: оно пряталось в развилке двух веток примерно на метр выше уровня моих глаз. Гнездо было абсолютно чёрным, и я задумалась, из чего же его делает птица, где она берёт такие прутики и что там ещё нужно для гнезда.

– Давай, сбей его! – крикнул мужчина.

Я глянула, куда поставить ногу. Ветки тут были уже довольно тонкими, поэтому приходилось внимательно следить за каждым движением. Надеясь, что не грохнусь, я поднялась повыше и, держась за ствол, потянулась к гнезду. Мне оставалось только посильнее ударить снизу.

– Давай, ну! – снова заорал мужик.

Не знаю, что заставило меня встать ещё на одну ветку, повыше, и заглянуть в гнездо. Внутри лежал птенец. Крупный, размером с новорождённого котёнка, весь покрытый чёрным пухом.

Когда я подобралась ещё ближе, он повернул головку, и я увидела, что у него человеческое личико. Дальше всё случилось будто само собой.

– Тут нет никого, оно пустое! – крикнула я и сунула руку в гнездо.

– Да ёлки-палки! – разочарованно откликнулся наш главный. – Ладно, сбивай, сейчас погляжу!

Птенец был на ощупь точно такой, как я думала: нежный и мягкий, словно игрушка, но при этом тёплый – живой. Я сунула его за пазуху. Физкультурная футболка была заправлена в брюки – он мягко опустился под ней к самому животу и легонько шевельнулся там, будто сообщая, что благополучно добрался до места. Я подумала, как хорошо, что я не сняла футболку. И как хорошо, что в тот день надела не пиджак, а толстовку, хотя у нас в школе это не приветствуется.

Я сильно ударила по гнезду. Мне казалось, что оно сразу же грохнется вниз, но вышло не очень удачно: край зацепился за толстую ветку. Пришлось потянуться и ударить ещё раз. Я волновалась, как бы не придавить птенца, осторожничала, поэтому двигаться было неудобно. Гнездо, видимо, приземлилось где нужно, потому что я услышала голоса, а потом яростные удары. Осторожно держась за ветки, я стала спускаться вниз. Когда я спрыгнула на траву, ко мне подошёл седоватый мужик.

– Точно не было никого?

– Точно.

Он еле сдержался, чтобы не выругаться.

– Вылетел, что ли? Не мог, рано вроде… Ладно, надо остальным сказать.

Он дунул в свисток, и я удивилась, что не заметила его раньше – он висел на веревочке на шее у нашего старшего. Звук был противный, резкий и пронзительный. К нам стали сходиться люди, они рассматривали обломки гнезда, которые валялись в траве. Я хотела подойти ближе, но там столпились мужчины, а детям велели стоять в стороне. Мужчины негромко переговаривались, качая головами. Я слышала отдельные слова:

– Может, старое…

– Какое старое. Он тут где-то.

– Если увела?..

– Походу умер.

Я слушала их и одновременно ощущала, как мой птенец тихонько возится под футболкой. Наконец там посовещались и велели всем расходиться по домам. Было решено, что птенец погиб, а его мать бросила гнездо. Вслед за остальными я пошла к выходу из леса. Я понятия не имела, что делать с птенцом. Забрать его с собой, домой? Кормить мошками или что он там ест – можно узнать. Потом он вырастет, и я выпущу его в лес. Да. Но до того как он вырастет, в субботу, приедет мама. И когда она узнает, то сойдёт с ума. Или, скорее, сведёт с ума меня.

Мы вышли из леса к окраине города. Лепились друг к другу облезлые заборы, за ними виднелись крыши одноэтажных домов. Кое-где вместо домов торчали вагончики и деревянные остроконечные столбики туалетов. Видимо, это всё были дачи. Около леса стояли машины, люди садились в них и уезжали. Наверное, они приехали сюда группами и так же возвращались в город. Некоторые шли куда-то пешком. Ни о чём особо не думая, просто стараясь не выделяться, я пошла по обочине дороги вслед за всеми.

– Э! – окликнул меня какой-то старичок из окна автомобиля. – Ты на автобус?

– Да!

– Подвезти не надо?

– Нет! Спасибо! – я энергично замотала головой.

– Ну гляди!

Я нарочно шла медленно, отставая, дожидаясь, пока все они разъедутся и уйдут. Когда никого не осталось и по дороге мимо меня стали проноситься только случайные машины, я повернула обратно. Я шла по обочине дороги к лесу, под футболкой у меня сидел живой птенец. Мы с птенцом шли по дачной улице, окружённые весной. Заборы были невысокие, так что я хорошо видела, что делается внутри.

Раньше я часто замечала, что дома, стоящие рядом, точно соревнуются, кто выше и красивее: «У тебя два этажа? Ха, а у меня три! И ещё веранда, видал?» Конечно, это соревновались не дома, а их хозяева, но иногда вещи кажутся абсолютно самостоятельными.

Здесь никакого соревнования не было. Все дома и заборы словно говорили друг другу: «Эх, чего там, мы люди простые. Вот построились кое-как, и слава богу, а могли бы и вот так, без ничего, с голыми грядками». Мне это нравилось. Нравилось, что кое-где на грядках стояли, согнувшись, дачники с тяпками. Нравилось, как в одном месте пахло жареным мясом, а какая-то тётенька зычным голосом звала Васю помочь со шлангом.

Я вошла в лес, тут было всё так же тенисто и так же звонко посвистывали птицы. Тропинку, по которой мы выходили, я помнила, но вот как найти точное место, не знала. Поэтому просто шла и шла, и ноги как-то сами собой вывели меня туда, где валялись обломки чёрного гнезда. Кстати, я так и не поняла, что за дерево это было: листья напоминали липовые, но не совсем. Я оглянулась по сторонам и аккуратно сняла толстовку. Потом вынула птенца. Мне не верилось, что это правда, что я видела то, что видела. Но мне ничего не померещилось, у птенца было крохотное личико с глазками, носиком и ротиком – чёткими, будто нарисованными тоненькой кистью. Сирин и Алконост. Так назывались волшебные птицы, я видела картину. Этот птенец тоже был волшебным, и я не верила, что он может принести кому-то проклятие. Я вообще не верила ни в какие проклятия, а вот в то, что люди могут делать ужасные вещи, – да.

Я положила птенца на траву и сняла футболку. Она ещё хранила тепло моего тела, и я поскорее свернула её гнездышком, чтобы ткань хоть на какое-то время удержала это тепло. Я устроила птенца в серединке мягкого домика и накрыла краешком футболки. Он закрыл глаза, и я осторожно коснулась пальцем его пушистой головки.

– Спи.

Надев толстовку, я села рядом и прислонилась спиной к дереву. Неизвестно, прилетит ли птица и что она вообще будет теперь делать с детёнышем, но почему-то мне стало спокойно. Как будто кто-то сказал, что я всё делаю правильно. Я устроилась поудобнее и прикрыла глаза. Под веками плыли золотые пятнышки, похожие на бабочек. Я подумала, что главное – не заснуть. И заснула.

Я спала недолго – поняла это по свету, который нисколько не потускнел, – но птенца уже не было. Рядом лежала моя футболка, всё так же свёрнутая гнездышком, но его не было. Я стала испуганно осматриваться: подумала, вдруг подкрался хищник или те люди до него добрались, но почти сразу поняла, что ничего такого случиться не могло. Во-первых, они точно разбудили бы меня. А во‑вторых, в траве лежало большое чёрное перо. Птица забрала своего птенца, а перо оставила мне, чтобы я не волновалась. Откуда-то я точно это знала. Мне стало хорошо, спокойно. Вот, значит, зачем Старуха отправила меня сюда – спасти птенца!

Тело затекло: сидя всё-таки нормально не поспишь. Я встала, покрутила шеей и размяла плечи, потом завернула перо в футболку и пошла по знакомой тропинке. Я уже приближалась к выходу, впереди ясно виднелся широкий просвет между деревьями. И вдруг в этом просвете я увидела коренастую фигуру человека. Меня окатило страхом. Я разом вспомнила все те истории, что рассказывала мама – о том, что нельзя, нельзя шариться по заброшкам и гаражам, и в лес тоже нельзя без взрослых…

Я сказала себе, что со мной точно ничего не случится, и уверенно пошла вперёд. Просто человек, подумаешь… Главное, чтобы он не заметил, что я его боюсь! Это был мужчина, он подходил всё ближе, я плохо видела его лицо, потому что солнце светило ему в спину. Мы поравнялись, я старалась не смотреть на него.

– А ну, погоди! Это же ты, да?

Я замерла. Это был тот седоватый человек, что вёл нашу группу.

– Ты чего здесь делаешь? Это что?

Он смотрел на свёрнутую футболку, которую я держала в руке. Я спрятала её за спину.

– Просто футболка.

– А ну дай.

Я отступила на шаг в сторону. Он грубо дёрнул меня за руку, футболка развернулась, и из неё выпало перо. Я рванулась вперёд.

– Ах ты дрянь! Из-за тебя мы все… сдохнем!

За моей спиной захрустели ветки. Он так сильно и резко толкнул меня в спину, что я чуть не перелетела через голову. Вскрикнула, задохнулась, грохнулась в прелые прошлогодние листья, в свежую молодую траву, проехалась щекой по корявому сучку и заплакала. Это невозможно: он же взрослый, здоровый дядька, как же так… Мне стало по-настоящему страшно.

– Ты смотри, а… А я ещё думаю, как так, пустое гнездо.

Я приподняла голову – он рассматривал перо. Я вскочила и бросилась бежать по тропинке – понеслась изо всех сил, так быстро, как в жизни ещё не бегала.

– А ну стой! Что там было, а? Что было?!

Он топал и сопел за спиной, и каждую секунду казалось, что вот сейчас он снова ударит меня. Мне повезло, что он был такой грузный, иначе догнал бы меня за пару секунд. Я бежала, бежала и выбежала из леса. Наверное, нужно было позвать на помощь, но я боялась потерять скорость. Задыхаясь, я летела к ближайшему дому.

– Помоги мне, ну помоги мне… Ты такой хороший, милый и простой, ты так мне понравился, ну! – мысленно просила я этот дом.

За забором произошло какое-то изменение, там что-то двинулось. Навстречу мне к калитке шла встревоженная пожилая женщина.

– Что такое?

Я была уже в двух шагах, она приоткрыла калитку, но я вскрикнула:

– Закройте! Закройте, только не запирайте…

– Держи её, ах ты дрянь!

Ничего не понимая, женщина отшатнулась в сторону. Жёсткая грубая рука скользнула по моему плечу, но преследователь опоздал. Я рванулась вперёд, со скрежетом распахивая калитку.

Глава 3

Наступила тишина, и в ней я ясно услышала щелчок – это закрылась наша входная дверь. Со всхлипами восстанавливая дыхание, я пошла на кухню, потом в прихожую. Открыла дверь и выглянула на лестничную площадку, но там, конечно, никого не было. Аромат кофе стал гораздо слабее, но всё ещё ясно чувствовался в воздухе.

– Дождалась меня, называется…

Я чувствовала себя какой-то замороженной. Может, у меня шок? Вроде бы такое бывает: реакции замедляются. Но в целом чувствовала я себя нормально. Пошла в ванную, умылась холодной водой и рассмотрела своё лицо в зеркале. Царапина на щеке оказалась неглубокой, но выглядела уродливо. Хоть бы шрама не осталось. Я протёрла её перекисью и вяло подумала, что у меня проблема: надо как-то всё объяснить маме. Но это потом, когда она приедет. Пока что мне хотелось выпить горячего чая. Для этого нужно поставить чайник.

Руки и ноги двигались как-то вяло, но я заставила себя приготовить чай и даже бутерброд. Потом я взяла всё это и влезла на диван, под плед. Я жевала хлеб с колбасой, крошки падали на плед. Руки начали сильно дрожать, и я поставила горячую кружку рядом с собой прямо на диван, не переживая, что она может опрокинуться. У нас вообще-то не принято есть в комнате, мама всегда строго за этим следила и делала исключения, только если мы все вместе смотрели вечером фильм. Но это было очень, очень редко.

И мама, и папа обожали порядок. У папы это, правда, обычно проявлялось какими-то вспышками, в основном под плохое настроение. Он заходил и с порога начинал возмущаться, что я опять бросила кроссовки как попало или сдвинула коврик. А мама постоянно следила за тем, чтобы вещи стояли и лежали на своих местах и нигде не было пыли. Сейчас мне казалось, что это было очень давно.

Я вдруг отчётливо поняла, что меня некому отругать, совершенно некому. Мама приедет в субботу, а папа придёт неизвестно когда – может, через неделю или месяц. И получается, я могу делать что угодно, и никто ничего не узнает. И со мной тоже может случиться что угодно… Появится странная старуха – кто она такая, скажите мне?! Может, у меня галлюцинации. Или в каком-то нереальном лесу на меня набросится здоровый мужик, и на память об этом останется вполне реальная царапина на щеке. Никакие созвоны и переписки тут не помогут. Нужно, чтобы они пришли и наорали на меня и за крошки на диване, и за раскиданные кроссовки. Наказали бы как-нибудь – не знаю как, меня никогда по-настоящему не наказывали… Лишили бы прогулок или ещё что-то. Я поняла, что плачу, лишь когда кожу на ободранной щеке стало щипать.

Мама приехала на следующий день, как и собиралась, – это была суббота, счастье, что не идти в школу. С царапиной обошлось: я сказала, что ехала от репетитора, автобус резко затормозил, и все попадали. Мама рассердилась на неаккуратного водителя и выдала мне заживляющую мазь. Она, как всегда, действовала очень собранно – отметила проблему, нашла решение и немедленно начала действовать. Она и раньше была такой, но сейчас стала просто человеком-ракетой: ни единого лишнего слова или движения. От этого в последнее время я чувствовала себя рядом с ней каким-то разваренным пельмешком, которому хочется, чтобы его поменьше трогали, а то развалится.

Мама привезла какой-то особенный ягодный мёд, который, как говорили, прекрасно помогает от простуды: я же говорила, что мёрзну, и мама об этом не забыла. Она всё-таки думала, что я простужена. Я сидела, привычно накрыв колени пледом, и смотрела, как мама ходит из комнаты в комнату и делает несколько домашних дел одновременно. Я слушала, как гудит пылесос и шумит вода, и вяло думала, что надо бы помочь, но не могла заставить себя встать.

Ещё я думала: интересно, чувствует ли мама, возвращаясь из своих командировок, то, что всегда чувствовала я после лагеря? Когда я приезжала домой, то некоторое время ощущала себя немного чужой. Здесь без меня шла жизнь, а я в ней не участвовала. Эта жизнь показывала себя не в лоб, а так, краешками: новыми вещами (мама небрежно махала рукой: а, тебя же не было, это я купила), переставленной мебелью (мы подумали, так удобнее) или просто новостями, которых я не знала (а я уже неделю прохожу обучение, будет новая работа). Про последнее думать не хотелось.

Мама, наверное, ничего такого не чувствовала, потому что, во‑первых, она обычно уезжала ненадолго, на три-четыре дня. Во-вторых, у меня не происходило ничего нового, поэтому она не могла думать, будто что-то упустила. Правда, именно в этот раз её что-то насторожило.

– Ты какая-то не такая, – сказала она, останавливаясь и всматриваясь в моё лицо, – точно всё нормально? Головой не ударилась в этом дурацком автобусе?

– Конечно, – сказала я, – всё нормально. Я не ударилась.

– Н-ну, хорошо.

В-третьих, подумала я, маме просто не до меня. Это был не упрёк, я принимала это как факт. Маме было тридцать восемь – не каждый человек готов в таком возрасте что-то менять. А она сама всё решила и всё сделала: выучилась, нашла новую работу, начала ездить в эти командировки. В какой-то степени я ею восхищалась, но ещё мне было немного страшно. Она всё время двигалась, в ней больше не было той мягкости, которая позволяет вместе завалиться на диван и смотреть кино, ничего не делая. Мама стала очень быстрой, и от этого жёсткой. Сейчас я смотрела на неё и видела, как она изменилась. Она всегда хотела похудеть и жаловалась, что не получается. А сейчас шея стала тонкой, лицо осунулось, под глазами проступили морщинки. Разве это хорошо, разве она рада? Наверное, можно было что-то сделать, чтобы наша жизнь не менялась. Если бы я тогда поехала с ней, если бы она не осталась одна…

Мама вдруг подошла, села рядом и обняла меня. Я закрыла глаза и крепко обхватила её руками, а она трижды поцеловала меня в висок. Мы посидели так молча, а потом мама тяжело вздохнула и отстранилась.

– Как алгебра с геометрией? – спросила она, вставая. – Тебе всё понятно?

Я отвела глаза. Я продиралась сквозь математические дебри, как какой-нибудь поселенец сквозь джунгли: убеждая себя, что всё под контролем, но постоянно ожидая появления новой экзотической твари.

– Мам, – нерешительно сказала я, – я всё-таки не знаю, точно мне это надо или нет. Ну, в смысле, мне все говорят, что я гуманитарий. Если попробовать что-то другое… Я же только в восьмом, ещё есть время.

Мамино лицо моментально стало жёстким. Она приготовилась отражать нападение, которого, по сути, не было.

– Юля. Я больше не хочу это обсуждать. Гуманитарий! Что это вообще значит? Кем ты хочешь быть? Учителем русского и литературы? Получать копейки, убивая свою нервную систему? Или рисовать картинки и годами ждать, пока что-нибудь купят? Посмотри на меня. Нужно себя о-бес-пе-чи-вать, понимаешь? Нельзя рассчитывать на авось. И на мужчину рассчитывать нельзя! Я столько лет не могла этого понять… Не делай глупостей, получи нормальную профессию! Ради кого я, по-твоему, впахиваю вот так?

– Ради меня? Ты уверена?

Произнося последние слова, я уже знала, что зря это говорю, но было слишком поздно. Мама смотрела на меня так, будто внезапно разглядела, кто я на самом деле: не девочка, а кто-то совсем другой. Я опустила глаза.

– Прости.

Она помолчала немного, а потом вдруг спросила:

– Что там папочка твой, звонил?

– Звонил.

– Что сказал?

Я пожала плечами.

– Ничего. Спросил, как дела, когда ты вернёшься.

– Не смей ему ничего обо мне рассказывать, понятно?

Я молчала. Папа звонил мне каждый вечер, когда мамы не было дома, и она об этом догадывалась. Это были пустые разговоры, мы оба не знали, о чём говорить. Он спрашивал, как дела в школе и есть ли у меня деньги, и я отвечала, что нормально, деньги есть, а он просил звонить ему, если что нужно. Вряд ли он пытался что-то выведать – мне казалось, он просто скучает. По крайней мере, мне так хотелось думать. И поэтому я немного рассказывала ему о школе и о занятиях с репетитором – других новостей у меня не было. Вряд ли его это интересовало, но он слушал.

Удивительно, что теперь, после его ухода, мы стали общаться, и сейчас он знал обо мне даже больше, чем тогда, когда жил с нами. Раньше мы виделись каждый день, говорили друг другу: «Доброе утро», «Добрый вечер» и «Приятного аппетита». Папа вообще мало разговаривал, он сильно уставал на работе – так было всегда. Он занимался строительством, и дела, как он говорил, шли – тьфу-тьфу – неплохо. Но чтобы они и дальше шли хорошо, ему требовалось много времени проводить на объектах: он так и делал, а когда был дома, тоже в основном думал о работе. Из-за этого, по мнению мамы, всё и сложилось вот так, наперекосяк. Мама считала, что семья ушла для него на двадцать второй план. В общем, если подумать, снежный шар покачивало уже давно, поэтому, наверное, всё и расшаталось. Просто основной толчок произошёл после дедушки.

Сейчас, когда папа звонил, я спрашивала, как у него там дела, и он отвечал, что нормально. Может, мне нужно было делать это раньше? Нужно было задавать ему больше вопросов, чтобы он понял, что мне не всё равно? Мне ведь было не всё равно… А ему? Хочется думать, что нет, что дело действительно заключалось только в усталости.

По коже снова побежали мурашки, и я плотнее закуталась в старый плед. Я помнила этот плед всегда. Уголок отпоролся, нужно было закрепить строчку, чтобы всё не стало разлезаться, – для этого требовалось вытянуть нижнюю нитку и связать в узелок с верхней, нас учили на уроках труда. Я и так и сяк старалась достать нижнюю нитку, но она, видно, за что-то зацепилась и никак не поддавалась. А сильно тянуть за верхнюю нельзя, потому что она может оторваться. Я подумала: будто нитки в ссоре, а я пытаюсь их помирить. Одна вроде как не против, а другая упёрлась и говорит, что ей и так хорошо. В целом, наверное, их обеих всё устраивало. Раз так, то и узелок вязать не стоило – строчка расползаться не собиралась.

Мама стала протирать телевизор. Я сидела и смотрела, мне было немного стыдно, что я совсем не занималась уборкой, пока жила одна. Но, честно, стыдно было совсем немного.

– Ты же не скоро уедешь в следующий раз? – спросила я маму.

Она обернулась:

– Может, через неделю. Или через две, пока не знаю. Ты же понимаешь, что я сама не рада этим командировкам? Но это деньги, они нам нужны, ты должна понимать. Чем я, по-твоему, плачу твоему репетитору?

Мама снова говорила резко, ожесточённо, и мне казалось, что она сердится на меня.

– Я всё понимаю, – сказала я, – спасибо.

Не знаю, как они там решили с деньгами. Я была уверена, что папа готов нам помогать, но говорить этого, конечно, не стоило: мама бы расстроилась. Да я и сама помнила, как он кричал ей, что она ничего не понимает, раз предъявляет претензии. Что он нас кормит, благодаря ему мы нормально живём и можем отдыхать за границей, а её зарплата – это копейки… И нечего упрекать его, что он не уделяет нам внимания. Пока я этого не вспоминала, мне казалось, что всё не так серьёзно. Теперь снова навалилась тоска.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.