Юстис Рей
Желая Артемиду

«Люди, к которым испытываешь наибольшую привязанность, не всегда вызывают наибольшее уважение».

Жорж Санд. Орас

© Рей Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пропавшая без вести

Мэри Энн Крэйн

Лидс, Суррей

Возраст: 16 лет

Пол: женский

Место рождения: Англия, Нерсборо

Волосы: каштановые, вьющиеся, ниже лопаток

Глаза: голубые

Рост: 5,5 футов

Вес: 117 фунтов

Мэри Энн Крэйн, ученица частной школы-пансиона Лидс-холл, была объявлена пропавшей 17 июня. В последний раз Мэри видели в стенах школы в ночь с 16 на 17 июня. На ней было синее платье и черные кеды. Мэри оставила все вещи в комнате в резиденции школы. Тщательный обыск здания и близлежащих районов и последующее расследование не увенчались успехом. С тех пор как Мэри пропала, она не связывалась с семьей и друзьями. Полиция продолжает расследование.

Если у вас есть какая-либо информация об исчезновении Мэри Энн Крэйн, рекомендуется связаться с офисом полиции по телефону или сообщить посредством личного обращения в отделение.

Часть I
Майкл

Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его.

Нет у него утешителя из всех, любивших его; все друзья его изменили ему, сделались врагами ему.

Плач Иеремии 1:2

В моей душе живет нечто непонятное мне самому.

Мэри Шелли. Франкенштейн, или Современный Прометей

1

В начале было Слово [1]. И этим Словом была Ярость.

С колотящимся сердцем, все еще трепеща от ужаса и потрясения, Майкл спрятал руки в карманы и сжал челюсти, подавив приступ тошноты, что сопровождал его всю дорогу на кладбище: липкая духота, назойливое жужжание матери, бесконечная тряска и его безвольно болтающееся тело на заднем сиденье. Подсвеченная солнцем зелень резала глаза, билась в такт сердца.

Ярость набухала. Майкла распирало от злобы и невысказанной тоски, отчего он каждый раз вспыхивал из-за сущих пустяков: новые запонки никак не застегивались, черную ткань костюма припекало, ветер обдавал пылающие щеки нагретым воздухом, собственное отражение расплывалось в окнах машин. Даже от правильности старшего брата тошнило чуть больше обычного. Как и всегда, Эдмунд вызвался сопровождать его, чтобы поддержать в главной жизненной цели – не опозориться, хотя сегодня все причины для опасений померкли: Майкл был слишком измотан утренним приступом рвоты, слишком устал для экстравагантных выходок, слишком трепетал перед покойником. С тех пор как исчезла Мэри Крэйн, он мучился бессонницей, постоянно клевал носом, страдал от ничем не убиваемой мигрени, едва ел – в желудке все предательски скрутило, заурчало, и он втянул живот, а после сунул руки еще глубже в карманы брюк.

– Ты как? – спросил Эдмунд с привычной беспокойной ноткой и внезапно появившейся в голосе хрипотцой.

Майкл обещал себе держаться стойко, а если и плакать, то с достоинством, как Ахилл, провожающий Патрокла в последний путь: «Радуйся, храбрый Патрокл! и в Аидовом радуйся доме! Все для тебя совершаю я, что совершить обрекался» [2]. Или как герой оскароносной драмы, выдавая одну запоминающуюся реплику за другой, но в голове точно возвели новые стены, переставили всю мебель, надымили – ни слез, ни слов – все застыло в тупом онемении. Порой он просыпался в душной комнате, утопающей в молочном свете, и с минуту соображал, существует ли, а если и существует, то где.

– Почему мы здесь? – не унимался Эдмунд, полы его пиджака дрожали на ветру.

– Он был моим лучшим другом.

– Не обманывай себя. Хотя бы сегодня.

Майкл впервые за день внимательно взглянул на брата: на молодое, но мужественное лицо, что расплывалось перед глазами, точно на плохо проявленной фотографии. Обычно золотистые волосы Эда светились подобно нимбу, голубые глаза смотрели со вниманием и пониманием, но в тот день он как зеркало отражал Майкла, будто между ними не пролегала пропасть в семь лет. Брови Эдмунда сдвинулись к переносице, под глазами залегли тени, отчего лицо приобрело страдальческий, болезненный вид, и если бы Майкл знал брата чуть хуже, то решил бы, что тот намеренно копирует, дразнит его.

Неспешным шагом братья брели мимо серых надгробий, покрытых мхом и плесенью. На всех была выбита одна фамилия, великая, как бездна между Англией и США, вечная, почти как Господь Бог. Фамилия с историей – Лидс, – которая веками взращивала репутацию; частное кладбище – апогей их отрешенности от мира.

Майкл резко остановился, словно внезапно налетел на край пропасти, долго подавлял комок в горле и резь в глазах, набирал воздуха в легкие и сжимал кулаки, искал смелость, чтобы войти в толпу черных костюмов и платьев, душных приветствий и пластмассовых соболезнований: умирать таким молодым, как несправедлив мир, пусть земля ему будет пухом. Он закусил щеку до крови – солоновато-железный привкус застыл во рту, точно он жевал горстку монет, – и обвел присутствующих неживыми глазами – он презирал и ненавидел их всех.

Эд по-отечески похлопал его по спине, после ободряюще стиснул плечо:

– Прорвемся.

Майкл одернул себя, сдержав язвительную колкость, – за последнее время это был самый подбадривающий поступок, который кто-либо совершал по отношению к нему. Не «прорвешься», но «прорвемся» – всегда вместе, вдвоем, несмотря ни на что. Ну что за человек? Нельзя быть таким добрым, подумал он, это просто патология. В последние годы Майкл только и стремился вывести Эда из себя, но тот с достоинством принимал удар, и оттого он все гадал, сможет ли хоть что-то переломить его спокойно-благостный настрой, стены невидимого буддистского храма, где никто не слушает дурного, не говорит дурного и не смотрит на дурное. Третья мировая? Спуск всадников Апокалипсиса на землю? Пропасть, внезапно разверзшаяся под ногами? Эд точно рос за год на пять и к двадцати пяти познал жизненную мудрость, как монах или вождь племени, отказавшийся от всего мирского, – он все подмечал и без труда завоевывал расположение людей. Его можно было только любить или обожать – негативных чувств он не вызывал. Втайне Майкл мечтал походить на него хотя бы на сотую долю, но верил, что для этого ему нужно было родиться от другого мужчины – от отца Эда.

Вытащив вспотевшие руки из карманов, Майкл беспокойно сжал их в кулаки, и так несколько раз, пока не унял дрожь. Пробрался через белый шум к черной пасти, зияющей в ослепительной зелени подстриженной травы. Могила с невероятно ровными стенками, точно сделанная с помощью формы для выпечки, – идеальная могила для идеального человека.

Гроб все еще везли – посылка без адресата.

Припекало. Он сильнее стиснул челюсти и кулаки. Язык присох к небу – ни вздохнуть, ни выдохнуть. За воротником рубашки взмокло – он оттянул его, расстегнул верхнюю пуговицу. Дышать, стоять прямо, не рухнуть в обморок. Окутанное безмолвием, время погрузилось в знойное марево, замерло в неверии. Фредерик Лидс – исключительный юноша из исключительной семьи. Почему человек, подобный ему, добровольно расстался с жизнью? И если это произошло, может (и должен ли) Майкл дышать, ходить по земле и разговаривать?

Это твоя вина. Все твоя вина, шептал Фред или то, что от него осталось, где-то за ухом. Даже мертвым он знал больше, чем многие живые. Он был худшим из всех. Он был лучшим из всех. Почему это осознание всегда приходит так поздно? Отчего он пропитан этой неутихающей, щемящей виной, сквозящей во всем, что он делал? Он оглянулся по сторонам в страхе, что кто-нибудь заметит, увидит, узнает, подбежит и вспорет брюхо, и из него зловонным потоком вывалятся личинки постыдных, грязных тайн. Но никто не обращал внимания. Никто, кроме нее…

Сердце ухнуло вниз, и он едва не сложился пополам в приступе ужаса, встретившись с ее прямым холодным взглядом. Глаза Фреда. Но не совсем. Проблеск жизни в глубине? Облаченная во все черное – лишь кусочек длинной шеи из-под воротника-стойки и мраморные руки белели на фоне, – точно призрак старого замка, она стояла на противоположной стороне могилы, словно на другом берегу, до которого он отчаянно желал, но не мог добраться. Смотрела беззастенчиво и прямо, впервые смотрела на него так долго. Она – Грейс Лидс, – как и полагается наследнице великого человека, держалась с выученной бесстрастностью и фамильной гордостью, с натянутой как струна спиной и лицом, не выражающим эмоций, – так же, как когда-то ее брат и отец. Только набухшая жилка у виска выдавала в ней живого человека.

Неуверенность? Оцепенение? Ступор! Как и всех учеников Лидс-холла, преподаватели заставляли его отыскивать идеальное слово для выражения своих мыслей. Идеальным словом, чтобы описать тот миг, было «ступор».

Черное платье полностью скрывало ее фигуру, придавая ей излишней бледности и болезненности, выделяло тени под глазами и сами глаза, испещренные красными прожилками. Она словно парила над землей, а учитывая длину платья – ног не видно, – возможно, так оно и было. Как капля на кончике ножа, она грозилась упасть в любую минуту, затеряться в траве, погаснуть, как пламя свечи, раствориться в сильном порыве ветра, присоединившись к брату.

В сознании Майкла застыл ее образ в форме Лидс-холла. Грейс Лидс, тонкая и нездорово бледная, как умирающая балерина, изящная девушка со страниц пыльных романов, но заглянешь в глаза – и невольно отшатнешься. Неумолимая сила – во всем, что она делала и говорила, – именно она помогала ей выглаживать с лица страх, сомнение и вину – все, что мучило его после самоубийства друга.

Вот бы она умерла вместо него. Устроил бы меня такой расклад?

Он крутил эти мысли в голове то так, то этак, представляя, что на том краю стоит Фред, а Грейс иссохшим цветком укладывают на его место, но и этот вариант не пришелся ему по душе. Жизнь в целом не приходилась ему по душе. Уже очень давно.

– Мы собрались, чтобы благоговейно и искренне проститься с близким нам человеком. – Священник, уже немолодой, лысоватый и высокий мужчина, читал прощальную проповедь, время от времени поправляя очки, обращаясь взглядом ко всем и никому.

Отголоски его речи едва доносились до неслышащих ушей Майкла. Он едва дышал, едва соображал, словно уродливый младенец, бултыхался в духоте и воспоминаниях, но тяжелая ладонь Эда опустилась на его плечо, и пелена занавесом спала с глаз.

– …Тайна смерти глубока и величественна, поскольку с ней связано завершение земного жизненного пути и будущее предстояние перед судом Божиим…

Перенять хотя бы каплю невозмутимости Грейс – в бесстрастности есть свои плюсы, сказал он себе, никто не знает, о чем ты думаешь, – можно нападать с любой стороны.

– …Тело человека есть место, где обитает вечно живая душа, которая на земле, как в плену, томилась, объятая плотью…

Жертвой его внимания теперь стала Агнес Лидс – тетя Грейс и Фредерика. На ее фарфоровом лице в обрамлении охровых волос застыла горькая печаль, откровенная подавленность, как и полагается родственнице усопшего. Майкл видел цвет этой прекрасной, еще молодой женщины – графит с легким оттенком берлинской лазури, был у нее и запах, но гораздо менее приятный, чем цвет, – запах тины.

– …Наша жизнь есть время приготовления к жизни вечной…

В строгих костюмах в стенах Лидс-холла Агнес представлялась кем-то более мудрым, взрослым, несокрушимым, теперь же его поразила ее молодость, беззащитность и уязвимость. Сломленность редкого растения, которое некогда было человеком («Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков, лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!» [3]).

– …Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира [4]. Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков! Аминь.

Грейс обняла Агнес за плечи – объятие походило на стягивание жертвы удавом.

Белоснежные руки с сеткой голубых вен…

Майкл в спешке покидал кладбище, задыхаясь от ужаса безысходности.

– Майкл! Майкл, постой. Да стой же ты! – кричал ему вслед Эд, но он лишь ускорил шаг. – Ты всегда убегаешь.

Наша жизнь есть время приготовления к жизни вечной…

Он отвинтил крышку бутылки – жидкость плескалась о стенки, – влил в себя виски.

Тайна смерти глубока и величественна…

В темноте вспыхнул рыжий глаз зажигалки. Он прикурил.

Вечно живая душа, как в плену, томилась, объятая плотью…

Он тоже томился. В оболочке, которую ненавидел.

Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков!

Все вокруг гремело, пылало, неслось, как за окнами скоростного поезда.

Ненавижу тебя. Я ненавижу тебя, Грейс Лидс.

Темнота под веками пульсировала и кружилась. Его снова вырвало. Горло саднило кислотой.

Аминь.

2

Облезлый потолок с рыжими потеками по углам давил на него, тишина звенела. В удушливой пелене сигаретного дыма и тревожных мыслей Майкл сел и огляделся, увидев свое мутное отражение в пузатом телевизоре. Протерев глаза, чтобы стянуть невидимую муть с головы, он огляделся уже более осознанно.

Сумрачная комната, едва освещенная одинокой лампой на прикроватном столике, напоминала декорации для низкобюджетного инди-хоррора, действие которого происходило в дешевом мотеле: скрипучие полы, едкий запах моющего средства, потрескавшиеся ручки, пластиковые цифры со стертой позолотой, из-за чего каждый номер превращался в один и тот же. Мини-отель, ставший фоном для его отчаяния, назывался то ли «В гостях у Джо», то ли «В гостях у Бо», что-то про гостей – это точно. Он лег и закрыл глаза, желая спрятать во мраке свое горе. С силой помассировал виски, надавил на веки в попытке прокрутить события прошлой ночи, но из памяти все подчистую стерто – пленка вырвана из кассеты.

фред

Гроб, как пазл, вошел в идеально ровную могилу.

В дверь постучали. Сердце забилось быстрее, стены сужались, грозясь раздавить, голова кружилась до тошноты, точно он на огромной скорости катался на карусели. Стук раздался снова, на этот раз более настойчивый – Майкл не удивился бы, если бы на третий раз дверь вышибли ногой. Скатившись на пол, выругался, прислонился спиной к кровати и спрятал лицо в ладонях. Все кружилось даже под темнотой век. Выдохнув, он поднялся на ноги и, опираясь на мебель – деревянную, липкую, обитую тканью, – добрался до двери и дернул ручку.

На пороге стояла Шелли с расплывшимся лицом, как у неоткрытого персонажа в компьютерной игре, но длинные латексные сапоги блестели в слабом свете коридорных ламп. Шелли. Красивое имя. И значение у него было не менее благородное – жемчужная, однако оно ей не подходило, как будто на овчарку натянули башмачки чихуахуа. Шелли не напоминала ни жемчуг, ни какой-либо иной драгоценный камень. Она была подделкой низшей пробы и, подобно знаменитой тезке, превращала его в монстра[5].

– Приветик, американец, – прощебетала она одним из своих искусственных голосков и кокетливо помахала пальчиками, унизанными дешевыми кольцами.

– Тебе… тебе не обязательно было так выряжаться. – Он прочистил горло, но его стенки все равно ощущались как листы наждачной бумаги.

– Еще бы вы, мужланы, не были такими гребаными фетишистами, – уже своим голосом ответила она и, кольнув карими глазами, толкнула его плечом и вошла в номер. Покой коридора нарушало бешеное мигание и зуд лампы, и в темноте, вспыхивающей синеватым флуоресцентным светом, Майклу привиделся до боли знакомый силуэт. Он захлопнул дверь. Он не хотел видеть.

– Неужто соскучился? – В настоящем голосе Шелли всегда сквозили обвиняющие нотки, и хоть Майкл не любил, когда она натягивала маску, в этот миг он предпочел бы притворство.

Усевшись на диванчик, Шелли закинула одну ногу на другую. Пожалуй, ноги были лучшей ее частью – больше ни у одной женщины он не видел таких подтянутых, длинных и стройных ног. Впрочем, их красота быстро меркла на фоне ее откровенной вульгарности и ошеломительной прямоты.

– Так что, не нашел себе подружку? Ну, из ваших. – Под «из ваших» она подразумевала богатых – она презирала всех, у кого карманы пухли от денег, даже Майкла.

С минуту он апатично стоял у двери, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от ее блестящих сапог. Шелли не вызывала в нем никаких особенных чувств, но ее появление разбавило мрак комнаты, как кисточка, испачканная красками и опущенная в стакан с водой, и он смотрел на нее, надеясь, что от мрака избавится и он.

– Господи, какая духота тут у тебя, – возмутилась она, стянув косуху – под ней оказался обтягивающий крошечный топ, – и небрежно кинула в кресло. Майкл устроился возле Шелли на диване, сел на пятно, которое когда-то могло быть как выпивкой, так и кровью. Из бюстгальтера – большого, но ненадежного сейфа – она выудила краски и бросила на столик.

Немного погодя он нашел свой пиджак, достал деньги и передал их Шелли. С видом опытного дельца – каким она и была – она быстро перебирала купюры длинными пальцами с черным облезшим лаком.

– Не доверяешь мне?

– Я никому не доверяю.

Под тихий шелест фунтов он откинулся на спинку дивана и, запрокинув голову, рухнул в темноту под веками, впал в медитативный транс, и все окружение, как и его мысли, приняло оттенок артхаусной драмы с элементами криминала: в мотель врываются люди в масках, изрешечивают дверь и его тело из автомата, насилуют Шелли, убивают ее особенно жестоким образом.

Шелли, девушка-дворняга, отлично знала законы реального мира. Они познакомились благодаря Фреду. С ней Майкл потерял свою девственность и стыд, позже переспал с ней еще пару раз, а может, пару десятков раз, но никогда не воспринимал ее любовницей, ему вообще не нравилось думать о ней – въевшееся пятно на рубашке: ни постирать, ни выкинуть. Майкл давно не звонил и не писал ей, ведь все воспоминания о ней мостиком вели его к Фреду…

Пересчитав деньги, Шелли встала и спрятала их в карман косухи, а после закурила, как обычно, держа сигарету между большим и указательным пальцами, сильно вдыхая. Ничего элегантно-эротичного, как в старых фильмах, – куря, она походила на уголовницу-рецидивистку, хотя Майкл сомневался, что Шелли когда-то сидела в тюрьме, разве что так, в обезьяннике за дебош по пьяни. Он никогда не спрашивал о ее прошлом, но порой представлял со сжимающимся сердцем, как она, еще совсем девочка: острые коленки, блеск в глазах, некрашеные волосы, – бросает школу и, за неимением иных вариантов, сбегает из дома от отчима-ублюдка и матери-алкоголички, спит где придется, мечется из одного клоповника в другой, доедает объедки, продает себя, и хоть он и не знал, правда ли это, но ссадины и шрамы по всему ее телу подсказывали, что он недалек от истины.

– Смотрю, наше расставание не пошло тебе на пользу, – с усмешкой отметила она, кивая подбородком на полупустую бутылку виски. – Что на этот раз?

Шелли придвинулась ближе, пробежалась пальчиками по его груди и положила на нее руку, отчего он весь сжался.

– Что, опять к рисованию потянуло?

Он с предательской неуверенностью сглотнул, покачав головой, и невольно пошарил по закоулкам памяти, где его прежнюю версию размазало этими красками по стенам. Он хотел быть размазанным.

– Девушка, что ли, кинула?

– С чего ты взяла?

Она улыбнулась снисходительно-знающей взрослой улыбкой и сбросила пепел на пол, по-бунтарски игнорируя пепельницу.

– А по какой еще причине молоденькие мальчики так убиваются?

Шелли едва перевалило за тридцать – она скрывала точный возраст, – но вела себя так, словно разменяла шестой десяток, и не упускала случая напомнить, что у Майкла еще молоко на губах не обсохло.

– Фред умер.

Он никогда прежде не говорил об этом вслух. Простые слова – тяжкое значение. Гром среди ясного неба. Земля разверзлась под ногами. Пузатый экран телевизора дал трещину. В ванной сорвало кран. Днище кровати проломилось и вспороло матрас. Стены крошились и падали, за ними – бездонный тоннель, из которого он в отчаянии смотрел на мир, черная пустота, бескрайний вакуум неизвестности, как в космосе. Это должно было произойти, мир полыхал, все погибало, охваченное адским пламенем. Стоны и крики, вонь горящей плоти, собственной плоти. Но комната, город, страна, как и прежде, жили своей никчемной безынтересной жизнью.

Ухмылка соскользнула с позеленевшего лица Шелли, но от соболезнований она воздержалась, и он мысленно поблагодарил ее за это.

– В Афинах он даже не успел бы стать эфебом [6].

– Чего? – старчески-негодующим тоном отозвалась Шелли. – Опять эта ваша заумная хрень.

Он шмыгнул носом и вытер его рукавом.

– Есть кое-что еще более паршивое… в последний вечер, когда мы говорили… – Он запустил пятерню в волосы и с силой потянул. – Я все испортил. Я охеренно плохой человек.

– Ты себя переоцениваешь, дорогуша. Но да, со мной ты ужасен. Не позвонишь, не напишешь…

– Я никому не звоню. Теперь мне все безразличны.

– Прямо-таки все? А как же твоя малышка Кэти? Сколько ей уже?

– Тринадцать.

– И сколько еще она будет твоей малышкой? Ляжет под какого-нибудь пижончика в красном пиджачке и забудет о своем большом страшном брате.

Он сжал челюсти. Молчание висело над ним, как копье на ниточке, которая норовила порваться от любого опрометчивого слова, дуновения ветра. Шелли докурила, потушила окурок в пепельнице и обрубила нитку:

– Так что случилось?

Наконечник вонзился ему в грудь – он задержал дыхание.

– Покончил с собой.

Каждую ночь воображение Майкла рисовало яркие, пугающие картины того, как Фред носился по мрачному, извилистому, подернутому дымкой лабиринту там, в мертвой глубине, и пытался найти выход, не зная, что ему некуда вернуться.

– Он даже… даже не оставил записки, – сдавленно произнес он и только в тот миг окончательно осознал, что это не сон, он не очнется весь в поту посреди дня в измятых простынях и груде шелестящих страниц, задыхаясь от жары, – это произошло: Фредерик умер.

Шелли задумалась, поджав губы, отчего стала настоящей собой – той Шелли, какой она была за фасадом дурного вкуса и вынужденной грубости: думающей и чувствующей молодой женщиной, у которой, в должных условиях, могло бы сложиться прекрасное будущее.

– Думаешь, это из-за той девчонки? – спросила она на манер опытного детектива.

– Девчонки?

– Мэри Крэйн. Они же вроде мутили или как? Сейчас в Суррее не найдешь газету без ее фотки.

– Не знал, что ты читаешь газеты. – Майкл рывком подвинулся вперед – это походило на полноценное упражнение, – схватил пачку и, снова откинувшись на спинку, вытащил сигарету, но долго не мог прикурить. Руки не слушались, голова, впрочем, тоже.

– Голубоглазик покончил с собой… Я бы охотнее поверила в то, что с собой покончишь ты.

Майкл затянулся до жжения в легких.

– Почему он это сделал? Ты не хочешь выяснить?

– Боюсь, если я открою эту дверь, назад дороги не будет. – Невидящий взгляд беспокойно забегал по темным пятнам вокруг. – Я не смогу управлять тем, что из нее выйдет.

– Какие метафоры! Да ты прирожденный поэт, Майкл Парсонс, – шутливо ткнула она его под ребра, и Майкл окатил ее взглядом «а ты дурочка, да?» – порой изо рта Шелли выскакивала отборная чушь, да такая, что свет туши.

Она встала – латекс сапог неприятно заскрипел, – схватила со столика бутылку, в ней все еще что-то плескалось, и отпила жадный глоток, виски потек в вырез обтягивающего топа, который скрывал меньше, чем открывал.

– Что же ты будешь делать? – спросила она внезапно гнусавым голосом, так, будто это был далеко не первый глоток сегодня.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю, – повела плечом она. – Без него тебя будто не существует. – Осознав, как странно и двусмысленно это прозвучало, она добавила: – По крайней мере, ты сам так думаешь.

– Он говорил, что без него я останусь навеки одинок.

– Потому что ты заноза в заднице?

Он полоснул ее суровым взглядом.

– Потому что я уникален.

– Он просто хотел, чтобы в твоей жизни не было никого, кроме него. Он хотел этого от всех.

Она отставила бутылку и принялась тоненькими артериями размазывать краски перед ним с помощью скидочной карты «Теско» [7]. Майкл подался вперед, затушил сигарету, завороженно наблюдая за ловкими движениями тонких пальцев, от предчувствия, предвкушения, нетерпеливого ожидания заслезились глаза.

– Еще не поздно остановиться, – предупредила Шелли, но это замечание прозвучало так же неуместно, как если бы она вылила воду в дырявое ведро, ожидая, что та не прольется на пол.

Мрачное прошлое подмигивало ему, зазывало к себе, как сирены на скалах, – и вина, что душила годами и, казалось бы, уже износилась и вышла, снова обвилась вокруг него пульсирующей пуповиной. Он мигом нагнулся к столешнице и бездумно вдохнул краски: глаза повлажнели, в затылке закололо, сердце болезненно зашлось, пульс клокотал в ушах – его тщедушное тело, измученное болью и горем, едва не разорвало на части. Сознание взмыло под потолок в лучистой радости, и наконец он, сын человеческий, отгороженный от мира стеной из яблока, получил несколько упоительных секунд. Секунд тишины. Полной и всепоглощающей.

Он едва ощущал, как Шелли сжала его колено пальцами.

– Он был моим другом. – По виску потекла слеза. – Он был моим лучшим другом…

– Знаю, мой мальчик. – Она погладила его по щеке и спустилась на колени, устроившись между ног.

– Нет, – прохрипел он и дрожащими руками взял ее за запястья в попытке поднять. Он отчаянно нуждался в заботе, хотел, чтобы Шелли просто обняла его, прижала к груди и гладила по волосам, пока он не уснул бы в слезах, а вовсе не ощущать ее пальцы, расстегивающие его ремень, тянущие язычок молнии.

Стеклянный взгляд уставился на потеки на потолке, и он вообразил себя этой рыжей размазанной линией, увидел все как бы со стороны: Шелли, возившуюся с едва живым телом, полоску кожи на ее спине, где из-под пояса юбки выглядывали, скорее всего, крылья бабочки, но он отчего-то видел их крыльями падшего ангела. Ангела, унесшего сотни жизней. Представил на месте Шелли Грейс Лидс – только так он мог переносить вечера, когда хотелось пустить пулю в лоб.

Грейс. Та самая Грейс Лидс, которую он обещал себе ненавидеть. Он напрягся и схватил ее за волосы. Ее глаза, язык, теплый рот, влажный жар. Он содрогнулся – липкий, краткий миг, а потом его снова нагнали тени. Повалили на пол и били носками ботинок.

Напряжение между ними рассеялось после второго захода, а может, третьего? После третьего вести счет просто неприлично, говорила Шелли. Задыхающиеся от счастья и любви ко всему живому, они пели и танцевали, пили и курили – как в старые недобрые времена. Все потеряно. Все возможно.

Потные тела скрутились на полу, хватаясь за животы, едва не умирая от смеха, а смешило их все на свете: «Какой маленький телевизор, ты посмотри!» «Слышишь, как скрипит?» – сидя на кровати, Шелли подпрыгивала, и матрас действительно истошно скрипел, приводя их в неописуемый детский беспорядочный восторг.

Уголки рта Елизаветы опустились, Черчилль еще сильнее нахмурился[8].

вы не имеете права меня осуждать ублюдки да я вас да я вам

Что именно Майкл с ними сделает, он так и не придумал.

Извилины в мозгу падали и рассыпались подобно костяшкам домино – одна за другой, голова трещала – он едва видел. Проблевавшись в ванной, уснул на голой плитке – холод к щеке, дрожь на кончиках пальцев, кислота во рту.

Очнулся, стоя на коленях у телика, прижавшись к экрану лбом.

Трясущимися пальцами он набрал Кэти сообщение – сине-белесый свет резал глаза – и проверил его с десяток раз, чтобы не выдать себя глупой ошибкой: «Я в порядке, нужно немного времени. Справишься?», и получил ответ: «Конечно. Жду тебя. Береги себя». И как его тринадцатилетняя сестра умудрялась быть самой умной женщиной, какую он только знал?

Прикончив бутылку, Шелли беззаботно посапывала, раскинувшись звездой на кровати: расстегнутые сапоги, задравшийся топ, всклокоченные волосы, мерно вздымающаяся грудь – видя ее спящей, Майкл испытывал к ней щемящую нежность и вину за то, как эгоистично пользовался ее положением. Он пропустил последнюю сигарету и вышел за новой пачкой, по крайней мере, так объяснил себе желание сбежать.

В конце коридора все так же беспокойно мигал свет, но внезапно совсем потух, погрузив его в темноту, шедшую кругами и ромбами. Его бросало от одной шершавой стены к другой, словно неопытного моряка на корабле в шторм. Когда свет снова замигал, он обнаружил, что номера указаны не только на двери, но и на ковриках, будто на случай, если гость напьется до такого состояния, что придется добираться ползком. От частого моргания подступил новый приступ тошноты – внутренности содрогались от спазмов.

Побив себя по карманам, он не нашел денег и поплелся обратно в номер в надежде их отыскать. Никак не мог избавиться от ощущения, что из темноты коридора за ним кто-то следил, два голубых глаза – красивые и пугающие в своей холодности. И вот свет снова исчез, загорелась лишь последняя лампа в конце коридора. Вдали чернел силуэт. Майкл шагнул, но уперся в невидимую стену. Колотил по ней, стирая руки в кровь, задыхался и молил о прощении – бился за ней что есть силы, бился за этой вечной стеной непонимания.

Ты приползешь, как сейчас, и будешь молить принять тебя обратно, ползать в ногах, задыхаться и захлебываться слезами. Ты приползешь, потому что без меня ты не существуешь.

И это было правдой. Фред был прав.

Стена рухнула волной, и пена из осколков пронзила его насквозь. Бессилие свалило его на пол. Из запястий, изрезанных вдоль, пульсирующими рывками билась кровь, темно-сангиновая, почти бурая, и его трясло, как в припадке эпилепсии. В густой жидкости копошилось нечто живое, дергало лапками в отчаянной, но тщетной попытке спастись. Коридор расплывался, кружился, замирал и двоился, будто в причудливом калейдоскопе или сразу в десятках зеркал в комнате смеха. Но никто не смеялся.

я буду умолять я буду умолять только прими меня обратно

Вылилась внутренность вся, и глаза его тьмою покрылись [9].

Гроза

Молнии сверкали за стеной свинцовых облаков, заливая комнату дрожащим кристальным светом. Напуганный Майкл притаился в темноте, в гнездышке под одеялом, в призрачной надежде скрыться от всевидящего ока громовержца Зевса, которым, как и другими богами, пугал его отец. Майкл усилием воли пытался заставить сердце биться реже, тише, перестать биться вовсе. Несмотря на возраст – всего четыре, – благодаря отцу он не питал иллюзий насчет дружелюбия реальности, которая подчинялась взрослым, по большей части плохим взрослым, но теперь все стало как никогда зыбким, словно он повис на краю пропасти, не в силах ни откатиться, ни спрыгнуть. Раскат грома, злобный, гневный, жуткий, раз за разом вынуждал маленькое сердце проваливаться в желудок, а после быстро взмывать, ударяясь о ребра. Может, недаром отец говорил, что гром свидетельствует о проступках Майкла и нисходит на землю наказанием за его неподобающее поведение? В то утро он стащил с кухни ореховые трюфели – его любимый десерт – и съел их, не дождавшись обеда и ни с кем не поделившись.

Джейсон Парсонс пугал сына не только в воспитательных целях – с извращенным садизмом он превратил это дело в хобби, едва ли не вид спорта, изобретал все новые выдумки, вылетавшие из его рта с деланым спокойствием и мудростью, о притворности которых в силу возраста Майкл не догадывался, веря в то, что слова обладают лишь одним, известным всем смыслом. «Если ты не доешь обед, к нам в дом ворвутся люди в масках и убьют всех до единого. Слышишь? Всех до одного. Перережут маме горло (проводит большим пальцем по шее) – вот так вот». «Когда заходишь в мой кабинет без спроса, в мире умирает один человек (щелчок пальцев) – вот так вот». «Болит, да? Врачам придется сломать ее снова, ведь ты плачешь каждую ночь, а мальчики так не делают» (касается гипса и сжимает, отчего Майкл, стянув губы в нитку, едва сдерживает слезы).

В его сознании плавала картина прошлого лета: отдых на юге Франции – лучистое небо, синева, режущая глаза, стрекотание цикад разрезает воздух, листья говорят друг с другом на собственном языке, присущем только деревьям…

Он долго стоял у кромки бассейна, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу. Это был очень глубокий бассейн – для взрослых, но «если будешь плавать в лягушатнике, то навсегда останешься маленьким» – а это был самый ужасный страх Майкла: остаться таким же глупым, никчемным и навеки зависящим от отца.

Каждый день он не решался войти, с тоской и сожалением наблюдая за прозрачной гладью воды, которую с такой бездумной простотой разрезали загорелые отцовские руки. В тот раз – солнце уже в зените, и ему не по себе чуть больше обычного – его внезапно толкнули. Сердце пропустило удар. Все неслось перед глазами цветастой, яркой, но пугающей круговертью, и он трепыхался, размахивая руками и ногами в попытке избежать смертельной опасности. Что скажет мама, когда на другой конец света по проводам ей принесут новость о его смерти? Будет ли плакать? Он отчаянно пытался взлететь, не раз видел такое в мультиках – нарисованные конечности Тома и Джерри порой двигались так быстро, что превращались в смазанные пятна: почему он так не мог? Он погружался на дно, беспомощно и растерянно барахтаясь, глотая воду, судорожно дергался и захлебывался.

Его подхватили тонкие, но сильные руки и выволокли на поверхность – все еще бледные, они всегда прятались в тени с книгой – руки Эда. Он посадил брата на борт бассейна, и пока тот кашлял, выплевывая воду, и тихо плакал, уткнувшись лицом в ладони, сверкнул глазами на отчима – недетский, полный решимости взгляд. Решимости отомстить.

– Он справился бы сам, – отметил Джейсон с заносчивой ноткой, задрав подбородок так высоко, что Эдмунд не уловил грозного блеска в глазах, но ощутил в голосе тот привычный тихий гнев, который ощущал каждый раз, когда расстраивал планы отчима, и, чтобы не навлечь на себя гнев реальный, промолчал, сжав руки на старенькой обложке «Властелина колец». «Эти твои книжки – напрасная трата времени».

Раскаты грома усиливались, едким дымом проникали под одеяло, и, как бы Майкл ни кутался, от этого звука, а главное – от наказания, было не спастись. Что, если признаться? Попросить помощи? Майкл не обратился бы к отцу, даже если бы в самом деле висел на краю пропасти – ее неумолимая чернота затягивала неизвестностью, но неизвестность лучше, чем мир, созданный для него Джейсоном. Майкл страшился реакции отца на все – за четыре года жизни он так и не научился ее предугадывать. Когда они с Эдом залезли на дерево, откуда Майкл свалился, сломав руку, отец пожурил его с непривычным, пугающим дружелюбием, потрепав большой пятерней по волосам: «Каков разбойник, а?» Но когда дело доходило до сущих глупостей: разбитых чашек и пролитого сока, смятых покрывал и открытых книг, оставленных на журнальных столиках, отец, подобно оборотню в полнолуние, терял человеческий облик.

Минуты шли, а сон – нет. Легкие сдавливало от духоты, болел бок – Майкл лежал смирно слишком долго, в горле пересохло. Неужели Эду сейчас так же страшно? Говорят, супергерои носят плащи и обладают сверхсилами, но у Эда не было ни того ни другого, однако Майкл с детской искренностью верил, что Эд, как рыцарь из книжки, ничего не боится, ведь он призван в мир, чтобы защищать слабых. Нужно рискнуть и добраться до героя!

От холода деревянных полов по его телу пробежала дрожь, но искать носки или тапочки в темноте не набралось смелости. Он прокрался в коридор, закусив щеку, чтобы не стучали зубы. Белесый заряд молнии – и чуткие глаза ухватили в темноте приоткрытую дверь. Дверь в кабинет отца, которую тот всегда запирал, и никому – даже маме – не было позволено входить без разрешения. Богатое детское воображение рисовало ужасные картины того, что за ними скрывалось, но то были не четкие кадры, а расплывчатые, едва уловимые наброски всего жуткого, что Майкл когда-либо видел. Такая недоступная и секретная, комната манила его каждый раз, когда он встречался с ее одиноким маленьким глазом – замочной скважиной, в которую никогда не заглядывал до той ночи.

Вдруг дверь со скрипом закрылась, словно невидимая рука, толкнувшая ее, стремилась защитить Майкла от того, что происходило внутри. На ней была лепнина, из лабиринта которой он никак не мог выбраться, хотя часто пробегался по нему глазами. Теперь он ощущал узоры под пальцами. Комната, едва освещенная тусклым светом настольной лампы и отблесками молнии, вселяла тревогу: золотые буквы на корешках книг, тяжелые гардины, намертво присохшие к стенам, копошение на столе – трепыхание жизни.

Майкл отпрянул, решив, что увиденное ему почудилось – как в жутком калейдоскопе, но внутри все кололо и чесалось: посмотри, посмотри, посмотри – он заглянул снова.

На отцовском лице застыла гримаса ярости – как на тех зловещих венецианских масках, что показывал ему Эд на страницах книг. Он не сразу признал в этом мужчине своего отца, мать тоже казалась незнакомкой, лежала на животе поперек стола, зажмурив глаза. Отец двигался позади нее, словно пытался забить ее в столешницу, как гвоздь, – внутренности ящиков гремели, настольная лампа так и норовила, добравшись до края, повалиться на пол. Все замерло, как на стоп-кадре, навеки врезавшись в хрупкое, податливое сознание.

Вмешаться, по всем ощущениям нужно вмешаться, но стоит ли: взрослые зачастую говорили и делали странные вещи. Сдавленный стон, будто подстреленное животное просит о помощи, шорох, лампа с грохотом падает на пол – раскат грома поглотил все звуки. Майкл обмяк возле двери. В штанах намокло, потекло по ногам, лужицей разлилось на пол. Он едва не расплакался от этой ужасной несправедливости, влажности и мерзкой теплоты. Рука зажала ему рот и оттащила в глубь коридора, туда, где молния освещала пол вытянутыми стальными прямоугольниками. Майкл безуспешно отбивался.

– Тихо. Не кричи, – шикнул ему знакомый голос. – Я отпущу, только не кричи.

Эд резко повернул брата лицом к себе, молча кивнул, как бы говоря «я не знаю, что происходит, но со мной ты в безопасности». Майкл едва видел его за пеленой подступающих слез.

– Знаю-знаю, дружок. – Лицо Эда сияло белым пятном в темноте, как лист бумаги на черном бархате.

– Мы… мы поможем ей?

– Майк…

Сверкнула молния, очертив светом правую часть лица Эда. Слезы хлынули из глаз Майкла, и мрак вокруг поплыл кругами, острые плечики затряслись.

– Эй… – Эд присел, и их лица оказались на одном уровне. – Человечек, не плачь, я не дам тебя в обиду. Хочешь, поспим в моей комнате?

Майкл очень хотел, но боялся, что отец узнает и накажет, что Эд узнает и будет ругаться, если он испачкает его кровать.

– У меня мокро, – сказал он так, как говорил год, а то и два назад, – плохо выговаривая слова.

Эд обнял его и приказал идти в ванную. Майкл поплелся в спальню брата, растирая дрожащими руками глаза, и сделал все так, как он просил.

В чрезмерно большой, но чистой пижаме Эда забрался в кровать, где прильнул щекой к приятно холодной подушке, где одеяло было теплее, а простыни свежее, где окна защищали от дождя и грома – та же планировка, та же мебель, но все казалось приветливым и возможным. Здесь, в этих четырех стенах, все было так, как и должно быть. Как дома.

3

Бессмыслица. Хаос. Полнейшее непонимание.

Майкл бултыхался в пелене лихорадочного бреда, вагонетка которого неслась прямиком в ад. Какое-то время он еще собирал себя в охапку: причесывался пятерней, натягивал свежую одежду, размазывал чем придется краски и отправлялся на занятия в академию, разрешения на которые выбивал у отца раболепным унижением и покорностью несколько месяцев.

Отец считал Майкла «не от мира сего», что на его языке означало беспросветное сумасшествие, доказательством чего служило его желание стать художником, которые в итоге, как и все творческие личности, «тонут в шизанутости». И чтобы вытравить из Майкла бесполезную тягу к искусству, Джейсон стремился превратить его жизнь в схему без лишних ответвлений: обучение в Имперском колледже (программа по экономике и стратегии бизнеса), летние стажировки, должность за столом в совете директоров, брак с дочерью англичанина с богатой родословной – почетный и уважаемый член общества, недостаточно великий, чтобы занять отцовское место, но вынужденный выполнять одну главную задачу – не сесть в лужу. Правда, с этим Майкл справлялся с треском, кубарем скатываясь по ступенькам жизни. Он лез на стенку от цифр и скучных учебников – голова пухла от сухих знаний. Только в студии он обретал человеческий облик: деревянные мольберты, скрипучие этюдники, плотные холсты, потрепанные временем кисти и грушевидные, овальные и алмазные мастихины, тонкий льняной, едва уловимый запах масляных красок и едкий – разбавителя служили ему вполне осязаемым щитом, ненадолго, но все же отвлекая от удушающих мыслей, приглушая болезненные воспоминания о прошлом.

– Порядок? – спросил мистер Ларсон, опустив руку Майклу на плечо, да так резко, что тот едва не подскочил, но молча сглотнул испуг, чувствуя, что взгляд преподавателя устремлен не на него, а на холст. Прежний учитель, мистер Хайд, заметил бы его меланхолично-пьяное состояние, а вот Ларсона так поглотили тщеславные мысли о его месте в высоком искусстве, что он не обратил бы внимания, даже если бы Майкл отрезал себе ухо, а если бы и обратил, то посоветовал бы не заниматься членовредительским плагиатом.

– Не знаю, что с тобой, но продолжай в том же духе.

И без того тонкий рот Ларсона растянулся в улыбке так, что едва ли не исчез с лица. Наверняка он решил, что Майкл вдохновлялся картиной «Безумие» Мориса Утрилло: тот же зеленовато-серый мрак, недостижимые полосы света, черный силуэт, едва напоминающий человека, сидящий спиной к зрителям и жизни, – в какой-то степени так оно и было.

Рассвет каждый раз заставал Майкла в самом неприглядном виде – пьяным, грязным, бледным, измученным, до отупения отрешенным от реальности. Со временем Майкл посещал занятия все реже – просыпал, не услышав будильника, или, обессилевший после рвоты, дрожал в мучительной лихорадке на холодном кафеле. Тщетность. Пустошь. Бесконечный простор. Слишком большая свобода – тоже клетка. Раз за разом приходя в себя, он думал, а не остаться ли в кровати навечно – просто спать и, просыпаясь, снова закрывать глаза, до тех пор, пока они не перестанут открываться. С устрашающим упорством он изучал себя в зеркале в надежде найти какой-то говорящий изъян, непостижимую печаль, которые могли бы выдать его пагубные пристрастия миру, но ничего не находил, проводя в изнуряюще бесполезном самоистязании часы и дни.

Он кивнул бармену – уже знатно захмелел, голова раскалывалась – и попросил повторить. Одним резким движением опрокинул в себя стакан, и по телу разлилось уже не такое ощутимое, но все еще приятно-успокаивающее тепло. Иллюзия всемогущества: он способен на что угодно. Мир не настолько удручающий и враждебный, разве что совсем чуть-чуть. Кровь прилила к щекам, лицо вспыхнуло, руки тряслись. Он играл в прятки с зеркальными поверхностями барных шкафов, подсвечивающих его лицо искусственным цветным светом, в ужасе понимая где-то на задворках затуманенного сознания, если с отражением все же удавалось повстречаться, что оно ему не принадлежит.

Он рылся в памяти, подобной старому сундуку, выбрасывая из него гнилье и вытряхивая пыль, но в нем не убывало: как назывался клуб? как он в нем оказался? кто он? что он? Фред? Музыка безжалостно била по ушам, он не слышал собственных мыслей. И лишь аромат хвои даммарного лака тонкой ниточкой связывал его с тем человеком, каким он хотел быть, и миром, в который так отчаянно стремился вписаться. Когда-то он брал в руки кисть или мастихин, и мир вокруг окрашивало красками, как тушью, – лучистое великолепие. Ничего, кроме образов, которые постепенно возникали на бумаге и полотнах. Теперь же все рассыпалось на части: бумага рвалась под напором грифеля, сам грифель ломался, тени утрачивали объем, перспектива терялась. Он искренне верил, что лишился некогда многообещающего таланта, а значит, и занятия можно пропустить – что уж переживать, если ему оторвало конечности и голову на поле боя. На поле боя с собственной семьей.

– Как тебя зовут? – спросил девичий голос за плечом.

Майкл отозвался не сразу, сраженный цветочным запахом, слишком искусственным и сладким, – он так и представил этот безвкусный пошлый флакон в виде розы.

– Как тебя зовут?

Не без усилий он повернул голову – в шее хрустнуло, будто внутри у него, как у игрушечного солдатика, что-то надломилось.

– Это ты мне?

– Кому же еще?

На него смотрели два густо подведенных и блестящих карих глаза.

– Проститутка?

Она отпрянула, точно возмутилась, но скорее ради приличия – в глазах все так же пылали нотки симпатии.

– Ну прости. – Он схватил незнакомку за запястье, усадил на круглую сидушку рядом с собой и состроил давно выученную гримасу сожаления, помогающую создавать впечатление чуть ли не девственника, хотя от этого звания его отделяло как минимум несколько десятков перепихонов разной степени неудачности.

Он знал, что она не проститутка, у таких, как Шелли, быстро затухало желание жить, но намеренно обидел ее, как обижал и истязал каждую женщину, что проявляла к нему внимание, чтобы вынудить ее оставить его и в очередной раз убедиться в давно понятой истине – ни одной из них нельзя верить. Причина этого обманчивого убеждения крылась в его представлении о мире, где все женщины, встречающиеся ему на пути, вопреки всем трудностям и его несносности, должны помогать, жалеть, заботиться. Вселенная задолжала ему слишком много, отобрав женщину, от которой когда-то зависела его жизнь.

– Я тоже шлюха, – без веселья улыбнулся он, попытавшись прикрыть недостаток дружелюбия самоуничижительным цинизмом.

И почему, думал Майкл, этой бедной – никто из его окружения ни за что не натянул бы на себя эту безвкусную футболку и джинсы с дырками и пузырями на коленках, – но все же симпатичной девушке пришло в голову знакомиться с ним?

– Хочешь выпить? – спросил вдруг он.

– Нет. Я и так накидалась, иначе не подошла бы.

– Я тоже. Носа не чувствую…

Ее горящие глаза забегали по его карманам с таким нетерпеливым, страстным любопытством, что ему показалось, словно она запустила в них руки.

– Ты так и не сказал, как тебя зовут.

Фред говорил, древние люди верили в магическую связь человека с его именем. В шумерской мифологии Нергал, бог смерти, войны и разрушения, спустился в загробный мир и скрыл свое настоящее имя от Эрешкигаль, владычицы подземного царства, надеясь не поддаться ее чарам. Не зря он вспомнил об этом и, раз уж вспомнил, солгать будет правильным, даже необходимым…

– Фред.

– Фред? Очень приятно. А я…

– Nomina sunt odiosa [10].

После смерти Фреда Майкл с маниакальным упорством, граничащим с помешательством, вцепился в англо-латинский словарь. Сколько он себя помнил, Фред великолепно знал латынь – читал и говорил на давно умершем языке как на родном, и Майкл часто подшучивал над ним за претенциозную манеру давить на людей этим редким, на первый взгляд бесполезным знанием, а Фред лишь отвечал: «Учи латынь, в аду по-английски никто разговаривать не будет». Что ж, подумал Майкл, по крайней мере, он сможет спросить дорогу.

Уголки рта девушки неловко поднялись, лобик сморщился, даже в цветном, быстро меняющемся неоновом свете ее лицо выглядело невероятно живым, и Майкл еще острее почувствовал себя не очень удачным, сделанным наскоро манекеном.

– Чего?

– Говорю, давай без реальных имен.

– А, так ты любишь ролевые? Что ж, ладно… – Она постучала ноготками с облезшим лаком по столешнице. – Брижит.

– Как Бриджет Райли? [11] – Он как раз ощущал себя так, словно попал внутрь одной из ее картин: изогнутые геометрические линии, создающие иллюзию глубины и пространства.

– Нет, как Брижит Бардо [12]. – Она закинула ногу на ногу в той манере, в которой умеют только красивые девушки, и он окончательно понял – его пытаются соблазнить. – Ты здесь один?

– Да. У меня нет друзей. – Он осушил стакан. – А ты?

– Я с подругами. – Она кокетливо указала на столик у стены. Две девушки захихикали и помахали Майклу, когда он обернулся.

– На самом деле мы с ними поспорили на тридцатку, что у меня хватит смелости к тебе подойти.

– Почему ко мне?

Брижит пожала плечом.

– Ты здесь самый симпатичный.

Сказать что-то приятное, польстить ей… Поиск слов, составление предложений, – его учили этому в Лидс-холле, но надобность вытянуть из себя что-то вежливое повлекла за собой лишь тошноту.

– Значит, теперь ты стала богаче на тридцатку. Поздравляю.

– Хочешь, закажу тебе еще? – кивнула она заостренным подбородком на его пустой стакан.

– Нет.

– Чего же ты хочешь?

Он мягко покачал головой, пытаясь как на карнизе удержаться в состоянии мечтательной отрешенности, чтобы в нем не нашел себе обитель другой Майкл – предатель и трус.

– Ну же, скажи, – лукаво улыбнулась она, протянув к нему руку через столешницу. – Хоть буду знать, о чем думают красавчики.

Картинки в одночасье всплыли немыми, но ясными образами в сознании: он и Кэти гуляют по залитому солнцем пляжу, где их голые лодыжки омывает морская пена. Мир, где его отец врач или учитель, а мать любит их. Они живут в маленьком домике, обвитом плющом, в котором пахнет выпечкой и свежевыстиранным бельем, вдали от общества, где подбирают салфетки в тон к скатерти. Эти сцены, полные света и тепла, так живо заиграли в воображении, что он бы без зазрения совести скормил ей историю счастливой семьи – удобоваримую и легкодоступную для незнакомцев. Но голова у него раскалывалась. Он знал, что больше никогда не увидит ее снова, как и десяток ее предшественниц.

– Да какая разница… – буркнул наконец он.

– Хочешь потусить с нами?

– Потусить? В смысле трахнуться?

Летний вечер обдал разгоряченное лицо прохладной массой. Где-то вдали кометой пронесся тошнотворный бит, а потом все стихло. Огонек зажигалки разбавил монотонную тьму беззвездной ночи. И зачем он пошел с ней, зачем стоял и перекидывался бессмысленными фразами, зачем позволил себе взять у нее сигареты и прикурить ей? Он дымил как паровоз с пятнадцати и, даже учитывая бизнес семьи, получал за это нагоняй: его дед занял почетный пьедестал мужчины с деньгами и связями благодаря продаже сигарет, и до сих пор Парсонсы были обязаны всему, что у них есть, табаку. «Ты хоть понимаешь, какую дрянь они туда суют?» – говорил никогда не курящий Эд. Майкл слепо пренебрегал знаниями, но только в отношении себя самого, а вот девушек, которые следовали тому же пути, зажимая медленное орудие убийства между пальцами, терпеть не мог. В его представлении девушка, которая могла бы его заинтересовать, пахла лесом: свежей травой, прелыми листьями, землей после дождя и полевыми цветами – всем сразу. Она пахла как Грейс Лидс. Так пахла только Грейс Лидс.

Заначка во внутреннем кармане. Он солгал, хотел приберечь ее на завтра, но уже через десять минут с пьяным великодушием разделил ее с Брижит. В тягостном дурмане вбивался в нее жесткими толчками, но, как бы сильно ни старался представить на ее месте другую – ту, чьей копией по его замыслу Брижит должна была стать, – ничего не получалось: табачная вонь, сладкий запах духов, смешанный с потом, – бессмыслица, хаос, полнейшее непонимание. И он утопал в вязком болоте вины, презирая себя за то, что пришел в этот клуб, что напился, что курил с ней. Ему вполне хватило бы тоскливого обмена любезностями и пошлого флирта. Перед глазами плыло, он обливался потом и задыхался, словно на голову надели целлофановый пакет.

Они с Брижит больше никогда не виделись, и Майкл так и не узнал ее реального имени. Влил в себя пару-тройку шотов. Холод плитки. Брезжущий рассвет.

бриджит блядь джонс что за ересь

Все дни слились в один – музыка, шелест купюр, шорох пакетиков. Алкоголь тек рекой. Его трясло, рвало, разрывало на части и выворачивало наизнанку. Он потерял счет своим встречам с фаянсовым другом в барах, клубах и мотелях, которые все как один укоризненно смотрели на него темным глазом. Грохочущий бит, изогнутые окурки, сдувшиеся шары использованных презервативов, смрад окружения и собственного тела.

Благодаря молодости, горечи потери, безразличию родителей и большому опыту в таких делах он успешно скрывал свое состояние, попутно превращаясь в невидимку, за что расплачивался рассудком – ему казалось, что однажды он присядет где‐нибудь на улице и незнакомец с легкостью устроится на том же месте, сквозь него.

Утром, опустошенный после беспокойной ночи, он спускался к завтраку и молчал, а если спрашивали – отвечал уклончиво и односложно, как молодой попугай, что выучил еще недостаточно слов. Желудок у него крутило даже от самых искусно приготовленных блюд – ел он неохотно, насильно, чтобы не исхудать. Днем запирался в комнате, отсыпался, если сон все же шел, и курил. До одури, до кругов перед глазами, до головной боли. Отцовский дом спрессовывал одиночество, и Майкл не находил сил ни думать, ни читать, ни подняться на ноги – лежал мертвецом, уставившись стеклянным рыбьим взглядом в потолок. Выкуривал одну сигарету за другой. Подростковый бунт, который некому подавить.

Премьер-министра – золотистого лабрадора-ретривера – возмущал образ жизни хозяина, и он лаял и выл, стягивал одеяло и пьяное тело с кровати, но толком ничего не мог поделать, продолжая обрастать жирком – прислуга гуляла с ним мало и без дорогих собачьему сердцу игр: ни палки, ни мячика.

Неподвижность и духоту спальни разрезал стук. Майкл убрал со лба уже теплую повязку – на его голове все кипело, как на сковородке, – встал и, задевая всю мебель на пути, отгоняя руками, словно мух, дурманящие остатки дремы, открыл дверь, у которой, благодаря Дорис, как по расписанию появлялся поднос с обедом. Он присел на корточки и запихнул в себя куски курицы и овощей, не заботясь об аккуратности и чистоте, – в этом сквозила какая-то дикость: хищник, раздирающий жертву, и совершенная бесполезность – есть не хотелось, но и оставлять полную тарелку было опасно.

– Проводить со мной время сейчас не самая разумная идея, – отметил он, энергично работая челюстями. Эд молчаливо возвышался над ним тенью.

– Что это с тобой?

Майкл вызывающим движением кинул остатки курицы на тарелку, вытер руки о брюки и жестом позволил Премьер-министру доесть. Перед глазами плясали круги. Как ни в чем не бывало он свалился на кровать и уставился в англо-латинский словарь, как делал каждый день, с тех пор как умер Фред. Лидс совершенно точно был не от мира сего, как сказал бы он сам, rarior corvo albo est [13].

Эд осмотрелся с видом опытного туриста, прибывшего в неизвестный до этого захолустный городок.

– Ты бы хоть проветривал, – возмутился он и открыл окно, впустив немного свежего воздуха. Занавеска затрепетала.

– Я выкурил сигарету.

– Сигарету? – Эд полоснул его взглядом.

– Ну, возможно, десяток.

– Что еще? – спросил он, но, так и не дождавшись ответа, принялся рыскать по ящикам стола, гремя бесполезным содержимым: огрызками карандашей, кистями без ворса, старыми блокнотами, книгами и учебниками. В желудке у Майкла болезненно свело, когда он представил, как Эд поднимает матрас и обнаруживает его постыдный тайник, – он подвинулся на середину кровати в попытке занять как можно больше места.

Так ничего и не отыскав, Эд захлопнул дверцу последнего ящика и повернулся.

– Не верю.

– Только сигареты.

Эд недоверчиво склонил голову.

– Много сигарет.

Снова этот укоризненный взгляд.

– Только никотин, клянусь.

– Не надо – мы оба знаем, что ты атеист. – Эд устало провел рукой по лицу.

– Я просто курю – это не преступление. Хоть что-нибудь вы можете мне оставить? Не после того, как он…

– Не используй его смерть как прикрытие для подобного поведения. Он не был тебе другом. Думаешь, он сидел бы вот так и убивался, окажись ты на его месте?

Майкл притих. Они оба прекрасно знали ответ на этот вопрос.

– Его больше нет. Он – прошлое. Ты не обязан подчиняться призраку прошлого.

Но именно из-за прошлого Майкл висел над пропастью между потерянностью и сумасшествием – таким сумасшествием, из которого не возвращаются.

– Мы столько прошли, чтобы ты вернулся к нормальной жизни…

– Я прошел. Я! Тебя не было рядом. Тебя никогда нет рядом. Чем ты, мать его, занят?

Эд так сильно сжал челюсти, что заходили желваки, в синеве глаз блеснул холод.

– Что тебе нужно? – спросил Майкл уже спокойнее и помассировал виски в попытке унять мигрень. После ярких приходов боль накатывала не менее интенсивная – он бы не удивился, узнав, что в черепе у него куча отверстий, как в пчелиных сотах.

– Окажешь мне услугу? – Голос Эда резко стал ниже и строже. Это был тот самый голос, каким он, как полагал Майкл, общался со взрослыми дядями в костюмах, когда играл роль важного человека.

– Это зависит от ее масштабов.

– В общем… – рывком выдохнул он, – если ты вдруг забыл, сегодня день рождения близнецов.

Он в самом деле забыл. Забыл, что Фред и Грейс были близнецами – одно целое, сплетенное в тугой узел…

им бы исполнилось восемнадцать

– У Лидсов состоится праздничный ужин для самых близких друзей. Ты приглашен.

– Ты сам сказал, что я не обязан подчиняться призраку прошлого.

– Сделай это не ради прошлого – ради будущего.

– Какая глупая и лишенная смысла причина, не находишь?

– Это не глупее, чем сидеть тут и накуриваться. – Эд обвел комнату рукой таким пренебрежительным жестом, словно Майкл валялся в хлеву – по ощущениям так оно и было. В итоге он промолчал, и Эд воспринял его безмолвие как знак покорности.

– Не говори им, – попросил Майкл, остановив брата у двери. – Не говори родителям. Я в порядке. Мне нужно… мне просто нужно немного побыть одному.

Эд обернулся, и его всевидящий взгляд, тот самый, которым он смотрел на мир, сказал куда больше, чем слова. Предательская краска прилила к щекам Майкла, стыд и вина, вина и стыд – в голове у него забулькало и задымилось, точно ядовитые травы в ведьмином котле.

– Собирайся поживее. Не заставляй Лидсов ждать.

Чемоданы

Толчок. Майкл повернулся, зевнул и протер непонимающие глаза, отгоняя сон. Плотные шторы позволяли заглянуть в спальню лишь тонкой полоске лунного света. Эд включил ночник, щелчок – и по стенам под плавную музыку закружились зеленые человечки.

– Вставай, дружок, – шепнул Эд, обдав лицо Майкла разгоряченным дыханием. – Ну же, просыпайся. – Он вырвал из его рук медведя, без которого тот не засыпал, и метнулся к шкафу.

Майкл сел в кровати, свесив ноги, еще раз зевнул и убрал челку со вспотевшего лба. Сонные глаза наблюдали за торопливыми и отточенными движениями Эда, который вытащил из черноты шкафа чемоданы – судя по пузатому виду, доверху полные, – один из них он открыл и запихнул туда плюшевого мишку.

– Мама звонила, – поспешно добавил он, садясь на чемодан, чтобы закрыть.

Мама редко звонила, когда родители, натянув лучшие наряды и улыбки, уходили притворяться счастливыми людьми. В этот раз они посещали мероприятие, подталкивающее отца к пропасти такого неистового волнения, что перед выходом он без устали кричал, чтобы ему подали очередной стакан, обернутый в салфетку. Однажды Майкл понюхал эту карамельную жидкость и даже опустил в нее палец, но, облизав, поморщился.

– Она сказала убрать игрушки к их приезду.

Майкл быстро обвел спальню взглядом – игрушки были убраны. Впрочем, он никогда не разбрасывал их ни по комнате, ни по дому, иначе не смог бы играть еще неделю, как и сидеть.

– Ты не понял. – Брат присел на корточки, сжав его плечи. – Это значит, что мы уезжаем. – Безумные, пылающие глаза горели даже во мраке спальни.

– Куда?

– Отсюда. От него.

– От папы?

Эд кивнул.

Комната теряла контуры и очертания. Инопланетяне неслись по стенам все быстрее, превращаясь в яркие зеленые вспышки. И что все это значит? Да какая разница! Главное, что они будут вместе и только втроем: он, Эд и мама. Его неопытный мозг уже понял: папа не изменится, этому не бывать – в сказках злодеи никогда не исправляются, даже с помощью магии, а у папы не было магии, только деньги. Некоторые люди подобны порядку дней недели – не могут, не хотят и не будут меняться, как ни переставляй. Иногда это хорошо, но с папой это было нехорошо.

Откинув покрывало, Майкл снял пижаму и натянул вещи, которые для него подготовил Эд: джемпер со взлетающим Суперменом и джинсы.

Майкл попытался запихнуть в чемодан поменьше робота Микки.

– Вещей и так будет слишком много, – сказал Эд.

Майкл положил Микки на подушку и накрыл одеялом.

– Чтобы ему не было холодно, – с грустью ответил он на немой вопрос брата.

Эда поражала способность Майкла заботиться обо всех вокруг, даже несмотря на то, что о нем, кроме самого Эда, было некому позаботиться.

Эд столкнул чемоданы – их было два, – и те с грохотом приземлились у подножия лестницы. Прислуга не сбежалась на шум, как порой бывало, когда они дурачились, – сегодня они в доме одни. Майкла трясло, и только тепло руки Эда удерживало его от истерики, пока они сидели на нижней ступеньке.

– Она придет… придет, вот увидишь.

Живые звуки дома вспарывали тревожную тишину: тиканье часов, скрип мебели, раздающийся сам по себе, мерное капанье воды из крана. Вдруг дверь отворилась, Кэтрин, принеся с собой прохладу улицы, быстро забежала в дом и спрятала чемоданы под лестницу.

– Наверх, поднимайтесь, – беспокойно шепнула она.

Эд вцепился в брата, когда на нетвердых ногах во мрак вплыл силуэт отца: не видно ни выражения лица, ни одежды, но его шаг, покачивающаяся манера – он был мертвецки пьян. Эд сжал руку Майкла так, что тот едва не заплакал от боли.

– Почему они не спят? – спросил Джейсон гнусавым, заплетающимся голосом. – А ну марш в комнаты!

– Они ждали нас, милый, – сказала Кэтрин и стянула с него пиджак в раболепной манере прислуги. – Они очень скучали, – продолжила она, будто смазывая его медом, и, перекинув руку Джейсона через свое плечо, повела его наверх.

Эд ослабил хватку, и Майкл непонимающим наивным взглядом уставился на брата, но тот лишь молча сжимал челюсти и кулаки, устремив глаза в никуда.

Вернувшись, Кэтрин поцеловала светлую голову Эда, а потом и темную макушку Майкла – и тот, любящий маму без меры, с удовольствием окунулся в ту заботу и ласку, которых так жаждал, в сандаловый аромат ее волос и кожи, в ее тепло и силу, прижался к ней, дрожа всем телом. Кэтрин была очень хрупкой, но даже на ее фоне Майкл казался игрушечным, однако она хваталась за него, как за спасательный круг, как когда-то хваталась за Эда, потому что больше было не за кого.

– Нужно поднять чемоданы. Сегодня, пока он спит, – сказала наконец Кэтрин. – Поможешь?

Брови Эда сошлись к переносице.

– Ты обещала, – произнес он холодным, суровым тоном.

– Он тоже. Он исправится. Он пообещал.

– Он всегда обещает.

Она облизнула губы – у нее постоянно пересыхали губы, когда приходилось отчаянно лгать.

– Вдвоем было тяжело, вчетвером будет невыносимо.

– Вчетвером?

Кэтрин взяла его ладонь и заставила коснуться пока еще плоского живота. И все планы Эда: накричать, взбунтоваться, с топотом унестись прочь, с жаром хлопнуть дверью, сбежать из дома (почему ты не сказала? почему не сказала? ты обещала!) – посыпались как карточный домик.

Он дрожал и задыхался от подступающих слез. Внутри бурлил огонь безвольного негодования. Надежда ускользнула, оставив от души Эда лишь кровавое пятно на ступенях.

4

Башни с ажурными проемами, арки, образованные дугами пересекающихся окружностей, остроконечные крыши, резные эркеры и высокие стрельчатые окна – все здесь было отмечено печатью страданий, возведенное на костях и крови. Поместье Лидсов – пристанище неизбывной тревоги по будущему и вечной печали по прошлому. Даже в летние ясные дни от особняка, представляющего собой впечатляющий пример готической архитектуры, веяло грозным могуществом. Внушительный и старинный, он обладал богатой историей, длинным списком мертвых хозяев и тайн, которые когда-то Майкл с трепетом в сердце стремился разгадать. Теперь этот дом, сад, чаща и все, что их окружало, было, помимо мрачного далекого прошлого, отравлено недавними отголосками внезапной смерти Фредерика. Во всем темными пятнами проглядывал его всемогущий призрак, и Майкл так и представлял навеки бездыханное тело и его части в самых неожиданных местах: онемевшие ноги, торчащие из ровно подстриженных кустов, голову, скатывающуюся с бесконечных ступенек, руки, сжимающие старинные вазы, и пальцы, поданные вместо блюд.

Филипп Лидс, отец Грейс и Фреда, любил свое поместье и гордился им, как и великими родственниками, и поэтому с фанатичным упорством запрещал менять его в угоду модным веяниям, в надежде законсервировать в стенах дух прошлого, веря в то, что таким образом поддерживает связь с предками.

Владения Лидсов: фамильный особняк, опоясанный классическим английским садом, гостевые коттеджи, дома для прислуги, ферма, конюшня, а также близлежащие леса, поля и озера – бесценные акры земли, которые Филипп почитал как святыню, вынуждая близнецов изучать каждый закуток. В попытке принять Майкла в семью Фред учил этому и его, впрочем, эти времена выцвели, как фотографии из детства – испорченные, засвеченные добела негативы. Когда он был там в последний раз? Уже и не вспомнить, но и через четверть века он все так же знал бы, что, если пойти на север, миновав чащу Лидсов, уткнешься в главный корпус Лидс-холла – детище семьи, которое выпустило не одно поколение будущих политиков, юристов и писателей.

– Прошу, Майкл, если не можешь сказать ничего умного, то не говори вовсе, – наставляла мама по пути к Лидсам, поправляя идеально сидящее платье – скромное серое, не очень приметное, на другой женщине оно бы повисло мешком, но не на Кэтрин.

– Тогда я буду молчать весь вечер, – пробурчал Майкл, теребя заусенцы – большой палец уже кровил. Сердце колотилось быстро и часто, как у кролика, в желудке пекло.

Кэти, сестра Майкла, отреагировала на их выпады нежным подрагиванием ресниц, призраком несмелой улыбки, и Майкл метнул в нее гневный взгляд. Порой она так сильно походила на мать, что он забывал, насколько любил ее. Точно искусная копия шедевра, сестра унаследовала от матери совершенно все: алебастровую кожу – цвет дорогого полотна, темные вьющиеся волосы, слегка отливающие осенью на солнце, и большие серо-зеленые глаза с такими яркими ресницами, что казалось, будто они всегда накрашены, – кукла с картинки, и Джейсон не скупился на поддержание этого образа, наряжая дочь в платьица с рюшами и плиссированные юбки, туфельки с бантами и гольфы с исключительно девчачьими принтами вроде цветов или бабочек – отчего Майкл несколько потерялся, застыв в лабиринте прошлого, все еще видя ее малышкой, что бегала по заднему двору с сачком, и стремился уберечь от всех невзгод, главными из которых были нрав отца и преступное равнодушие матери. Во избежание путаницы сестру, названную в честь Кэтрин, звали Кэти. Да уж, порой взрослые совершенно не понимают, что делают.

Перед выходом Майкл выкурил пару сигарет и теперь разминал языком утратившую вкус жвачку. Белый яд притупил его беспричинный гнев и раздражительность, но приятная степень отрешенности от мира таяла на глазах, его сильно укачивало, и он снова становился подавленным, злым и гневливым – темной копией себя.

– Знаешь, что мама купила Грейс в подарок? – вдруг спросила Кэти.

Майкл непонятливо уставился на нее, на секунду забыв, что когда-нибудь они куда-то приедут.

– Колье с синим сапфиром.

– Сапфиры?

Кэтрин полоснула его неодобрительным взглядом, как бы говоря: «Оставьте этот снисходительный тон, молодой человек». Но синий старушечий цвет сапфиров и украшения, которые обычно из него делали, вызывали у Майкла как минимум зевоту – тяжелые, чересчур броские и в самом ужасном смысле старомодные, наиболее неподходящего подарка на совершеннолетие и не придумаешь.

– Сапфиры носила сама Елизавета Вторая. Даже у принцессы Дианы в помолвочном кольце был сапфир, – настаивала Кэтрин.

– Оттого они обе и отъехали, – пробурчал Майкл.

– Иногда ты просто невыносим, – отметила Кэтрин с уже привычной высокомерной манерой богатой матушки и устремила взгляд в окно, замкнувшись в ледяном безмолвии.

Майкл и Кэти заговорщицки переглянулись, и он впервые за день растянул рот в улыбке. Тень ярости поблекла в свете любви.

Оставшийся путь Парсонсы тонули в неуютной тишине и угрюмо прибыли к ужину ровно в шесть. В столовую их проводили через коридор, увешанный портретами мертвых Лидсов, следящими за всеми выразительными глазами. Эхо шагов раздавалось и тут же уносилось в глубину дома, навсегда в ней исчезая. Солнце еще не скрылось за горизонтом, но внутри царил зловещий полумрак – все портьеры закрыты: не проскользнет ни ветерок, ни лучик света. Сводчатые потолки уходили ввысь, и от темноты, что собиралась где-то на грани видимого, кружилась голова. Все, окутанное пыльной дымкой, тонуло в готической полумгле.

Парсонсы устроились за длинным столом, с пугающей педантичностью накрытом на пять персон: все приборы выложены как по линейке, начищенные, все равно что зеркала, тканевые салфетки, позолоченные канделябры, вазы с асфоделями – мертвая роскошь. Асфодели – любимые цветы Фреда. По легенде – одной из ее версий, – именно этот цветок хотела сорвать Персефона, когда ее увидел Аид и утащил в свое подземное царство, где цветут бескрайние поля асфоделей, символизирующих лимб, по которому бродят заблудшие души, не нашедшие места ни в раю, ни в аду.

Стены были обшиты дубовыми панелями – точно бочка, богато обставленная, но все же бочка. Свечи уже зажгли; их пламя, вкупе с тишиной, бесплотными тенями, разлившимися по багрово-красному ковру, и пристальным вниманием мертвых глаз бывших владельцев Лидс-хауса, придавало действу религиозно-ритуальный оттенок.

Повисло тягостное молчание. Убранство дома как будто не позволяло глупых разговоров; в таких домах должны вестись только серьезные беседы о политике, философии и религии – темы, которые Парсонсы никогда не обсуждали между собой – они вообще ничего не обсуждали.

Тишину вспороли приглушенные голоса, один из них принадлежал Агнес Лидс, второй – мужской – говорил со странным акцентом, произнося гласные слишком мягко, а согласные – слишком твердо, глотая буквы там, где они должны быть произнесены, и выделяя то, что обычно проглатывалось. Валлиец? Ирландец? Шотландец? Даже спустя столько лет жизни в Англии Майкл не смог бы сказать точно, но невольно почувствовал единение с незнакомцем.

– Я оставлю вам визитку. Если вспомните что-то еще – обязательно звоните.

– Непременно.

У Майкла в животе заклокотали отголоски прошлого, но слегка выцвели, когда шаги и голоса постепенно стихли в глубине дома.

Через пару минут Агнес вплыла в столовую белее мела, беспокойно поправляя прическу и платье – лесной зеленый выгодно оттенял и подчеркивал осень в ее волосах. Она была очень красивой и все еще молодой женщиной, но что-то в ней не позволяло ею любоваться – это было так же глупо и бессмысленно, как смотреть на некогда прекрасную, но разбитую вазу.

Кэтрин подскочила с места и раскрыла для Агнес объятия – у ее радушия всегда был налет искусственности, который помогал ей производить впечатление. Майкл едва не чертыхнулся. Приняв жест напускного дружелюбия, Агнес опала на стуле во главе стола, миссис Парсонс устроилась по ее правую руку.

– Что случилось? На тебе лица нет. Кто это был?

– Семья Мэри наняла частного детектива. Его зовут Генри Стайн.

Майкл сжал губы, теребя заусенец на большом пальце – на этот раз на левой руке. Каждое упоминание Мэри Крэйн теснило грудь тревогой. Через пелену оцепенения проглядывали струйки жгучей паники. Он до крови прикусил щеку, отчаянно захотелось пропустить сигаретку, затянувшись до острого жжения.

Мэри Крэйн училась в Лидс-холле, так же как Грейс, Фред и Майкл, но месяц назад бесследно исчезла после выпускного бала. Живая и здоровая Мэри – бедная девочка без титула и именитых родственников – не представляла ни для кого интереса, но после исчезновения стала жертвой для малоимущих, иконой для феминисток и святой для родителей таких же девочек – это дело всколыхнуло страну: репортажи крутили по национальному телевидению, сайты и газеты пестрели громкими заголовками: «Что случилось с Мэри Крэйн?», только ответа никто не давал – никто не знал.

– Что говорит полиция? Неужели они до сих пор не нашли ни одной зацепки? – спросила Кэтрин и с надеждой взглянула на Майкла, а после и на Кэти.

– Сплошной тупик, а газеты продолжают подливать масла в огонь.

– Да кто сейчас читает газеты? – отмахнулась Кэтрин.

Если об исчезновении Мэри знала даже Шелли, подумал Майкл, это означало, что о нем известно каждой крысе в самом темном углу.

– Все, – в поддержку его мыслям отчеканила Агнес. – Журналисты, эти проклятые стервятники, уничтожают репутацию Лидс-холла. «Отправьте сюда своего ребенка – и можете больше никогда его не увидеть», – продекламировала она один из заголовков. – Если Мэри вскоре не найдут, в следующем году значительно снизится количество учеников. Мы этого не заслужили, мы никогда не хотели ничего дурного ни для Мэри, ни для кого-либо другого. И я уверена, наши ученики не имеют отношения к ее исчезновению. – Агнес с силой выдохнула и притихла.

– А где Грейс? – поинтересовалась Кэти, когда разговор исчерпал себя.

– И правда, где именинница? – подхватила миссис Парсонс, благодарно взглянув на дочь.

– После похорон Грейс молчит.

– Мы сможем привести ее в чувство. Верно, Майкл?

Под напором выжидающего взгляда Майкл поднялся, ножки стула заскрипели по полу.

– Она в оранжерее, – сказала Агнес. – Туда можно попасть из кухни.

– Вы не представляете, как меня это радует. – Майкл растянул рот в самой вежливой улыбке, на какую был способен, но та сползла с лица, как только он покинул столовую.

Минуя одну картину за другой, он поймал себя на мысли, что, несмотря на мастерство, с каким они написаны, его душу не всколыхнет ни одна из них. Голова шла кругом, руки тряслись, и он прятал их в карманы, но потом, забывая о скрытности, расчесывал ладони и запястья.

Сад лучился светом, что полоснул по чувствительным глазам, клокотал ослепительными красками. Сощурившись, Майкл двинулся по дорожке из плитняка, которую обступила живая изгородь ровно подстриженных кустов тиса. Солнце золотило зелень, в воздухе витал запах скошенной травы и сладости неизвестного цветка. Со временем от дорожки начали отходить мелкие артерии – они двоились в глазах, и Майкл каждый раз сворачивал не туда – все время приходилось возвращаться на главную дорогу. Листья деревьев и растений размеренно шелестели и издавали звук, похожий на причмокивание. Он тщетно силился понять, о чем они предостерегали. Лицо неприятно горело, лоб взмок, в носу пекло. То тут, то там в зелени деревьев и кустов его взору попадались скульптуры, покрытые налетом времени: прекрасные и целомудренные женщины, навеки застывшие в каких-то странных, тревожных позах.

Майклу не сразу удалось разглядеть оранжерею, спрятавшуюся от глаз в листве в глубине сада. Он приставил ладонь козырьком ко лбу. Оранжерею – строение из стекла и черного дерева – густо обвил плющ, и только кое-где виднелись вытянутые мутные окна; купольная крыша придавала ей внушительный вид.

Он переступил порог и будто переместился на три века назад. Такое впечатление производило все поместье, но в оранжерее это чувство утратило беспокойную нотку. Внутри все зеленело, цвело буйным цветом, пахло сладко, дурманяще и пьяняще. Тишь, благодать, спокойствие. То самое спокойствие, к которому он стремился, которого так жаждал. Лучи солнца едва проникали внутрь, рассеянный полумрак укрывал здешних обитателей. Грейс возилась с розами и напоминала одну из скульптур, что он видел в саду. Она стояла спиной, и на миг Майкл подумал, что она не шевельнется, словно ее зачем-то принесли сюда, разлучив с остальными, навечно окаменевшими женщинами. На ней было чайное платье в эдвардианском стиле: шелк, длинные рукава, воротник-стойка, лиф, расшитый цветами – воплощение невинности, – но внимание привлекли не ткань и не крой, а цвет: кремовый, почти белый, за которым ощущался едва уловимый внутренний изъян хозяйки. От негодования у Майкла невольно сжались кулаки.

– Ты в курсе, что неприлично заставлять гостей ждать? – спросил он, удивившись собственному небезразличию. Он-то намеревался сохранять спокойствие, неприступную холодность.

Грейс как ни в чем не бывало продолжила работу. Майкл скрестил дрожащие руки на груди. Грейс всегда была бледной и очень худой, сдержанной, отрешенной от мира, словно через прозрачные трубки из нее выкачали душу, но он находил в этом какой-то необъяснимый, особый шарм. Однако теперь, подойдя ближе, Майкл отметил, что в ней божественной искрой загорелся непривычный намек на жизнь: ресницы и брови потемнели, щеки слегка порозовели – она несомненно посвежела после смерти брата, словно его нерастраченная сила, подобно жидкости, перетекла из одного сосуда в другой – перетекла в оставшегося навеки одиноким близнеца.

– Давай повежливее. – Голос, что клинок, безжалостно отрезал каждое слово, выражая бесстрастностью куда больше, чем могли эмоции.

Она взяла лупу и, нагнувшись над бутоном, рассматривала его с интересом ювелира, подобно тому, как рассматривают редкий и очень драгоценный камень.

– Я не намерен провести тут вечность. Нас все ждут.

По спине пробежал холодок, когда он еще раз, но уже про себя, произнес это странное, такое неподходящее слово – нас.

Грейс положила лупу на столешницу, испещренную мелкими трещинками, и начала медленно стягивать рабочие перчатки.

– Сегодня отличная погода, не правда ли?

Их глаза встретились через зеленый сумрак впервые после похорон. Ее глаза. Там, в глубине, ничто не дрогнуло. С другими девушками он успешно играл в гляделки, вынуждая их трепетать, хихикать и заливаться краской, но Грейс знала, как заставить его моргнуть. Он пораженчески потупил взгляд в пол, ослепленный немым, но яростным напором, и невольно обратил внимание на ее обувь, которая удивительно контрастировала с легкостью платья, – кожаные ботинки, слишком теплые для лета, слишком грубые для женщины.

– У меня сейчас чертовски неподходящее настроение для светских бесед, – сказал он в сторону.

– Почему?

Он с силой сжал челюсти. Его обволакивало дурманом, затягивало в медленно застывающее вязкое болото. Растения шевелились, но в оранжерее не было и намека на ветер. Листья и бутоны смотрели с укором.

что уставились

– Недавно умер мой лучший друг.

– И мой брат.

Майкл снова осмелился взглянуть на нее и невольно вообразил, как они, запертые в запахах и цветах, спорят до хрипоты в попытке доказать, кто пострадал сильнее от смерти Фреда. Как ни крути, лишь родившись, Грейс обрела больше прав, однако он не уступил бы ей пальму первенства так легко.

– Кажется, я любила его больше, чем представляла.

– Я завидую твоей любви.

Она смотрела куда-то сквозь плющ, обвивший стеклянную стену с обратной стороны, а он – на нее. Внезапно его захлестнул пугающий резкий прилив дикого желания вжать ее в столешницу и разорвать на части среди благоухающей зелени.

Я хороший человек… Я хороший человек…

– Давай быстрее покончим с этим, – почти умоляюще произнес он, голос предательски захрипел.

– Этим?

– Празднованием. Не хотелось бы расстраивать планы Агнес, она и без того выглядит несчастной.

– Это была моя идея. – Признание произвело нужное впечатление – Майкл замер на несколько секунд.

– Еще скажи, что по собственному желанию включила меня в список гостей?

Молчаливое согласие, выраженное пристальным взглядом, привело его в еще большее замешательство.

– Почему?

– Он был твоим лучшим другом. Это что-то да значит.

– Бывшим другом.

– Не бывает бывших лучших друзей.

Она использовала запрещенный прием – внимательно слушала (это он усвоил давно – Грейс была из тех, кто слушал чутко, впитывая все, выжигая каждое слово в сознании, записывая, словно на кассету, – с такой не забалуешь), и он растерялся, надолго затих, чтобы не привести самого себя к положению, где каждый следующий ход невыгоден для него же. Цугцванг. Кажется, это так называется.

– Отмечать приближение смерти, – продолжила Грейс, – в этом есть какая-то абсурдная безысходность, почти как в религии.

Если бы Филипп Лидс услышал ее, то наверняка умер бы во второй раз, ведь подчинил религиозности свой дом и Лидс-холл, поддерживал в первозданном виде церковь на территории школы, развесил по коридорам картины с библейскими сюжетами. Истинный верующий. Он и выглядел так же. Непогрешимым. Святым.

– Твой отец выпорол бы за такие слова. – Майкл живо представил ее перед собой на коленях и до крови закусил щеку, чтобы затушить этот опасный, но такой восхитительный образ. Продолжать вести эту светскую беседу становилось все труднее и невыносимее, как засыпать с переполненным мочевым пузырем.

– Он предпочитал иные способы наказания, – ничуть не смутившись, ответила Грейс. Его кольнуло оттого, что он не смог ее ранить. – Он умер, зная, что в мое мировоззрение не вписывается идея существования Творца, создавшего нас по образу своему и подобию. Все не так. Люди придумали Бога, потому что боятся неизвестности.

– А ты не боишься?

– Все зависит от угла обзора. Какого цвета эта роза?

Майкл взглянул на цветок, потом на Грейс, а потом снова на цветок.

– В чем подвох?

Грейс молчала, и он, пожав плечами, дал очевидный обоим ответ:

– Красная.

– А если я скажу, что она белая?

– Я отвечу, что ты неправа.

Она отступила, позволив ему занять свое место. Снаружи лепестки в самом деле были алыми, но сердцевина полностью побелела, словно ее выкрасили, как в книге Кэрролла.

– Что с ней?

– Мутация. Она единственная из всех, с кем это произошло. Я хочу изучить ее.

Не будь Майкл так беспричинно зол и чудовищно возбужден, он сказал бы, что эта роза напоминает ему ее, и втайне он давно мечтал сорвать с нее все лепестки, чтобы посмотреть, из чего она сделана. Но не смел – как и у брата, у нее были шипы.

– Да, – неловко кивнул он, опершись на столешницу. – Отмечать приближение смерти – полнейший бред.

– Этого я не говорила.

– Разве?

– Например, мексиканцы считают смерть продолжением жизни в ином мире. Смерть – важный и ничуть не горький аспект их культуры. Они встречают мертвых с радостью.

– Поэтому ты в белом? Собираешься с радостью встречать мертвецов?

– Думаешь, сегодня мне это удастся?

Один из них стоял перед ней, но он посчитал лишней и постыдной такую степень откровенности.

– Я не мексиканец, – глупо сказал он.

– Ты ведь из Аризоны [14].

– Вы, англичане, такие чопорные, но порой ужасные невежи.

– А вы, американцы, – невежды. Чопорный и грубый – не антонимы.

– У меня английское образование, – запальчиво отозвался он и потер переносицу, вообще пожалев, что пришел сюда, что наговорил все это. Придурок, кретин, самонадеянный идиот… Холодность и отстраненность – только так он победит. Победит того, кто не соревнуется.

– До встречи с тобой Фред презирал американцев, – продолжала Грейс с ее мертвецки спокойной интонацией, – считал их дикарями: шумными, назойливыми, не отличающимися вкусом и манерами, а американское деланое дружелюбие его и вовсе сердило – открытость претила ему в людях. На умном лице, говорил он, улыбки, как правило, не бывает.

– Моя мама из Беркшира.

– Что ж, повезло.

Грейс стала на носочки, прогнулась вперед – все движения преисполнены плавности и грации – и отставила горшок с розой к окну. Подол платья качнулся, открыв взору Майкла белизну ее ног, совсем немного, лишь пару дюймов над ботинками, но даже этого хватило, чтобы внутри у него все сладостно стянуло.

Согласно европейским нормам приличия прошлых веков подол платья закрывал женские ноги, оставляя на виду только обувь. Во избежание конфуза и позора женщины, помимо длинных платьев, носили ботинки, закрывающие лодыжки, пряча все, что каким-либо образом будоражило мужские сердца и души. Майкл высмеивал эти пуританские, ханжеские взгляды, не понимая, насколько отчаявшимся и сумасшедшим должен быть мужчина, чтобы возжелать женщину и оказаться в ее власти, увидев лишь кожу ее ног, но теперь смех внутри него утих. Не осталось даже эха. Он невольно представил, как обхватывает ноги Грейс и поднимается выше, юбка с шорохом скользит вверх, собираясь вокруг него пеной. Он смочил сухие губы, прогоняя это неуместное, но такое будоражащее видение.

Роза! Смотри на розу, сказал он себе. Может, Грейс накроет ее стеклянным куполом, как в сказке? Она этого не сделала. Ей самой тоже нужен купол. Он бы хотел, чтобы она была спрятана под куполом – вся она, целиком и полностью. Чтобы никто, кроме него, не касался ее.

– Фред говорил тебе об этом?

Он совершенно выпал из реальности, несколько секунд не отводил взгляда от ее губ, робко поджимая собственные.

– Ты… ты последний человек на земле, с которым я хочу это обсуждать.

– Понимаю, – ответила она так, будто в самом деле понимала.

Его щеки предательски обожгла кровь. Он опьянел от ее взгляда, голоса, запаха – запаха леса. Был обвит ее паутиной, бесповоротно очарован и околдован. Сердце неистово колотилось. В тщетной попытке спастись он отступил, и непослушный луч солнца, проникнув в бездонный мрак через стеклянную крышу, ударил ему прямо в глаз.

– Да, – поморщился он, – сегодня отвратительно хорошая погода.

– И у меня сегодня день рождения.

– Что ж, с днем рождения.

Младенец

С той ночи, когда ослепительные изломанные полосы едва не разорвали небо в клочья, когда мир Майкла раскололся надвое, приобретя четкую границу До и После, прошла вечность – все припылилось однообразием будней. Пролетела череда завтраков и ужинов, солнечных и пасмурных дней, ореховых трюфелей и пресной овсянки, периодов затишья и наказаний, прежде чем живот мамы раздулся до таких размеров, что скрывать новость не было никакого смысла – она ждала ребенка. Он хочет продолжаться, услышал как-то Майкл на кухне шепоток прислуги. Он все крутил фразу в голове, да так и не понял, о чем шла речь. Больше походило на то, что продолжаться и шириться хотела Кэтрин: внутри нее рос надувной шар. Ждет ребенка. Это как? Его доставят по почте? По морю или по воздуху? А если не понравится, можно вернуть? Странные эти взрослые. Мама же нигде не сидела и ничего не ожидала, как и прежде удовлетворяя все порывы отца, тщетно пытаясь унять его жестокий нрав, а в перерывах все так же вела бессмысленные беседы с такими же богатыми дамами, прикрываясь то блюдечками и чашками с золотыми ободками, то платьями, то книгами. Женщины любили щипать Майкла за щечки, ворошить его волосы, угощать десертами и приговаривать: какой же красивый мальчик! – и впиваться длинными наманикюренными коготками в его щеки.

– Извини, Эдмунд, – уже более серьезным голосом говорила тетя. – Не хочу тебя обижать, но твой младший брат – это что-то с чем-то. Ты у нас что-то с чем-то, да? – пролепетала она и уже по-взрослому продолжила: – Тебе будет ох как непросто, когда он подрастет и начнет разбивать девичьи сердца. Боже, какие глаза!

Воспользовавшись благосклонностью восторженной дамы, Майкл стянул кексик, который давно подмигивал ему шоколадной начинкой с ее тарелки.

– Как замечательно, что у вас будет малыш. Какая сладкоежка, вы посмотрите! – хохотнула она, глядя на то, как Майкл, точно хомяк, запихал выпечку за щеки. – Кушай, дорогой, кушай! Хочешь еще? – Она всучила ему еще один.

Молодые и не очень тети приходили от него в безудержный восторг, но все же что-то шло не так. Майклу исполнилось пять лет, а между пятью и четырьмя – целый океан. Он перестал быть тем малышом, каждый шаг и слово которого вызывали аплодисменты и улыбки. Они сменились на восторженные комплименты незнакомцев и равнодушие матери. Она больше не читала ему, позволив положить голову к себе на грудь (он любил, когда слова шли из глубины, из самого сердца), не бежала к нему по первому зову и сердилась, когда он громко плакал, разодрав коленку. Детство безвозвратно ушло, что-то слегка пошатнулось, когда он произнес первое слово, и навеки изменилось, когда он начал осваивать предложения: требования отца становились слишком жесткими, а главное, он терял внимание матери – оно могло достаться кому-то другому…

Трагедия разразилась внезапно. Живот мамы так распух, что казалось, ее разрывает изнутри. Эд говорил, что это естественный ход вещей, – он читал об этом в книгах, но Майкл был не способен постичь эту жизненную ветвь и лишь с нетерпением ждал, когда она вернется, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Все было в порядке, но теперь в доме стало на одну Кэтрин больше. Ее имя сразу же исковеркали, придумав сокращения и прозвища. Какой смысл повторяться в именах, если это вызывает такую путаницу? Порой взрослые совершенно не понимают, что делают.

Джейсон ни разу не взял дочь на руки. Разочарование в ее появлении тянулось шлейфом за разочарованием, которое он испытывал по отношению к Майклу, но все же было несравнимо с ним, ведь Кэти, которая на всех УЗИ казалась мальчиком, родилась девочкой – а это та еще печаль. Третий ребенок. Им нужен третий ребенок. Мальчик. И, конечно же, достаточно мужественный, умный, смелый, деятельный и сильный, как отец. Собственно, такой молодой человек уже жил в доме – двенадцатилетний Эдмунд Парсонс соответствовал всем требованиям отчима, но из-за отсутствия кровного родства Джейсон безжалостно смел его фигуру с доски потенциальных наследников.

Кэтрин тяжело перенесла роды, с многочисленными разрывами и обострениями заболеваний, – о следующем ребенке в ближайшие годы не может быть и речи. Джейсон отгородился от жены, переселив ее в дальнюю спальню для гостей, спрятав измученную и резко осунувшуюся, точно узницу концлагеря, женщину подальше от гостиной, где ненароком ее могли увидеть люди, на которых во что бы то ни стало нужно произвести хорошее впечатление. И он хотел его производить, но мнимые приличия, деньги и связи проигрывали жестокой натуре, и пока Кэтрин мучилась болями во мраке одинокой спальни, выбирал окольные пути, проводя свободное время с другими, более молодыми женщинами. В их компании Джейсон выжидал, когда Кэтрин, подобно солдату, вернется на передовую, чтобы как следует исполнить свое главное предназначение.

– Она милая, – шепнул Эдмунд, нависнув над кроваткой.

Девочка точно с первого дня поняла, в какой семье родилась, и поэтому почти не плакала, пытаясь не докучать отцу, который возненавидел ее, не успев узнать. Майкл глядел на малышку через перила кроватки как на неизвестную зверушку в клетке: сосредоточенно и озадаченно. Его длинные ресницы подрагивали.

– Хочешь посмотреть поближе? – спросил Эд.

Майкл качнул головой, но под настойчивым взглядом брата все же сдался. Эд придвинул голубое кресло вплотную к кроватке, Майкл забрался на него и уставился на младенца с видом признанного ученого, исследовавшего неопознанный объект. Да, ее звали Кэтрин, но он никогда не называл ее так, даже про себя. В его жизни была всего одна Кэтрин, к которой он стремился.

Он оперся на перила и нагнулся ниже, и девочка, почувствовав его присутствие, распахнула глаза, вобравшие в себя цвет неба. Она открыла ротик, и Майкл замер, решив, что она сейчас закричит или заплачет. В те редкие минуты, когда она все же хныкала, он вспоминал или, скорее, додумывал собственную младенческую беспомощность: как спал целыми днями, а когда открывал глаза, его приветствовало бескровное лицо матери, и он мечтал вернуть то беззаботное время, когда она прислушивалась к каждому его вздоху.

Малышка не издала ни звука, и он коснулся ее мягкой розовой щечки, нежной, словно крыло бабочки. Девочка подняла ручонку и схватила его за палец, сама того не ведая, погубив братскую ревность и предвзятость младенческой непосредственностью. Майкл онемел, он и не представлял, что это существо способно совершать такие фокусы. Кэти растянула рот в беззубой улыбке, и Майкл, окончательно растаяв, робко улыбнулся в ответ.

5

Миссис Парсонс привлекла всеобщее внимание деликатным покашливанием, прервав неловкую затянувшуюся тишину, разрезаемую лишь скрежетом столовых приборов.

– Раз все собрались, полагаю, я могу вручить имениннице подарок.

Кэти выпрямилась струной в ожидании, не сводя блестящего, полного симпатии и почтения взгляда с Грейс, пока та в манере неприлично богатой вдовы разворачивала подарочную упаковку, в которой нашла футляр в темно-синем бархате.

– Тебе нравится? – поинтересовалась Кэти.

Впервые за долгое время уголки рта Грейс приподнялись, впрочем, она быстро оставила попытку улыбнуться.

– Спасибо. Очень красиво.

Майкл, подобно сестре, не сводил с Грейс глаз, тщетно ожидая ошибки, которой стал бы ее восторг. Если бы только она захотела надеть колье на себя и весь вечер напрашивалась на комплименты, у него наконец-то появился бы веский повод перестать метаться между злобой и очарованностью, в котором он отчаянно нуждался, ведь вопреки желанию неизбежно тянулся к благосклонности, симпатии и страсти, давно переросшим в одержимость. Он страдал от одержимости ею несколько долгих лет, пока был учеником Лидс-холла, болел ею: тосковал, иссыхал, мучился, раз за разом искал ее силуэт в длинных коридорах, ее глаза – в мрачных читальных залах, ее запах – в освещенных солнцем лекториях, но увлекаясь ею, боготворя ее, он предавал память о Фреде, заботившемся о сестре с преданностью религиозного фанатика.

Все рухнуло, задев Майкла осколками, – Грейс не подпитала его мнимой ненависти, выученно поблагодарила Кэтрин, передала футляр прислуге и больше о нем не вспоминала, оставшись холодной, как ледышка, и гордой, как принцесса [15].

что с ней черт возьми такое

Даже Фред любил дорогие вещицы – он был с детства ими окружен. Разве она жила не так же?

она не фред

Но ее умные, всезнающие и внимательные глаза, до прозрачности белая кожа, вьющаяся осень в волосах, манера держаться, осанка, голос – на всем расплывалась уродливым пятном смерть Фредерика, все в ней сквозило дыханием потери, и Майкл с трудом натягивал маску притворного спокойствия, сидя за столом с мертвецом, восставшим из могилы.

Его тело било судорогой, нетерпение и тоска нарастали. Он буквально закипал, закусывая щеки и губы, сминая скатерть и жестоко расправляясь с мясом – приборы так и скрипели, – пока женщины вели бессмысленные вежливые беседы, которые ведут лишь люди, не имеющие ничего общего. Призраки прошлого проникали в каждое слово, как ядовитый вездесущий газ.

– Может быть, зажжем свечи на торте? – предложила Кэтрин, когда десерт внесли в столовую.

– Или поедем на кладбище и откопаем Фреда, – отозвался Майкл, окончательно разняв мертвую хватку приличия, и намеренным резким жестом бросил приборы в тарелку. Внутри все зудело, и он, забыв обо всех обещаниях, которые давал брату, матери и себе самому, вскочил из-за стола. – Ему-то там тоже наверняка невесело.

Миссис Парсонс полоснула его «что ты творишь» взглядом.

– Прекрати вести себя как ребенок.

– Это вы как дети притворяетесь, что кто-то нуждается в этом лицемерном праздновании, пока он гниет там.

– Сейчас же сядь и извинись перед Грейс.

– Кэтрин, для начала всем нужно успокоиться, – миротворчески отметила Агнес.

– Мы спокойны, и Майкл тоже спокойно вернется на место и извинится, как и подобает настоящему джентльмену.

– И не подумаю. – Его кулаки сжались сильнее, и он был так беспричинно зол, напряжен, заряжен, как оголенный провод, что мог пустить их в дело. – Он же перед тобой не извиняется.

Лицо Кэтрин обратилось в пепельно-серую маску без деталей в виде губ и носа, остались лишь глаза, и там, в их глубине, вспыхнула цветом боль и ненависть. Ненависть к неудержимой натуре Майкла, так походившей на ту, что была у его отца. Кэти покорно опустила глаза, сцепив пальцы под столом. И только Грейс Лидс, ни капли не тронутая внезапной вспышкой гнева, изучала Майкла внимательным, пристально‐покойным взглядом. Казалось, еще минута, и она достанет из-под стола лупу и направит на него.

Мутация. Она единственная из всех, с кем это произошло.

Майкл вылетел из столовой в спешке, которую едва ли встретишь за пределами отделения скорой помощи.

Забота

От твида и старой роскоши щипало в носу – все было пропитано пылью. Туманный Альбион не поддавался пониманию Эда, как и пониманию Джейсона, который настоял на переезде, чтобы занять пост в главном филиале табачной компании в Лондоне – официальная версия для прессы. На самом деле Джейсон бежал из Америки стирая ноги в кровь из-за разногласий с отцом, что был подобен Кроносу [16], пожиравшему своих детей. Джейсон, пережеванный и выплюнутый, сломленный и разорванный в клочья, все же выжил и в попытке окончательно не потерять расположение отца и его деньги – предпочел переплыть океан. Будучи взрослым, он всеми силами отрицал собственное незнание, бессилие и поражение, пренебрегал неудачами, пользуясь главным американским принципом: «Притворяйся, пока это не станет правдой». Стоит отметить, в притворстве он преуспел.

Первым ростком новой жизни пробился классический английский дом, окруженный дикой природой, которую с удовольствием изучали дети, впрочем, гулять по лесу и купаться в озере без присмотра им запретили. Имение старший Парсонс приобрел у разорившегося по глупости и беспечности титулованного англичанина, готового продать землю практически за бесценок. Джейсон перекроил все по не отличающемуся изысканностью вкусу – наичуднейший дом, этакий архитектурный монстр Франкенштейна – с эркерными окнами и вальмовой крышей (стандартно английский) снаружи и замысловатый и экстравагантный (стандартно американский) внутри – такой же, как и хозяин, изнемогающий от противоречий и дисгармонии. Со временем игра в роскошь, собственная значимость вдали от могущественного отца и мнимая, но упоительная принадлежность к высшему английскому обществу так увлекли Джейсона, что он провалился в яму сладостных иллюзий, откуда видел мир под редким, удобным лишь ему углом. Монумент американской вычурности утонул в неотступном океане английских традиций и правил, породив не самую удачную, но старательную репродукцию англичанина. Джейсон тщательно перенимал английские интонации и культурные традиции, спуская баснословные суммы на правильную одежду и обустройство дома. Именно поэтому – назло отцу – Майкл с упорством и стойкостью культивировал и приумножал в себе все американское, увлекаясь настолько, что порой становился похожим на безграмотного жителя американской глубинки.

Пририсовав своей карикатуре забавные усики, Майкл повернул блокнот и показал ее Эду, вызвав у него одобрительный смешок. Желая получить еще больше внимания, Майкл вскочил с кровати, для пущего эффекта выпятил живот и зашагал по комнате, переминаясь с ноги на ногу, изображая их экономку Дорис.

– Овсянка, сэр, – пародировал он ее британский акцент и тяжелую походку.

– У тебя хорошо выходит, – признал брат, еще раз взглянув на рисунок.

В раннем детстве Майкл рисовал так же, как и все дети, но стремление к одиночеству и уединенности, безразличие родителей и поддержка Эда подарили ему время и силы, которые вкупе со старанием и упорством проросли умением: его рисунки обратились в осмысленные картины, отличавшиеся не профессионализмом – пока нет, – но невольным пониманием, чувством цвета и композиции. В тщедушном тельце мальчишки разгоралась искра бессмертного гения.

Майкл продолжал шествие, проводя шутливую лекцию о полезности чая, и так увлекся, что не заметил мать, тенью замершую в проеме.

– Что тут происходит? – спросила она, сведя брови к переносице и скрестив руки на груди.

– Это же Дорис.

– Вот как? – Морщины сильнее залегли у нее на лбу, и Майкл понял, что его выступление не пришлось ей по душе, – выпрямился и плюхнулся на кровать, подтянув к животу подушку.

– А если бы кто-то решил изобразить тебя и твой акцент, как бы тебе это понравилось?

Майкл будто безразлично пожал плечами, но лицо побелело в пристыженности. Кэтрин прошла в комнату, стуча каблуками в тишине, и изучила карикатуру: плотная дама, какой и была Дорис, в переднике, верхом на метле, а в кружочке, как в комиксах, написано: «Овсянка, сээээр». Уголки рта Кэтрин опустились, губы дрогнули.

– Я знаю, вам трудно привыкнуть к этому месту, – сказала она, кинув блокнот на кровать, – но теперь это наш дом. Эта страна – моя родина, высмеивая этих людей и их привычки, вы высмеиваете и меня.

– Он высмеивал Дорис, а не англичан, – со взрослой холодностью заметил Эд.

– Ты считаешь правильным высмеивать людей?

– Считаю, что в моей комнате он вправе делать все, что не обижает ее хозяина.

– Тебя это не обижает?

– Ни капли. У Майкла талант. Ты бы тоже это заметила, не будь так сосредоточена на самой себе.

Кэтрин покинула спальню в презрительном безмолвии – стук каблуков затихал в глубине коридора, звуча как маленькие пощечины, но Эд как ни в чем не бывало уставился в «Повелителя мух», глаза забегали по строчкам. Майкл толком не понял, что случилось, Эд и мама никогда не переходили на крик, но в их беседах всегда было что-то неприятное, что-то тревожное.

– Можешь нарисовать еще кого-нибудь. Садовника.

– Что-то не хочется…

Майкл с остервенением, которое вспыхивало в нем так же резко, как затухало, вырвал рисунок, смял в комок и кинул в угол комнаты, а после притянул к себе вторую подушку и схватился за них, как за спасательные круги.

– С каждым днем ненавижу ее все больше, – процедил он.

– Маму или Англию?

– Обеих.

И пока в доме царило молчаливое военное положение, Кэти вступила в тот возраст, когда интерес вызывало все на свете, а в их новом доме и за его пределами было на что посмотреть, в отличие от шума города с его одинаковыми зеркальными коробками. С тех пор как Кэти научилась ходить, ее любимой игрушкой стал сачок, она хваталась за ручку и носилась по заднему двору, крича, визжа и заливисто смеясь. Бабочки приводили ее в неописуемый восторг, и когда они попадались в сачок, Кэти внимательно рассматривала их крылышки и просила Эда сфотографировать, а потом они торжественно отпускали пленниц на волю.

В конце лета Кэти так же беззаботно бегала за бабочками, в то время как Майкл совершенно потерял сон и покой. Джейсон решил отправить пасынка в школу-пансион и на учебу не поскупился, выбрав одно из самых престижных учебных заведений Англии – Лидс-холл. В будущем Джейсон собирался отдать туда и родных детей, в том числе и правильного наследника, на появление которого все еще надеялся.

Майкл с подчеркнутым пренебрежением рассматривал буклет школы, где все ученики носили форму по уставу: пиджаки с золотыми нашивками, полосатые галстуки, дурацкие шляпы с крошечными полями («Это канотье», – поправлял его Эд, но, как ни назови, дурацкими они быть не переставали). Прописали даже длину носков – ни лазейки для полета фантазии! Этого Майкл не слышал, но наверняка все эти павлины еще и изъяснялись со своим принятым произношением [17].

– Я буду приезжать. Обещаю. – Эд ткнул пальцем в текст. – Учебный год – это всего три триместра, а между ними каникулы, – сказал он, сжав плечо брата, но Майкл сбросил руку и разорвал буклет – кусочки снегопадом приземлились на траву.

– Слушай, я знаю, что ты злишься, но в этом нет моей вины.

Весь мир восстал против Майкла: яркое небо резало глаза, в траве истошно гудели кузнечики, в рот норовили залететь мошки, испещренные ссадинами ноги кусали муравьи, и он с неоправданной злобой сбивал их с себя.

– Я приеду на Рождество…

– Сейчас август! – выпалил он, карие глаза недобро вспыхнули.

– Я приеду на Рождество на две недели, – настаивал Эд.

– Ты хочешь этого?

– Уехать?

В уголках теплых глаз Майкла предательски блеснули слезы, и летняя краснота, подернутая пеленой, дрожала и плыла, окончательно теряя очертания. Даже под веками было не спрятаться – солнце выжигало светом картинки неприглядного будущего, в котором Эд навеки покидает дом и находит друзей среди толпы кровавых костюмов.

– Я совру, если скажу, что не хочу, – начал Эд с присущей ему спокойной мудростью, – я бы очень хотел взять тебя с собой. И Кэти тоже. – Он повернул золотистую голову. На небе ни облачка, в жизни ничего не подозревающей Кэти – тоже.

– Я… я не понимаю, что делать, – едва не плача, признался Майкл, взглянув на Кэти – ее вьющиеся волосы, собранные в хвостики, пружинили при малейшем движении.

Эд тяжело выдохнул и положил руку на плечо брата.

– Когда я уеду, ты займешь мое место.

– Но я…

Эд наставительно поднял палец, совсем как взрослый, и Майкл тут же утих.

– Когда я уеду, ты станешь старшим братом, на которого Кэти сможет положиться, будешь помогать ей и заботиться о ней, оберегать и подставляться под удар, чтобы ей не пришлось.

– Я не такой умный, как ты. Я вообще ничего не знаю, – возразил Майкл, впившись в колено грязными ногтями.

– Ты все знаешь. Мы столько лет это проходили. Все здесь, – коснулся он его лба, – и тут, – спустился к груди, к месту, где билось небольшое испуганное сердце. – Самое главное – оставаться хорошим человеком…

– Но почему я?

Эд едва заметно улыбнулся – это была улыбка щемящей печали, – обратив взор на сестру, а потом уже серьезно – на брата, который все еще был ребенком, нуждающимся в заботе и защите точно так же, как малышка Кэти.

– Потому что, кроме тебя, никто не станет.

6

Агнес провела Генри Стайна по главному корпусу Лидс-холла, что местные обитатели называли Тронным залом Артура, показала большую и малую библиотеки с редкими собраниями сочинений Шекспира, Диккенса и Стивенсона, актовый зал со старинными фресками, лектории, лаборатории, классы и комнаты отдыха. Последним пунктом в программе значился корпус для старших девочек, где когда-то жила Мэри Крэйн. Агнес остановилась у очередной массивной двери, отыскала в связке ключей нужный и, повернув в скважине, открыла.

– Прошу, – сказала она, пропуская Генри вперед.

В этой комнате, как и во всех остальных, не было ничего явно свидетельствующего об обеспеченности учеников и их родителей, но она производила приятное, благостное впечатление – спокойствие нарушали только пляшущие в воздухе частички пыли и солнечный свет, растянувшийся прямоугольниками по полу и стенам. Мэри пропала совсем недавно, а вещи уже покрыл такой слой пыли, словно она покинула школу несколько лет назад.

– Похоже, здесь давненько не прибирались, – отметил Генри, со скрипом надев виниловые перчатки.

– Когда Мэри исчезла, полиция провела обыск, больше никто не заходил. Мы будем держать комнату запертой, пока Мэри не найдут.

Генри присел на корточки у стола и выдвинул каждый ящик один за другим.

– И каков был их вердикт?

Агнес прошла в комнату, приглушенный стук ее каблуков одиноко отскакивал от стен. Генри обернулся, и его взгляд невольно задержался на ее щиколотках.

– Они сняли отпечатки пальцев с мебели и ручки двери, но нашли только отпечатки самой Мэри и ее соседок, которые обнаружили пропажу.

В ящиках стола покоились привычные атрибуты ученической жизни: конспекты, учебники, пенал, закладки, листки с карандашными зарисовками и акварельные краски. В потрепанной временем и частыми перечитываниями «Джейн Эйр» Генри нашел выцветшую ромашку – заботливо высушенная, она походила на раздавленное насекомое.

– Что в итоге? – спросил Стайн, выпрямившись и проследовав к кровати. – Что сейчас делает полиция?

– Эти делом занимается детектив Инейн. Приходит каждую неделю, задает одни и те же вопросы – как по мне, видимость работы.

В ящике прикроватного столика лежали не менее ожидаемые предметы: зеркало, расческа, платок и резинки для волос.

– Инейн, значит?

– Он знает, что теперь вы тоже занимаетесь этим делом?

– Думаете, стоит посвятить его в это?

– Возможно, он знает больше, чем говорит мне.

Генри покачал головой, снисходительно улыбнувшись уголком губ.

– Все работает иначе: обычно полиция знает даже меньше, чем говорит.

Он задержал взгляд на окне: чаща Лидсов в ее диком, нетронутом великолепии.

– Школа охраняется?

– Территория ограждена по периметру, вход только по пропускам. В обязанности наших смотрителей входит, помимо прочего, ночной обход территории. Управляющие присматривают за порядком в корпусах.

– И в ночь бала?

– Конечно.

– Камеры?

– Только на входе, у главных ворот, но они не зафиксировали ничего необычного. Филипп был против, да и родители считают, что внутри не должно быть подобной слежки.

– Великолепно, – отозвался Генри, не потрудившись скрыть едкий сарказм.

– В каждом корпусе поддержанием порядка занимается управляющий и дежурные ученики, – парировала Агнес. – Таким образом мы воспитываем в детях ответственность.

– И что ваш управляющий говорит о той ночи?

– Не он – она. Миссис Таррел утверждает, что все проверила – в Будуаре Элеонор все было спокойно.

– Где, простите?

– Жилой корпус для старших девочек. Порой мы так его называем.

Генри с комичной снисходительностью покачал головой, мол, ох уж эти богачи.

– Похоже, он точно знал время, – подытожил наконец он.

– Извините, о чем вы?

– Преступник точно знал время, когда совершаются обходы, – уже в полный голос сказал он. – Отлично знаком с местностью. Будуарами Элеонор и всем остальным… Ночью ворота ведь были заперты?

– Да.

– То есть, чтобы покинуть территорию ночью, нужно перелезть через забор, сломать замок ворот или…

– Пройти через лес.

– Его обыскали?

– Да, сначала мы обыскали его своими силами – решили, что Мэри забрела в лес и потерялась. Вход туда запрещен и карается отстранением от занятий, а порой и исключением, о чем я говорю всем родителям и детям, когда они только приезжают на обзорную экскурсию, но это не всех останавливает…

– Оградили бы забором – и все.

– Чаща видна из всех окон, ограждение создало бы впечатление тюрьмы.

– По крайней мере, ей можно было бы придумать красивое название, – не без шутки отметил Генри.

– В любом случае Фред настаивал, что Мэри не пошла бы сама, и я тоже так думаю, поэтому мы и вызвали полицию. Впрочем, когда они захотели войти, чаща… противилась.

Генри сморщил лоб.

– Как это?

– Поисковые собаки странно себя вели, их словно что-то сбивало. Мы думаем, все дело в ядовитых растениях – чаща кишит ими.

– Кто-нибудь из детей вызвался помочь?

– Да, всех учеников очень взволновал этот случай. Многие остались, чтобы принять участие в поисках.

– Помните всех поименно?

Складка у нее на лбу выдавала обеспокоенность не только за мертвых, но и за еще живых учеников.

– Составьте список. Преступники часто возвращаются на место преступления.

Агнес уязвленно подобралась, выпрямив спину.

– Прошу, мистер Стайн, не называйте моих воспитанников преступниками.

– Ах, вон оно что? Так вам название не по душе? А как насчет Джека Гриффина [18] или Гая Фокса? [19] Достаточно иносказательно? Как еще прикажете их называть, мисс Лидс? Не думаете же вы, что Мэри испарилась по взмаху волшебной палочки?

– Я заинтересована в раскрытии этого дела так же, как и вы.

– Кто обнаружил пропажу? – Он так резко вернул деловой тон, точно захлопнул дверь у нее перед носом – дверь в его истинное я, – что она невольно отступила.

– Фред, мой племянник. В день отъезда он пришел попрощаться, но, так и не дождавшись ее, попросил управляющую, миссис Таррел, подняться к ней в комнату. Они с Мэри были… друзьями.

– Друзьями?

– Они встречались, но я не знаю деталей. Мы никогда не говорили об этом, он не любил рассказывать о своей личной жизни, и я уважала его границы. Ее исчезновение подкосило его. – С ее лица сошли краски, но она возместила эту потерю, поддав в голос силы: – Я составлю список, если вам угодно, мистер Стайн. Но знайте, что я не позволила ни одному ученику выйти в лес. Они принимали участие в обыске только на территории кампуса.

– Почему же? Разве это был бы не отличный урок для их ответственности? – съязвил он, но на этот раз Агнес и бровью не повела.

– Чаща Лидсов – священное место для нашей семьи, но оно опасно. Никаких правил, никакой логики – в него невозможно просто так войти и затем выйти. Мне пришлось сопровождать поисковую группу полицейских, и все равно несколько из них потерялись.

– Кто еще знаете эти места?

– Отец учил нас этому с братом, а Филипп, в свою очередь, учил своих детей.

– И Грейс знает. Кто еще?

Агнес свела брови к переносице.

– К чему вы клоните?

– Мисс Лидс, вы ведь не глупы. Если Мэри или тот, кто похитил ее, не открывал ворота, то ушел через лес.

Казалось, в этот миг даже ее рыжие волосы утратили цвет.

– Вы довольно сильно сужаете круг подозреваемых.

– Это моя работа. Ну так что, кто еще знает чащу?

– Я и Грейс, – ответила она не без ощутимого воинственного напора. – Как теперь будете сужать ваш и без того небольшой круг? – Ее челюсти судорожно сжались, и, не будь у Генри совершенно никакого представления о том, кто такая эта женщина, он счел бы это подозрительным.

– Хорошо, я задам вопрос иначе. Кто еще знал чащу? – Он сделал акцент на слове «знал».

– Мой брат, мой племянник и еще десятки мертвых Лидсов.

– Не такой уж узкий круг, верно?

– Только не говорите, что верите, будто нам явилась тень отца Гамлета.

– Зачем же? У каждого из них наверняка были близкие, с кем они могли поделиться тайной чащи.

– Нет никакой тайны. Единственная из них давно не тайна: после Первой мировой в сердце леса построили фамильный склеп.

– Почему там?

– Моя прапрабабушка мечтала, чтобы ее похоронили со всеми украшениями, которые были ей дороги, и ее муж, наш с Филиппом прапрадед, был намерен исполнить ее волю, но опасался, что нечистые на руку люди попытаются посягнуть на содержимое могилы, тогда он возвел в ее честь склеп, а чащу превратил в огромный лабиринт, смертельную ловушку. С тех пор до начала Второй мировой там хоронили всех Лидсов.

– Почему только до Второй?

– Он сильно пострадал во время военных действий. Его восстановили, но решили, что это не лучшее место для захоронения: мрак, плесень, да и добираться неудобно.

– Вы были там с полицией?

– Ничего не нашли.

Генри умолк в попытке совладать с грузом неудачи – очередная ниточка надежды оборвана.

– Я могу поговорить с Грейс? – спросил он, не без труда перебрав в голове немногочисленные варианты.

– Зачем? Она не знает ничего такого, чего не знала бы я.

– Понимаю, вы пытаетесь ее защитить, но ей ничего не грозит, я просто хочу побеседовать.

– Она не станет говорить. С тех пор как умер Фредерик, она даже мне едва пару слов сказала.

– Что ж, с этим мы повременим, но на список я бы взглянул.

– Сейчас каникулы, все ученики разъехались по домам.

– Значит, придется их побеспокоить.

Генри продолжил обыск: залез под кровать, проверил под матрасом – лишь мрак, пыль и неприметные отголоски жизни, которую ведут девочки-подростки в частных заведениях, подобных Лидс-холлу. Мэри расчесывалась гребнем, писала старомодным почерком с завитушками, читала готические новеллы, классическую поэзию и романы нравов; на ее полках пылились потрепанные томики Шекспира, Диккенса, Остин, Бронте, путеводитель по изобразительному искусству девятнадцатого века и учебник по мировой истории. Внимание Генри привлекло «Преступление и наказание» – единственная новая книга, впечатляющий образчик достижений книгоиздания в коже.

– Что скажете? – Он повернул ее лицом к Агнес.

– Очень редкое издание. Должно быть, стоит целое состояние, – отметила она.

Генри открыл книгу, ощутив сухими пальцами гладкость и холод мелованных листов. Ни подписей, ни закладок – ничего подозрительного, кроме стоимости.

– Может быть, ее подарил Фредерик? – предположила Агнес.

– Вам лучше знать.

Стайн вернул роман на место, сделав мысленную пометку.

Открыл шкаф, где пустые вешалки отозвались лязгом на железной штанге. Заняты лишь одни плечики – форма: галстук, перекинутый через крючок, темно-красный пиджак с эмблемой школы – дубом, глубоко пустившим корни, – белая хлопковая блузка и серая юбка. Генри прощупал карманы пиджака, в одном из них прятался какой-то продолговатый твердый предмет: зажигалка с гравировкой обнаженного мужчины, держащего собственную отрубленную голову, – изображение походило на иллюстрацию из книги.

– Мэри курила?

– На кампусе запрещено курение и распитие спиртных напитков, – сказала Агнес непривычно строгим тоном, точно самого Генри с сигаретой за углом поймала.

Стайн посмотрел на нее исподлобья взглядом «давайте не пороть чушь».

– Я не знаю, – уже своим голосом ответила Агнес. – Я никогда не ловила ее за этим и никогда не слышала, чтобы от нее пахло табаком.

На дне пылился небольшой потертый чемодан – одежда. Значит, на каникулы Мэри собиралась вернуться в Йоркшир, в родительский дом. Генри обыскал полки в шкафу и все ящики стола, но сигарет не нашел.

Мэри получила грант на обучение в одной из самых престижных школ Англии, вырвавшись из захолустья, в котором жила с родителями, младшими братьями и сестрами, днями и ночами корпела над учебниками, и эта зажигалка – вспышка бунтарской натуры – выросла, словно кактус посреди цветущего яблоневого сада. Генри покрутил ее в руках, еще раз присмотрелся – кому понравится видеть такую жуткую вещицу перед тем, как прикурить, чтобы расслабиться.

– Бессмыслица какая-то, – пробубнил он.

– Это иллюстрация Гюстава Доре к «Божественной комедии», – профессорски отчеканила Агнес, заглянув через его плечо.

В дверь постучали. Генри живо обернул зажигалку платком и сунул ее в карман: неотчетливое – он не знал, что будет с ней делать, – но необходимое действие. В комнату вошла полная женщина в старомодных туфлях на низком каблуке и деловом твидовом костюме в гусиную лапку, кирпично-бордовый цвет которого сильно старил ее, подчеркивая морщины на уже немолодом, но приятном лице.

– Мисс Лидс, к вам детектив Инейн. Я просила его подождать, но…

Не позволив договорить, Инейн, точнее, сначала его живот, нависший над ремнем, вошел в комнату. Голубые глазки блестели на невыразительном лице.

– Добрый день, мистер Инейн, – нарочито вежливо сказала Агнес. – Все в порядке, Кара, – кивнула она секретарю, и та молча удалилась.

Инейн с видом хозяина жизни почесал усы и оглядел комнату и присутствующих, словно они заявились без предупреждения в его загородный дом посреди отпуска. Остановился у изножья кровати.

– Детектив.

– Детектив Томас Инейн, – дополнил он. – А вы, должно быть, Генри Стайн? – Он просканировал его взглядом с прищуром.

– Так и есть. Я здесь по поручению семьи Мэри.

– Странно, что никто из семьи Мэри не приехал сам и не поучаствовал в ее поисках, когда нам нужны были люди.

– Для этого я и прибыл.

– Полиция Суррея справится без помощи частных агентов.

– Неужели? И на каком же этапе находится расследование? Лицезрения?

Инейн поджал губы, сунул руки в карманы пиджака и шагнул ближе.

– Поверьте, мистер Стайн, мы сделали все – и я имею это в виду – все, что было в наших силах, и я склонен верить, что криминала здесь нет. Мы провели обыск, опросили учеников, сняли пальчики, битую неделю рыскали по лесам и окрестностям – ничего. В комнате все на местах – ни следов крови, ни борьбы, к тому же в тот вечер одна из учениц видела, как Мэри в одиночестве и по собственной воле покидала Будуар… этот… как его… – Он нетерпеливо защелкал пальцами.

– Элеонор, – подсказала Агнес.

– Вот-вот, именно, – кивнул Инейн. – Девчонка ушла своим ходом, воспользовалась возможностью, под шумок, как говорится.

Генри почувствовал, как его невозмутимость дала трещину, казалось, еще минута, и он познакомит Инейна со своими кулаками.

– Она сбежала, – продолжил детектив. – А что вы хотели? Тут вечные занятия, умные книги, дети из обеспеченных семей с совершенно иными взглядами на жизнь – в общем, скука – простите, мисс Лидс, – сказал он в сторону, склонившись в театрально-почтительном поклоне. – Не для записи, но девчонка не из самой благополучной семьи: ее брат покончил с собой, у родителей куча ртов, которые нужно кормить, и долгов, которые нужно платить. Что я рассказываю, вы и сами знаете. Яблочко от яблони далеко не падает. Смотрите, а не то станете следующим, кто будет бегать за ними с протянутой рукой. К тому же ей шестнадцать лет – такой уж возраст. Помяните мое слово, она объявится где-нибудь в Саффолке…

– Рабочая версия, несомненно. Только почему она не забрала вещи? И не оставила, скажем, записку?

– Спонтанное решение, – бросил он. – Подростки часто совершают что-либо не подумав. Да и кому ей было писать…

Генри с такой силой сжал зажигалку в кармане, что едва не сломал ее.

– Я вижу скепсис на вашем лице, – отметил Инейн. – У вас есть версии?

– Я не строю версий без зацепок.

– Тогда вас ждет разочарование, потому что, говорю вам, и это не шутки, – зацепок в этом деле нет. Комната пуста и ничем не примечательна. Врагов у Мэри не было. Да ее все обожали, черт побери. Даже ваш парнишка, – перевел он взгляд на Агнес, – мои соболезнования.

– Очень чистая работа для спонтанного решения, не находите? – Вопрос так и повис в воздухе, разбившись вдребезги о напряжение, вспыхнувшее с самого начала между Стайном и Инейном.

– Господа, я ценю ваши усилия, – примирительно сказала Агнес, – но у меня тоже есть дела, поэтому, если вы не намерены осмотреть комнату еще раз, я проведу вас к выходу.

Генри снял перчатки, сунул их в карман и взглянул на Инейна: и без того тонкие губы детектива вытянулись в ниточки, но долго держать зрительный контакт он не смог и, потерпев поражение, проследовал к двери. Агнес уставилась на карман, куда Генри спрятал зажигалку, и в ее ясных умных глазах читался лишь один-единственный вопрос. Генри качнул головой.

– Список, Агнес, – припомнил он, склонившись над ее ухом, и покинул комнату вслед за детективом.

Кошка

Джейсон сидел за столом и, несмотря на уставший вид – галстук снят, верхняя пуговица рубашки расстегнута, бокал виски, обернутый в салфетку, пуст, – казался не менее внушительным и властным, чем обычно. Майкл сжался под его ровным темно-карим взором. Открыв ящик, Джейсон достал письмо – на бумаге мелькнула печать Лидс-холла – и вызывающим движением кинул на стол.

– Как это понимать? Я спускаю состояние на твое обучение.

– Я не очень хороший ученик. – Майкл вперился взглядом в носки ботинок.

– Значит, ты недостаточно стараешься.

Вступительные экзамены в Лидс-холле отличались сложностью, но не такой, которую Майкл не мог бы преодолеть, однако он с самого начала решил, что завалит все тесты. Я нужен дома, нужен дома, нужен дома, повторял он словно мантру – вечное заключение, наказание, которое он сам себе присудил, чтобы не покидать Кэти. В сознании яркими картинками раз за разом всплывали жуткие сцены, в которых отец калечит ее душу, и Майкл просыпался в холодном поту и дрейфовал в темноте спальни часами, ощущая, как дом втягивает его в себя и замуровывает навечно в стенах.

– Позови Кэти, – приказал отец и принялся с демонстративным спокойствием палача листать газету.

Майкл замер, пригвожденный к полу очередным жутким осознанием.

– Это ведь я… Я плохой ученик… Это я… Я во всем виноват… – не утихал он, надеясь усмирить жестокий нрав отца, подпитав его наслаждение собственным унижением.

О такой дочери, как Кэти, можно было только мечтать, она заняла пьедестал Майкла среди маминых подруг («Какие глазищи, вы посмотрите!», «А какие ресницы – загляденье», «Я возьму эту куколку с собой, ну прелестница, какая прелестница»). И девочка была не просто красивой, ведь в мире живут тысячи красивых девочек с вьющимися волосами и длинными ресницами, она отличалась недетским терпением, силой, внимательностью и проницательностью, каких не было у большинства взрослых. Никогда не доставляла проблем: прилежная ученица, послушная дочь – наказывать ее мог только сущий дьявол.

– Не надо, – шепнул Майкл, к горлу подступил ком, – пожалуйста…

– Ты все еще здесь? – поинтересовался отец с напускным безразличием, но Майкл уже успел уловить недобрый блеск в его глазах: все живое сгорит в этом пламени. План не сработал.

– Накажи меня.

В доказательство покорности, которой редко отличался, он схватил кошку-девятихвостку с узлами на концах и положил перед отцом. Джейсон всегда хранил ее на барном шкафу; англичане знают толк в наказаниях, говорил он, переплетая хвосты кошки между пальцами – его любимый питомец, способный превратить кожу в лоскуты. Ранее кошка использовалась в английской армии и на флоте, и получить наказание солдат или матрос мог за установленные регламентом проступки: плохо вымытая палуба, увлечение азартными играми, пьянство, воровство, бунт – за все, что подрывало порядок, но закрепленных правил в доме Парсонсов не существовало, число ударов определялось Джейсоном, который без разъяснений и жалости подгонял под безнравственные поступки все, что было угодно его душе.

Отец сложил газету, пальцы двигались преступно медленно, но лицо пылало, горело нетерпением в предвкушении триумфа – он уже начал пытку и продолжал ее, стягивая с себя пиджак, закатывая рукава рубашки.

В индуизме пунарджанма – круговорот рождения и смерти – естественный ход природы. Майкл не верил в христианского бога и был склонен считать, что именно индусы приблизились к разгадке всего существования – он так и видел, как его отец век за веком перерождался из одного монстра в другого: из рабовладельца с револьвером на юге Джорджии в надзирателя с пистолетом в Аушвице, а из него – в афганского моджахеда с автоматом. Может быть, поэтому он и был так зол, вынужденный на этот раз довольствоваться кнутом.

Майкл нагнулся поперек стола, отец провел хвостами по его спине и не преминул добавить:

– Брюки.

Джейсон всегда бил только по голой коже, но Майкл каждый раз наивно полагал, что тот забудет. Когда это случилось впервые, Майкл лежал распластанным на столе со связанными руками, слезы собирались на столешницу в лужицу, но теперь он никогда не плакал.

Первый удар отозвался нестерпимой болью, но Джейсону не удалось вырвать из Майкла ни звука. Он держался, убеждал себя, что должен быть мужчиной, каким, несмотря на возраст, всегда был его брат. Чем сильнее сопротивляешься, тем сильнее изобьют – это он уяснил рано и поэтому обмякал на столе подобно мертвому телу: его это все ни капли не заботит. Но переборщить с безразличием нельзя – нужно найти золотую середину: не показывать, что тебе слишком больно, но и не притворяться, что не больно совсем, иначе отец бил жестче, выпуская наружу всех своих демонов. Удары сочно отскакивали от стен, разрезая тишину кабинета. Физическая боль и животная жестокость раздирали Майкла в клочья. Стол жалобно скрипел под ним.

Пятый. Шестой. Седьмой…

Он всегда считал про себя, и если он не кричал, то обычно отец ограничивался десятью – сжимая зубы, он отчаянно ждал десятого, самого болезненного удара, после которого бесформенной массой стекал на пол, с облегчением провожая удаляющуюся спину отца.

В тот день Джейсон не остановился. За десятым последовал одиннадцатый. Майкла знобило и трясло, лоб покрылся влажной пленкой, крик застрял в горле, и он открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, в попытке вобрать воздух в легкие. Кожа горела. Он горел в этом пламени.

Пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый…

Майкл научился лежать, дышать и замирать так, чтобы эффективнее справляться с разными видами боли: ремень, хлыст, даже трость, – но когда дело доходило до кошки, ничего не помогало. Потеряв счет времени и ударам, он поднял взгляд к потолку и представил себя рисунком на обоях – черточкой, которую никто не замечал, но которая составляла часть большого целого. Французы называют это пуантилизмом – живопись точками. Вблизи они так и останутся точками, но, если чуть отойти, сольются в картину. Он – тоже точка. Разрушится ли единство полотна после его исчезновения?

– Ты можешь все прекратить, – предупредил Джейсон, его дыхание сбилось, и Майкл с силой зажмурился, испугавшись того, чего подспудно боялся с тех пор, как ему исполнилось восемь. – Хочешь прекратить?

Он не сразу понял вопрос – слова булькали, точно в воде, – ожидал подвоха. Всегда был подвох.

– Хочешь прекратить? – Отец склонился над ним и, схватив за волосы, поднял его голову над столом.

– Хочу, – шепнул Майкл.

– И обещаешь быть хорошим мальчиком?

– Обещаю.

– Не позорить меня?

– Обещаю.

– Не слышу, – потянул он сильнее.

– Обещаю!

– В следующем семестре ты поедешь в Лидс-холл.

– Поеду.

– Вот так. – Джейсон отпустил его, и Майкл с силой ударился подбородком о дерево, прикусив язык. Металлический вкус разлился во рту. Голова шла кругом.

Плеть глухо приземлилась на столешницу прямо перед лицом Майкла, как орудие убийства перед бездыханным телом.

– Тебе нужно чаще напоминать, кто здесь главный, а не то ты забываешься.

Отец как ни в чем не бывало пригладил волосы, раскатал рукава рубашки и вернулся на прежнее место во главе стола. Майкл привстал, поднял брюки, несмотря на боль, натянул на себя и, с трудом развернувшись, поковылял к двери. Лучше испытывать боль, чем унижение – он уже давно казался себе слишком взрослым, чтобы стоять полуголым перед отцом.

– Позови Кэти, – приказал отец вслед, разрезав Майкла надвое – рука замерла на ручке.

– Ты же сказал…

– Я не говорил, что ты можешь уменьшить количество ударов, но можешь выбрать, с кем их разделить.

Превозмогая боль, Майкл двинулся обратно к столу, затуманенным взглядом выловив блеск бутылок за стеклом барного шкафа, и на краткий миг представил, как хватает одну из них, разбивает о стол и перерезает отцу горло – эта мысль так захватила его, так живо заиграла в воображении, что боль почти отступила.

– Закончи со мной, – сказал он и, спустив штаны, снова лег поперек стола.

7

Утро было немым и застывшим. Солнце ярким шаром медленно поднималось из-за кроны деревьев – сплошная темно-зеленая извилистая линия, словно ночное море. Майкл лежал на сбитых пропотевших простынях, раскинув руки крестом: возьмите Его вы и распните; ибо я не нахожу в Нем вины [20]. Едва дышал – в носу запеклась кровь.

Подняв себя с кровати, дрожа и моргая воспаленными глазами, он принялся за нервный, дерганый поиск воспоминаний о Фреде. Перерыл всю комнату, перевернул ящики – встревоженный Министр гавкнул и забрался на кровать, спрятавшись в простынях, – ожесточенно порылся в шкафу, скинув все с полок. Стены сомкнулись вокруг, мир сузился до одной точки, до одного имени. Отчего так трудно отыскать материальные свидетельства их дружбы? Он без труда находил нематериальные в самом себе.

Он нашел лишь перьевую ручку, которую Фред подарил ему на шестнадцатый день рождения. Почему он не вернул ее, как сделал с остальными подарками, когда их отношения дали трещину?

забыл просто забыл

Истинная же причина, постыдно малодушная, крылась в глубине души: он оставил ручку у себя намеренно, в надежде, что без его участия она вернет все на круги своя. Бестолково вертел ее в руках, думая о том, что когда-то гладкого корпуса касались его руки, его идеальные пальцы скрипача и фехтовальщика.

Майкл выкурил несколько сигарет одну за другой, и его беспощадно сморило в душной спальне. Он проснулся с тяжелой головой, все такой же измотанный и выцветший, ближе к обеду и, неохотно умывшись, заглянул в комнату Кэти. Подобно ученому, она сидела в лучах лампы, склонив голову над мертвой бабочкой. На столе, помимо учебников, лежала открытая книга по лепидоптерологии: на полях заметки круглым почерком без наклона, загнутые страницы – почти дневник.

Плотные портьеры зашторены, точно занавес на сцене театра, где давно не проходили спектакли. Спальня Кэти производила странное впечатление: старинная мебель, винтажные украшения и приглушенные глубокие цвета превращали ее в комнату, где последние дни доживала лишенная сил женщина, которую подкосила смертельная болезнь. На прикроватном столике всегда стоял наполовину пустой стакан воды – Майкл готов был поклясться, что тот стоял там, сколько он себя помнил.

Он подошел ближе и присел на краешек стола. Бабочки всегда увлекали Кэти каким-то непостижимым образом – сильнее, чем люди. Она взяла короткую булавку и проколола грудку трупика, затем булавку с нанизанной на нее бабочкой воткнула в пенопласт. Майкл видел, как она делала это десятки, если не сотни раз, но ему вдруг стало не по себе. Он невольно дернулся, представив себя в теле этой бабочки.

– Помнишь, когда-то ты их отпускала?

– Я нашла ее мертвой.

Кэти взяла полоску бумаги, положила поперек правого переднего крыла и наколола по булавке возле краев. С левым крылом и двумя задними она проделала то же самое.

– Фред бы сказал, что теперь она похожа на Иисуса.

– У твоего Фреда были странные понятия о мире.

– Чем он очень гордился.

– Мы же атеисты, – улыбнулась она уголком губ.

Они никогда не говорили о религии за пределами собственных спален, зная, с каким неистовым рвением Джейсон Парсонс пытался вписаться в консервативное высшее общество и что бы он сделал, прознав об их бессмысленном бунте.

Кэти зафиксировала брюшко и усики, а после подняла печальные глаза и обвела взглядом других бабочек, навсегда приколотых и замурованных под стеклом.

– Мама говорит, что в этом году я не вернусь в Лидс-холл на полный пансион. Но мне нравится в школе. Больше, чем тут.

Майкл внимательно взглянул на бабочек, которых она так трепетно собирала: здесь были мелкие и крупные, цветные и черно-белые, пятнистые и полосатые – кладбище несбывшихся надежд.

– Иногда я чувствую себя так, словно меня тоже проткнули насквозь и поместили за стекло, – отстраненно сказала она. – Без тебя совсем тоскливо.

– Я больше никуда не уйду.

Он не посмел обещать ей, что все будет хорошо, – она бы все равно не поверила.

– Что будешь делать с ней дальше? – кивнул он подбородком на приколотую бабочку, стремясь замять этот разговор, упрятать его поглубже в темный, пыльный сундук, где он хранил все беды и напасти, пифос Майкла Парсонса [21], – внутри все стягивало от чувства неумолимой лихорадочной вины.

– Оставлю на пару дней сушиться.

– И поместишь к остальным?

Она согласно промычала в ответ.

В тот день Майкл нарушил свое неписаное правило трезвости до обеда, но пагубная эйфория быстро угасла, и в нем снова закипела злоба, граничащая со смертельной усталостью.

– Классический черный чай с маслом бергамота, – послышался мамин голос из кухни. Указания предназначались для Дорис, которая работала в семье Парсонсов с тех пор, как они пересекли океан, но Кэтрин нравилось повторять одно и то же с умным видом знатной дамы – это придавало ей чувство собственной значимости. Ей доставляли какое-то немыслимое удовольствие невидимые утомительные занятия: так, она часами с упоением и дотошностью выбирала оттенки тканевых салфеток и скатертей – слоновая кость или цветочный белый? – форму для прислуги и бумагу для карточек рассадки гостей.

Майкл прошел на кухню, уселся на высокий стул у островка и словил себя на неожиданной мысли, что ничего не ел и не пил со вчерашнего дня – еду с подносов он смывал в унитаз. Но запах свежей выпечки сладко плыл по дому, и он, не противясь ему, потянулся за маффинами.

– Что касается десерта, то, конечно же, бисквиты и сконы. И обязательно ореховые трюфели…

Почти не жуя, он запихнул маффин в рот с детской жадной непосредственностью. Потом второй, третий… Голод. Неутолимый голод. Пустота внутри, что бы он в себя ни забрасывал, никак не затягивалась, в желудке все сводило и горело.

– У наф будут гофти? – поинтересовался он, когда Кэтрин, отдав все распоряжения, полоснула его сердитым взглядом. – Я приглафон? Ефли Дориф фделает йофширский пафкин, то обефаю быть паинькой.

– Йоркширский паркин – осенний десерт, тебе пора бы это запомнить. – Она вырвала у него из рук очередной маффин и вернула на тарелку к остальным. – Так же, как и запомнить, что в приличном обществе не говорят с набитым ртом. И да, у нас будут гости. И нет, ты не приглашен.

– Как это? – Майкл слизал крошки с пальцев. – Как я могу быть не приглашен? Я вообще-то все еще тут живу.

Кэтрин подошла ближе и склонилась над ним, синева глаз пылала, грозясь сжечь его на месте.

– Что с тобой, черт возьми, такое? – Ее нос презрительно дернулся.

– Проголодался.

Если не знаешь, что отвечать, лги и изворачивайся – они с радостью заглотнут наживку, какой бы глупой, наивной и невероятной та ни была. Преступное равнодушие и тупое безразличие накрыли дом Парсонсов куполом.

– Завтра на чаепитие приедут Лидсы, – продолжила Кэтрин уже не своим голосом – голосом для светских приемов и бесед с чужаками, не посвященными в то, как все устроено в их доме. – Я не хочу, чтобы ты снова все испортил.

– Признайся, тебе плевать на то, что я сказал о Фреде. Ты злишься потому, что я задел тебя.

– Ты не настолько глуп, чтобы так считать.

– Ты хочешь, чтобы я исправился, но не даешь мне и шанса это сделать.

– Я давала тебе шансы с тех пор как ты родился, всегда тебя прощала, выгораживала перед отцом, но ты обидел Грейс – это было последней каплей.

– В кои-то веки мужчина повел себя недостойно по отношению к женщине. Какой скандал. Где же это видано? Тебя-то ни один хер в этом доме никогда не унижал.

– Не выражайся.

– Прости, а что именно я сказал не так? Это задевает твои светские манеры? Я, наверное, что-то упустил – когда этот дом стал воплощением учтивости?

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, почему я сделала такой выбор.

– Выбор? Да он уехал, и ты светишься от счастья, но он вернется, и ты снова будешь плакать в подушку и призраком бродить по дому. Ты спросила, нравится ли Кэти такой выбор? Так вот, я скажу, что по десятибалльной шкале ее одобрение, впрочем, как и мое, равно примерно минус тысяче. И пусть ты и считаешь ее ребенком, она все понимает. Ты хоть представляешь, как это отразится на ней?

– Она знает, что я хочу для вас лучшего. У меня всегда были только благие намерения…

– Тогда, надеюсь, ты знаешь, куда вымощена дорога благими намерениями.

Фредерик

Майкл ступил на припорошенную снегом дорожку и тут же забыл, что приехал на машине; казалось, за спиной закрылся портал, переместивший его в иное время – в далекое и туманное прошлое. Он сделал шаг, еще один и попал в девятнадцатый век, а может, и в более ранний – он никогда не видел ничего подобного и был уверен, что не впишется в общество учеников этой школы с ее готической роскошью, атмосферой интеллектуального расцвета, пыльной тиши и неизбывной печали. Он изучил буклеты Лидс-холла вдоль и поперек, но они не отдавали должного реальности: перед ним открылись сады и поля – голые, замерзшие, заиндевевшие, но Майкл вполне мог представить, как они выглядят в цвете – и мрачные здания в стиле перпендикулярной готики. Он стоял перед самым внушительным, солидным и впечатляющим – главным корпусом Лидс-холла, изначально построенным как мужской монастырь. Благодаря состоянию Лидсов здание поддерживалось в первозданном виде вот уже несколько столетий. Новые корпуса построили по образу и подобию главного.

Лидс-холл – светская школа-пансион, которая к концу двадцатого века стала смешанной: раньше здесь учились исключительно юноши, и, хотя этот порядок вещей канул в Лету, иные традиции соблюдались и по сей день. Все корпуса, помимо официальных названий, обросли здешними прозвищами в честь прежних хозяев, вроде Тронного зала Артура или Палаты Альберта, и так как всех Лидсов через одного нарекали Артуром, Альбертом или Филиппом, понять, кого именно так почитали, не представлялось возможным. Не только аристократизм и титулованность, но и религиозность Лидсов, а в частности нынешнего директора Филиппа, патиной въелась во все корпуса: украшениями коридорам и залам служили изображения сцен из библейских сюжетов, даже стены комнат ученикам не позволялось осквернять постерами и личными фотографиями.

Незнакомая, пугающая обстановка вынуждала Майкла наглухо закрываться до последней пуговицы, мрачное волнение никогда не покидало, перемешиваясь с какой-то тоскливой, тревожной печалью. Однако Лидс-холл не оставлял ему ни тени шанса быть потерянным – тянул из промерзшего темного подземелья прошлого в яркий лучистый мир возможного будущего. В старой школе использовали лозунг, отражающий понятный коммунистический идеал: «От каждого по способностям, каждому по потребностям», у Лидс-холла же был свой: «Крепчаем с каждым днем» – вышитый под школьным гербом, представляющим собой дуб, глубоко пустивший корни.

Впервые Майкла окружало так много людей, голосов, звуков, запахов и событий – возможности обступали его, дружески протягивая руки. Школьная круговерть подхватила его, как ветер – упавший лист, и он плыл по течению, не в силах ему противостоять. Однако прошлое и воспоминания об отце, подобно настырному, гнилому гвоздю, разъедали мозг, с наступлением сумерек жизнеутверждающее разнообразие меркло и проносилось мимо, словно за окном скорого поезда. Его охватило страшное, мертвое безразличие ко всему на свете – фигура, навечно вмерзшая в глыбу льда. Несмотря на настойчивые уговоры, просьбы и приглашения учителей, вся деятельность казалась бессмысленной и обреченной, и он не выполнял ни капли больше положенного, залег на дно в стремлении пережить это все.

Раз за разом во сне и наяву он вспоминал тот день, когда ему пришлось покинуть дом: отец силой запихнул его в машину, сел сам и приказал отправляться. Благоговейный ужас застыл на побелевшем личике Кэти. Она бежала за машиной в полной решимости остановить ее, но в конце концов, плача от поражения, замерла, и худенькие ручки повисли вдоль тела. Машина все набирала скорость, и Кэти стремительно расплывалась, уменьшалась, превращаясь в крошечное пятнышко вдалеке…

В общей комнате для младших мальчиков, Лакейской Филиппа, наконец осела пыль и воцарилась тишина, но Майклу не спалось: слишком устал, чтобы думать о прошедшем дне, и слишком волновался, чтобы спать. Он закинул руки за голову и начал рассматривать потолочные балки, видя лишь их очертания – было темно, – но представляя, как там появляется знакомая картинка: лицо сестры.

«Нужно поспать, нужно поспать», – шептал за ухом голос Эда, когда Майкл проваливался в воспоминания чересчур глубоко, но все равно засыпал лишь под утро и потом весь день клевал носом.

В свободное время он тайком рисовал, забиваясь в углы библиотеки и галереи. Все залы Лидс-холла и даже деревья за его окнами предоставляли чистое вдохновение, но он никому не показывал свои рисунки – стыдился их – и не решался пойти на уроки живописи, продолжая с сожалением краем глаза посматривать в дверной проем художественной студии мистера Хайда, робко проникая в мир мольбертов, красок и высоких окон.

Друзей у него не появилось, несмотря на то, как отчаянно он нуждался в человеке, который помог бы ему вынести дыхание серости. Найти друга значило предать Кэти, и он мучился неизбывным, тягостным одиночеством, которого прежде не испытывал. Да и с кем дружить, когда все такие чопорные и претенциозные, холодные и далекие, как неизведанные планеты. Никто не представлял интереса для его израненного разума – никто, кроме него.

Фредерик Лидс. Даже имя звучало по-особенному, и Майкл раз за разом повторял его, пробуя на вкус. Фред был не просто прекрасен, а до боли непостижим, как герои картин, которых Майкл изучал с пристальным и неослабевающим упорством, но даже юноши с шедевров Морони, Вечеллио и дель Гарбо меркли перед красотой и величием Лидса – мальчика из мрамора, подобного богу, но не тому, которому поклонялся Филипп.

Прямая спина, умные глаза, непроницаемо спокойное выражение лица, мерный шаг – казалось, воздух расступался перед Фредом, будто высокие волны, – истинное воплощение старой Англии. Он заслоняя собой все, точно главный элемент на полотне, оттесняя в сизое марево остальных, маленьких и незначительных. Вокруг него все светилось, искрилось, подсвеченное неким секретом, в наличии которого Майкл не сомневался и отчетливо видел его цвет – кроваво-красный или, как он называл его, королевский красный. Впрочем, держался Фред всегда особняком – у короля не было свиты. Обычно Майкл искренне презирал таких мальчишек, считая их зазнавшимися и эгоистичными, но не Лидса.

В столовой и на уроках Майкл садился сзади и чуть сбоку, чтобы, онемев в благоговении, иметь возможность следить за ним. В каждом кабинете у Фреда было свое место, третья парта у окна – никто не смел занимать ее. Майкл переставал дышать, трепеща от восторга, когда в шорохе страниц, под мерное объяснение учителя незаметно для остальных наблюдал за своим божеством. Впервые за несколько дней показалось зимнее солнце, очертившее профиль Фредерика – он пылал в золотистом свечении, и можно было рассмотреть каждую ресницу, обрамляющую его глаза.

Фред был левшой, и Майклу это ужасно льстило. Отец всегда говорил, что это недостаток, дефект, изъян, и, видя свой почерк – хаос неподдающихся расшифровке закорючек, – Майкл был склонен согласиться. Наверное, у Фреда тоже отвратительный почерк, думал он. Когда все покинули класс, он нашел его работу. Нет. Безукоризненный, изящный, слегка старомодный, с затейливыми, уверенными завитушками почерк – идеальный, как и все остальное в нем.

По ночам лицо сестры на потолке не исчезало, но время от времени превращалось в другое – мальчишеское. Майкл снова отругал себя, повернулся на бок и попытался последовать совету Эда – поспать. Скрип кроватей. Мерное дыхание других мальчиков. Сопение. Храп. Вдруг с него рывком стянули одеяло – он вскочил, тщетно рассматривая сонными глазами силуэты в темноте. Четверо. Как всадников Апокалипсиса.

– Ну что, американец, – сказал Артур, самый высокий из них, скинув одеяло на пол. Он всегда стремился выделиться на занятиях, казалось, его ненавидели даже учителя. – Пора проверить, чего ты стоишь.

Сон как рукой сняло, сердце забилось чаще, губы пересохли, он будто облизывал наждачку – привкус крови во рту.

– Да ты не переживай, – почти дружелюбно произнес полноватый мальчишка, который поглощал сконы с изюмом – они никому больше не нравились. Майкл не помнил, как его на самом деле зовут, ведь все звали его Крепышом. – Это все проходят. Мы тоже прошли.

– Только не кричи. Если кто проснется, придется повторять заново, – объяснил долговязый в очках, кажется, Том. – Ты так просто не отвяжешься.

Стоявшие по бокам от кровати схватили Майкла за руки и потащили по дощатому полу к двери, а потом вниз. Он попробовал вырываться и, вопреки предупреждениям, вскрикнул. Ему тут же запихали в рот тряпку, пропахшую плесенью, – он закашлялся. Пятый, худощавый и рыжий, Брент, вратарь футбольной команды, присоединился к ним на первом этаже у выхода.

– Получилось? – спросил молчавший до этого светлый мальчик, чересчур бледный, словно выцветший от смертельной болезни.

– А сам не видишь? – В руках Брента звякнули ключи, в глазах сверкнул озорной огонек.

Мальчишки выволокли Майкла на улицу. На дворе стоял январь, ночью температура в Суррее падала до нуля, а на Майкле только пижама, зато со школьным гербом – по крайней мере, полиция сможет опознать труп, подумал он, – холод проворно забрался под ткань, его трясло. Хотя бы на ногах оказались носки, иначе они бы так и тащили его по земле босиком.

Когда он ударился коленкой о лестницу, острая боль заставила его замычать. Следующий удар он получил уже намеренно – Артур дал ему подзатыльник, неприятный, но слишком легкий, чтобы сделать больно. Дилетанты, им нужно взять пару уроков у Джейсона Парсонса.

Они протащили его по гравию за Лакейскую Филиппа, а после потянули через голый заиндевевший луг к бескрайнему лесу, черневшему вдали, – темень, точно тушью закрасили. Ученики любили придумывать байки о чаще Лидсов, сидя в общих комнатах у камина, таким образом настоящая история обросла кучей леденящих кровь подробностей. В сердце чащи притаился фамильный склеп Лидсов (это официальная информация, говорил каждый, кому возражали), и теперь ненавидящие все живое привидения бродили среди деревьев в поисках жертв (Сущая выдумка! – А вот и нет!). Майкл не верил этим небылицам, однако помнил наказ директора, строгий и категоричный: в лес ни ногой. Запрещено уставом школы и повлечет не просто отстранение от занятий, но и исключение. Отец убьет его, если он вылетит, не продержавшись и месяца. Майкл заерзал, Артур схватил его за рубашку, вырвав из рук товарищей, кинул на промерзшую землю и ударил по животу носком ботинка.

– Да заткнешься ты или нет? – прикрикнул он. – Вы все, америкашки, такие? – Он жестом приказал светлому и Тому подхватить Майкла снова, что они и сделали.

На этот раз удар разрезал его надвое, вырвал стон боли. Это напомнило Майклу о тех днях, когда отец порол его плетью, нагнув поперек стола, и он по привычке попытался зацепиться за что-то взглядом, мысленно перенестись в это, как делал в кабинете, но в черном бархате неба ничего не разглядел – ночь была застывшей и безлунной.

– Здесь? – шепнул Крепыш.

– Да, – ответил Артур.

Только тогда взгляд Майкла выхватил веревку в руках Тома – странную веревку, сделанную из множества разных: потоньше и потолще. Они привяжут его? Повесят? Майкл снова забрыкался, но мальчишки уже не обращали внимания, кинули его на землю и собрались вокруг него плотным кольцом, как перед решающим матчем.

– Кто останется? – спросил Артур, явно полагая, что не он.

– Я, – тут же вызвался Крепыш.

– Ты всегда остаешься, – усмехнулся Брент, – как девчонка.

– Ничего не девчонка, я ответственный.

– В этом деле уж точно, – признал Том и передал ему веревку.

– Только не отпускай, – пригрозил пальцем Артур.

Майклу связали руки и потащили дальше, в самую темень чащи, светлый включил фонарик, а Том схватился за один из концов веревки, другой – остался в руках Крепыша, задачей которого было стоять на месте. Майкл мысленно выдохнул – веревка предназначалась не для него.

– Чуть не забыл, – сказал Артур и, вытащив из кармана платок, завязал Майклу глаза.

– Ну ты псих, – неодобрительно буркнул Том.

Артур сильнее впился в руку Майкла, перед глазами которого мало что изменилось – лес будто соткали из черных нитей. Даже с фонариком мальчикам приходилось ступать почти наугад. Напряженное молчание вспарывали живые звуки леса: трескающиеся под ногами ветки, шорох и гул, раздававшийся неподалеку. Майкла било дрожью от холода и ужаса неизвестности.

– Это мертвецы, – загробным голосом зашептал Артур, – они вылезли из склепа и теперь рыскают по чаще в поисках свежей крови.

– Да нет никаких мертвецов, – буднично отозвался Том.

– Вот об этом наш новый друг нам завтра и расскажет, – заключил Артур.

– Или не завтра, – хохотнул Брент.

– Да, завтра мы его точно не увидим, – подтвердил светлый. – Мой брат говорил, что когда они испытывали одного новичка, лет десять назад, то тот еще три дня бродил по лесу, прежде чем его нашли.

– Да-да, Альберт, все знают, что ты потомственный лидсхолловец, – возмутился Артур, – не обязательно так часто об этом напоминать.

– Просто сказал.

Их разговор едва добирался до испуганных ушей Майкла, острые ветки и иголки кололи через носки, одна из них впилась в правую пятку.

Вдруг мальчики притихли, словно разом приняли обет молчания. Прошла целая вечность в нехорошей тишине, прежде чем раздался голос Брента:

– Долго еще?

– Пока не закончится веревка, – объявил Том.

– Ты что, боишься? – спросил Артур.

– Я же не Крепыш.

– Тогда не задавай глупых вопросов.

Позади плыл шепоток и треск веток.

– Слышали? – шепнул Альберт.

– Это белки, – ответил Том.

– Или мертвецы, – зловеще произнес Артур.

Шорох и треск веток приближались, накатывали тревожной волной. Майкл напрягся и почувствовал, как насторожился Брент, сильнее впившись в его плечо.

– Долго там еще? – не выдержал он.

– Футов пятьдесят, – ответил Том.

Звуки сзади неумолимо надвигались на них. Майкл не сообразил, кто или что их издавало, шорох превратился в рычание. Все остановились и прислушались. Том, державший конец веревки, учащенно задышал, видимо, полагая, что его, идущего в арьергарде, утащат первым.

Артур ослабил хватку и повернулся на звук.

– Эй! – крикнул он. – Кто бы ты ни был, выходи и покажись или прекращай спектакль.

Рык утих, и они отправились дальше. Несколько минут прошло в сковывающей тишине, которая напрягала даже Артура – Майкл ощущал это по тому, как невольно расслаблялась и сжималась рука, обхватившая его плечо.

Внезапно, нарушив напускное спокойствие, с дерева упала толстая ветка, прямо за спинами Майкла, Артура и Брента.

– Куда? Куда пошел?

Крики, гул, хаос – полнейшая растерянность и первобытный ужас вспыхнули на мрачной карте леса. В манере побежденного военачальника Артур с остервенением приказывал Тому остановиться, но тот в испуге уносил ноги, а вместе с ними и веревку – их единственный ориентир. Толкнув Майкла на землю, мальчишки бежали прочь, выцветший Альберт, неразборчиво мыча и кряхтя, увязался за ними.

Майкл, выплюнув тряпку изо рта, отплевывался, чтобы избавиться от привкуса плесени и пыли, после хотел схватиться за узел на затылке, но не дотянулся. Не в силах вернуть зрение, он пробежал несколько футов и спрятался за стволом дерева, хватаясь за звук – ниточку, связывающую его с реальностью. Рык стих, но тишь все еще разрезал треск. Сердце беспокойно колотилось в горле. В голове всплывали самые глупые, впрочем, теперь не такие уж неправдоподобные сцены из фильмов ужасов, в которых его навеки утаскивает в темноту чащи некий монстр; в которых из-за стволов появляется человек с топором; в которых над лесом замирает неопознанный объект и затягивает его, освещая ярким белесым светом.

Шаги размеренно приближались, но не дикие – аккуратные, вдумчивые, человеческие. В Майкла прилетела то ли ветка, то ли сосновая шишка, и он вздрогнул и выставил руки вперед в тщетной попытке защититься, но, как и обещал себе, не закричал, стоически удерживая страх внутри – этому его невольно научил отец.

Шаги прошлись вокруг него, изучая, а потом отдалились.

– Идиоты, – сказал кто-то надменным, почти скучающим тоном.

По голосу Майкл понял, что он принадлежал его ровеснику.

– Я не причиню тебе вреда, – продолжил голос уже дружелюбнее, но все равно точно держал тайну за пазухой, и добавил: – Пока что.

Слова незнакомца откалывали лед от образовавшейся в нем льдины, превращая ее в крошево.

– Почему ты не убежал?

– Это непросто с завязанными глазами.

– И со связанными руками.

Говоривший прекрасно видел беспомощное состояние Майкла, но не спешил помочь, и это порождало в нем яростную волну негодования. Вдруг дыхание оказалось ближе – Майкл замер – его руки были свободны. Развязать платок не удалось, он с трудом стянул его, и тот повис на шее – глаза все равно ничего не видели, будто Артур и его прихвостни унесли с собой не только его гордость, но и зрение.

Призрак молча протянул ему что-то, Майкл пощупал холодную вещицу – складной нож.

– Зачем он мне?

– Ты же не хочешь носить на шее удавку.

Майкл долго возился продрогшими руками с ножом, прежде чем открыл – у него никогда не было ничего подобного, – залился краской, но, к счастью, во тьме ночи лицезреть его позор никто не мог. Когда нож поддался, он разрезал платок и, как паука, в омерзении откинул подальше.

Он не видел лица своего спасителя, но чувствовал, что тот с неослабевающим упорством следит за ним.

– Почему ты здесь? – спросил Майкл.

– А ты?

Майкл застыл в растерянности.

– В Англии, – дополнил голос.

– Это все из-за моего отца.

– Американцы?

– Переехали пять лет назад.

– Но ты все так же плохо говоришь…

– В Америке тоже говорят на английском.

– Ты ошибаешься, – ответил голос, а потом продолжил: – У меня было предчувствие, – многозначительно произнес он. Майкл, как ни старался, терял нить разговора. – У меня свободное время.

Это признание ввело его в еще большее замешательство, и он закрыл рот, прикусив губу, чтобы не сболтнуть лишнего. Зубы у него предательски стучали от холода и страха.

– Что они хотели сделать? – спросил он, подумав.

– Провести испытание.

– Испытание?

– Согласно ему ученика оставляют в лесу и проверяют, как быстро тот выберется. Из-за этой невинной, на первый взгляд, шалости некоторые ученики проводили до трех дней в чаще, не имея шанса выбраться.

– Поэтому у них была веревка… – шепнул Майкл сам себе. – Но зачем? За это могут исключить.

– Это традиция, старая и глупая, как и многие традиции. Обычно такое проворачивают потомственные лидсхолловцы, наслушавшись баек от старших братьев.

– Ты проходил испытание?

– Да, но не это.

– Тоже бродил по лесу, пока тебя не нашли?

– Нет.

Майкл презрительно поджал губы – больше, чем тиранов, он не любил только хвастунов.

– Почему у тебя нет друзей? – спросил голос.

– Что?

– Ты всегда держишься особняком. Почему, Майкл?

Кровь схлынула в конечности, пульсировала в кончиках пальцев.

– Ты знаешь мое имя?

– Я многое знаю.

– И как выбраться отсюда?

– Да. Но ты должен ответить на вопрос.

– Я… здесь нет никого интересного.

Удовлетворившись ответом, он начал собирать ветки и склонился над ними, сложив особым образом.

– Нужно тебя согреть, – сказал он, поддав в голос непривычной, такой чуждой для той ночи теплоты.

Майкл, уже не чувствующий пальцев на ногах, проникся такой щемящей благодарностью, что пришлось сморгнуть влагу в глазах.

– Ты призрак? – Вопрос вырвался сам собой, и он мысленно пнул себя за глупость, едва не проглотив язык от стыда.

– Нет, пока нет.

Он развел костер ловко и умело, будто родился в лесу, – мягкое оранжевое мерцание позволило разглядеть его, и Майкла ударило вспышкой осознания: он впервые видел его так близко, впервые остался с ним наедине, и это было гораздо страшнее и страннее, чем все, что происходило до этого, словно мальчик – герой, покинувший картину.

– Подбирайся, – не сказал, но приказал он, и Майкл подполз к живительному огню, но не слишком близко, выставляя вперед ладони.

– Тебе не страшно? – спросил он, разрезав напряженную тишину.

Была в этом какая-то дьявольщина, что-то не на шутку леденящее душу, даже пуще шорохов в темноте, и оттого, несмотря на тепло, он дрожал.

– Здесь?

– Одному. Ночью. В лесу.

– В лесу нет ничего страшного. Страшное за его пределами, – ответил он с каким-то опасным, насмешливым лукавством.

Майкл сглотнул, сложил нож – только сейчас вспомнив, что до сих пор сжимал его в руках, – и протянул призраку.

– Оставь себе. Каждый уважающий себя человек должен иметь нож.

Майкл не спорил, хватал каждую секунду, запоминал каждый миг, чтобы потом, когда вернется в серую и скучную круговерть, перематывать воспоминание, как пленку, но все попытки разбивались о скалы удивления и трепетного благоговения перед ним.

– Так ты хочешь выйти?

Майкл кивнул. Призрак обогнул костер и присел так близко, что их лица оказались вровень, обдав Майкла ароматом хвои и мирта – он пах зимой больше, чем сама зима. Зимой с металлическими нотками… крови.

– А хочешь научиться выбираться самостоятельно?

– Они снова заставят меня проходить через это?

– Это не будет иметь значения.

Майкла сковали ледяные струи беспокойства – это было опасно, но в призраке таилась какая-то темная и вместе с тем притягательная сила, которую Майкл жаждал получить.

– Хочу.

– В таком случае добро пожаловать в Лидс-холл, – сказал мальчик и протянул руку. – Меня зовут Фредерик Лидс.

8

К прибытию Лидсов Майкл почти опустошил пачку «Мэйфэйр». Голова трещала по швам. Весь он точно состоял из пораженных клеток, какой-то недочеловек, ничего не делающий, но вечно уставший. Руки дрожали, глаза слезились от сигаретного дыма, и он плыл в нем и в песне, звучавшей на грани слышимости. Слова едва касались стен, залитых солнцем, но их смысл, отскакивая от них, ускользал в зазор под дверью («Но мне очень интересно узнать, как ты собираешься просить прощения у мертвых, когда твой нимб соскальзывает. Твой нимб соскальзывает, чтобы задушить тебя» [22]). Сердце то скакало галопом, то почти переставало биться. Все было неподвижным, тревожно-гнетущим.

К входу подъехала машина, и Майкл резко вскочил с кровати – в глазах потемнело, на миг он потерял равновесие, его повело вправо. Спрятавшись за портьерой, он боязливо выглянул в окно. Казалось, весь мир состоит из него – он будет виден, даже если превратится в песчинку, в муравья в траве. Дверца открылась – блик скользнул по начищенной поверхности, – и из машины вышла Агнес, строгая и внушительная, в классическом костюме цвета граната. Грейс выплыла из салона подобно ангелу, воздушная, молочная, прохладная, как летние сумерки.

боже как хороша

Майкл зарылся в складки портьеры, закусил ткань, тихонько завыл, исходя желчью от гнева и обиды. Неосуществимости желания.

– Ну и дел ты натворил.

Премьер-министр, изголодавшийся по вниманию, устроился на кровати, положив голову на колено Эда, и тот почесал его за ухом.

– О чем ты? – Майкл отпустил ткань.

– Твоя истерика у Лидсов. Ты выходишь из-под контроля. Пропускаешь занятия. Думаешь, родители не заметят?

– Думаю, им плевать.

Эд немного помолчал, ссутулившись от груза ответственности, возложенного на его плечи, а после, уже тише, сказал:

– Не будь так жесток, она ведь потеряла брата.

Грейс и Агнес исчезли из поля зрения, и Майкл заметался по комнате, охваченный внезапным жарким приливом.

– Я тоже потерял друга, но почему-то никто не заботится о моих чувствах.

– Мне кажется, ты растешь в обратную сторону.

Майкл подскочил к прикроватному столику, заваленному книгами, в том числе англо-латинскими словарями, схватил пачку сигарет, выудил последнюю и закурил, затянувшись до жжения в легких.

– Она знала его как никто другой, – шепнул он сам себе, нервно тряся головой. – Она знает, почему он это сделал. Я заставлю ее заговорить…

Приударю за ней, подумал он, или выбью силой. На миг он спрятал лицо в прокуренных ладонях.

– Тебя ведь не волнует, почему он это сделал, – ответил Эд – голос разума в дерганой дымке. – Ты лишь хочешь, чтобы кто-то сказал, что это не твоя вина.

– Я знаю, что это моя вина.

Эд ушел молча, потрепав Министра за ухом. По всем ощущениям нужно было вернуть его, вцепиться в брючины, сопливо разреветься и молить остаться, но что-то в напряженной спине Эда, уверенном шаге и звенящей тишине не позволило Майклу этого сделать.

Дорис принесла ужин и поставила поднос на стол, покрывшийся пылью. Когда-то Майкл подшучивал над ее акцентом и внешностью, рисуя обидные карикатуры, но со временем проникся к ней если не любовью, то уважением. Разрешал ей без спроса заходить в его комнату, сколько угодно отчитывать и квохтать – он бы не сказал ни слова поперек. Он никогда не знал, как должна вести себя настоящая мать, но почему-то представлял, что именно так. Дорис принялась прибираться и по-старчески ворчать, ругая его за беспорядок и спертый воздух. Майкл притянул ее к себе и смачно поцеловал в морщинистую щеку, отчего уставшее лицо польщенно расцвело, радостно раскраснелось. «Иди-иди, ты, несносный мальчишка», – в ее голосе не было ни капли того, что означали слова.

Он спустился в библиотеку и, миновав стеллажи с книгами, поставил поднос с едой на подоконник, распахнул окно – стрекотание в траве, блеск паутины в воздухе, – уселся рядом, умял мясо и овощи, а потом принялся за сконы со смородиной. Дорис часто пекла их, когда Кэти была совсем крошкой. Майкл хотел вернуть те чудесные дни, подсвеченные солнечной дымкой, блаженную праздность и незнание – и они вернулись, только без очарования. Вот бы остаться в них навеки. Жизнь давно раскрошилась на сотни осколков: светлое неведение младенчества, призрачная полуявь детства, мучительное осознание юности, сонно-пьяная реальность молодости – тысячи частиц, плывущие в вязком мозгу, в каждой из которых он был разным человеком.

Майкл сунул руку в тайник, устроенный в книжном шкафу, достал полупустую пачку «Мальборо» и зажигалку, прикурил, сунул сигарету между губ и вернулся к окну, но та едва не выпала изо рта, когда раскаленный, неумолимо двигающийся к закату горизонт выхватил из размытого пейзажа изящную, как ствол молодого дерева, фигуру Грейс Лидс. Увидеть ее здесь было сравни прыжку со скалы в ледяную воду, но Грейс была уверена в своем одиночестве и наконец сбросила маску невозмутимости: стояла, согнувшись пополам, одной рукой упершись в колено, а другой схватившись за живот, и выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок, а то и вовсе замертво – бескровно-бледная, изможденная, как узница, сбежавшая из Тауэра.

– Только на дорожку не блюй, – сказал Майкл, зажав сигарету между изодранными костяшками. В его голове фраза звучала забавно, но он почувствовал себя полным придурком, когда произнес ее вслух.

Грейс резко выпрямилась и обернулась, сузив глаза. Перламутровые пуговицы блеснули на груди.

– Твоя мать сказала, что тебя нет дома.

– Всегда так делает. Боится, что я опозорю ее перед гостями. – Майкл сбил пепел и с упоением затянулся, прячась за сигаретой и деланым безразличием.

Грейс окинула его проницательным взглядом и серьезным тоном сказала:

– Полагаю, ее опасения не напрасны.

– Если хочешь сбежать, придется обогнуть дом.

– Думаешь, мне стоит сбежать?

– Моя мать может быть той еще занозой.

– Она здесь ни при чем. – На миг Грейс прикрыла глаза, словно ей было больно смотреть на мир. – Моя тюрьма всегда со мной.

От ее ног в грубых ботинках тянулись тени, и, если прищуриться, казалось, что она прикована к земле цепями, как измученное животное, что может исследовать свою клетку лишь по периметру, от одного вытоптанного угла к другому. Она молчала, и он тоже молчал, и эта минута напряженной, томительной тишины длилась вечность – сущая пытка, как и любая минута рядом с ней, но в этот раз Майкл покорился изощренному издевательству, использовав это время, чтобы вдоволь налюбоваться ею. Сигарета тлела между пальцев. Волосы Грейс пылали в ярком свете медленно увядающего солнца, несколько тонких волосков выбились из общей массы и слегка трепетали в воздухе невесомой паутинкой.

– Если ты ждешь извинений, то их не будет. – Вызывающе резким движением он бросил окурок в траву. Спор с Грейс Лидс – это единственный способ взаимодействия с ней, исключающий вину. Перед ним.

– У вас красивый сад, – сказала Грейс, судя по всему, ни капли не задетая его словами.

– Ты была тут раньше?

– Нет. Разве что во сне…

Майклу было не по силам разгадать ее, как он ни пытался, как ни смотрел. Понять ее мысли – все равно что проникнуть в голову фарфоровой куклы.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Грейс, и Майкл соскользнул с края, упав в обрыв постыдных чувств: он думал лишь о выемке между ее ключицами и о том, как запускает в нее язык. – Мы не слишком хорошо начали, но это не значит, что так и должно продолжаться.

Его лицо тронула тень смущенной, но облегченной улыбки.

– Мы не будем друзьями, – почти благосклонно произнес он.

– Но и враждовать нам ни к чему.

Вражда. Майкл хотел бы враждовать с Грейс, ненавидеть ее, но трудно испытывать ненависть к тому, кого так безрассудно желаешь.

Не дождавшись ответа, Грейс засобиралась в дом.

– Что с тобой? – спросил он вслед в безотчетном стремлении удержать ее, почти не пытаясь бороться со своей симпатией.

Она обернулась. Сердце у него тягостно замерло и упало.

– В последнее время я неважно себя чувствую.

– Из-за него? – Он попытался придать голосу невозмутимости, но вышло скверно, его притязания на притворство были куда больше его способностей.

Грейс наклонила голову набок, с пристальностью непонятного характера изучая его.

– Игра в безразличие – мучительная пытка, Майкл. Не стоит так напрягаться.

Она сделала это впервые – назвала его по имени, и на миг он потерялся, военные укрепления дали трещину.

– Почему он умер? – уже своим голосом спросил он.

– Он убил себя, ты ведь знаешь.

– Я не спросил как – я спросил почему. Он сделал это из‐за Мэри? Он любил ее?

На лбу у Грейс вздулась жилка, и Майклу до боли захотелось прикоснуться к ней губами, так сильно, что он поджал их, чтобы не признаться в этом вслух.

– Игра в безразличие – мучительная пытка, Грейс. Не стоит так напрягаться.

Ее губы изогнулись в едва заметной улыбке.

– Что ж, полагаю, наши разногласия остались в прошлом. Можешь присоединиться к чаепитию. К десерту подадут бисквит.

– Ненавижу бисквит.

– И ореховые трюфели.

– Терпеть не могу. – Он ощутил, как краска предательски прилила к щекам.

– У тебя аллергия на орехи?

– Нет. С чего ты взяла?

– Еще не родился тот человек, который не любит трюфели, – сказала она и вернулась в дом.

Любопытство Майкла пересилило гордыню. Повержен. Он отправился в гостиную, где вел себя, подобно Премьер-министру, как послушный мальчик: тихо пил чай под милое щебетание матери.

Вина, обвившаяся скользкой змеей вокруг него, стянула кольца плотнее.

Грибы

После занятий Майкл нашел тихий уголок в одном из читальных залов, залитом зимним свечением, забрался на подоконник эркерного окна и сделал набросок Тронного зала Артура – главного корпуса Лидс-холла с резными окнами, напоминавшими скелет, и остроконечными крышами, проткнувшими серость небосвода. Дальше наброска дело не пошло – скука и сонливость навалились на него плотной волной. Чернее черного.

Рядом с Майклом приземлился пакет с обедом – он дернулся, словно при падении, – и на подоконнике устроился Фредерик Лидс, окруженный каким-то колдовским, трепетным мерцанием. Майкл закрыл альбом и прижал к груди – до сих пор никому не показывал рисунки, – но когда Фред молча протянул руку, он, словно загипнотизированный мелодией редкого инструмента, передал ему альбом. Белоснежные листы подсветили точеное лицо. Неморгающие проницательные глаза изучили рисунки со спокойствием и внимательностью опытного коллекционера. Вернув альбом, Фред спросил:

– Почему не ходишь на уроки мистера Хайда?

Майкл пожал плечами, ядовитый плющ нестерпимого стыда и страха, что давно сковал его сердце, затянулся сильнее.

– Plus in metuendo mali est, quam in ipso illo, quod timetur [23].

– Я не знаю латынь.

– Кто владеет латынью, тот владеет миром, а я лишь говорю, что ты должен попробовать.

Фред оставил пакет с обедом – Майкл был тронут его бескорыстной заботой – и вышел. Он обладал феноменальной способностью выражать нечто очень существенное и важное короткими фразами, убеждая тем самым в нерушимости своей правоты. В тот день Майкл больше не рисовал, душевное равновесие пошатнулось и бесследно исчезло. «Ты должен попробовать». Не «тебе стоит» или «может быть, попробуешь» – Фред не признавал полумер, и это была не дружеская просьба и не праздное предположение – это был приказ.

На следующий день он впервые переступил порог студии мистера Хайда, находившейся в Зале Фредерика – корпусе искусств, что расцвечивало все происходящее в еще более волнующие тона. Писали акварелью, и Майкл попятился к выходу, готовый бросить эту затею, но учитель настоял, усадив его за мольберт.

Когда занятие закончилось и в зале никого не осталось, Хайд оценивающе оглядел результат.

– Сколько? – спросил учитель.

– Что – сколько? – С кисточки капнуло на пол.

– Сколько рисуешь?

– Полжизни, сэр.

– А акварелью?

– Несколько раз пробовал.

Глаза Хайда перестали моргать за линзами очков в проволочной оправе, а залысины на голове, казалось, пошли еще дальше.

– Четыре раза в неделю, – отрезал он. – Тебе придется заниматься как минимум четыре раза в неделю, если хочешь нагнать программу.

– Все так плохо?

Хайд потрусил к выходу, но остановился в проеме.

– Обычно я назначаю пять.

С тех пор Майкл ходил в студию по будням, кроме среды, это были его любимые занятия. И все благодаря ему. Фредерик Лидс, подобно джинну, всегда появлялся, когда Майкл в нем нуждался, и говорил то, что ему нужно услышать.

– Это гений, – сказал Фред.

– Что?

– Не джинн, а гений. Он был у каждого римлянина: дух, что хранит жизнь человека и делит с ним все радости и горести.

Так оно и было. Фред стал его гением. Майкл невольно воспринимал себя персонажем Мэри Шелли, монстром, ненужным и нелюдимым, которого час за часом, день за днем обращал в человеческую особь Фредерик Лидс. Весь мир превратился в полотно с воздушной перспективой – все за спиной Фредерика размылось и утратило четкость, прежнюю контрастность цветов.

Безоговорочное доверие привело Майкла в чащу ночью, после отбоя он выбирался из комнаты, и ни один мальчишка не смел и пикнуть об этих вылазках. В глубине души он не понимал, зачем совершать их с наступлением темноты, однако привычки спорить Фред в нем не выработал, и Майкл покорно шел за другом.

Нужно уметь не только видеть, но и слышать лес, говорил Фред, и его личность приводила Майкла в такой благоговейный трепет, что он не осмеливался признаться в том, что видит в ночной чаще так же плохо, как и слышит. Вакуум. Беспросветная темень. Тишь, разрезаемая случайным треском.

Спустя три месяца, когда полосы лугов за Лакейской Филиппа и Палатой Альберта залило солнечным светом, а молодые и не очень деревца обросли зеленью, они впервые отправились в чащу днем, в прекрасный и дикий, но чарующий своей первобытной спокойной красотой мир. Майкл наконец увидел широкие стволы дубов и вязов, жесткую кору которых, словно вторая кожа, покрывал мох; пугливых серо-рыжих белок, скрытных землероек и слепых кротов. В самой глубине леса они наблюдали за косулей, что вздрагивала, улавливая малейшее движение. Фред рассказывал, что в чаще обитают лисы, но встретить их не удалось.

Майкл представил, как придет сюда с блокнотом и нарисует эту кору, испещренную шрамами; листву, густым куполом скрывающую небо; возможно, даже белок – только бы не спугнуть их. Фред снова оказался прав.

Нежные чистые звуки воды послышались задолго до того, как они вышли к ручью, обрамленному свежей зеленью и мхом. Ничего не подозревающие выдры вылизывали и вычесывали друг друга. Майкл с щемящей горечью завидовал тому, как эти глупые зверьки заботились о сородичах, – сердце сжалось от воспоминаний о далеком доме, куда ему теперь не хотелось возвращаться.

Особенно сильно его манили растения ярких цветов и необычных форм, он почти терял голову, охваченный неутолимым любопытством, пытался запечатлеть их в памяти, чтобы позже нарисовать. На ярко-красном кусте росли чудные глянцевые семена, покрытые шубками, точно пушистые пауки.

– Похоже на улей.

– И тоже может убить.

Майкл пугливо отпрянул.

– Смотри какое, – сказал он через пару минут, указывая на удивительное растение с ярко-рыжими плодами.

– Ядовитое.

В стыдливой уязвленности Майкл спрятал руки в карманы.

– Чаща была создана убивать, – сказал Фред, и прозвучало это примерно так же, как страшилки, что мальчишки мастерили для потехи в свете камина. – В глубине леса, как ты уже, вероятно, слышал, мой предок построил склеп. Когда его жена умирала, она попросила похоронить с ней ее украшения, но он понимал, что могилу разворуют, и тогда решил возвести склеп в чаще и превратить ее в ловушку, чтобы защитить любимую от посягательств любого рода.

– Это легенда?

– Нет, это правда.

– Он построил целый склеп для одного человека?

– Разве в твоей жизни нет человека, который был бы этого достоин?

Майкл сглотнул, и крона зашелестела, забилась в такт смущенному сердцу.

– Ты покажешь мне его?

– Он заперт, покрыт мхом и плесенью. Я покажу тебе кое-что намного более занимательное.

Тьма сгущалась, медленно, но неотвратимо. И казалось, что они уже пересекли пределы дозволенного, но двигались все дальше, в зловещую, недружелюбную глубь леса, обступившую их невидимыми зоркими глазами, и Майкл готов был поклясться, что они бродили по чаще весь день, что солнце давно село, но через несколько минут на краткий миг настойчивый луч проскользнул через зазор в куполе, сошедшемся над их головами, и ощущение опасности слегка выцвело. Они долго следовали вдоль ручья, продирались через гибкие ветви и бурелом и наконец свернули на тропинку, заросшую мхом, – она вела в другой мир, не предназначавшийся для людей, по крайней мере для живых. С двух сторон тропку обступали деревья и растения. Майкл ускорил шаг – отстать и потеряться здесь означало быть потерянным для мира навсегда. Трели птиц стихли, стволы жались друг к другу в попытке защититься. Майкл обратился в одно колотящееся сердце и два уха – слушать лес.

– Отец говорит, – вдруг начал Фред, и все исчезло, кроме его голоса, – что род Лидсов особенный. Он верит, что мы сверхлюди.

– Лучше других?

– Нет, он предпочитает скромность и смирение, но, если мир настигнет война, мы будем знать, что делать. Наш род не прервется, как остальные.

Майкл сглотнул, когда Фред резко обернулся, обдав его лицо морозным дыханием.

– Я хочу, чтобы ты стал одним из нас.

– Почему?

– Потому что тебе это под силу.

Майкл закусил щеку. Прежде чем ступить за другом, он вытер вспотевшие ладони о брюки и облизнул пересохшие губы.

Сколько он себя помнил, отец втаптывал его в грязь, ломал волю, калечил душу, сжимал сердце и запихивал вглубь, подкармливая его темную сторону, вытягивая ее наружу. Джейсон превращал его в озлобленное, мелочное и трусливое существо, каким был сам. И Майкл мечтал стать кем-то вроде Фредерика, кем-то вроде Филиппа Лидса – мужчин, которые заполняли собой комнату, не произнося ни слова. Он жаждал стать одним из них. И теперь Фредерик Лидс, этот красивый и умный парень, хотел быть его другом, братом, открыть ему непостижимую тайну и впустить в мир сверхлюдей. Глаза Майкла повлажнели, он весь дрожал в мучительно‐трепетном предвкушении, так отчаянно он жаждал этого. Но почему же ему так плохо? Как унять этот страх? Что сделать? Возможно, ему просто не суждено стать особенным и получить ту притягательную силу, которой обладали Лидсы.

– Я не посмею заставлять, если не хочешь.

– Я хочу.

– Потребуются жертвы.

– Я готов.

– Тебе придется умереть. И воскреснуть.

– Воскреснуть? Ты же не веришь в Бога.

– Бог не имеет к этому никакого отношения, – сказал Фред отстраненным бесцветным тоном, обратив взгляд куда-то вдаль, а потом снова на него. – Порой ты будешь не в силах понять.

– Я согласен, – ответил Майкл, сжав кулаки, сдерживая необъяснимое, но отчетливое предчувствие беды, что окружало его невидимой, но вполне осязаемой завесой – он и Фред, они будут укрыты от мира вечность. Губы Фреда тронула легкая невеселая улыбка, обнажая кончик какого-то редкого знания, к которому стремился Майкл.

– Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне, а ты должен быть на моей.

– И я буду.

Узкая тропка оборвалась, но они продолжали путь. Фред с грацией и аккуратностью обходил ядовитые кустарники, как очень красивое и редкое животное, намного превосходящее человека. Майкл едва не вскрикнул, ступив на что-то мягкое.

– Это мох, – сказал Фред.

Под ногами буйным ковром росли причудливые черные цветы, вбиравшие в себя немногочисленный свет, просачивающийся через крону. В самой середине цветочного буйства раскинулся дуб-исполин, из дупла которого, как язык, выползала дорожка из ползучих цветов. Дупло, сформировавшееся в стволе, манило, затягивало и одновременно отпугивало, напоминая пасть чудовища, – казалось, язык из цветов вот-вот вытянется и схватит обоих.

Фред погладил кору, провел по краям дупла, словно по иссохшим старческим губам.

– Что это за место?

– Сердце леса.

– Откуда оно взялось?

– Дупло? – Фред обернулся. – Естественный процесс разрушения древесины, по большей части ядовитыми грибами.

– Я думал, это цветы.

Фред присел, сорвал один из них и положил в раскрытую ладонь Майкла.

– Fungus letalis [24]. Очень редкий и опасный вид грибов.

Майклу не давалась латынь, но это название он перевел. Причудливая шляпка – точно гибрид пентаса и флокса. Сперва показалось, что гриб черный, но на самом деле он был темно-фиолетовым, а шляпку испещрили прожилки всевозможных оттенков от сиреневого до вишневого – они походили на вены больного человека. Ножка оставалась матовой, серой, скользкой, как отрезанный и обескровленный палец. Совершенно без запаха.

– А что в дупле? Там кто-то живет?

Ответа не последовало. Майкл обернулся, испуганные глаза забегали по чаще. Гриб вылетел из рук.

– Фред! Фред! – Его голос метался по лесу жутковатым эхом, но никто не отзывался.

Он бросался из стороны в сторону, даже осмелился заглянуть в дупло – пусто. В ушах звенело, к горлу подбирался съеденный обед, рот заполнила кислая горечь. Деревья сжимались в такт дыханию, стремясь расплющить его. Тьма льнула к лицу, с силой сдавливала виски. Все кружилось и плыло, и в этом пустынном мрачном молчании, в зеленой дымке явно ощущалась угроза. Что делало это с ним? На нетвердых ногах он двинулся через кусты прочь от поляны, ветки, точно лапы, хватались острыми когтями за штанины. Ему удалось выйти на тропинку, заросшую мхом, однако когда она – его единственный ориентир – прервалась, Майкл забыл, как дышать. Бессилие, ужас, подступающая тошнота повалили на колени, и он прижался лбом к земле, замер – весь обратился в слух.

Будешь хорошим мальчиком? Не расстраивай отца!

Он вскочил, помчался куда глаза глядят. Располосовал щеку веткой. Падал – ноги совсем ослабели. Легкие горели, звенело в висках. Обессилевший, он укрылся за камнем, спрятал голову в коленях и разревелся. Рана на щеке защипала сильнее. Кроны деревьев ближе подбирались друг к другу, тесно сплетаясь вокруг него, как мальчишки, что темной стеной обступили его в ту ночь.

Может, отец прав? Он мальчик, первый наследник Парсонса, но Джейсон не возлагал на него больших надежд. В его глазах Майкл всегда был слишком слабым, хрупким, тонко устроенным – слишком похожим на девочку. Когда он родился, то весил не более пяти футов, не кричал, не шевелил ни ручками, ни ножками – сам Майкл впоследствии объяснял это младенческой неосознанной дальновидностью, он уже тогда понимал, что не желает появляться на свет, – велика вероятность, что он погибнет, говорили врачи. И он не дышал – минутная клиническая смерть. Наверное, именно тогда отец поставил на нем крест, и, хотя Майкл, подобно Иисусу, вернулся с того света, он так и не реабилитировался. Самый никчемный, жалкий и слабый щенок в помете заслуживает только унижения и порок. «Почему я не умер, – думал он, – почему вынужден быть здесь, страдать и ненавидеть все вокруг…» Фред удерживал его на этой стороне, верил в него – мог дружить с кем угодно, но выбрал его. Почему?

Утерев слезы, Майкл сел прямо, выдохнул и вобрал в себя воздух леса, легкие, сдавленные страхом, раскрылись. Он прислушался к живой чаще, вернул себе ясность восприятия и задумался. Мысли об отце схватил твердой рукой, как ядовитую кобру, и сунул в старый пифос, тот самый, где хранил все болезненные воспоминания.

Я хороший человек… Я хороший человек…

Он поднялся на ноги и отряхнулся. «Будь мужчиной», – говорил ему Джейсон, дурацкая фраза, ведь он уже родился им. «Не дури» – вот так получше, сказал он себе. Зажмурившись, он вдохнул, ощутив где-то вдалеке хвойный аромат – красивый запах, – и открыл глаза. Мрак, что притаился в закоулках сознания, снова вышел в свет, обретя плоть и силу. Фредерик Лидс, прекрасный как бог и ужасный как дьявол, долго наблюдал за ним с недоброй пристальностью. Даже издалека Майкл уловил блеск в его глазах. Нечеловеческий. Острый. Опасный. Пасть на колени перед ним, как перед божеством. Но что-то внутри, очень тихо – он не услышал слов, но почувствовал, как дыхание, – просило этого не делать. Он увидел его истинное лицо. Или ему померещилось? В нем не было ничего прекрасного. Уродлив так же, как прежде красив.

Фредерик сделал шаг навстречу.

Майкл – назад.

Фредерик сделал еще шаг.

Майкл побежал.

Пустота. Вокруг совершенно ничего, кроме густого, невозмутимого и неподвижного леса, который всегда представлялся ему чем-то страшным и угрожающим. Здесь терялся не один ученик Лидс-холла – смертельный лабиринт, в который он никогда не зашел бы по своей воле. Но теперь он бежал. Бежал в него, спасаясь от чего-то более ужасного.

Деревья подрагивали в такт крови, бьющейся в ушах. Все плыло, рвалось, искрилось, расползалось пятнами, как пленка, в которую ткнули сигарету. Этот страх, этот леденящий душу ужас проникал все глубже, прорастал в нем корнями. Был с ним. Был в нем. Такой всеобъемлющий, что валил его с ног, звенел, бил молоточком в затылок, но он раз за разом вставал. Зрение застыло в горле, крик – в глазах, дыхание хрипело в легких, юркнуло в живот. Ветки хлестали лицо, обжигая кожу, а он все мчался. Шаги настигали.

Ветка полоснула его по лбу с такой силой, что кровь застила левый глаз. Крик – все покрыло красной пеленой. Пот тек с него ручьем. Волосы прилипли ко лбу, лезли в глаза. Мрак чащи окончательно запутал его – он едва успел остановиться на краю обрыва, проехав подошвами по камешкам, жалобно зашуршавшим под ногами. В приступе ошалелого смятения он искал пути отхода. Слишком поздно. Бежать некуда, кроме как навстречу шагам позади. Однако его прошил всепоглощающий страх, и он был готов спрыгнуть, пусть это и означало смерть. И он попытался, но сильная рука схватила его за рубашку и оттащила от края, уткнула лицом в землю. Он не видел нападавшего, но ему не нужно было видеть лицо, чтобы знать – у него был цвет: кроваво-красный. Королевский красный. И пах он так же – как кровь, тяжелый металлический, слегка солоноватый и одновременно сладковатый запах. Жуткий аромат.

Он не позволил ему поднять голову, и Майкл тщетно махал руками, хватал воздух ртом. Сдаться. Нет, так не будет. Не с ним. Не в этот раз. Он предпринял еще одну попытку вырваться, но тут же получил удар по голове. Лес утратил четкость, темнота наплывала с боков.

Вдруг руки схватили его, и он замер, ощутив, как всепоглощающий страх перерождается в набирающую силу надежду. Зачем он бежал? В глубине души он хотел быть пойманным, побежденным, раздавленным и растерзанным. Разбитым вдребезги. Разорванным в клочья. Убитым. Чтобы все прекратилось. Он хотел смерти.

Майкл не шевелился. Не дышал. Ждал. Сдаться. Внезапно это обрело смысл. Рука приподняла его за волосы и ударила головой о землю. Все исчезло, укрыв его покоем неведения.

Открыл глаза. Сглотнул. Земля скрипела на зубах. За ним наблюдала лишь бесстрастная крона. Он стал на колени, и его вывернуло – желудок опустел, но позывы продолжались вхолостую. Он вытер рот рукавом, отполз к дереву и лег под ним. Что-то было не так. Все было не так. И он больше был не тем. Ничем. Нигде. В тупом бессилии и гулком опустошении он лежал на земле, безучастно смотря в небо, режущее глаза синевой. Не осталось ничего в этом лесу, чего бы стоило бояться.

Он поднялся – тело пронзила острая боль, словно его колотили ногами весь день. Преимущество. Никакого страха. Что-то произошло. Но что? Если бы он осознал это, если бы попытался восстановить крупицы воспоминаний, это разорвало бы его, разрушило до основания, погубило бы ту часть души, до которой не дотягивался даже отец, но он не думал, не позволил себе думать. Ничего не было. Всего лишь сон. Припадок. Всего лишь истерика. Он сделал это сам. Он сделал это сам с собой.

Он долго бродил по лесу, путаясь в ветках, получая новые ссадины, считал про себя шаги, подмечал деревья с причудливыми узорами на коре и растения с листьями необычной формы. Каждый раз ему казалось, что выход здесь, уже близко, за углом. Прошло несколько часов – он петлял кругами.

Гнев застил глаза красным маревом, накрыл удушающей пеленой. Майкл с яростью давил муравьев камнями, отрывал ветки, ломал их поперек колена, топтал грибы и кидался шишками, пытаясь сбить гнезда с деревьев. В желудке урчало от голода. Ноги гудели. Гудело все тело. Все было чужим, враждебным, и он решил, что если не выберется, то разрушит лес до основания, но тот стоял, все такой же могущественный и великий, безразличный к его мучениям.

Нужно уметь не только видеть, но и слышать лес. Что это вообще значит? Как слушать лес, когда сердце, подобно запертой в клетке птице, бьется о ребра в отчаянной попытке выбраться. Майкл поднял с земли иссохшую длинную ветку, закрыл глаза и побрел, куда вело сердце. Сначала спотыкался и чертыхался, однако со временем слух обострился: под ногами трескались ветки и иголки, шуршала листва; вдали обнадеживающе щебетали птицы; цокот, шорох, жужжание, шелест – копошение жизни.

Свежее журчание ручья раздалось внезапно и едва различимо. Он не поверил своим ушам – не раз слышал нечто похожее прежде. Однако в этот раз звук на самом деле лился: мягкий, дарящий надежду. Он тихо крался к нему, чтобы не потерять, не спугнуть, не разорвать нить, которую так долго нащупывал. У ручья он открыл глаза. Семейство выдр поспешило скрыться, заметив человека. Майкл сполоснул лицо, смыл с него кровь и пот – не узнал себя в отражении.

Он долго шел вдоль ручья, а когда тот начал уходить в низину, взял другую ветку, вновь закрыл глаза и доверился слуху, сердцу, душе – чему-то неосознанному, неосязаемому. Воздух пропитан хвоей. Майкл защищал лицо рукой от длинных лап. Со временем деревья редели, мрак – нет. День умер. На смену ей вышла ночь. Застывшая и безлунная.

Словно стрелой его пронзил звон колокола из церкви Лидс-холла. Он аккуратно двигался на звук, пока тот не стал совершенно отчетливым, и тогда Майкл понесся что есть мочи, всхлипывая от беспомощного отчаяния. Кровь клокотала в ушах, дыхание свистело в горле, но он бежал, превозмогая боль. Весенний луг, раскинувшийся во все стороны за жилыми корпусами, уже приветствовал его шелестом молодой травы, и даже тьма, притаившаяся в низинах, показалась ему другом.

Безопасность мирной зелени. Майкл согнулся пополам и уперся руками в коленки – в боку кололо, грудь разрывалась. Почувствовав чье-то присутствие, он выпрямился, обернулся, рывком выдохнул, обессиленно опустил руки, и те безвольно повисли вдоль тела, как старые перетертые провода.

Зачем? За что?

Фред стоял, прислонившись к дереву спиной, приподняв подбородок с элегантностью и высокомерием, какие были присущи только ему. Царила зловещая тишина и мрак – они навеки оторваны от реального мира.

– Вот теперь ты один из нас.

9

В веренице изматывающих, похожих друг на друга дней: туалеты на заправке, тонкая полоса дороги в ближнем свете фар, горький кофе в забегаловках, назойливые голоса и запахи, часы мертвой тишины, безразлично скользящие взгляды – Генри Стайн волей-неволей задавался одним и тем же вопросом: как долго это продолжится? А главное: сколько еще я выдержу? В сознании то и дело мелькали киношно-невероятные сцены, в которых он, опрашивая очередного свидетеля, докапывается до правды, уловив царапину на картинной раме, цветочный узор обивки кресла или дорогую безделушку вроде статуэтки алебастрового коня, на котором восседал всадник в шляпе Наполеона, но без лица, по крайней мере, так казалось, поэтому было совершенно непонятно, как он забрался в седло и куда отправится дальше.

В пути от одного свидетеля до другого Генри все гадал, из какого же теста сделаны эти люди, обладающие такими несметными богатствами и день ото дня просыпающиеся окруженные ими. Можно ли доверять хоть одному слову тех, кто видит реальный мир через окошко размером с игольное ушко?

– Я не отниму много времени, Элизабет, – сказал Генри, сев в кресло в очередной богато обставленной гостиной в неовикторианском стиле – мертвая роскошь. – Тебе нужно ответить лишь на несколько простых вопросов, чтобы помочь в деле исчезновения Мэри Крэйн, хорошо?

Она кивнула. Генри намеренно говорил вежливым, рассудительно-повелительным тоном, производя впечатление человека, с которым шутки плохи.

– Ты знала Фредерика Лидса, верно?

– Фамилия его семьи вышита на наших пиджаках. Он особенным образом подчеркивал свой… – она помолчала в попытке подобрать слово, – статус.

– Как же?

– Всегда держался особняком, всегда знал, что сказать и сделать. C ним никто не спорил…

– Почему?

Оливер с усмешкой качнул светлой головой, будто бы говорил: «А вы не очень умны, да?» В этом доме Генри пустили лишь на порог. За спиной Оливера темнел бесконечный коридор.

– Знаете выражение veni, vidi, vici? [25]

– Слыхал.

– Так вот, это про Фреда. Он был лучшим во всем, что делал. Не существовало ничего такого, чего бы он не умел.

– Его любили или, наоборот, недолюбливали?

Оливер пожал плечами.

– Никто толком не знал его. Он со всеми держался отстраненно.

– Был одиночкой?

– Скорее ему никто не был ровней, – сказала Сэди и наколола на вилку кусочек мяса, но в рот не запустила. Выглядела она так, словно никогда не ела ни мяса, ни овощей, ни вообще чего бы то ни было.

– Этот его флер таинственности и загадочности всех девчонок с ума сводил, – продолжил Оливер.

– А Майкл Парсонс?

– Они дружили, и довольно долго, – ответила Эмма, ее рыжие волосы светились в закатном солнце, голова точно пылала в огне. В зелени сада стрекотали кузнечики. – Хотя у них не было ничего общего, но Фред его почему-то выбрал.

– Выбрал?

– Конечно, – кивнул Оливер. – Он всегда выбирал. Он же Лидс.

– Не хочу сплетничать, – Сэди понизила тон голоса и подалась вперед, – но поговаривали, что… впрочем, забудьте.

– Да это все слухи, – повела плечом Сэди. – Думаю, их в шутку пустил кто-то из парней. Завидовали.

– Вместе они шли по коридору Тронного зала, и казалось… – Амелия умолкла, перекинув темные волосы через плечо. Она сидела, говорила и вела себя как девушка из высшего общества, но Генри всем нутром ощущал, что она пропитана грязью. Помимо прочего, он напрягал слух и память, чтобы понять, о каком здании идет речь.

– Они были популярны в школе?

– Популярны – слишком простое слово, – отметил Оливер. – Все, кто общался с Фредом, становились божествами. Та же участь со временем постигла и Мэри.

– Что связывало Мэри и Фреда?

– Они встречались. Но в это до сих пор мало кто верит, до бала их почти не видели вместе, – призналась Элизабет.

– Его ни с одной девушкой, кроме Грейс и меня, не видели, – сказала Амелия и, поддав яду в голос, добавила: – Но я, конечно, отвергла его.

– Вы видели ее в ту ночь?

– Да, я сказала полиции, скажу и вам. Все жутко устали после танцев, уже спали, а я вышла, чтобы выпить воды, и увидела, как ее тень мелькнула на лестнице.

– Почему вы уверены, что это была она, если видели только тень?

– Синее платье.

– Мэри была единственной девушкой в синем?

Она вздохнула, как бы устав от таких плебейских расспросов, сквозящих незнанием.

– Цвет школы – красный, поэтому существует традиция: красный наряд или хотя бы деталь, скажем, бутоньерка или галстук-бабочка, – дань Лидс-холлу. Мэри в тот вечер была в синем. Хотя она и не выпускница, так что ее не должно было там быть вовсе… – Амелия презрительно закатила глаза. – В общем, она покинула корпус.

– Как? Двери ведь запираются.

– Понятия не имею.

– Куда она направилась?

– Откуда мне знать? Я подумала, что это странно, но делать мне нечего – следить за ней. Мы не были подругами. Она мне даже завидовала…

– Какие отношения были у Фреда с Грейс?

– Фред заботился о сестре, – отметила Сэди. – С ней что-то случилось после смерти отца. Фред очень усердно, даже, можно сказать, фанатично опекал ее.

– У Грейс проблемы с головой, серьезные такие проблемы, – отчеканила Амелия. – Скажите, кто еще в здравом уме будет носить теплые колготы в мае?

– Грейс всегда была чудачкой, но после смерти отца стала просто чокнутая. Она и недели в школе не протянула – опять перешла на домашнее обучение.

– Вы никогда не замечали ничего странного между ними?

– Уже то, что они разнополые, а выглядят как одно, довольно странно. Я даже не видел, чтобы они общались, я имею в виду словами. Бред, конечно, но говорили, что они обладают этой близнецовой телепатией, в общем, читают мысли друг друга.

– Ой, вы их больше слушайте, – отмахнулась Эмма. – Да, Грейс была не совсем обычной, но разве ей не полагается такой быть? Учитывая влияние ее семьи. И с Фредом они были не разлей вода, даже когда появился Майкл.

– Фред начал встречаться с Мэри и тогда же поссорился с Майклом?

– Нет, не думаю, – качнул головой Оливер. – Их не видели вместе задолго до Мэри.

– Ты знала Мэри? Какой она была?

– Мы почти не общались, – признала Эмма. – Она какое-то время ходила на тренировки по крикету, там мы и разговорились. Она была очень милой, расспрашивала про Лидсов, но они всем интересны.

– Мэри занималась крикетом?

– Я же говорю, какое-то время. Потом они с Амелией поцапались, точнее, Милли на нее накричала.

– Они враждовали?

– Нет, Мэри не такая. Она просто ушла. Вы не подумайте, я на Амелию не наговариваю. Она бы никогда не сделала ничего подобного, очень дорожит репутацией своей семьи и своим будущим, к тому же она, несмотря на весь этот флер, та еще трусиха: помню, она как-то увидела белку и так верещала, подумала, что это крыса, – у нас чуть перепонки не полопались, даже боюсь представить, что бы она сделала, увидев настоящую крысу.

– Мэри – тихушница, – сказала Сэди, – про таких говорят: в тихом омуте… Никто даже и подумать не мог, что такая, как она, завертит с кем-то вроде Фреда. Когда Амелия узнала об этом, она была вне себя от ярости. Она-то считала, что Фред так или иначе будет с ней.

– У нее были причины так думать?

– Господи, нет, конечно. Фред ей, наверное, за все время и десятка слов не сказал и вообще никогда не был заинтересован в ней.

– Этот вопрос может показаться необычным, но ты видела, чтобы Мэри курила?

– Нет. Вы что? Она была паинькой, этакая Джейн Эйр, зачем-то вышедшая из книги. Даже если дать ей сигарету, она не знала бы, с какой стороны прикурить.

– Зато Майкл дымил как паровоз, – сказала Амелия. – Мы с ним ходили на осенний бал, так он постоянно выбегал из зала, чтобы, как он говорил, пропустить сигаретку. У него даже пальцы пожелтели, и несло от него нестерпимо. Я ему так и сказала, что мы расстанемся, если он не бросит, а он сказал «ну и ладно» и ушел, просто взял и ушел, представляете?

– На кампусе можно курить?

Оливер усмехнулся.

– Официально, конечно, нельзя. Но распивать спиртные напитки до совершеннолетия тоже нельзя, однако вы видели хоть одного подростка, кто ждал восемнадцати? Если да, то, наверное, им и была Мэри.

– У него еще была эта ужасная зажигалка с де Борном и его отрубленной головой. – Эмма дернула плечиком и сморщила курносый носик. – Он постоянно ею жонглировал, когда сидел на веранде, в смысле Майкл, не де Борн. Мистер Лидс исключил бы его за это – он вообще ни с кем не церемонился, но он к тому времени уже умер, а мисс Агнес слишком снисходительна.

– Как думаешь, почему Фред и Майкл перестали дружить?

– Никто точно не знает, но… – Амелия карикатурно закатила глаза, – но думаю, что из-за меня. Помните, я говорила про бал? Так вот, Майкл пригласил меня, и я согласилась, а Фред приревновал.

– Не знаю, – ответила Эмма. – Амелия, конечно, скажет вам, что из-за нее. По ее мнению, все в этом мире происходит из-за нее: наводнение в Таиланде, выборы в США, ссора Майкла и Фреда.

– Скажем прямо, Парсонс – далеко не пример добродетели, – сказал Оливер. – Он был на реабилитации прошлым летом, и с тех пор их великой дружбы как не стало. Самого Фреда даже с сигаретой ни разу не видели, он не мог позволить себе общение с таким человеком – нужно поддерживать репутацию, в том числе репутацию семьи. Если бы директором был мистер Лидс, он Майкла и на порог не пустил бы после всего этого.

– Думаю, это было неизбежно, – продолжала Эмма. – Они слишком разные. Фред – сын Филиппа Лидса, а Майкл – кажется, у него не все дома. Он не отлипает от своего блокнота, а если и отлипает, то постоянно дымит и смотрит на всех так, словно готов навалять. Я даже толком не знаю, как звучит его голос.

– Майкл был знаком с Мэри? Общался с ней?

– Я не видела их вместе, – ответила Амелия.

– Нет, – сказала Сэди. – К тому времени они с Фредом даже не смотрели друг на друга.

– Вам лучше спросить об этом у Майкла, – отметил Оливер.

– Майкл и Фред были на балу в тот вечер?

– Фред – да.

– Я видел только Лидса, – подтвердил Оливер.

– Но я слышала, что… – Амелия подалась вперед, облизнув губы, – что Майкл не пришел, потому что они с Фредом подрались.

– Кто сказал?

– Я услышала от Лиззи, – ответила Эмма.

– А я от Мередит, – признала Элизабет.

– От Оливии.

Генри потратил четыре часа, чтобы добраться до дома Оливии Сандерсон, и еще минут пятнадцать, чтобы ее мать позволила дочери ответить на его вопросы.

– О чем говорили Майкл и Фред перед балом?

– Я в основном видела, а не слышала – мне стало нехорошо в зале, со мной такое бывает, когда вокруг много людей, и я вышла. Это была очень странная беседа.

– Отчего же?

– Язык тела. Знаете, в какой-то миг показалось, что… – Она спрятала смешок за покашливанием в кулачок, но так и не продолжила фразу. – В общем, в итоге все это вылилось в драку. Майкл не рассчитал силу. Фред упал навзничь, и у него кровь из носа пошла, а потом Майкл крикнул, что убьет его, если он приблизится к ней.

– К ней? В смысле, к Мэри?

– К Кэти. Кэти Парсонс.

Ритуал

После вылазки в чащу шел шестой день молчания. Коридоры и галереи Лидс-холла застыли, утопая то во мраке, то в весеннем солнечном свете. Мистер Хайд нахмурил брови, увидев новый эскиз. Буквы в книгах превращались в мешанину чужих идей, которые Майклу были недоступны. Все погибло. Он был соединен с Фредом пуповиной, но отрезал ее, и та гнила и смердела, и вместе с ней гнила и смердела их… дружба? Или то, что все называли дружбой? Едва ли в английском или каком-либо другом языке придумали слово для того, что у них было. Он ждал траурной процессии, представляя себя идущим во главе: флаги подняты, гроб накрыт флагом, короной и скипетром, возложен венок из мирта, роз, пеларгоний и гвоздик – все цветы источали запах крови. Из гроба тоже сочилась кровь, капли размером с вишни с шипением падали на дорогу, припыленную багряным налетом сумерек, оставляя после себя облачко пара и разводы самых различных форм. Со временем они расплывались, превращаясь в буквы. В имя.

Фред.

Он снился ему каждую ночь и каждый день (порой он забывался дремой прямо на занятиях). Невыносимость разлуки. Он увядал от невыразимой тоски. Иссыхал без их разговоров, ночных вылазок и просто часов, когда он молча рисовал, сидя у ног Фреда. В последнее время он, подобно домашнему животному или преданному рабу, всегда сидел у его ног. Всякий раз, когда они оставались одни, Фред устраивался в кресле, а Майкл хватал учебники и конспекты и тут же занимал место на полу. И как можно с таким неустанным рвением и тихим восторгом, так жалко прогибаться, думал Майкл, но быть с Фредом на одном уровне казалось преступлением, словно, садясь рядом, он пытался натянуть перчатку на голову. Со временем зверек сознательности в нем зачах, и это перестало задевать его гордость, напротив, это было привилегией, наградой, благословением.

Конфликт исчерпал себя. Майкл, изголодавшийся по вниманию, с покорностью пошел на примирение, уверившись в том, что, если бы сердце Фредерика прекратило биться, его собственное остановилось бы в ту же секунду.

– Принято считать, что ориентироваться в лесу несложно, если обладать нужными знаниями, – сказал Фред, откусив глазированное яблоко без капли удовольствия. Мозаика света и тени, образовавшаяся под кроной горящего свежей листвой ясеня, таинственно играла на его белом лице.

Пасха в Лидс-хаусе, по настоянию Филиппа, всегда проходила с небывалым размахом, поэтому Фред великодушно притащил огромную корзину угощений, и теперь Майкл уминал их за обе щеки.

– Опытные лесники, – продолжал Лидс, – делают это по положению солнца, луны и звезд, по мхам, муравейникам и кроне деревьев, но в чаще это не поможет.

– Почему? – Майкл откусил медово-чесночную фрикадельку и проглотил, почти не пережевывая, чтобы не мешать рассказу.

– Слишком густая крона – невозможно ориентироваться по небесным телам. К тому же много ядовитых растений. Они выделяют токсичные испарения, поэтому с непривычки может поплохеть.

– Но тебе хоть бы что?

– За столько лет вырабатывается иммунитет.

– Так вот откуда слухи про призраков и мертвецов?

– Едва ли. В той части леса бывали лишь избранные. Обычный человек туда не доберется.

Майкл засунул в рот остатки фрикадельки.

– Не переживай, Майки, привыкнешь.

Фред покончил с яблоком, вырыл ямку, уложил туда огрызок и накрыл землей, как одеялом, заботливо, нежно, точно мертвого младенца. Ничто не берется из ниоткуда, говорил он, и ничто не должно пропадать в никуда.

– Прости меня, – шепнул Майкл. Внутри у него ныло.

– За что? Ты даже и половину не съел.

– Да нет, я не о том, – он выпрямился, – что обиделся на тебя… Я ведь понял.

– Что же ты понял?

– Насколько это место тебе дорого, что ты хотел показать его мне, потому что доверяешь.

Чаща была наследием Фредерика, его семьи с богатой историей и родословной, и он поделился этим с ним. Знание таилось в глубине леса, билось в сердце чащи и прошивало душу, прорастало в нее глубокими корнями. Только оказавшись там, пережив всю палитру противоречивых чувств, скитаясь среди ужаса и страха, боли и отчаяния, он вышел на ослепительный белый свет.

– Я не понял бы, если бы ты не оставил меня.

Фред долго думал о чем-то, устремив холодные глаза вдаль.

– Я знал, что ты поймешь.

Майкл облегченно выдохнул – между ними снова восстановился мир. Фред достал из кармана складной нож, лезвие лукаво блеснуло, и, зажав его в ладони, провел по коже – с металла капала кровь. Рот Майкла наполнился стальным привкусом – он с силой прикусил щеку. Боль Фреда чувствовалась как своя собственная.

– Нет ничего сильнее кровных уз. Семья – превыше всего. И ты моя семья. – Фред плюнул на порез, и где-то на задворках сознания в Майкле что-то дрогнуло. – Кровь и слюна – две живительные жидкости, – объяснил Лидс, и Майкл позволил вложить окровавленное лезвие в свою ладонь и сжал его. Порез горел, пульсировал, сердце билось в ладони. Потом Майкл еще несколько недель прятал его от любопытных глаз, как последователь тайного культа, придумывая все новые оправдания, если кто-то заметит: зацепился за ветку во дворе, за гвоздь, торчащий из перил. Но никто не спросил.

Капли окрасили цветки вереска в красный цвет. Майкл тоже плюнул на порез, и тот загорелся болью отчетливее, а потом они взялись за руки. Лицо Лидса оставалось непроницаемо серьезным, словно улыбнись он – и вся магия рассеется. Майкл почувствовал, как кровь Фреда побежала по венам, и казалось, они запылали, наполняясь невиданной до этого силой. Блаженство и удовольствие, могущество и боль тесно сплелись в дурманящую, вязкую эйфорию. Больше чем боль. Больше чем удовольствие. Экстаз, мучительный и глубокий.

– Ты знаешь, что это значит? – Фред, как и полагается преподобному или жрецу, сохранял стоическое спокойствие.

– Ты – мой лучший друг. Ты – мой единственный друг.

Он не лгал, разве что немного, ведь Фред был гораздо больше этого.

– Я доверяю тебе как самому себе. Не заставляй меня пожалеть об этом.

Окровавленным лезвием Фред нацарапал на суровой коре ясеня свое имя, а потом передал нож Майклу, тот мог выбирать любое местоположение и выбрал низ, под именем Фреда – так естественно, так закономерно. Его переполняло лихорадочное нетерпение, голодное желание быть еще умнее, еще лучше, еще более… Фредом. Если бы только ему позволили поселиться в доме Лидсов, стать не просто другом, но братом Фреда, как бы он был счастлив иметь такую семью, где из него воспитали бы высшее существо.

От яркости мига и переизбытка чувств он быстро обессилел, утонул в дымчатом, землистом аромате вереска и блаженной дремоте, где зеленая листва на ясене над их головами обратилась в черно-белых бабочек – ни одной цветной – и, покинув ветви, облепила его изнуренное, расслабленное тело, присосалось к порезу на ладони, а после и к лицу, с силой кусая губы. Волной его накрыл удушливый жар. Вынырнув на поверхность реальности, Майкл сел рывком, отгоняя от себя несуществующих насекомых, коснулся чувствительных губ, и те в самом деле кровили – он безжалостно искусал их во сне. Фред же, величественный, как ночь, спокойный, как зимнее озеро, почти призрак, неуловимый дух, нежился рядом в вереске, подставляя нежному солнцу свое выразительное, правильное со всех сторон лицо. У него на животе питомцем покоилось канотье.

– Проснись и пой, спящая красавица.

– Я не спал, – отозвался Майкл с неоправданной грубостью и тут же покраснел, пристыженный вспышкой собственной ярости.

Фред сел, согнув ноги в коленях, и оперся на них руками. Вернувшись на голову, шляпа прикрывала тенью половину его лица.

– Тебе нравится кто-нибудь? – спросил вдруг он.

– Нет. – Слово прозвучало до боли странно – совсем не похоже на то, что было на самом деле, и сердце Майкла ухнуло вниз, но отчего-то он ощущал, что так будет правильно, что Фред жаждет от него безразличия и холодности ко всем, кроме него, и с самоотверженной готовностью услужить добавил: – Может, я вообще на это не способен.

– Оно и к лучшему.

– Это еще почему?

– С такими-то губами.

Это заявление почти задело Майкла, но бесстрастно снисходительный – безопасный – тон Фреда заставил его серьезное выражение лица треснуть. Он с облегчением засмеялся и никак не мог остановиться, хотя с каждым разом его губы пронзала все новая колючая волна боли.

10

– Миссис Парсонс, меня зовут Генри Стайн. Я бы хотел задать вашей дочери пару вопросов по поводу исчезновения Мэри Крэйн.

Майкл до боли кусал щеки. Железная рука стянула его внутренности, и из них полился кровавый сок, точно из переспелого граната. Кровь шумела в ушах, слова матери не добирались до них. Он поймал себя на мысли, что не дышит уже добрые десять секунд, и, поняв, как подозрительно это выглядело со стороны, тут же задышал, но очень медленно, в попытке не выдать захлестнувшую его мрачную безнадежность и нестерпимое желание исчезнуть из этой реальности. Он коснулся носа, проверяя воспаленную кожу. Только не кровотечение, с ужасом думал он, только бы не сейчас.

Редкие полицейские в Суррее отличались энтузиазмом: ленивая манера говорить и передвигаться, откидываться на спинку дивана, широко расставив ноги, задавать пустые вопросы для приличия, – но Стайн был настроен серьезно, подготовлен, как первый студент на потоке.

– Полиция уже допрашивала нас, – отметил взъерошенный и помятый Майкл, полоснув Генри далеко не дружелюбным взглядом.

– Что за тон, молодой человек? – отозвалась Кэтрин и виновато улыбнулась Генри вежливой улыбкой хозяйки непутевого пса.

– Допрашивают подозреваемых. Вас же, я полагаю, опрашивали, – доверительным тоном ответил тот. – А я с вами и вовсе просто побеседую. Не переживайте, это стандартная и совершенно безобидная процедура.

– Вы уже говорили с другими? – спросила Кэтрин.

– Да, и никто еще не пострадал. Позволите начать?

Парсонсы молча покорились. Генри кивнул, рука юркнула в карман пиджака. В комнату вбежал Премьер-министр и миролюбиво обнюхал брюки и руки Стайна.

– Привет, дружок. Привет! – сказал Генри с теплотой в голосе и потрепал его за ухом с такой нежностью, словно знал пса вечность, – до Майкла тоже будто добралась частичка тепла, и он невольно расслабился, все же Министр кое-что понимал в людях, обладая некой чуйкой, присущей только собакам. Он доверчиво улегся у ног детектива, подложив лапы под голову.

– Какой хороший мальчик.

– Он не к каждому так льнет, мистер Стайн, – подчеркнула Кэтрин.

– Сочту за комплимент.

– Этот пес кого угодно любит больше, чем меня, – буркнул Майкл и, оставив знатно раскрасневшийся нос, принялся жевать нижнюю губу.

– Он просто дружелюбный, – примирительно отметила Кэти.

– Ладно, давайте начнем. – На этот раз Стайн вытащил из кармана основательно потрепанный блокнот и огрызок карандаша. Страницы шелестели под пальцами. В животе у Майкла маленьким, но активным зверьком свербило беспокойство. – Кэтрин, насколько мне известно, ты была одной из тех, кто вызвался на поиски Мэри. Почему?

Кэти обратила настороженный взгляд на мать, как бы спрашивая разрешения говорить, и та медленно кивнула, точно старая сова.

– Сначала никто не воспринял ее исчезновение всерьез, решили, что она заблудилась в лесу. Такое иногда случается, правда, обычно с мальчиками – они туда на спор ходят. Но когда все поняли, что это не шутка, полиция и мисс Лидс устроили поиски, и многие вызвались помочь.

– Ты была знакома с Мэри?

– Мы виделись пару раз на тренировках по крикету. Но… если бы это случилось с моим другом, я бы хотела, чтобы мне помогли.

– Может, в последнее время о Мэри ходили слухи? Она делала что-то из ряда вон или упоминала, что собирается куда-то поехать?

– Нет, в те недели говорили только о бале и… – она замялась, – о Мэри с Фредом.

– А Фред – это… – протянул Генри, позволяя одному из Парсонсов завершить предложение.

– Фредерик Лидс, – продолжила Кэтрин.

– Вы же явно знаете, кто это! – выпалил Майкл, оторвав очередной заусенец.

Кэтрин метнула в него холодный взгляд, но на этот раз удержалась от замечаний.

– Сейчас важно то, что знаете вы, – парировал Генри. – Кэти, ты общалась с Фредом?

– Нечасто, он помогал мне с химией.

Майкл положил одну ногу на другую, сжав колено в приступе немого, но отчетливого беспокойства. Черт! Нельзя скрещивать ни руки, ни ноги, нельзя садиться в закрытую позу – важные негласные правила, которые он мигом позабыл.

– Кэтрин, – обратился Генри к матери семейства, – почему Майкл покинул кампус раньше дня отъезда?

Теперь о нем нередко говорили в третьем лице, как о питомце, но в тоне Генри проскальзывало что-то неуютное, и Майкл поджался.

Кэтрин не нашлась с ответом, ее пластиковая стать и сила сдувались, как продырявленный шар.

– Это были последние дни, и ему хотелось домой, – нашлась Кэти и с любовью взглянула на брата.

А она хороша, подумал Майкл, прирожденная шпионка, отцовский гнев вытравил из нее привычку трепетать перед взрослыми, но Генри не верил, ни капли не верил, продолжал Майкл про себя, хотя лицо детектива оставалось непроницаемым, точно высеченным в граните.

– Когда он вернулся?

– В день бала. Часов в одиннадцать. Я еще не легла спать, – отвечала Кэти, четко и спокойно.

– Что делал?

– Я работала над новой бабочкой – я собираю коллекцию, – а он сидел рядом, мы болтали почти до рассвета. Разговорились и не заметили, как прошло время.

– Вы очень дружны, верно?

– Он мой лучший друг. – Ее голос дрогнул, будто она лгала, но то была правда, такая правда, от которой внутри все обрывается, и у Майкла оборвалось – глаза у него предательски наполнились слезами. Он не достоин ее преданной дружбы и бескорыстной любви. Он не достоин и ногтя с ее мизинца.

– Майкл, – глаза Генри уже направлены на него, – может быть, вы расскажете о Фреде? Вы были близки?

– Вам ведь наверняка донесли, какими великими друзьями мы были.

Оба переглянулись через стол так, что стало понятно: шутки кончены.

– Кэти, ты можешь идти. – Генри достал визитку из внутреннего кармана пиджака и протянул старшей Кэтрин: – Я даю твоей маме номер, на случай если ты что-нибудь вспомнишь. Даже незначительное. Хорошо?

Кэти робко кивнула и, сочувственно посмотрев на брата, покинула комнату. Ее аромат, легкий и сладкий, последовал за ней.

– Нам есть о чем поговорить, мистер Парсонс. – Отцовская теплота в голосе Генри резко исчезла.

От обращения Майкла передернуло. Кэтрин села ровнее.

– Можно просто Майкл.

– Почему тебя не было на балу?

Разрозненные кадры пятнами пронеслись в сознании: сизый свет, пустой зал, одинокий сгусток в слабо освещенных рядах – редкостная артхаусная чушь. Как он ни старался, обрывки воспоминаний о том вечере булькали в мозгу кашей.

– Я заходил, но быстро ушел.

– Почему?

– Мы с Фредом повздорили и…

– Повздорили – в смысле подрались?

– Дрался я. Он бы так не сделал.

Кэтрин едва удерживалась от привычных колких замечаний, Майкл явственно ощущал эту немую злобу, что пылала огнем негодования вокруг нее.

– Почему?

– Ему не по статусу.

– Почему ты ударил его?

– Сейчас думаю, что… мне просто хотелось привлечь его внимание.

– И ты не просил его оставить твою сестру?

откуда он это знал разве кто-то видел их в тот вечер

– Просил.

– Почему?

– Потому что она ребенок и я переживал за нее. Не впутывайте ее в это. – Он сглотнул и в непривычно вкрадчивой для себя манере добавил: – Пожалуйста.

Генри быстро написал что-то в своем блокноте.

– Разве были причины для беспокойства? Фред опасен?

Вопросы Стайна – закономерные, но оттого сложные – сквозили таким поразительным непониманием личности Фреда, что Майкл медлил с ответами, не зная, как облечь все мысли, чувства и ощущения в слова.

– С ним нужно аккуратно, – он пожал плечами, – не знаю, как с коброй. Если просто так подойти, укусит.

– Что было потом, после стычки?

Он снова сглотнул, набравшись смелости, чтобы солгать.

– Я вернулся домой.

– Как ты открыл ворота?

– Они еще были открыты, а на посту – никого. Все были заняты балом.

– Что дальше?

– Поймал попутку.

– Сколько людей было в машине?

– Двое.

Стайн приподнял брови, мол, продолжай.

– Супружеская пара. За пятьдесят.

– Куда они ехали?

– Откуда мне знать? Я заплатил им, и… мы почти не говорили.

– Тогда как ты понял, что они супруги?

– Кольца. У водителя было кольцо.

– Почему не остался в школе?

– Соскучился по Кэти. – Он потупил взгляд, ища опору в черточках на ковре. – И мне было стыдно, я не хотел лишний раз ни с кем встречаться. Я даже не поехал за вещами в день отъезда, попросил маму послать кого-нибудь.

– Да, это правда, – подтвердила Кэтрин, хотя было не похоже, что ей нравилась эта идея.

– Почему?

– Боялся, что увижу Фреда и что… не знаю. Я просто не хотел туда возвращаться.

Майкл скрестил руки на груди, а Генри кивнул, будто поставил мысленную галочку.

– Ты знал Мэри?

– Не лично.

– Но слышал о ней.

– Учитывая ее громкое исчезновение, любой, кто скажет вам обратное, соврет.

– Как так вышло, что ты не общался с девушкой лучшего друга?

– К тому времени он уже не был моим другом.

– Почему?

Майкл провел языком по пересохшим губам, но те сразу же высохли, точно вода ушла в песок.

– Это не связано с делом об исчезновении. И это личное, знаете?

– Ты, наверное, думаешь, почему я так активно интересуюсь…

На самом деле мысли Майкла уносились куда-то далеко, за грани реальности и сознания – к ядовитому топливу, что убивало его, но превращало мир в выносимый, а порой и приятный.

– А дело вот в чем…

Стайн достал из второго кармана пиджака какой-то небольшой предмет, завернутый в белый платок, положил на кофейный столик и, придвинув к Майклу, откинул ткань.

Лоб Майкла пошел полосами, как гладь озера, в которую бросили камушек. Зажигалка. Его зажигалка.

– Что это, Майкл?

– Зажигалка, – просипел он.

– Твоя?

Нужно отпираться, лгать до последнего, думал Майкл, но уже выдал себя с потрохами – кровь отлила от лица.

– Да.

Кэтрин в немом ужасе зажала рот рукой, будто его уже выводили из дома в наручниках в свете мигалок полицейских машин.

– Каким образом она оказалась в комнате Мэри?

– Я не знаю. – Он почесал нос. – Не знаю…

– Майкл… – начала было Кэтрин.

– Я его ни в чем не обвиняю, – примирительно вскинул руки Генри. – Пока что.

– Как вы узнали, что она моя?

– Я опросил более двух десятков учеников, и никто из них не подтвердил, что Мэри курила, но хочешь угадать, кого чуть ли не каждый день видели расхаживающим с этой зажигалкой по кампусу?

– Это ничего не доказывает.

– Так что, она не твоя?

– Моя… Была моей. Это подарок. От Фреда.

Майкл спрятал лицо в ладонях на пару секунд и выдохнул в них, кожу обдало горячим дыханием. Руки предательски тряслись. Тьма накатывала с боков. Затяжка. Хотя бы тоненькая. Хотя бы одна.

ну пожалуйста

Кэтрин придвинулась ближе, положила руку ему на плечо, но он дрогнул, точно бездомная собака, не привыкшая к прикосновениям, и забился в угол дивана.

– Когда мы поссорились, я был зол и отдал ему все подарки, которые он дарил мне. Можете не верить, но так и было.

Генри подался вперед, облокотившись на колени.

– Что ты ему вернул? Кроме зажигалки.

– Да ничего такого. Перочинные ножики, бинокль – всякие мелочи, ерунда…

– Были свидетели, которые могут это подтвердить?

– Нет, это было лишь между нами. И, слушайте, это было почти год назад.

– Если ты не докажешь, что передал ее Фреду, мои подозрения станут далеко не иллюзорными. Знаешь, что означает это слово?

– Мистер Стайн, вы забываетесь, – встряла Кэтрин.

– Да… но я… Можно спросить у Агнес или… может, кто-то в доме Лидсов видел эту коробку. Я не знаю… Я не… – Майкл с силой прикусил язык и, обхватив себя руками, попытался заставить себя замолчать.

– Миссис Парсонс, не хочу вас расстраивать и беспокоить, но я обязан проверить его слова. – Генри звучно шлепнул себя по коленям и встал. – Поднимайся, Майкл. Мы едем в Лидс-хаус.

– Я поеду с вами. – Она вскочила пружиной и поправила жакет, потянув его за полы. – А также наш адвокат. Мой сын не обязан свидетельствовать против себя.

– Это решать Майклу – он уже совершеннолетний.

Две пары глаз испытующе уставились на него, молчаливо перетягивая на свою сторону.

– Все нормально – я поеду. – Он нехотя встал и сказал Кэтрин: – Я поеду один.

Чем больше она знает, тем больше выболтает отцу, подумал он, а ему не хотелось вмешивать в это дело Джейсона и его адвокатов. Будь его отец судьей, он бы давно гнил в камере.

– Думай, что говоришь, – шикнула Кэтрин, прихватив его за локоть, и уже мягче шепнула: – Пожалуйста.

– Скажи Кэти, что я люблю ее, – ответил он и, освободившись, последовал за детективом с рвением ягненка, идущего на заклание.

За ними хвостом увязался Премьер-министр, и Майкл похлопыванием по мохнатому боку поблагодарил пса за поддержку. В мареве солнечного света перед глазами плыли круги разных цветов и размеров, он увяз в летних лучах и звуках – линии причудливо изгибались и расползались – сюрреализм «Постоянства памяти». На подъездной дорожке был припаркован старенький темно-синий седан «Форд». Майкл открыл дверцу Министру, а сам уселся на переднее сиденье, рядом со Стайном.

– Я-то думал, крутые детективы ездят на «Шевроле» или чем-то вроде такого.

Генри встретился взглядом в зеркале заднего вида с Премьер-министром.

– Ты предпочитаешь его собственной матери? – поинтересовался он, пропустив мимо ушей предыдущую фразу.

– Я кого угодно предпочитаю моей матери.

Стайн призадумался, сведя брови к переносице, и завел машину. Вибрация двигателя прошлась по ним, а после повисла неловкая, томительная тишина, в стоячей воде которой росло напряжение, и Майкл мог бы разглядеть в этом стратегический ход со стороны Генри, если бы не был так взвинчен и одновременно отстранен от мира. Зелень проносилась за окном все быстрее.

– Откуда ваш акцент? – спросил наконец Майкл, распоров бессвязное молчание.

– Я из Уэльса. – Лицо Стайна смягчилось. – А твой?

– Я из Аризоны.

Генри окинул его мимолетным недоверчивым взглядом.

– Не больно ты похож на американца, – выдохнул он смешок. – Так странно, что вы всегда называете штат, словно весь мир обязан знать, как устроена ваша страна.

Не найдя признания своему происхождению, Майкл притих, едва не разодрав заусенцы в кровь, пока Генри сосредоточенно уставился на дорогу, распластавшуюся перед ними серой лентой.

– Что, если… если Фред выкинул эти вещи?

На миг Генри слегка пригнул голову, чтобы поймать потупленный взгляд Майкла.

– Ты что, и вправду не понимаешь? Кто бы что ни говорил, Мэри Крэйн мертва. Ее тело найдут – это лишь вопрос времени. И когда это случится, полиция, СМИ и все обеспокоенные родители таких же девочек, как Мэри Крэйн, встанут на уши – и будут правы. Они схватятся за любую возможность, любой намек – и будут правы. И зажигалка окажется этой возможностью.

– Вы нашли в комнате Мэри зажигалку, которая когда-то была моей. Это ничего не доказывает. Полиция ее не нашла. Может, вы ее подложили? Да и как они узнают, если вы не скажете?

– Во-первых, Агнес Лидс видела, как я нашел ее у Мэри в пиджаке, во‐вторых, доказать, что она твоя, не составит никакого труда – тебя видела с ней половина школы. На ней мужик с отрубленной головой – такое не забудешь.

– Это Бертран де Борн, – буркнул Майкл.

– Знаю. Иллюстрация сделана Гюставом Доре к «Божественной комедии». Де Борн был трубадуром, которого Данте поместил на восьмой круг ада. Но о чем это я? – призадумался он, с притворным благодушием добавив: – А, точно – с чего ты взял, что я не скажу полиции?

Майкл закусил губу, от слова «полиция» скрутило желудок – от него так и веяло запахом дешевого кофе, духотой кабинетов с табличками на двери, размеренным жужжанием старых кондиционеров, колючим забором и небом в сеточку.

– И все равно… это ничего не изменит.

– Что ты сказал Инейну о Мэри?

– Инейн? – Память на имена в последнее время его страшно подводила, да что там, он едва помнил, что делал вчера.

– Детектив, который ведет дело.

– А, этот… он как бы далеко не гений.

– Скорее как бы полный тупица. Но это не отменяет моего вопроса. Что ты сказал ему о Мэри?

– То же, что и вам. Я не знал ее.

– И какой из этого мы можем сделать вывод? – по-учительски спросил Стайн.

Майкл пожал плечами.

– Ты соврал. Я доберусь до истины, какой бы она ни была. И если пойму, что ты мешаешь мне, препятствуя расследованию, то стану тем, кто отвезет тебя в полицейский участок. Смекнул?

– Слишком глуп для этого.

– Не глуп. Просто хочешь таким казаться – вот только не пойму зачем.

Оладьи

Рождество в доме Парсонсов проходило, как и все остальные праздники, согласно четкому расписанию. Дом украшали профессиональные декораторы – блестящее безумие, в которое превратили бы елку дети, только раззадорило бы суровый нрав Джейсона. Все, что было призвано придать уют, появлялось благодаря труду и усердию чужаков и оттого оставалось безжизненным и лишенным приятных воспоминаний.

В то предрождественское утро Парсонсы завтракали в столовой. Отец ел молча, и все смиренно довольствовались тем, чем обеспечил их глава семьи. За окном все затянуло снежным туманом, и казалось, они навеки заперты друг с другом в этом холодном доме без заботы и любви. Майкл долго собирался с силами, чтобы нарушить тишину:

– Я просил тебя подписать разрешение, чтобы я мог на выходные покидать Лидс-холл…

– Зачем? – спустя долгую минуту с напускным безразличием поинтересовался Джейсон.

– Нас часто возят на экскурсии, в том числе в Лондон, и все такое…

– И все такое, – со снисходительным презрением усмехнулся отец. – Чему вас только учат в этих ваших пансионах?

Сегодня, в канун Рождества, у Майкла, как и у всех членов семьи, были вполне веские основания рассчитывать на расположение Джейсона, однако одной робкой фразой Майкл все безвозвратно испортил, и теперь в нем плескались мучительное смущение и злоба, от которых предательски зарделись щеки.

Разговор тут же иссяк. Лязганье приборов. Стрелки дальше кряхтели по циферблату. Кэти притихла и клевала носом, лениво размазывая еду по тарелке. Железная рука сжимала сердце Майкла, как шарик с водой, и тот каждый раз лопался, когда он представлял, как она справлялась со всем в одиночку. Раньше он считал, что быть средним – проклятие, истинное наказание, но все же у него было преимущество: он никогда не оставался единственным ребенком в доме.

– Еду надо есть, – отрезал отец, смерив дочь глазами.

Кэти подняла голову – острый, уверенный взгляд, как ни посмотрит, точно ножом к стене пригвоздит. Майкл поймал себя на мысли, что сегодня он, усталый и заторможенный, пожалуй, расплакался бы, если отец посмотрел бы на него таким образом, но Кэти уже выучилась немому сопротивлению. И когда она успела обзавестись этим навыком, спрашивал себя Майкл, он тоже хотел научиться: Кэти не пропускала отцовские слова через себя – только сквозь, никогда не перечила, не спорила, словно его не существовало, оставалась заледенело безразличной ко всем его порывам, превращая каждый из них в несусветную чушь.

Отец поставил чашку с кофе на стол, и та со звоном ударилась о блюдце, придав действу тревожную нотку. У Майкла внутри все болезненно сжалось.

– Ты хоть знаешь, что твоя мать голодала, когда была молода? Она молила о куске черствого хлеба, в то время как ты пренебрегаешь свежим. Черная неблагодарность! Она сыграет с тобой злую шутку. Со всеми вами!

Майкл часто слышал об этом из уст отца, но матери – никогда, и в этом тоже крылся какой-то злорадный, намеренно унижающий оттенок, словно Кэтрин стремилась навеки забыть прошлое, а Джейсон, почуяв, что рана затягивается, безжалостно срывал с нее корочку, и та начинала кровоточить вновь. Когда-то Кэтрин, не имевшей ни семьи, ни друзей, приходилось голодать и работать не покладая рук, попутно зализывая раны после того, как беспощадно била ее жизнь, – пока она не встретила Джейсона. Ее первый муж, отец Эдмунда, был небогат. Они поженились совсем молодыми, и через пару лет он погиб, спасая чужие жизни в пожаре, не оставив ей ничего, кроме истерзанной души и долгов. Мечты о том, как отец горит в огне, живо вспыхивали в воображении Майкла, он даже чуял этот омерзительный, тошнотворный запах горящей плоти.

Моисей был скромен и косноязычен, и за него говорил старший брат его, Аарон. У Майкла тоже такой имелся – Фред без труда поставил бы Джейсона на место, не боясь ни наказания, ни изгнания. Как бы он хотел быть таким же умным, проницательным и всемогущим, но он был всего лишь Майклом и жаждал вернуться в комнату и уснуть. Он всегда очень много спал, до головной боли, до рези в боках – мечтал спать днями, неделями и даже месяцами, а после проснуться, посмотреть в зеркало и увидеть взрослого человека, чтобы уже никто не управлял его жизнью.

– В одну из особенно холодных зим она чуть не лишилась пальцев. Знаешь, что она ела в это время? – Отец с садистским удовольствием смаковал подробности прошлой жизни матери, рассказывая их, как другим детям рассказывали сказки. – Все, что такие, как ты, выбрасывают в мусорные баки. Пора повзрослеть и осознать, что значит быть благодарной.

Майкл представлял, как Кэти сжимает кулаки под столом, и попытался найти ее ноги своими, но отец метнул в него свирепый взгляд, и он прекратил.

– Ешь.

Он кожей ощущал, как в отце закипает неистовое пламя. Так часто становился его жертвой, что чувствовал в зародыше.

Кэти поставила локти на стол и подперла голову ладонями.

– Мне очень плохо.

Мать дернулась к ней.

– Сядь! – рявкнул отец, тут же усмирив ее браваду, с легкостью пробив броню – не толще скорлупы. Он нередко яростно и жестоко подавлял ее малейшие порывы, так злостно придирался к ней по поводу бытовых мелочей, что даже Дорис становилось не по себе, и, несмотря на природное добродушие, она нещадно гоняла прислугу, чтобы те выполняли все без сучка без задоринки.

– Она, наверное, заболела, – промямлила мать, побледнев до самых губ, но со стула больше не двинулась, словно натолкнулась на невидимую стену, словно Джейсон пригвоздил ее к месту, и она таяла под ним на глазах у детей, растекаясь бесформенной массой.

– Ты же не хочешь, чтобы в этом доме выбрасывали еду?

Ответа не последовало.

– Я все съем, – предложил Майкл.

– Ты хочешь все съесть? – Лоб Джейсона прошили глубокие морщины.

Майкл ждал, что отец превратится в зверя, в дикое животное, хищника, но нет, это все еще был мужчина средних лет, которого многие нашли бы привлекательным: темные волосы, распахнутые карие глаза, волевой подбородок, идеально очерченное лицо – по спине Майкла прошелся холодок – он смотрел в зеркало будущего.

Джейсон жестом попросил прислугу принести еще, и уже через пару секунд Майклу положили тройную порцию оладий, возвышающуюся горкой.

– Вы не выйдете из-за стола, пока я не увижу пустых тарелок. Никто в этой семье не знает, что такое благодарность.

Майкл принялся за еду. Кэти не двинулась с места.

Закончив завтрак, отец в гневливом безмолвии покинул столовую и увлек мать за собой.

– Мне нехорошо, – шепнула Кэти.

– Что болит?

– Голова и горло.

Перегнувшись через стол, Майкл коснулся ее лба, разгоряченного, как масляная лампа. Он стянул с ее тарелки оладьи и мигом запихнул в себя.

Когда отец вернулся, тарелка Майкла все еще была полна – оладьи стали поперек горла, он едва дышал.

– У Кэти температура, – сказал Майкл.

– Не вижу пустых тарелок.

– У нее жар!

Джейсон с остервенением ударил по столу – посуда и приборы отозвались робким звоном.

– Не смей повышать голос в этом доме. Ешь!

Майкл схватил очередную оладью, со злостью запихнул в рот, кое-как пережевал и запил соком. Внутри все стянуло, точно в музыкальную шкатулку пытались затолкать живую балерину. Засунув в себя еще кусок, он не сдержал рвотных позывов – его вывернуло на стол.

– Можно идти? – прохрипел он – от кислоты резало в горле – и вытер рот салфеткой. Если бы он сделал это рукавом, распечатки с его фотографией уже висели бы на каждом столбе с заголовком «пропал без вести».

– Все еще не вижу пустых тарелок, – заключил отец и вышел.

Стрелка часов медленно плыла по циферблату к полудню. К двум. К шести. Майкл и Кэти чахли за столом в мертвой тишине. Его мутило от одного вида этих чертовых оладий, покрытых кашей из вишневого варенья и рвоты. От кислого запаха, исходящего от тарелки, горло снова стягивало, но Майкл взял вилку в руки.

– Не вздумай, – воинственно прошептала Кэти. – Это слишком унизительно. Даже для нас.

И он вернул вилку на место. Они просидели за столом до самого вечера, пока за окнами сплошной стеной не повисла темнота. Каждый час Майкл порывался сдаться, но пристальный, сверлящий взгляд сестры вынуждал держаться, напоминая о негласном договоре: содержимое тарелок останется нетронутым.

В полночь раскрасневшаяся Дорис торопливо влетела в комнату. Подгоняла их выйти из-за стола, будто они застряли в пещере и счет шел на секунды, прежде чем ее затопит.

– В комнаты, в комнаты… – шептала она, хватаясь за плечи и спины. – Господи, детка, у тебя жар, – сказала она, прижав Кэти к большой груди. – Мы все исправим, дорогая, все исправим…

11

Темные коридоры Лидс-холла, портреты мертвых Лидсов, Генри Стайн – все расплывалось у Майкла перед глазами. Он шел по мрачному тоннелю в пьяном, вязком бреду. Сердце бешено колотилось в горле, виски стягивало тупой болью, трясущиеся руки юркнули в карманы.

Прислуга проводила гостей в большую гостиную, где когда‐то Майкл писал портрет Лидсов – самое счастливое и мучительное лето в его жизни – и где теперь они с Генри тонули в тишине, окруженные мертвой роскошью.

Генри Стайн.

кто он мать его такой

Дешевый костюм, легкая небритость, тени под измученными глазами, темные волосы уже тронула седина, но недостаточно, чтобы назвать его старым, – детектив с картинки. Но, что самое главное, у Стайна не было цвета – ни ярко слепящего, ни слабого мерцания – живой труп. Глаза-ледышки смотрели на мир с постоянным подозрением, неверием и… болью. Майкл знал этот взгляд – встречал его каждый день в зеркале. Кем бы ни был Генри Стайн, он тоже потерял кого-то, и поэтому на краткий миг Майклу захотелось устроиться рядом, довериться, пылко и бессвязно рассказав все, что мучило его, подобно затяжной болезни, долгие недели, но после этого Генри скрутил бы его и отвез в участок, поэтому Майкл лишь подозвал Премьер-министра и погладил по голове, желая почувствовать что-то живое, благосклонное к нему.

Внимание Стайна привлек портрет над камином – еще молодой Филипп Лидс (совсем юноша, едва старше Майкла) уже тогда лучился силой и статью зрелого мужчины: светло-русые волосы, волевые черты, всегда приподнятый подбородок. У Грейс и Фреда были его глаза – цвета неба на восходе пасмурной зимой. Обычный человек назвал бы их голубо-серыми, но это описание не отдавало должного их уникальности. Добра в глазах Филиппа не было, но и зла тоже. Ходили слухи, что Филипп без колебания отнимал руки и ноги, когда служил в Афганистане. Истинный руководитель, бывший военный врач – сломленный, но возродившийся из пепла и ставший еще сильнее. Майкл помнил, какое впечатление он производил, появляясь в коридорах Лидс-холла, – весь искрящийся золотом, видный и суровый, – немедленное желание сдаться. Это было бессмысленно, совершенно бессмысленно, но Майкл хотел, чтобы Филипп стал его отцом, и это желание было таким сильным, таким всеобъемлющим, странным и необузданным, похожим на веру, что он нередко корил себя за него.

– Здравствуйте, господа. Чем могу помочь? – спросила Агнес, пройдя в гостиную.

Слова приветствия и извинения застряли в горле, и Майкл с пылающими щеками отвернулся, уставившись в окно. Тело его невольно подрагивало.

– Добрый день, Агнес. Выяснились новые обстоятельства дела, поэтому я бы хотел… – Голос Стайна стремительно затухал, доносился до него все тише и глуше, точно он уходил под воду. Так оно и было. Топливо. Ему нужно топливо! Разве он так уж много просит?

И тут вдали в зелени сада сверкнула светлая точка. Лица не видно – лишь сгусток, бледно-голубой, почти белый, но это была она. Больные глаза сощурились, чтобы разглядеть лучше, тело подалось вперед в нестерпимом желании приблизиться к ней. Министр привстал, склонил голову набок, потом на другой, подкрался к окну, а после, как ужаленный, помчался вон из гостиной. Майкл вяло окликнул его, но Министр уже юркнул в темноту коридора.

– Я… мне нужно… вернуть его, – промямлил Майкл и вышел следом, спиной чувствуя, как обжигает спину взгляд недовольных глаз Генри.

Каким-то чудом ему удалось не заблудиться в лабиринте темных коридоров, он покинул дом и двинулся по дорожке из плитняка. Живая изгородь из кустов тиса медленно поредела и совсем оборвалась – так далеко он еще не заходил. Перед его взором открылось зеленое поле, поросшее травой, в которой яркими пятнами горели лютики и ромашки. За ним вставала могущественная чаща.

Министр, высунув язык и радостно виляя хвостом, носился за палкой, которую ему бросала Грейс. Ее беззаботность, легкость, грация заворожили Майкла, и, прежде чем выдать себя, он спрятался в тени листвы, следил за ней, не в силах отвести глаз. В светло-голубом, почти белом платье – рюши, цветочное кружево, пышные рукава – она походила на перышко; если бы подул небольшой ветерок, ее совершенно точно унесло бы назад в лес, где ее уже никогда бы никто не отыскал. Темные волосы, собранные на затылке, придавали ее облику непривычную мягкость, но она была все той же – стальной прут, укутанный в шелка. Ему хотелось бы обладать хоть каплей смелости, чтобы наконец решиться снять первый слой, вдохнуть его запах, сохранить под подушкой. Он дернулся и невольно отступил, когда их взгляды встретились через поле. Щеки Грейс пылали, глаза блестели, из прически выбились волнистые пряди, но за видимым благополучием крылся какой-то больной, неизбывный надрыв. Майкл робко улыбнулся, поджав губы, так она была хороша.

– Как ее зовут? – спросила Грейс, подойдя ближе. Министр бился в ее ноги, виляя хвостом.

– Это он. Я назвал его Министром. Но ему больше нравится, когда его зовут Премьер-министром. Никак не пойму почему.

Грейс взяла палку изо рта пса, кинула, и он с благодарным гавканьем унесся.

– Премьер-министр?

– Да. Мне нравится ощущать себя хозяином премьер-министра.

Она не улыбнулась остроте, впрочем, та вышла довольно тухлой.

– Ему не хватает внимания, – сказала Грейс, и в доказательство этому Министр подбежал снова и послушно отдал ей палку. Он прыгал под руки, чтобы его погладили, заметили, и Грейс, потакая его желаниям, склонилась к нему и потрепала за уши. Министр с радостью и рвением облизывал ее руки и гавкал, крутясь вокруг своей оси. Внутри у Майкла кольнуло. Да, он не заслуживал любви этого пса. Он не заслуживал любви.

– Я не лучший хозяин, но я люблю его, – сказал он так тихо, что был не уверен, услышал ли кто-то, кроме него.

Но она услышала. От нее вообще ничего не ускользало?

Грейс почесала затылок Министра и снова кинула палку.

– Я пришел по делу. Точнее, – прочистил горло он, – по делу пришел Стайн, а я просто… за компанию.

– Что ему нужно?

– Он нашел мою вещь в комнате Мэри. Я отдал ее и кое-что еще твоему брату.

– Фредерику.

– Да, я… – Он струсил произнести его имя вслух. Сила имени. Она существует.

– Мирный правитель.

– Что?

– Значение имени – мирный правитель.

– Не очень-то ему подходило.

– Править мирно. Хотелось бы и мне нечто такое же великое, нежели грация [26].

Еще более великое? Ее грация – все, что было в ней, лишало его способности четко мыслить, связно говорить и дышать. Ее близость невыносима, но… пусть это длится вечно.

– Я отдал эту вещь Фреду.

– Вещь? Как неопределенно.

– Зажигалку. На ней де Борн…

– Из «Божественной комедии»?

– Да. Видела ее у Фреда?

– Нет.

Грейс выпрямилась еще сильнее, словно ее задевали разговоры о брате.

– Стайн перевернет все вверх дном и, если не найдет того, что нужно… – Майкл обессиленно выдохнул, проведя дрожащей рукой по лицу. – Грейс, я в такой заднице. – Кровь отлила от щек, когда он сказал это вслух.

Он хотел быть особенным для нее – неуловимым, сильным, могущественным, но пусть это признание далось тяжело, оно ощущалось правильным – он слишком ослабел и не мог больше скрывать этой усталости, беспросветной печали, мучительной тревоги, что принимались пожирать его каждое утро, как только он приходил в себя. Его выкручивало и ломало. Он хотел спать вечность и проснуться, когда все это закончится.

– У него есть на тебя что-то еще?

Майкл невольно поморщился.

– Нет… я не знаю. Не думаю.

– Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Она погладила Премьер-министра еще раз и вместе с ним направилась к тропинке, Майкл семенил следом.

– Не беспокоиться? Я даже ни разу не говорил с Мэри, а теперь мою зажигалку находят в ее комнате. Как думаешь, как я буду выглядеть в глазах людей? – запальчиво тараторил он, не в силах утихнуть, точно чей-то палец жал на кнопку внутри него.

Грейс резко остановилась, и Майкл едва не налетел на нее. Холод глаз. Теплое дыхание. Веснушки на щеках. Слишком близко. Но ему не хотелось отступать.

– Как преступник. Если будешь вести себя так же, как сейчас.

Майкл сглотнул. Сталь в ее глазах испугала его.

– Я и есть преступник. Все так считают. И все это лишь формальности.

– Не надо, Майкл. Я здесь не для того, чтобы утешать тебя.

– Мне не нужно твое утешение. Стоит лишь свистнуть, и за мной выстроится очередь желающих утешить.

Он едва не забился головой о дерево, так нелепо это прозвучало – совсем не то, что было на самом деле, но nescit vox missa reverti [27]. В желании скрыть израненного мальчишку он раз за разом играл роль бездушного плейбоя, ловеласа, Казановы перед каждой девушкой, которую встречал, и, даже если это не срабатывало, они ценили его попытки, считая их милыми и трогательными, как выступление детсадовца в картонных доспехах, но на Грейс это не произвело желаемого впечатления. Она ускорила шаг. Уходила, ускользала… Опять.

– Если бы выбор стоял между тобой и Фредом, никто бы не выбрал тебя!

Слова пригвоздили Грейс к земле. Что-то беспокойное и смутно пугающее было в колыхании ее украшенного травинками подола. По конечностям Майкла пробежался неприятный холодок. Если кто и мог вырыть ему могилу, так это он сам. Зачем он сказал это? Грейс обернулась, прекрасное лицо оставалось все таким же непроницаемым, таким же невозмутимым.

– Не пытайся задеть меня, Майкл Парсонс. У тебя ничего не выйдет, – сказала она, отделяя слова, точно знала, что сейчас все доходило до него преступно медленно.

Она подошла ближе.

– Думаешь, я сумасшедшая?

– Да, – солгал он, упорно хватаясь за призрачную возможность ранить ее.

– Сумасшествие, – произнесла она бесцветным тоном. – В психиатрии нет такого диагноза, это слово ничего не значит. Подумай лучше, Майкл Парсонс.

Думать? Он лишь изучал цвета, испещрившие ее радужку: от небесно-голубого до темного телегрея, – и тонул, тонул без надежды на спасение.

– Знаешь, каков мой диагноз?

Он сглотнул.

– У меня его нет. А знаешь, что это значит? – Она подалась ближе. – Я такая ненормальная, что даже врачи не могут определить, что со мной.

Ожидая очередного броска, Премьер-министр беспокойно носился вокруг с палкой в пасти.

– Поэтому настоятельно советую сменить тон беседы. – В ее размеренном голосе явно читалась угроза.

Как ни в чем не бывало с искренней нежностью Грейс наклонилась и потрепала пса по загривку.

– Пока, малыш.

После взгляд пронзил Майкла, и уже без капли дружелюбия она отчеканила:

– Прощайте, мистер Парсонс.

Все десять пальцев невольно сжались в кулаки. Майкл молча провожал ее глазами в тщетной попытке подавить дрожь в теле. Министр залаял, предчувствуя неладное, и Майкл шикнул на него и жестом приказал сесть. Пес проскулил, но подчинился.

Грейс уже скрылась за тисовой оградой, скоро она исчезла бы совсем в стенах Лидс-хауса. Майкл сорвался, кинулся за ней. Зелень и тропинка плыли.

Грейс вошла в кухню, взялась за ручку, но Майкл сунул ногу в проход, с силой толкнул дверь вперед и, не дав Грейс опомниться, припечатал спиной к стене, схватил за подбородок и поднял, чтобы насладиться тем, как в ее глазах мелькнет страх – ее холодность, вечная отстраненность от мира ранили его.

– Никогда не называй меня мистером Парсонсом. Слышишь? Мистер Парсонс – мой отец. – Рука опустилась ниже, сжав белоснежную шею. – Он монстр.

– Как и ты.

Глаза Грейс остались мертвыми, стоячая вода: ни возмущения, ни страха, ни удивления. Что не так с этой девчонкой?

– Ты меня ненавидишь?

Ее пульс бился под его ладонью.

– Я сломаю тебе ребра.

– Лучше не сопротивляйся, Грейс Лидс. Не хочу оставить синяки. – Он чуть сильнее сдавил ее шею. – Давай сначала. Ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Ты меня презираешь?

– Нет.

– Но ведь ты меня на самом деле и не боишься?

– Я от тебя в ужасе, – прошептала она, и впервые ее голос сорвался. Вот оно.

Преграда не пала, но по ней пошли трещины. Он едва коснулся щеки Грейс. Миг. Секунда. Безудержный порыв. Красная вспышка, и он уже целовал ее, совершенно забыв, о чем они говорили и почему он почти наказывал ее через этот поцелуй. Незапланированный, но такой желанный. Глубокий, основательный. Майкл так давно хотел этого и так долго обещал себе, что не станет. Сопротивление. Я сломаю тебе ребра. Он ждал его, но оно не последовало. Прохлада, сладость и свежесть ее рта. Ее губы.

моя моя моя

Смущение. Сломлен и поражен. Поражен тем, что этот поцелуй состоялся, тем, что он оказался гораздо лучше, чем он представлял, а делал он это сотни, если не тысячи раз. Этот поцелуй менял его безвозвратно, выреза́л в нем что-то и создавал совершенно новое, как нож в древесине, и это что-то не стерло бы ни время, ни люди, ни Бог. Лед. Жар. Все не так. Но так и должно быть.

Он задыхался, хватался за нее… Ее сила. Он нуждался в ней и получал ее. Коснулся ее лица, очертил линию подбородка, потянул за мочку уха и спустился ниже, снова к белоснежной шее, пуговицам и кружевам на груди. Вдруг Грейс уперлась рукой ему в грудь, испугав сопротивлением, и шепнула, кивнув на черноту коридора:

– Идут.

Он отшатнулся, точно задетая шаром кегля. Перед глазами все залило сизым маревом, и через биение крови в ушах услышал стук каблуков. Опьяненный поцелуем, отвернулся, оперся руками на столешницу и закрыл глаза, запечатлевая в памяти таявший на губах привкус зимнего леса.

– Вот вы где, – сказала Агнес, даже по голосу чувствовалось, что она удивлена. – Детектив Стайн хочет осмотреть комнату Фредерика, но я нигде не могу найти ключ.

– Он у меня, – ответила Грейс. Майкл обернулся. Румянец на щеках, блеск в глазах, зацелованные губы, растрепанные волосы, растерянность, беспомощность – ничего. Выжженная пустыня. Ее манера держаться, как и прежде, ничем не выдавала ее мыслей и чувств. Майкл отвернулся.

– Пойдемте.

Мерный стук каблуков Агнес удалялся и вовсе затих в глубине дома, остался лишь испытующий взгляд Генри Стайна.

– Не знаю, что вы думаете, но все не так, как вы думаете, – прохрипел Майкл.

– Мужчину определяют поступки. Слыхал о таком?

Майкл промолчал.

– Даже если отец не научил тебя этому, рано или поздно жизнь заставит отвечать за свои.

– Вы меня арестовываете?

– Есть за что?

– Я не виноват.

– Конечно, тюрьмы переполнены невиновными. Мне понадобится твое сотрудничество, если не хочешь стать одним из них.

Грейс

Майкл помнил. Помнил, как увидел Грейс впервые, точнее, как впервые увидел в ней нечто большее, чем сестру Фреда.

Он ждал его на веранде во время перерыва. Близились летние каникулы – весна перетекала в лето. Синева неба резала глаза, облака горели изнутри, подсвеченные молочным сиянием. Воздух напоило теплой свежестью, ветерок шелково льнул к лицу – пейзаж с картины Моне: небрежные мазки, пастельные тона, захват света, импрессионистская манера создания впечатления от изображаемого объекта.

Майкл открыл альбом, чтобы сделать набросок. В неумолимо ярком свете весеннего дня казалось, что за спиной Грейс – она сидела в полном одиночестве посреди зеленого луга, раскинувшегося за Тронным залом Артура, – распускались крылья.

Облаченная в строгую школьную форму: белую рубашку, серую юбку и темно-бордовый пиджак, на котором красовалась эмблема Лидс-холла – огромный раскидистый дуб и девиз школы «Cotidie robustiores fiamus» [28], – Грейс выглядела как никогда спокойной. Тонкая и изящная, но резкая и сильная (Майкл почти ощущал эту силу, как некий шар, сферу, что навеки окружила ее). Гольфы натянуты до странного высоко, несмотря на прописанную в уставе длину: до колен. Однако выше не короче, так что никто ей ничего не скажет, да и в этом был свой шарм – все остальные девочки стремились открыть как можно больше кожи, хотя бы на дюйм, Грейс же, напротив, спрятаться от мира в раковину, как красивая и очень редкая жемчужина. У нее, подобно облакам, был молочный цвет с оттенком василькового.

Грейс сдувала пушинки с одуванчиков и завороженно наблюдала, как разлетаются семена. Она сама походила на одуванчик: ее длинные темно-каштановые волосы казались рыжими, трепетали на ветру, и даже он смотрелся на ней как украшение. Красота в умиротворении. Майкл так и застыл, оцепенел с карандашом в руке, повисшей над бумагой, – он не вернулся к рисунку. Вокруг все померкло, ушло под воду. Ничего, кроме Грейс Лидс. И оттого тот день, который, как и многие другие, грозил пройти незамеченным, растворившись во времени, навечно впечатался в память.

Фред появился из-за спины и сел рядом, неотразимый даже в дурацком канотье (солома, точно золотой песок, по периметру лента цвета венозной крови) – Майкл до сих пор на дух их не переносил, постоянно забывал и получал нагоняй за нарушение устава. Копошение, дергание, возня. Альбом захлопнулся – ветерок обдал пылающие щеки. Но внимательные глаза Фредерика успели уловить набросок и судорожную неловкость друга. Вместе они смотрели на Грейс, думая о своем. На миг Майкл почувствовал какое-то гадкое, беспокойное напряжение, тревогу, повисшую между ними острым копьем.

– Даже не думай об этом, Парсонс. Она моя сестра, и она сумасшедшая.

Майкл не раз слышал об этом, но в глубине души понимал: слово «сумасшедшая» не совсем ей подходило, ему больше нравилось «не от мира сего». Ее мягкость, изящность и тонкость вкупе с опасностью, непохожестью на других, чудаковатостью и даже дикостью вынуждали его желать ее еще сильнее, отчего он окончательно убедился, что он такой же, если не хуже: потерял голову, хотя любой другой уносил бы ноги сверкая пятками.

– Не понимаю, о чем ты. – Голос выдал волнение, и он мысленно отругал себя: не за то, что солгал, а за то, что сделал это так неумело.

– Я любил, был любим, мы любили вдвоем, / Только этим мы жить и могли. / И, любовью дыша, были оба детьми / В королевстве приморской земли.

Майкл заглянул в светлые глаза Фреда, проваливаясь в пучину которых порой забывал, где находится, – именно они позволяли Лидсу успешно играть в Игру – только так, с заглавной буквы, – у которой не было названия, но в которую Майкл соглашался играть. Игра – понятие очень размытое, про себя Майкл называл ее «Правда или действие»: нужно придумать вопрос и озвучить, если соперник не знает на него ответа, то выполняет любое желание выигравшего. Фреду в ней, впрочем, как и во всем остальном, не было равных – Майкл отчаялся придумывать вопросы. С помощью Игры Фред присваивал себе мечты и фантазии Майкла и, умело сплетая их с реальностью, создавал мир где-то на грани тьмы и света, в котором Майкл безоговорочно служил ему.

Сейчас вопрос заключался в том, кому принадлежали строки.

– Блейк?

Фред качнул головой. Майкл пораженчески вздохнул – он не знал ответа, но никогда не сдавался без провальной попытки.

– Эдгар Аллан По. Стихотворение называется «Аннабель Ли», он написал его в честь своей жены, скончавшейся от туберкулеза в двадцать четыре года.

– Он даже не британец! – возмутился Майкл, сказав это с самым что ни на есть британским акцентом. Порой он срывался на английское произношение, с каким говорили ученики Лидс-холла, но одергивал себя, снова возвращаясь к некогда родному, но по большей части получалась некая странная смесь. Ему нигде не было места: ни среди англичан, ни среди американцев. Застрял где-то посередине, дрейфовал в океане, не в силах прибиться ни к одному из берегов.

– Вот именно. Тебе стоит оценить мою поблажку.

Глаза Фреда переместились ниже, на альбом, и Майкл нехотя передал его другу. Фред тут же открыл его на нужной странице, словно положил туда закладку, взгляд прошелся по карандашному наброску, точно рука – медленно и основательно. После он перевернул еще несколько листов и изучил другие рисунки.

– Бессмертное пламя гениальности пылает в груди этого англичанина [29].

Американца, мысленно прошипел Майкл, впрочем, он так и не понял, шутил Фред или нет. Неловко-то как – он уже давно не показывал свои работы вне класса мистера Хайда – и поэтому отвел взгляд, вспомнив, как увидел Грейс впервые. Ее острый, воинственный, но при этом притягательный образ привел его в онемение, в животе все обмякло, ведь он не представлял, что лицо Фреда может с такими незначительными изменениями так гармонично превратиться в девичье. Ему понадобился не один месяц мимолетных взглядов украдкой, чтобы найти между ними различия, и ему это удалось: молочно-белая кожа как у брата, но щеки Фреда не были усеяны бледными веснушками, его скулы выступали сильнее, волосы отливали серебром, в то время как у Грейс – рыжиной. Но смерть матери, несметное богатство и чуть ли не телепатическая связь друг с другом придавали обоим близнецам в равной степени таинственной притягательности.

– Она задушила собаку, когда нам было девять, – сказал Фред, вернув альбом, словно вознаграждая его этим фактом.

Майкл слышал немало пугающих историй о Грейс, но его они не трогали. Ее вечное одиночество и молчаливость подсказывали ему, что она либо по природе очень замкнута, либо пережила какое-то страшное потрясение. Мысль о ее полном сумасшествии, в котором его упорно убеждали, никак не умещалась в голове и не вязалась с обликом Грейс.

– Почему? – Что бы Фред о ней ни рассказывал, Майкл никогда не просил подробностей, но в тот день изменил этой привычке.

– Что – почему?

– Почему она ее убила?

Фред поднял взгляд к небу – глаза вобрали в себя его цвет.

– Если хочешь, можешь спросить у нее. Только она вряд ли ответит. И я не обещаю, что она не свернет шею и тебе.

Майкл и не собирался спрашивать. Он никогда не говорил с Грейс. Они даже не были представлены. Интересно, Фред тоже играет с ней в Игру? – мысль возникла так внезапно, что Майкл стыдливо закусил губу.

– Ты знаешь, я люблю свою сестру. Мы – семья. Но ты тоже семья, поэтому я обязан предупредить.

Забота Фреда о Грейс всегда носила тревожный, практически животный характер. Майкл уважал это – делал бы то же самое по отношению к Кэти, если бы мог, но все же Фред не знакомил их, и это его задевало – разрасталось, пухло и ныло под кожей.

С того дня Майкл часто представлял разговор с Грейс, но фейерверк блистательных и искрометных фраз, заготовленных для первой встречи, с каждым днем выцветал и в итоге вовсе исчез. Проходили недели и месяцы, а официального знакомства так и не случилось. И пока Фредерик сидел во главе стола, наслаждаясь лучшими блюдами (вниманием Грейс, беседами с Грейс, тишиной с Грейс), Майкл довольствовался жалкими объедками, молчаливо сталкиваясь с ней глазами в коридорах, столовой и библиотеке. После этого по ночам ему обычно снился один и тот же сон, где расцветала часть души, что была неведома ему самому: он возвращался в тот весенний день. Умиротворенная Грейс сидела на траве посреди зеленого луга и сдувала семена одуванчиков. За ней распускались крылья. Молочное сияние. Майкл шагал к ней, но никогда не добирался.

Все страницы нового альбома заполнили изображения Грейс Лидс.

12

Дом Парсонсов стоял на ушах, и за его пределами все – вопросы Генри Стайна, исчезновение Мэри, ленивое расследование полиции – померкло в подрагивающей предпраздничной дымке хаоса. В этом году Джейсон и Кэтрин планировали пышное торжество, посвященное годовщине их брака – двадцать лет. Последняя неделя приготовлений выдалась особенно тяжелой, но, как обычно, Джейсон вернулся домой, не отметив даже скромным словом ничьих стараний. Майкл укрепил оборону – новые тайники, новые методы – не выдать себя.

После обеда на кровати его ожидал черный чехол. Майкл Парсонс, каллиграфически выведено на карточке. Порой он забывал, с каким апломбом звучит их фамилия, отец и вовсе произносил ее так, будто они были членами королевской семьи. Мама всегда заказывала ему новый костюм для важных событий, пыталась скрыть за внешним видом отсутствие выдающихся внутренних добродетелей, прекрасно осознавая, как начищенные туфли и удачный костюм вот уже десятилетия служили Джейсону в сокрытии его неприглядной, уродливой стороны.

Виляя хвостом, Премьер-министр забрался на кровать, обнюхал чехол, но, не отыскав ничего съедобного или хоть сколько-нибудь занимательного, устроился рядом, показывая всем своим видом, печальным и усталым, что ему тоже не по нраву бесцельная шумиха.

– И не говори, – сказал ему Майкл, натянув брюки и рубашку, выглаженную Дорис, с запонками возникли трудности: руки тряслись, и он никак не мог собрать себя в кучу. Он подошел к зеркалу. Кипенно-белый цвет выедал глаза. Костюм слегка висел на нем – сшит по старым меркам, – но удачный фасон и отменное качество ткани сглаживали потерю в весе.

– Неужели этот красавец мой сын? – спросила Кэтрин, войдя в комнату. Их взгляды встретились в отражении.

Он помнил, какой она могла быть: искренне заботливой, невероятно трогательной, по-женски доброй и по-человечески чуткой, – но отец вытравил из нее эти качества, выпотрошил, как дохлую рыбу, и поместил в нее то, что было нужно ему, и теперь эту маску вечного дружелюбия, притворной вежливости и маниакальной деятельности с нее не содрать. Разве что вместе с головой.

– Хочешь прочитать очередную лекцию хороших манер?

– Нет. Я просто хотела посмотреть на тебя в новом костюме. Тебе они всегда так шли. Ты выглядишь в них…

– …как придурок, – выплюнул он, очень зло, очень по‐детски – все не то, он-то собирался сохранять спокойствие, сквозить холодом, как глыба льда – неприступная и заиндевевшая.

– Я хотела сказать, что ты выглядишь в них так же изумительно, как и твой отец.

Лоб Майкла расчертило полосами: хуже, чем страдать от похмелья, было осознавать схожесть с собственным отцом, которого на дух не переносишь. Если бы он был уверен, что сможет рисовать вслепую, то выколол бы эти карие глаза, хотя давно осознал, что отец вечен – вот он: в его лице, в его руках, в его манере откидываться на спинку дивана от усталости и прятать светлые чувства (хотя в их наличии у отца Майкл сомневался) за плотной завесой гнева и жестокости.

– Помочь? – Кэтрин кивнула на запонки, и Майкл пораженчески протянул ей руку.

– Сколько лет ты уже это делаешь?

– Сколько себя помню.

Когда все было готово, Кэтрин провела руками по лацканам его пиджака. Он опустил глаза, чтобы не выдать себя – зрачки набухли до краев радужки. Ее юбка чуть задралась, и в отражении ему открылся вид на синяк. Желто-зеленый. Уже старый. Раньше они пугали его, теснили грудь, приводили в ярость, но теперь, после стольких лет, он лишь с безучастным малодушием подумал: редкий цвет.

– Не забудь про часы, – бросила она в деятельной манере хозяйки дома и покинула спальню.

Майкл замер, онемел, сердце у него буквально выпрыгивало из груди, его подташнивало – он и не помнил, когда кто-то касался его в последний раз. Он едва добежал до ванной, как его вырвало бесцветной жидкостью, и обмяк на полу в идеальном костюме, прикидывая, сколько за него можно выручить…

Его заставляли надевать фамильные часы на все важные события, но он ненавидел их. Отец называл их фамильными, пытаясь превратить род Парсонсов в уважаемый и старинный, только ничего фамильного, кроме гравировки с именем, в них не было. Майкл открыл нижний ящик комода, где хранил коробку с часами – пуста. Пошарил по ящику, заглянул еще в один, перевернул все остальные – ничего. Если бы только он сбыл их с рук… Сколько денег, сколько порочных возможностей, даже мысли о которых так радовали темную сторону его души, обступили бы его ликующей толпой. Но нет. Слишком опасно. Он бы помнил, если бы сделал это.

правда же

С ошалевшей от паники головой он судорожно перерыл всю комнату. Запрятав коробку среди носков и белья, сел за стол переговоров с собственной совестью: совещание прошло успешно – оба договорились молчать о пропаже. В компании белого яда, запоздавшего на встречу, Майкл и вовсе потерял стыд и страх, решив не мелочиться и продать запонки. Снявши голову, по волосам не плачут, как говаривала Дорис. И как удачно Эд уехал разбираться с отцовскими делами в Лондон – горизонт чист. Снова окинув взглядом свое отражение в зеркале, Майкл мазнул рукавом по воспаленному носу. Причесал волосы пятерней, поправив лацканы пиджака, закинул в рот леденец – закусил зубами, чтобы не скрипеть ими, – и спустился.

Дом предстал перед ним в коричневато-охровой гамме, разбавленной пятнами глубоких красноватых оттенков: бургунди, кармин, бордо, сангрия – цвета зарева с полотна «Данте и Вергилий в аду». Он словно оказался в чьих-то венах, где мелькали светлые пятна – лица гостей, некоторые он видел впервые, а вот другие вполне узнавал.

В главном зале и коридорах сновали официанты с подносами – точно пришельцы с обломками от летающей тарелки, такие деятельные, беспричинно улыбчивые или, напротив, чересчур серьезные. Основа всех композиций в фарфоровых вазах – белые лилии, мамины любимые цветы, символ верности, чистоты и невинности. Майкл запустил нос в один из букетов – тщетно, но это честная сделка, он пошел на нее добровольно.

Энергия бурлила в нем фонтаном, выплескивалась кругом, и он попытался забиться в угол, чтобы не привлекать всеобщего внимания – не вышло: его то и дело цепляли за рукава дамы постарше, те самые, из его детства: какой же красивый мальчик! Ты у нас что-то с чем-то, да? Боже, ну и глаза! А какие ресницы! Конечно, тети были другие, но мало чем отличались от тех, из его прошлого, что остались за океаном. Его деятельная копия – тот, другой Майкл – без разрешения вышла на свет, с радостью общалась с гостями, плыла в толпе, с успехом поддерживая светские разговоры о всякой, по его же мнению, тупой, бессмысленной, изматывающей херне, и даже очаровывала леди с дряблыми декольте, что, в свою очередь, очень нравилось Кэтрин. Но со временем концентрация ослабевала, мысли разлетались в кучу, эйфория рассеивалась. Стенки горла как наждачка, лицо пепельно-бледное. Сердце бухало за ушами. Во рту у него с самого утра не было ни крошки – он все смыл в унитаз и теперь буквально разваливался на части посреди сверкающей толпы.

Ядовитый прилив сил, а вместе с ним и энтузиазм, отступал, оставляя за собой шлейф духовного бессилия и физического истощения. Он не сомкнул глаз ночью, клевал носом, виски взмокли – ужасно устал и только тогда услышал вездесущие щелчки фотоаппарата.

фотографы где зачем

Он судорожно торопился вернуться в комнату, чтобы пригубить из бутылки, спрятанной в шкафу, порисовать еще, но снова и снова увязал в беседах, разжижавших мозг. Он терпеть не мог бессмысленную трепотню Шелли, но и та, что мозолила уши сейчас, была ненамного лучше – разговоры, не имеющие ничего общего с реальностью. Потерян навеки. Ему нет места ни на одном континенте, ни в одной социальной группе. Не англичанин и не американец, не богач и не бедняк – сгусток крови, повисший в воздухе.

Вдруг, как луна в ночной прогалине, появился лучик нежного сливочного цвета – Грейс Лидс. Короткие рукава, глубокий вырез – он впервые видел столько ее кожи и на миг перестал дышать. На бледной груди сверкало колье с синим сапфиром – подарок от Кэтрин на день рождения. Синий цвет особенным образом подчеркивал цвет ее глаз – те изучали толпу со снисходительным ленивым безразличием. Ее отец умер… Ее брат покончил с собой… Лидс-холл на грани краха… Она походила на место жестокого преступления, на которое неприлично смотреть в открытую, но очень хочется исподтишка; ядовитой дымкой за ней тянулись взволнованные и удивленные шепотки, пренебрежительные и заинтересованные взгляды, и она держала их на себе, пока любому, кто смотрел достаточно долго, не становилось дурно, и продолжала с невозмутимой статью плыть через зал, словно и не замечая, какой молчаливый фурор произвела. Ни с кем не перемолвившись и словом, она прилипла к окну – то, что происходило за ним, увлекало ее намного сильнее, чем обрывки бесполезных разговоров об отдыхе, лете, нарядах, детях, политике, новых домах на побережье, прошедших в этом сезоне свадьбах…

– Хочешь… потанцевать? – спросил Майкл, опершись о стену у окна, портьера натянулась под ним – на ногах он держался с трудом. Невольно закусил верхнюю губу. Вспотевшие руки юркнули в карманы брюк.

– Здесь никто не танцует.

Простор для бунта – кровь Майкла вскипела, и, не дождавшись ответа, он схватил ее за запястье и потянул на танцпол. На ощупь она походила на статую: жесткая и холодная, но ткань платья мягкая, а на шее билась жилка – все же живая.

– Не твой стиль. – Майкл задержал взгляд на колье.

– Агнес сказала, что миссис Парсонс будет приятно, если я его надену.

– Думал, ты не придешь.

– Я ведь получила приглашение.

Майкл кивнул – накренившаяся кипа конвертов цвета слоновой кости, что мать лично подписывала черными чернилами, – он убедился, что приглашение Лидсов было отправлено раньше остальных, а после с замершим сердцем ждал звонка, ответного письма, гостей. И теперь в компании Грейс ощущал себя как человек, прыгнувший на несколько веков назад: вечный мрак и недосказанность, полунамеки и смысл между строк – совершенно непонятно, как жить в этом мире готического романа.

– Ты ведь вознамерилась меня избегать.

– Да. И я бы с удовольствием сбежала отсюда и шла бы дни и недели, а потом плыла и снова шла, пока не достигла бы дикого леса.

– Почему? – Майкл услышал лишь «да». – Из-за поцелуя? – Внизу живота у него все свело.

– Это не было поцелуем.

Его брови сдвинулись к переносице.

– Чем же это, по-твоему, было?

– Приступом, это же очевидно. Так бывает с теми, кто любит порисовать.

Она говорила на их с Фредом языке, и Майкл затих, опал, потерялся, мысли окончательно перестали подчиняться ему – он сказал ей? сказал ей? – вся кровь волной отхлынула от головы, запульсировала в кончиках пальцев, а реальность вокруг продолжала блестеть, звенеть и смеяться. Колючий ком приземлился в желудке. Треск собственной гордости и самоуважения – и без того ненадежная конструкция пала, похоронив его под обломками.

– Ничего подобного, – просипел он тихо, такая очевидная это была ложь. Но в глубине души, где-то там, на дне, зашевелилась смутная нежная признательность к ней.

– Иначе ты не говорил бы «вознамерилась» и «ничего подобного» вместо «собиралась» и «нет» и не делал бы мне комплименты.

– Я часто делаю тебе комплименты. Просто не вслух.

– Ты зубами скрипишь.

– …так меня это все достало.

– У тебя зрачки размером с луну, знаешь?

– Говорят, они расширяются, когда смотришь на того, кто нравится.

– Как и от страха.

Это Майкл тоже стремился скрыть, но что отрицать – она была воплощением сладкого ужаса, и он столь же сильно боялся ее, как и хотел, до дрожи, до тошноты. Точнее, не ее, ведь переломил бы ее как щепку, если бы возникла такая необходимость, а того, что подспудно ощущал в ней.

Внезапно раздавшийся звон резанул по ушам, взмыл над всеобщим гамом, приятная туманная дымка, что окружила их, растворилась. Майкл поморщился, огляделся, сомневаясь, слышал ли звон кто-то еще, но он в самом деле звучал: отец стучал по начищенному бокалу, привлекая внимание гостей. Грейс отпрянула и не моргая уставилась на старшего Парсонса.

– Хочу поблагодарить всех за то, что пришли. Для нас это невероятно важно. – Он приобнял маму, и та безвольно ему покорилась, как делала всегда, точно хилое животное. – Я буду краток, так что совсем скоро вы сможете вернуться к празднованию. Хочу лишь обратиться к своей жене, – он посмотрел на нее с нежностью, – дорогая, ты знаешь, что я люблю тебя и буду любить, что бы ни случилось.

Челюсти Майкла сжались. Облаченный в идеально сидящий костюм, такт и неспешность, Джейсон лучился обаянием – актер из фильма, что вливает в себя бутылку виски из горла, как только съемочный день подходит к концу.

– Он что, бьет ее? – Вопрос Грейс ударил его под дых. Еще одно откровение, и она бы совершенно точно нокаутировала его словами. – Не спрашивай, как я догадалась.

– Тогда не спрашивай у меня, бьет ли он ее.

– Сегодня ровно двадцать лет с того момента, как мы поженились, – продолжал отец. – Мы многое прошли вместе. У нас замечательные дети, и я невероятно рад, что все так сложилось. Однако мы хотели не просто отметить годовщину, но и объявить важную новость, которая в ближайшее время изменит жизнь нашей семьи навсегда. – Он многозначительно затих. – Мы ждем пополнения в семействе.

По толпе гостей волной прошелся шепоток. Раздались нестройные аплодисменты. Звон бокалов. Мир поплыл у Майкла перед глазами. Еще один ребенок? Еще один? Разве им недостаточно искалеченных душ, что у них есть? Его взгляд метался по присутствующим, и не без труда, но он нашел ее. Фарфоровая куколка в кружевном платье, которые она втайне ненавидела, побелела как мрамор и встала прямо, как струна, в тщетной попытке защититься от этой новости.

Ни на кого не взглянув, Кэти покинула зал.

Рапира

Фредерик Лидс был лучшим во всем, за что брался. В его ослепительном сиянии Майкл претендовал лишь на роль бледной неотступной тени: вечно растрепанный, мятый, красноглазый, дерганый и далекий от мира, прячущийся за блокнотом или мольбертом, – его видели все, но смотрели как бы сквозь, позволяя оставаться вещью в себе. Он жил на грани двух миров – рядом с Фредом нежился в его славе, но стоило отойти на пару шагов, и он обращался не просто в тень, но в человека-невидимку, наслаждаясь спокойствием и одиночеством. Однако за все хорошее рано или поздно приходится платить, и время расплаты неумолимо близилось. Неприятный период прыщей, пушка над губой и ломки голоса почти минул, и Майкл приобретал то, на что никогда не рассчитывал, но то, о чем так часто говорили ему в детстве, – привлекательность, чувственность и чувствительность, которых не было у его божества. Теперь девчонки обращали внимание и на него. Медленно, но верно он достигал величия завершенности – как скульптура, над которой почти закончили работу.

В ту ночь Фред впервые позволил Майклу порисовать – так он, великий мастер прятать все важное на видном месте, это называл… Подобно божественному свету рисование спасет тебя от бренности мира, подарив иной, далекий и недоступный смертным, так он говорил, и каждое его слово Майкл трепетно хранил в альбоме памяти, как редкие цветы и растения.

– Почему сам не рисуешь?

– Я – Лидс. От меня зависит репутация семьи и школы, но ты… – он тяжело выдохнул и, положив руки на плечи Майкла, прикоснулся к его лбу своим, – ты свободен. И ты можешь. Я почувствую все то же, что и ты. Одна судьба у наших двух сердец: замрет мое – и твоему конец [30]. – Уголок губ Фреда слабо приподнялся. – Мы одно целое, Майкл. С того дня мы – одно.

Тем днем он называл день, когда они провели ритуал на крови в вересковом поле. Детская шалость, сущая глупость, но Майкл истинно верил, что они соединились особым образом. Фред раз за разом впускал его в святая святых – закулисье учебных и жилых корпусов. День за днем они призраками скитались по руинам прошлого, изучая редкие книги в читальных залах и полустертые надписи на столах в лекториях, чердак в часовне и погреб в трапезной, шкафчики в раздевалках и запертые ящики учительских столов – в карманах Фреда таились ключи от всего на свете. Тот, кто владеет информацией, владеет миром, и если это так, то Фред владел Лидс-холлом и, приоткрывая завесу знаний перед Майклом, скреплял их магическую связь, обращая ее в камень. Пугало Майкла лишь то, что Фред почувствует не только их духовное единство, но и то, что висело над ним дамокловым мечом, – его одержимость Грейс.

В последнее время жизнь, навалившаяся на Майкла грузной плитой, давила слишком сильно, и рисование он воспринял как сошествие ангела с небес, посланного его божеством. Пока остальные ученики мирно спали, отдыхая от дневной сумятицы, Фредерик, используя свои знания и преимущества наследника, проводил Майклу экскурсии по темным коридорам и потаенным уголкам Лидс-холла. Длинные, вытянутые тени двигались по стенам, подобно редким животным, туфли шуршали по полу. В лекториях и читальных залах скамьи и шкафы скрипели сами по себе – здание свистело и дышало, манило к себе прохладой кирпичных стен.

Они вошли в зал для фехтования, шаги отдавались эхом. Во мраке ночи зал походил на пасть большого зверя, такой же темный и пустой. Свет луны проникал внутрь через высокие прямоугольные окна, их сложный орнамент оставлял причудливую тень на полу.

Фред взял рапиры из подставки, одну из них протянул Майклу.

– Зачем мне шпага? Я ведь не умею.

– Это рапира.

– Я не в форме, у меня и шлема нет.

– У меня тоже, американец. Не переживай, я не буду выкалывать тебе глаза. – Он кинул Майклу рапиру, и тот кое-как ухватил ее, едва не выронив. – Пока что.

– Я не за себя волнуюсь…

Фред поднял рапиру и встал в стойку – исходное положение в фехтовании, показывающее готовность к началу боя.

– Не выделывайся! – попросил Майкл, усмехнувшись, и тут же испугался этой неожиданной, чрезмерной фамильярности. «Это я сказал», – с ужасом подумал он.

Майкл видел тренировочные бои сотни раз и попытался скопировать позу.

Фред пошел в атаку, Майкл в испуге попятился, словно на него с огромной скоростью несся поезд, но он не имел права сойти с рельсов или бежать. Лидс двигался подобно тени, духу, призраку – тихо, легко, но неотвратимо. Неловко отбивая удары, Майкл отступал на север и в итоге уперся спиной в стену.

– Нужно наступать, а не только отбивать.

– Я видел это столько раз, но смотреть было легче.

Фред наступал снова. Рапира стала продолжением его руки, и он опять откинул Майкла к стене – клинок оказался в нескольких дюймах от его левого глаза.

– Будь это реальный бой, ты бы умер.

– Будь это реальный бой, я бы в него не вступил.

На лице Фреда сверкнула тень улыбки, но, когда он отвернулся, Майкл ударил его клинком по пятой точке, отбежал, заняв место Фреда, и атаковал, не ожидая, пока тот сориентируется.

– Думаешь, это честно?

– А что прикажешь делать? Как еще мне сражаться с лучшим фехтовальщиком Суррея? Я даже шпагу толком держать не умею.

– Я не сразу стал лучшим. Перед этим я пережил сотню поражений. – Рапиры рассекали воздух. – Они преподали мне важный жизненный урок: нападай, только если убежден, что не придется отступать.

Лидс дал слабину, чтобы немного продлить бой, и сказал:

– Слышал, тебя пригласили на бал.

Майкл растерялся, и Фред с легкостью отбил удар. Эта тема: отношения, девушки, секс – казалось, интересовала Фреда как мертвого припарки, настолько он был погружен в свой далекий и древний мир империй, богов и героев. Между тем Майкл не раз замечал, что внешнее безразличие Фреда сопровождалось глубоким знанием обо всех, и он сбрасывал его на головы, как бомбы, в самый неподходящий момент.

– Тогда ты должен был слышать, что я отказался.

– Почему?

– Это же Карсон.

– Да. Ты ведь предпочитаешь постарше и с формами.

Как-то Майкл обмолвился, что ему нравится преподавательница истории мисс Эйден, блондинка с пышной грудью, которую она прятала за бантами на блузке, и теперь Фред не упускал возможности подколоть его на этот счет. Майкл не переубеждал друга в ошибочности впечатлений: формы учительницы его ни капли не волновали – у нее были глаза того же цвета, что у Кэтрин, и мягкий, по-матерински добрый голос. Он был уверен, что если скажет об этом вслух, то его нещадно засмеют, но он тянулся к мисс Эйден лишь потому, что хотел, чтобы она стала его матерью.

– Она пытается подобраться к тебе через меня последние полгода. Я не настолько дурак. – У Майкла появилась возможность отбросить Фреда назад.

– Не стоит себя так недооценивать. Думаешь, ты не можешь понравиться даме?

– Даме, может, и могу, но я-то знаю, что Карсон нравишься ты.

Как и всем девчонкам в школе, добавил он про себя.

Фред атаковал уже по-настоящему. Понадобилось два удара, чтобы отбросить Майкла в сторону. Он присел, хотел блокировать верхний удар – это было ошибкой: он свалился на спину.

Фред навис над ним, направив рапиру к его шее.

– У меня не было шансов, – признал Майкл, прикрыв на миг глаза, пытаясь отдышаться и восстановить сбившееся дыхание.

– В бою или с Карсон?

– В бою. Карсон мне не нужна.

– Кто же тебе нужен, Майки?

Он сглотнул, и клинок изогнулся чуть сильнее. Его бросило в жар – на миг показалось, что Фред знал ответ, знал его страшную тайну.

– Может, уберешь от меня эту штуку?

– У этой штуки есть название.

– Может, уберешь от меня шпагу?

– Еще раз назовешь рапиру шпагой, и я проткну тебя.

– Придется сильно постараться. Вы же сделали их гибкими, чтобы не поубивать друг друга. Ты сам говорил.

Фред с комичным высокомерием надавил сильнее.

– Ай!

– Уберу, как только ответишь.

– Тот, кто достанет мне еще немного красок.

На лицах обоих мелькнула тень заговорщицкой улыбки. Фред едва не отрезал пуговицу на его рубашке, провел в яремную ямку. Веселье на лице Майкла выцвело, и он замер, застигнутый врасплох. Фред одарил его таким знающим, таким проницательным взглядом, что внутри у Майкла все мучительно свело… Знает… знает… знает… он знает… – с предательским малодушием стучала кровь у него в ушах.

Убрав рапиру, Фред подал Майклу руку, тот ухватился за нее и поднялся на ноги.

– Это всегда пожалуйста.

– Да ну? Ты только что чуть не убил меня, – возмутился он и ощутил, как к щекам прилила кровь.

– Но не убил же.

Фред вернул рапиры на место.

– Если хочешь, я могу что-нибудь передать Карсон, – сказал Майкл.

– Ничего я не хочу ей передавать.

– Она тебе не нравится?

– Пустышка. Свет горит, а дома никого.

– У нее один из самых высоких средних баллов. Да и лицо вроде ничего…

Фред полоснул его выразительным взглядом.

– Оценки здесь ни при чем. Ничему, что стоит знать, научить невозможно [31]. – Фред поправил ворот рубашки. – С кем же ты пойдешь на бал?

– С тобой. Если ты не передумал.

– С чего я должен передумать?

Майкл неуверенно пожал плечами. Филипп реже появлялся в коридорах Лидс-холла, и оттого беспокойные слухи о его болезни витали все чаще – Лидсы не подтверждали их, но и не опровергали.

– Я иду.

– Я тоже.

Майкл нуждался во Фреде, искал Фреда, жаждал одобрения и внимания Фреда, но невольно вспоминал о волнистых каштановых волосах, обладательница которых снилась ему последние месяцы. Она была у него под кожей. Грейс Лидс оказалась у него под кожей.

Как бы Майкл ни старался, как бы ни боготворил Фреда, со временем фокус внимания переместился вправо: на Грейс. Сама того не ведая, она бушевала в его венах, как океан, кидала его в свои пучины – было не вырваться. Он ненавидел ее за это, и себя тоже, ненавидел за то, что они ускользали из возраста, когда мальчики по глупости дразнят девочек, а девочки не пытаются понравиться мальчикам. Впрочем, Грейс не пыталась, в отличие от остальных девочек, продолжала носить плотные колготки и длинные гольфы даже в теплые дни и туфли без каблуков, не пользовалась ни косметикой, ни духами, собирала волосы в скромную косу – лесная нимфа. Все ее движения, даже те, что отличались притягательной грацией и красотой, совершались неосознанно. Майкл это понимал, и его неистовое влечение, симпатия, одержимость – чем бы это ни было – были лишь его горем. И это снедало его тем сильнее, чем дольше он украдкой следил за ней, чем дольше молчал, чем дольше давил и топил это в себе. Его чувство превращалось в тревожную, темную, навязчивую и уязвимую боль, от которой не найти спасения, – чистое желание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ин. 1:1. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Вернуться

2

Гомер. Илиада. Песнь XXIII. Пер. Н. И. Гнедича.

Вернуться

3

Овидий. Метаморфозы. Пер. С. В. Шервинского.

Дафна – нимфа Артемиды, давшая обет целомудрия. Наиболее известен миф о ней и Аполлоне. В попытке сбежать от бога, охваченного к ней страстью, Дафна, взмолившись, была превращена в лавровое дерево.

Вернуться

4

Мф. 25:34.

Вернуться

5

Британская писательница Мэри Шелли, автор книги «Франкенштейн, или Современный Прометей».

Вернуться

6

Юноша, достигший возраста, когда он обретал все права гражданина (в Древних Афинах – 18 лет).

Вернуться

7

Сеть гипер- и супермаркетов.

Вернуться

8

Имеется в виду банкнота достоинством в пять футов с изображением королевы Елизаветы Второй на аверсе и портретом Уинстона Черчилля на реверсе.

Вернуться

9

Гомер. Илиада. Песнь IV. Пер. В. В. Вересаева.

Вернуться

10

С лат.: «Имена нежелательны»; «Об именах лучше умолчать».

Вернуться

11

Английская художница, одна из крупнейших представительниц оп‐арта.

Вернуться

12

Французская киноактриса, певица и фотомодель.

Вернуться

13

С лат.: «Более редкий, чем белая ворона».

Вернуться

14

Один из четырех штатов Америки, граничащих с Мексикой.

Вернуться

15

Эмили Бронте. Грозовой перевал. Пер. Н. Д. Вольпин.

Вернуться

16

Кронос – верховное божество в древнегреческой мифологии. Согласно предсказанию, Кроноса должен свергнуть его собственный ребенок, поэтому он съедал их одного за другим.

Вернуться

17

Received Pronunciation (RP) (букв. «(обще)принятое произношение») – акцент, считающийся стандартной и самой престижной формой разговорного британского английского языка с начала ХХ века.

Вернуться

18

Главный герой романа Уэллса «Человек‐невидимка»; ученый, изобрел аппарат, который делает человека невидимым.

Вернуться

19

Английский дворянин-католик, самый известный участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Якова I.

Вернуться

20

Ин. 19:6.

Вернуться

21

Пифос Пандоры (известный как «ящик Пандоры») – артефакт в древнегреческой мифологии; кувшин, в котором когда-то были заключены все беды человечества.

Вернуться

22

Perfect Circle. The Noose (с англ. – «Петля»).

Вернуться

23

Цицерон. С лат.: «В страхе больше зла, чем в самом предмете, которого боятся».

Вернуться

24

С лат.: «Смертельный гриб».

Вернуться

25

С лат.: «Пришел, увидел, победил».

Вернуться

26

В английском имя Грейс (англ. Grace) омонимично слову «грация».

Вернуться

27

C лат.: «Сказанное слово не может вернуться»; «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

Вернуться

28

С лат.: «Крепчаем с каждым днем».

Вернуться

29

Уилки Коллинз. Женщина в белом. Пер. Т. И. Лещенко-Сухомлиной.

Вернуться

30

Уильям Шекспир. Сонет 22. Пер. С. Я. Маршака.

Вернуться

31

Оскар Уайльд. Афоризмы.

Вернуться