Kuromazu Rom
Хищник из Иного Мира

Глава 1

Пробуждение во Тьме и Крови

Холодный, липкий камень под щекой. Гнилостный, сладковато-кислый запах, въедающийся в ноздри. Что-то острое впивается в бок. Алекс открыл глаза, и мир предстал перед ним в оттенках грязного серого и глубокой, почти непроглядной темноты. Он лежал лицом вниз, уткнувшись носом в мокрую от неизвестной жидкости кучу мусора. Картон, обертки, битое стекло.

А это что? Где это?

Мысль пробивалась сквозь свинцовую муть в голове, тупая и тяжелая. Похмелье? Но в тысячу раз хуже. Это похоже на то, как если бы его вывернули наизнанку, скрутили в узел и выплюнули в незнакомое место.

Попытка подняться отозвалась в теле протестующей дрожью, будто каждый мускул был вывернут наизнанку. Слабость. Невероятная, всепоглощающая слабость, исходящая из самой сердцевины костей. Алекс оперся на руки и замер, уставившись на собственные ладони, вжатые в холодный, шершавый асфальт.

Это… чьи руки?

Кости выпирали под бледной, почти фарфоровой кожей, прорисованной зловещими фиолетово-синими реками вен. Эти пальцы… они должны были знать вес компьютерной мыши, уверенный удар по клавишам. Но сейчас они с трудом удерживали хрупкий каркас тела, и каждая костяшка ныла от непривычного напряжения. Он сжал кулак – и под кожей резко обозначились сухожилия, как струны, готовые лопнуть. Это не его руки. Его руки могли банку открыть без проблем, а эти… эти выглядели так, будто никогда не держали ничего тяжелее карандаша.

Сдавленный, истерический смешок вырвался из его горла. "Хе-хе-хе… Может, сплю? Или… или это глюк какой-то после той дешевой пиццы? Надо проснуться. Надо!"

Он впился ногтями в ладонь. Боль. Острая, настоящая. Не сон. Адреналин, резкий и горький, ударил в кровь, отогнав часть слабости. Алекс вскочил на ноги, пошатнулся и прислонился к влажной кирпичной стене подворотни. Сердце колотилось, как африканский барабан. Огляделся.

Узкий проход между высокими, безликими зданиями. Мусорные баки, переполненные и смердящие. Темнота, разрываемая лишь тусклым желтым светом фонаря где-то на входе в переулок. И тишина… Гнетущая, звенящая тишина большого города ночью, нарушаемая лишь редким гулом машин где-то вдалеке и шорохом… наверное, крыс.

Где я? Что случилось? Паника сжимала горло. В памяти всплывали обрывки: взрывы на мониторе, вкус салями… и ничего больше. Не боль, а скорее ощущение падения в лифте, смешанное с белым шумом в ушах, который поглотил весь мир. Потом – темнота. И вот это.

Он осторожно выглянул из подворотни. Улица. Широкая, асфальт блестел под редкими фонарями. Вывески. Множество вывесок, залитых неоновым светом – красным, синим, зеленым. И иероглифы. Четкие, яркие, абсолютно реальные.

Япония? Или Китай? Алекс напряг зрение. Иероглифы… выглядят… японскими? Вроде бы. И написано четко. Не размыто. Значит… не сон. Реальность. Я в Японии? Но как?!

Издалека, из соседнего переулка, донеслись голоса. Грубые, пьяные. Смех, переходящий в перебранку. Инстинкт сработал быстрее мысли. Алекс отпрыгнул назад, вглубь своей подворотни, прижавшись к холодным кирпичам, слившись с тенью. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Он затаил дыхание.

Двое мужчин прошли мимо входа в его убежище. Не заглядывая. Один что-то размашисто жестикулировал, другой спотыкался. Их японская речь была для Алекса бессмысленным набором звуков, но тон был агрессивным, пьяно-развязным. Они скрылись за поворотом.

Фух… Алекс выдохнул, осознав, что буквально обмяк от напряжения. Итак… Я в Японии. Непонятно как. В теле скелета. Что делать?

Мысли метались, как испуганные мыши. Паника – плохой советчик. Нужен план. Первое – оценить ресурсы. Силы. Это тело… оно выглядит дохлым, но…

Его взгляд упал на небольшой булыжник, валявшийся рядом с мусорным баком. Обычный, серый, размером с кулак. Алекс подошел, наклонился. Схватил камень.

Тяжелый… Он сжал пальцы. Кости хрустнули – сухой, тревожный звук. Но камень… подался. Мышцы, невидимые под кожей, вдруг уплотнились, стали твердыми, как спрессованная сталь. В висках застучало. Вся ярость. Весь страх. Вся эта немыслимая ситуация. Он вдавил пальцы в камень с силой, которой не должно было быть. Глухой треск разорвал тишину переулка.

Черт! Алекс швырнул обломок в стену, где он с глухим стуком разбился на мелкие кусочки. Сила есть. Немыслимая для такого дрыща. Это… это круто? Или ужасно? Эйфория от неожиданной мощи смешалась с леденящим страхом. Почему? Как? Что со мной?

Приоритеты прояснились. Нужно укрытие. Сейчас. Прямо сейчас. Открытое пространство – смерть. Люди… пока непонятно, кто друг, а кто враг. Надо найти что-то заброшенное. Сквот. Развалину. Чердак. Что угодно, лишь бы спрятаться, собраться с мыслями, пережить эту ночь.

Двинулся, прижимаясь к шершавой, холодной поверхности стен. Сливаясь с полосами густой тени. Его шаги были бесшумны сами по себе, будто он всегда умел это делать, а тело, вопреки слабости, двигалось с кошачьей грацией. Переулки сменяли друг друга – каменные каньоны между бездушными громадами домов, редкие деревья, скелетами торчащие за бетонными заборами. Запахи – гниль, еда из ресторанчиков, выхлопы, влага. Токио. Он был почти уверен теперь.

В одном из переулков его взгляд привлек темный провал – открытый канализационный люк. Лестница уходила вниз, в абсолютную черноту, откуда валил тяжелый, неописуемо мерзкий смрад.

Ну уж нет, Алекс сморщился, почувствовав, как слюна во рту становится кислой от вони. Да даже в таком состоянии… туда? Нет уж. Лучше рискнуть наверху. Он с силой захлопнул тяжелую чугунную крышку люка, оглушительно грохнувшую в ночной тишине, и рванул дальше, перебегая открытые участки между островками темноты.

И вот оно. На окраине района, где улочки становились уже, а дома – ниже и старее, он увидел силуэт. Здание. Недостроенное или заброшенное – бетонный каркас без стен, с зияющими черными проемами окон. Идеально.

Алекс, как призрак, скользнул внутрь. Пыль, битый кирпич, закопченные круги на бетоне, где кто-то жог мусор, и ржавые консервные банки, валявшиеся рядом. Он поднялся по грубым бетонным ступеням на самый верх, на пятый этаж. Отсюда открывался вид на спящий (или не совсем) район – море огней, темные крыши, далекие неоновые рекламы. Красиво. И бесконечно чуждо.

Так… Он опустился на корточки в углу, спиной к холодному бетону. Я в Японии. В теле… мутанта? Или что? Сила есть. Зрение… в темноте вижу лучше, чем должно быть. Обоняние… Он сморщился, вспомнив запахи переулков, усилившиеся в разы. Что дальше? Как выжить? Как вернуться? И… вернуться ли? В это тело?

Вопросы кружились в голове, не находя ответов. Усталость, настоящая, костная, начала брать верх после адреналинового всплеска. Глаза слипались…

Район 20-го округа. Спустя час.

Она не помнила, как оказалась здесь. Одну. В таком месте. В такое время. Голова гудела от удара, висок пульсировал горячей болью. Кровь. Она чувствовала ее теплую струйку, сползающую по щеке. Темно. Переулки. Она пыталась бежать, спотыкаясь, но сильная рука снова и снова хватала ее за волосы, за одежду, тянула назад. Рот был зажат ладонью, пахнущей потом и табаком. Она пыталась кричать – только хриплый стон вырывался наружу.

"Тссс, красавица… Тише… Никто не придет," – мужской голос, хриплый, пьяный, дышал ей прямо в ухо. Он волок ее вглубь пустыря, к темному силуэту недостроя. Она узнала это место. Место, куда ходили только отчаянные или отчаявшиеся. Страх парализовал сильнее удара.

Он швырнул ее на бетонный пол первого этажа. Боль пронзила спину. Она попыталась отползти, но он был на ней, тяжелый, отвратительный. Его руки рвали тонкую ткань блузки, юбки. Холодный воздух ударил по обнаженной коже. Она зажмурилась, сдерживая рыдания. Пожалуйста, нет…

Алекс. Пятый этаж.

Резкий звук внизу. Глухой удар. Приглушенный стон. Алекс вздрогнул, как от удара током. Сон как рукой сняло. Все чувства обострились до предела. Кто?!

Он подполз к краю перекрытия, заглянув вниз, в огромный пустой пролет первого этажа. Лунный свет, пробивавшийся сквозь каркас здания, выхватывал жуткую сцену.

Мужчина. Крепкого телосложения, в помятой рубашке. И девушка. Молодая, хрупкая. Ее одежда была порвана, грубо сдернута. На лбу – темное пятно крови. Она билась в его мертвой хватке, беззвучно плача. Мужчина шатался – то ли пьян, то ли возбужден до потери равновесия. Он прижал ее к бетонной колонне спиной к себе.

Насильник… Мысль пронеслась с ледяной ясностью. Алекс сглотнул. Надо… надо что-то делать? Но как? Я же…

Дальнейшее заставило его кровь застыть в жилах. Мужчина не стал раздеваться сам. Он низко наклонился к обнаженной шее девушки. Провел по ней широким, влажным языком. Девушка затряслась в немом ужасе. А потом… Потом его челюсти раздвинулись неестественно широко. И вонзились в плоть.

Не поцелуй. Не укус вампира из кино. Это было… пожирание. Глухой, мокрый звук рвущейся плоти. Хруст, мокрое чавканье. Кровь – темная, почти черная в лунном свете – хлынула ручьем по белой коже девушки, по груди мужчины. Он рычал, низко, по-звериному, погружаясь лицом в рану, а его пальцы, все еще отдаленно напоминающие человеческие, с болезненной нежностью впились в плечи девушки, прижимая ее к себе в последних судорогах.

И тогда… тогда Алекс увидел его глаза. Когда мужчина на мгновение оторвался, заглатывая кусок, его взгляд метнулся вверх, словно почуяв что-то. Склеры – угольно-черные. Радужки – кроваво-красные, светящиеся в полумраке. Как у демона.

Гуль… Слово, прочитанное когда-то в манге, всплыло в сознании с леденящей очевидностью. Токийский Гуль. Я в… я в этом аду?!

Волна чистейшего, животного ужаса накрыла Алекса с головой. Он почувствовал, как по спине бегут мурашки, как все тело покрывается липким, холодным потом. Он замер, вжавшись в бетонный пол, боясь пошевелиться, боясь дышать. Чавкающие, хлюпающие звуки снизу, доносившиеся сквозь этажи, казались оглушительными. Они били по нервам, ввинчивались в мозг. Во рту неожиданно, обильно и противно, скопилась слюна. Тягучая, сладковатая. От запаха крови? От вида… трапезы?

Нет… Нет-нет-нет… Он пополз назад, от края, дрожа всем телом. Прочь… Надо убраться отсюда… Его рука наткнулась на что-то металлическое, холодное. Старое ведро, валявшееся в углу. В нем плескалась дождевая вода.

Луна, как безжалостный прожектор, высветила рябящую поверхность.

Сначала он увидел лишь бледное пятно. Потом проступили черты. Изможденное лицо незнакомца с впалыми щеками и запавшими висками. Его собственное? Нет. Не может быть.

И тогда… тогда он увидел глаза.

Один глаз – его. Испуганный, растерянный, зеленый. Человеческий. В нем застыл весь его ужас, вся тоска по дому.

Второй…

Глаз смотрел на него из глубины ведра сам по себе. Угольно-черная, бездонная склера, лишенная белка. А в ее центре – светящийся, как раскаленный уголь, зрачок. Кроваво-красный, пронзительный, хищный. Он светился изнутри холодным, нечеловеческим светом, и в этом свете таилась бездонная, первобытная жажда.

Какуган. Глаз гуля.

Слюна во рту стала не просто обильной. Она горела едким огнем, наполняя рот сладковато-металлическим привкусом крови, которой не было. Желание… невероятное, всепоглощающее, звериное желание… спуститься вниз… Присоединиться к пиршеству…

Я… такой же…

Мысль не закончилась. Она вонзилась в мозг, как ледяной шип. Алекс отшатнулся от ведра, как от раскаленного железа. Его собственное отражение, искаженное дрожащей рябью, смотрело на него двумя разными глазами: глазом жертвы и глазом хищника.

Внизу чавканье внезапно прекратилось. Послышалось шарканье ног. Мужчина-гуль, облизывая окровавленные губы, взглянул на почти дочиста обглоданный остов девушки с безразличием мясника. Его красные глаза скользнули по темным пролетам здания вверх. На мгновение показалось, что они остановились на пятом этаже. Он фыркнул, словно учуяв что-то знакомое, но неинтересное, и неспешно зашагал прочь, растворяясь в ночи.

На первом этаже осталась тишина. И сладковато-медный запах свежей крови, который теперь пьянил Алекса, смешиваясь с его собственным ужасом и пробуждающимся Голодом.

Он сидел, прижавшись спиной к бетону, глядя в темноту своими разными глазами. Человеческим. И Гуля. Холодный пот стекал по вискам. По коже предплечья, непроизвольно, выступила черная, как смоль, жилка, пульсирующая в такт нарастающему голоду. Во рту горело. В ушах еще стояли те ужасные звуки.

Нет… – единственное, что крутилось в опустошенном сознании, слабая молитва, отчаянный отказ. Нет. Нет. Нет.

Но глубоко внутри, под слоем ужаса, что-то шевельнулось. Не голос. Не мысль. Чистейший инстинкт. Холодный и абсолютно чужой. И он не отвечал. Он констатировал факт, простой и неотвратимый, как закон природы: «Голоден».

Красный глаз в отражении ведра знал правду. Правду, от которой не было спасения. Игра только начиналась, и его персонаж был уже выбран.

Хищником.

Глава 2

Солнце. Оно било в щель между прогнившими досками чердака, выжигая пыль, висевшую в воздухе густыми, золотистыми лучами. Алекс зажмурился, отворачиваясь от света. Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна смоляного колодца. Первым пришло осознание боли. Виски сходились тисками, за которыми гудела пустота. Каждый вдох обжигал ноздри едкой химической горечью, будто он вдохнул пары кислоты. Во рту стоял мерзкий, вязкий коктейль из вкусов: старая медь, пепел от сигареты, которую никогда не курил, и сладковатая, тошнотворная горечь, какой пахнет протухшее мясо. Тело ныло каждой клеткой, каждая мышца кричала о перенапряжении, будто его не переехал грузовик, а пропустили через промышленный пресс.

Утро… Мысль была вязкой, как патока. Пережил ночь. Не съели. Не словили. Пока что.

Образы всплывали, обжигая сознание: черные склеры, красные глаза, хлюпающие звуки, рвущаяся плоть, и… его собственное отражение в мутной воде. Один глаз – нормальный. Другой… как у него.

"Хе…" – звук, вырвавшийся из его горла, был больше похож на скрежет камня по стеклу, чем на смех. Он заставил его самого вздрогнуть. Это был не его голос. Это был голос того, кто прятался внутри, за красным глазом. Он коснулся века. Кожа под пальцами была обычной. Но под ней… Он чувствовал эту инородную энергию, этот холодный, хищный фокус, пульсирующий у него в черепе чуть левее глаза.

Так. Алекс. Ты теперь… что? Гуль?

Он резко встал, игнорируя протест мышц и головокружение. Нужно движение. Нужно отвлечься от этой карусели ужаса в голове. Чердак был просторным, захламленным хламом – старые ящики, ржавые трубы, куски толя, покрытые толстым слоем пыли и голубиного помета. Запах стоял соответствующий – затхлость, гниющее дерево, птичий дурман.

Надо убираться отсюда. Дальше. Выше. Глубже. Взгляд упал на стену. Кирпичная, местами облупившаяся штукатурка. Высокая. Но…

Сила. Воспоминание о вчерашнем камне, крошащемся в его пальцах, пронзило сознание, и в груди что-то отозвалось – не страх, а темная, ликующая уверенность. Да. Она есть.

Алекс подошел к стене. Вдохнул. Сконцентрировался. Пальцы сжались, ногти впились в ладони. Попробуем. Он прыгнул. Невысоко. Пальцы правой руки впились в выступ кирпича. Кирпич треснул, но выдержал. Легко. Слишком легко. Левой рукой – хватка выше. Тело, легкое и невероятно сильное, потянулось вверх. Он двигался, как паук, цепляясь за малейшие неровности, отталкиваясь носками кроссовок (которые, кстати, были тоже не его, но сидели идеально) от стены. Через несколько секунд он уже стоял на самом верху стены, под самой крышей чердака, в узком пространстве между кирпичом и стропилами. Отсюда было видно еще больше крыш, трубы, далекие небоскребы сияющего Токио. И ни души.

Хорошее место. Временное убежище. Он устроился поудобнее, прислонившись спиной к теплой от солнца черепице. Теперь можно думать. Думать, пока не сойдешь с ума.

Итак, факты: Я в мире Токийского Гуля. У меня один глаз гуля. Какуган. Физическая сила и, судя по вчерашнему, обостренные чувства – нечеловеческие. Значит, я… гуль?

Паника снова попыталась поднять голову. Алекс вцепился ногтями в колени. Нет. Стоп. Вспомни. У гулей… у них же шрамы. Там, где… где хирург Каноу вшивал кагуне. Он лихорадочно задрал грязную футболку. Живот. Плоский, с выпирающими ребрами, бледный. Ни шрамов. Ни рубцов. Чистая кожа.

Одноглазый… Мысль зажглась слабой надеждой. Одноглазый гуль? Естественный? Как Такацуuki Сен! Она же… она ела обычную еду! Пиццу! Воспоминание о вчерашней пицце, оставшейся в его родном мире, вызвало резкий спазм в желудке. Но не от голода. От тоски. Или… от чего-то другого?

Да! – мысленный крик ударил по всему телу, как разряд адреналина. Это возможно! Я могу быть полукровкой! Естественным гибридом! Я смогу есть нормальную еду! Смогу вернуться… в какую-то подобие жизни! На мгновение ему даже показалось, что во рту стало меньше горчить, а в груди, сдавленной страхом, появилось немного места для слабого, трепетного тепла.

"Хи-хи-ха-ха-хааа…" – смешок вырвался наружу, нервный, срывающийся на визг. Он зажал рот рукой, боясь, что его услышат. Слезы – смешанные с облегчением и безумием – покатились по щекам. Свихнуться? Да я уже на грани, черт возьми! Но если я могу есть… Если я могу не становиться людоедом…

Мысли понеслись дальше, скача с темы на тему. А в России? В России-то гули есть? Если они существуют с самого начала… Боже, история мира! Крестовые походы гулей? Гули-бояре? Гуль-Ленин? Абсурдность картин заставила его фыркнуть. Мама… Ох, мамочка. "Сашенька, ты где пропадаешь? Опять в своем компьютере?" А я ей: "Ма, я в Японии! Стал гулем! Но добрым, который, надеюсь, ест пиццу!" Она убьет. Тупым предметом. За потерю по дороге жизни в другой мир. Хе-хе-хе…

Юмор, черный и отчаянный, был единственным щитом. Но реальность давила. Желудок скрутило спазмом. Настоящим, физическим. Не от голода в привычном смысле. Это было… томление. Пустота, которая жгла изнутри. И вчерашний запах крови… он вдруг всплыл в памяти с пугающей яркостью, заставив сглотнуть обильно набежавшую слюну. Сладковатую. Горячую. От этой мысли его чуть не вырвало. Нет! – мысленно заорал он на свой инстинкт. Я не буду! Я не стану монстром!

Но что делать? Сидеть тут и ждать, пока Голод не сведет с ума окончательно? Пока этот красный глаз не возьмет верх? Нужен план. Нужен тест. Нужна… еда. Нечеловеческая.

Лес… – мелькнула спасительная идея. Где-то же должны быть леса вокруг Токио? Горы? Там… там водятся звери. Олени? Кабаны? Медведи? Образ огромного бурого медведя встал перед глазами. Охотиться на медведя. Серьёзно? Ладно. Просто представь: вчерашний офисный планктон… Это либо самый эпический самоубийственный троллинг в истории, либо… новая диета. "Палео-гуль". Хи-хи… Лучший квест в его жизни. Но… у меня же сила. Скорость? Наверное. А если… если я смогу его съесть… Значит, я полукровка! Значит, есть шанс! А если нет… Холодная волна страха окатила с головы до ног. …значит, я обречен. Но лучше знать, чем сойти с ума здесь, на чердаке, и потом выпрыгнуть на первую попавшуюся офисную леди.

Решение созрело быстро, с отчаянной решимостью загнанного зверя. Лес. Искать лес. Или парк большой. Где-то, где можно найти дичь. Или… или самоубийц. Мысль была мерзкой, циничной. Лес Аокигахара… Лес самоубийц. Он где-то недалеко от Фудзи, кажется. Там… там наверняка можно найти… свежее. Его собственные мысли вызвали приступ тошноты. Нет. Звери. Только звери. Медведь. Идеально. Большой, сильный. Если я смогу его одолеть и… съесть…

Он представил это: схватка с разъяренным зверем, его клыки, когти… и его мясо. Сырое, кровавое. Желудок снова сжался, но на этот раз не от спазма, а от странного, пугающего сокращения – низкого и глубокого, как урчание большого хищника. В то же время горло свела судорога тошноты. Алекс сглотнул ком, пытаясь подавить и то, и другое.

Внезапный шум снаружи – громкое карканье. Ворон сел на край крыши неподалеку, черный, блестящий, наглый. Он повернул голову, его маленький глаз-бусинка уставился прямо на Алекса.

И случилось нечто. Сначала это был лишь далекий силуэт на фоне ослепительного неба. Затем – шелест крыльев, тихий, но для его слуха различимый за десятки метров. И потом… запах. Он вонзился в мозг, обойдя ноздри, ударив прямо в подкорку, обжигая, как раскаленная игла. Запах теплой плоти, подперьями, мышечной силы и… крови. Крошечной, свежей капельки, проступившей где-то под кожей. Слюна хлынула во рту мгновенно, обжигающе-сладким, густым потоком, заставив его сглотнуть судорожно и громко. Горло сжалось спазмом – не тошноты, а ненасытного, животного желания. Его левый глаз, красный, сам по себе сфокусировался на птице. Зрачок сузился в булавочную головку. Ворон перестал быть существом. Он стал теплой, дышащей, двигающейся плотью. Целью.

Нет! – мысль была оглушительной. Алекс вжался в стену, закрыв лицо руками. Это всего лишь ворона! Всего лишь!

И тело отреагировало без его приказа. Нижние ребра сжались, диафрагма дернулась, заставляя легкие сделать короткий, шипящий вдох – тот самый, что делают все кошки перед прыжком. Из горла вырвался неосознанный, приглушенный рык, больше похожий на хриплый сип.

Мышцы на ногах и спине напряглись сами по себе, будто их натянули тросы. Пальцы непроизвольно согнулись, ногти впились в грубую поверхность черепицы. Все его тело, помимо его воли, приняло позу хищника, готовящегося к прыжку. Инстинкт орал в нем не словами, а единым, примитивным импульсом, кричащим прямо в спинной мозг: БЛИЗКО! ДОБЫЧА!

"Убирайся!" – прошипел Алекс сквозь зубы, не своим голосом. Ворона, почуяв неладное, громко каркнула и взмыла в воздух.

Алекс сидел, дрожа, обливаясь холодным потом. Руки тряслись. Во рту все еще горело. Он посмотрел на свои ладони – они были влажными от слюны, которую он невольно выпустил, сдерживая рывок.

Значит… так вот как оно. Черный юмор снова поднял голову. Медведь, говоришь? Хи-хи. А вдруг я, как в том анекдоте, приду в лес, а медведь на меня посмотрит своим какуганом и скажет: "О, новенький! Добро пожаловать в клуб, давай пожрем кого-нибудь вместе?"

Истерический смешок сорвался с губ. Он смеялся, пока слезы не потекли по щекам, смешиваясь с пылью и потом. Смеялся над своим безумием, над медвежьим планом, над этим проклятым миром и своим проклятым красным глазом.

Но когда смех стих, решение осталось. Сидеть и ждать – смерти подобно. Моральной или физической. Нужно двигаться. Нужно знать.

Он встал. Глаза – один человеческий, полный страха и решимости, другой – красный, холодный, голодный – смотрели на город, лежащий в дымке. Нужно найти лес. Нужно найти медведя.

Или… или медведь найдет его. Как знать. Игра продолжалась, и ставки стали смертельно высокими.

Он сделал последний глубокий вдох. Воздух был сладким от пыли и горьким от голубиного помета. И под этим всем – тонким, едва уловимым металлическим душком его собственного отчаянного пота. Голод внутри ответил на этот вздох низким, глубоким урчанием, идущим из самой глотки, – звуком, который никогда не мог издать человеческий организм. Он отозвался на мираж, будто зверь, уже знающий дорогу к поживе. И где-то вдали, за много километров, его новое чутье, дикое и непрошенное, уловило обещание другого запаха. Свежей хвои, влажного мха и… жизни. Алекс прыгнул. Не вниз, а вперед. Сорвавшись с края чердака в пустоту, навстречу своему проклятию. Навстречу самому себе.

Глава 3

Токио встретил утренним грохотом. Не громом, а постоянным, низким гулом – миллион моторов, скрежет тормозов, далекие гудки. Воздух вибрировал, пах выхлопом и чем-то жареным. Спиной прижался к шершавому кирпичу очередного переулка, пытаясь слиться с тенью. Каждый звук бил по нервам: визг внезапно тормозящего мопеда заставлял вздрогнуть; громкий смех из открытого окна резал слух.

Где же лес? – мысль билась, как пойманная птица, в уставшей голове. Солнце, пробивавшееся между крышами, слепило единственный открытый глаз. Движение на запад… Надеялся. Аокигахара… Лес самоубийц. Звучало как идеальное место для пикника такого, как он. Хи-хи.

Волосы – белые с резкими черными полосами – были грязными и торчали во все стороны. Повязка на левом глазу, серая тряпка, натерла кожу до красных полос. Она казалась кричаще заметной, маяком для проблем. Но под ней… под ней таилось Оно. Какуган. Красный глаз гуля. Показ которого в этом мире – верный билет в морг от рук CCG. Гастрономического Клуба. Охотников. Знаний о них хватало, чтобы холодный пот выступал на спине при одной мысли.

Выглядел как бомж с причудами. Но бомж лучше трупа. Живот скрутило. Не привычный голодный позыв, а та самая пустота. Гуля. Она грызла изнутри, высасывая силы. Мышцы дрожали от слабости, ноги едва держали. Ослабленный… Черт, как же он ослаблен. Сколько дней без… нормальной еды? А была ли она у него когда-нибудь?

Переулок вывел на улицу пошире. Люди. Поток людей. Прилип к стене магазина с яркой вывеской, которую не мог прочесть. Запахи атаковали: духи, кофе, пот… и под ними, сладкий, манящий аромат человеческой плоти. Слюна мгновенно наполнила рот, обжигающе кислая. Нет. Не сейчас. Сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от тошноты и… желания.

И тут их увидел. Синяя униформа. Фуражки. Значки. Полиция. Двое. Шли по другой стороне, неспешно. Один что-то говорил в рацию. Их взгляды скользнули… и зацепились.

Блядь. Взгляд старшего полицейского, мужчины с усталым, цепким лицом, насквозь пронзил. Тот оценил с головы до пят: грязная одежда, повязка, дикие волосы. Идеальная мишень для проверки. Кивнул напарнику – и они шагнули с тротуара. Прямо к нему. Бежать? Куда?! Горький привкус адреналина ударил в кровь. Рванул, не дожидаясь команд. Рванул вглубь переулка, откуда пришел. Кроссовки громко шлепнули по мокрому асфальту, отталкиваясь с силой, несоразмерной худобе.

«Томарэ!» – громкий, командный окрик прозвучал сзади. Тяжелые шаги участились. Бежали. Скрип полицейских ботинок по асфальту стал громче, ближе.

Мчался по узкому, грязному переулку. Ноги работали автоматически, используя остатки нечеловеческой силы. Перепрыгнул через опрокинутый мусорный бак, пластик грохнул. Сзади – крики, топот, а потом… резкий, сухой щелчок курка.

Щелк.

Предупреждающий выстрел в воздух. Грохот оглушил в каменном мешке переулка, эхом отразившись от стен. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Обычная пуля… Не убьет… Но больно. И шум… CCG?

Мысли смешались. Свернул в первый же поперечный проход. Тупик. Высокие глухие стены, запертая ржавая дверь, кучи мусора. Ветер гонял по земле бумажку.

Ловушка!

Обернулся. Полицейские уже входили в тупик, перекрывая выход. Младший, задыхаясь, держал пистолет дрожащими руками. Старший, хмурый, выдвинул дубинку.

«Мэнкё! Ры ва атáма ни!» – рявкнул старший, приближаясь шаг за шагом. Его глаза прилипли к повязке. «Мэ ни нани ка?» (Документы! Руки за голову! Что с глазом?)

Говорить? Не знаю японского! Бежать? Куда? Стены… Стены!

Взгляд метнулся вверх. Кирпичная стена, высокая, казавшаяся непреодолимой. Единственный шанс.

«Ры ва атáма ни! Има сугу!» (Руки за голову! Сейчас же!) – голос стал ледяным. Дубинка замерла в воздухе, готовая к удару. Младший нервно переминался, пистолет дрожал.

Не раздумывал. Действовал. Резко, как пружина, прыгнул вбок, к стене тупика. Не на полицейских, а параллельно им. Пальцы, костлявые и сильные, впились в щели кирпичей. Нога уперлась в выступ. Тело рванулось вверх. Один рывок. Второй. Кирпичная пыль осыпалась под пальцами.

«Нани?!» – ошеломленный возглас полицейского.

Щелчок предохранителя. Еще один выстрел. Грохот снова оглушил. Почувствовал горячую волну воздуха рядом с виском, услышал визг пули, рикошетящей от кирпича чуть ниже поднявшейся ноги. Осколки штукатурки брызнули в лицо.

Промах!

Инстинкт гуля взревел. Красный глаз под повязкой вспыхнул яростным светом, пробивавшимся сквозь ткань багровым пятном. Из горла вырвалось низкое, хриплое шипение, больше звериное, чем человеческое. Впился пальцами в верхний край стены и мощным движением закинул себя наверх, на крышу примыкавшего сарая. Деревянные доски под ногами слегка прогнулись и заскрипели.

«Ка… ка нко я! Нани мондай да?!» (Он… как кошка! Что это?!)

«Ханá сáсэнайдэ! Рэдио! Хокá синтю:! Ёгися… кёи хакуй, фусоку най рёку… Осоребаку…» (Не стрелять! Рация! Вызов подкрепления! Подозреваемый… крайне опасен, неестественная сила… Возможно…) – голос старшего оборвался. Мельком увидел его лицо снизу. Не просто страх. Узнавание. Ужас. Рука полицейского потянулась к рации. «…Осоребаку Гасуро курабу ни канрэн…» (Возможно, связан с Гастрономическим Клубом…)

CCG! Понял! Или догадался!

Паника придала последние силы. Рванул по покатой крыше сарая, черепица хрустела под ногами. Прыжок через узкую щель на крышу старого склада – выше, из темного металла. Ноги едва касались поверхности, бежал, пригнувшись, используя остатки ловкости. Снизу доносились крики, гул подъезжающей машины, вой сирены где-то вдалеке, нарастающий.

Беги! Просто беги! Лес подождет!

Мчался по крышам. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, трепал бело-черные волосы. Под ногами – скрип металла, глухой стук по рубероиду, шорох гравия. Перепрыгивал разрывы между домами, карабкался по пожарным лестницам (ржавый металл скрипел под руками), скользил по гладкой черепице. Город лежал под ним – море огней, крыш, труб. Враждебное и огромное. Запах пороха от выстрела все еще висел в ноздрях, смешиваясь с запахом пота, страха и той самой пустоты, которая разрывала живот изнутри. Каждый прыжок отнимал силы. Мышцы горели огнем, в легких кололо, сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудь. Голова кружилась.

Не могу… больше…

Спрыгнул вниз, в темный, заросший бурьяном двор какого-то полуразрушенного дома. Приземлился на корточки, спрятался за горой старых, пахнущих резиной покрышек, прижался спиной к холодной, влажной земле. Прислушался. Сирены доносились оттуда, откуда прибежал, но не приближались. Криков не было. Только шум города – гул, далекие гудки, чей-то смех за стеной.

Сорвал повязку. Под ней глаз горел красным огнем, зрачок – тонкая вертикальная щель, сканировал полутьму двора с неестественной четкостью. Видел паутину на шинах, трещины в стене. Слышал далекий, невнятный радиообмен полиции.

Ушел… Кажется… ушел.

Опустил голову на колени. Дрожь била по всему телу, как в ознобе. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью. Адреналин отступал, и на его место волной накатывала чудовищная, всепоглощающая слабость. И Оно. Голод. Нестерпимый.

И тут… посреди тишины двора, под далекий гул города, раздался звук. Низкий, протяжный, жалобный. Исходящий изнутри. Из живота.

Урррррррр…

Желудок, пустой и сведенный спазмом, громко заурчал. Протестующе. Требующе. Этот звук был громче сирен в голове.

Запахи двора – пыль, резина, гниющее дерево – вдруг отступили. Из-под ближайшей покрышки, из темной щели, донесся слабый, но отчетливый запах. Теплый. Пугливый. Мышиный. И запах… крови. Капли. Слюна хлынула в рот рекой, обжигая, сладкая и губительная. Красный глаз самопроизвольно, помимо воли, сфокусировался на том месте под шиной. Зрачок сузился в иглу.

Нет… – мысль была слабой, отчаянной. Не мышь… Не сейчас… Не…

Сжал челюсти до хруста, впился ногтями в кожу предплечий. Боль. Острая, реальная боль. Она помогла на секунду. Натянул повязку обратно, скрывая предательский свет. Зарылся лицом в колени, пытаясь подавить рык, поднимавшийся из глубины сжатого спазмом горла. Тело тряслось от усилия, истощения и этого проклятого, всепоглощающего урчания в пустом животе.

Ушел от полиции. Ушел от пуль. Но не ушел от себя. И не ушел от Голода, который заявил о себе не мыслями, а громким, унизительным рычанием собственного желудка. Лес с медведями теперь казался не безумием, а единственной надеждой. И до него надо было добраться. Сквозь грохочущий город. Сквозь патрули. Сквозь этот вечно урчащий ад внутри.

Ночь. Она стала единственным укрытием. Фонари Токио зажигали миллионы огней, но между ними лежали островки спасительной темноты. Двигался, как тень, от переулка к переулку, держа курс туда, где серые здания должны были смениться черным силуэтом гор. Лес. Холмы. Аокигахара. Единственная, безумная цель. Желудок давно перестал урчать. Теперь это была просто черная, холодная дыра внутри, выжигающая всё на своем пути. Слабость заставляла ноги подкашиваться, но инстинкт гнал вперед. Повязка натирала кожу, а под ней глаз – этот проклятый красный глаз – горел, как раскаленный уголь, выискивая в темноте хоть что-то… съедобное.

Вынырнул из очередной темной щели между домами, перебежал пустынную улицу, залитую желтым светом фонаря, и юркнул в следующий переулок. Здесь пахло влажной штукатуркой и старой древесиной. Прислонился к стене, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. Еще немного… Кажется, воздух уже другой… Чуть-чуть свежее… Или это просто кажется?

И тут увидел её.

Она ворвалась в переулок, как вспышка света. Огненно-рыжие волосы, густые и волнистые, ниспадали до самого пояса, словно жидкое пламя. В них поблескивали жемчужные шпильки. Её фигура – те самые песочные часы – была подчеркнута элегантным, но простым платьем. Пышная грудь, тончайшая талия, округлые бедра. Она была… идеальной. И абсолютно испуганной. Ярко-зеленые глаза, с золотистыми искорками, широко распахнуты от ужаса, озирались по сторонам, ища спасения. Фарфорово-белая кожа с россыпью веснушек на носу и щеках казалась мертвенно-бледной.

Запах. Её запах ударил в ноздри, перекрывая все остальные. Не просто запах человека. Дорогие духи с нотками жасмина и пачули, шелк платья, аромат дорогого шампуня… и под всем этим – чистый, сладкий, невероятно концентрированный запах страха. И плоти. Молодой, здоровой, желанной.

Слюна хлынула в рот мгновенным, обжигающим потоком. Горло сжалось. Повязка на глазу вдруг стала невыносимо тесной. Брррыы… – сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Так, Алекс, это не твоё дело. Тебя мучает голод, но такая аппетитная девушка… и не в плане еды. Они же её во все щели…

Увидел, как за ней в переулок зашли двое. Не просто мужчины. Амбалы. Два метра ростом минимум, плечи как у шкафов, в темных костюмах, которые еле сходились на грудях. Лица каменные, без эмоций. Профессионалы.

Совесть, не пизди, – прошептал сам себе, чувствуя, как ноги сами напрягаются для рывка. Хм, думаешь, она меня отблагодарит за спасение? Может, но… ладно, я вроде должен не ошибаться. Хи-хи-хи. Похоже, я окончательно свихнулся.

POV Мирида Деверо

Ааа, что делать?! – мысли метались в панике. Моих охранников… этот монстр… он их… а теперь эти ублюдки! Они наняли того гуля! Черт, черт возьми! Ноги подкашивались от усталости и страха. Переулок… тупик? Нет, просто узкий проход. Но в ловушке! Двое этих громил сзади… Обернулась, отступая, и увидела его. В начале переулка, у стены. Худой, как смерть, в грязной одежде, с дурацкой повязкой на глазу и бело-черными волосами, как у зебры-неудачника. Псих? Бомж? Зачем он здесь?! Меня сейчас похитят, а его просто застрелят как свидетеля!

И тогда этот псих побежал. Не от страха. На них. С такой скоростью, что глаз не успел моргнуть. Он влетел ногами в затылок ближайшего амбала. Раздался глухой, кошмарный хруст.

POV Алекс

Разгон. Всего несколько шагов, но земля ушла из-под ног. Всё существо, вся накопленная ярость, голод и отчаяние выплеснулись в этот пинок. Врезался каблуком в затылок первого амбала. Хруст позвонков был громким, как хлопок. Тело огромного мужчины сложилось, как тряпичная кукла.

Второй амбал, не растерявшись, резко развернулся. В его руке мгновенно появился пистолет с длинным, уродливым цилиндром глушителя. Он не кричал. Его лицо было маской холодной ярости.

Выстрел. Глухой, как удар книги по столу. Пуля ударила точно в лоб.

Мир на секунду поплыл. Боль. Острая, оглушающая боль. Отлетел назад, ударившись спиной о стену. В глазах потемнело. Но… был жив. На лбу – горячая точка, кровь текла по переносице. Но череп цел. Обычная пуля… Мысль, чужая и ликующая, пронеслась сквозь боль: Не пробивает!

Увидел шок на лице амбала. Он не понимал. Он выстрелил еще раз. В грудь. Еще один удар, как от кувалды. Еще одна кровоточащая ранка. Но не смерть. Не смерть!

Ярость. Чистая, животная ярость затопила. Рванул с места, не чувствуя боли. Его рука с пистолетом снова поднялась, но был уже рядом. Кулак, костлявый и легкий, двинулся вперед, как пуля.

Он вошел в его желудок с таким звуком, будто рвали плотную влажную ткань. Чмок. Почувствовал, как рука по локоть погрузилась во что-то теплое, мягкое, пульсирующее.

Амбал ахнул. Его глаза округлились от непонимания, от шока. Изо рта у него брызнула слюна, смешанная с кровью. Его взгляд упал на меня. И в этот момент старая, грязная повязка на глазу, ослабленная потом и борьбой, сползла вниз.

Он увидел. Увидел черную, как смоль, склеру. И горящий в ее центре красный зрачок-щель. Увидел глаз гуля.

Запах. Запах свежей крови, разорванных внутренностей, смерти. Он ударил в мозг, как наркотик. Опьянение. Блаженство. Забытье. Мир сузился до этого теплого, пульсирующего месива вокруг руки.

И тогда из спины, прямо из позвоночника, с тихим шелестом рвущейся плоти и одежды, вырвалось Оно. Не щупальца. Сначала – боль. Раздирающая, огненная, будто ломают каждый позвонок. И из этого разлома хлынула сила. Четыре спрутообразных бича. Толстые, как рука, покрытые грубой черной чешуей, блестящей, как мокрая смоль под луной. Они извивались в воздухе слепо и жадно, а их концы не имели формы – они плавились на лету, превращаясь в острые, как бритва, лезвия, в тяжелые костяные копья, в цепкие клешни-захваты. Кагуне. Ринкаку. Уже не контролировал их. Оно контролировало.

Оно контролировало. Щупальца ринулись вперед. Одно пронзило стрелявшего амбала насквозь, подняло его в воздух, как на шпаге. Другие набросились на первого, того, что с разбитым затылком, и на его тело. Звук… звук был ужасен. Чавканье. Хруст. Рвущаяся плоть. Слепые пасти щупалец пожирали, впивались, дробили.

POV Алекс (очнувшись)

Пришел в себя, когда слепые, безглазые змеиные головы его же щупалец доедали последние куски второго амбала. От людей остались лишь кровавые пятна на асфальте и клочья одежды. Запах крови и смерти стоял густым туманом. Повязка валялась на земле. Смотрел на это всё своим единственным глазом – человеческим. А другой… другой чувствовал сытость. Теплую, ужасную сытость.

И тогда заорал. Долгим, протяжным матом, на котором говорила его бабушка. «Какого хуянина?!Хо-хо-хо, блядь, пиздец! Ха-ха-ха!» Смех перешел в истеричный,безумный визг. Смеялся над кровавой баней, над щупальцами, которые медленно втягивались в спину с мокрым звуком, над своим отражением в луже крови – наполовину человека, наполовину монстра.

POV Мирида

Он… он их сожрал! Хииии! Мамочка, спаси меня! – мысленный вопль. Слезы хлынули из глаз, застилая весь мир. А он… он начал истерично смеяться. Этот ужасный, сумасшедший хохот. И… почему-то… тоже захихикала. Смеялась и плакала одновременно, прислонившись к стене и сползая по ней вниз.

Наступила тишина. Только прерывистое дыхание и его тяжелые всхлипы.

И вдруг он сказал. Голос хриплый, сломанный, но на удивление спокойный. – Эй.

Подняла на него заплаканные глаза.

– У тебя… есть шоколадка?

Вопрос был настолько нелепым, что на секунду онемела. Затем, машинально, потянулась к карману.

– Н-нету… – прошептала.

– Но есть жвачка…

Он вздохнул так, будто она предложила ему камень.

– Сойдёт. Давай сюда.

И она, наследница рода Деверо, прошедшая чайные церемонии и балеты, полезла дрожащей рукой в карман платья за упаковкой мятной жвачки, чтобы отдать её монстру, который только что сожрал двух человек у неё на глазах.

Лежал на спине, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место медленно растекается та самая, ужасная, но такая желанная сытость. Тело было тяжелым, будто налитым свинцом, но уже не таким слабым. Щупальца втянулись, оставив на спине лишь ощущение тепла и легкого зуда. Смотрел одним глазом на рыжее видение, которое сидело на корточках и смотрело с таким выражением, будто он только что приземлился с Марса. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

«Алекс, – хрипло выдавил. – Меня звать Алекс. А тебя, богиня огня, чьи волосы пляшут, как пламя в этом грешном переулке?»

Она сглотнула, ее зеленые глаза, все еще полные слез, были размером с блюдца. «М-мирида. Мирида Деверо».

«Мирида… – протянул, разворачивая фантик от жвачки. – Красиво. Почти как Мирин – популярный алкогольный напиток. Надеюсь, ты не такая горькая». Запихнул жвачку в рот и начал жевать. Мята ударила в мозг, перебивая на секунду привкус крови и смерти.

И тут ее осенило. Она аж подпрыгнула на месте. «Стоп! Ты же… ты же Гуль! А они… они вроде как не могут есть обычную еду!» – ее голос дрожал, смешивая шок, страх и чисто научное любопытство.

Сделал театральную паузу, поднялся на локти, принял томный вид, представив, что во рту сигарета, а на голове – крутая шляпа. И заговорил голосом, пародируя того самого кокетливого повара. «О,прекрасная леди! Ты зажгла во мне не только страсть к справедливости, но и… кулинарные позывы! Твой вопрос пронзил мое сердце острой отмычкой любопытства!» Взмахнул рукой. «Я – дитя любви! Плод страсти, что вспыхнула между смертным и прекрасной дамой с черными склерами! Полукровка, одним словом. Надеюсь, это было взаимно, а не изнасилование с последующим побегом, иначе моя трагическая предыстория становится еще более трагичной. О!»

Щелкнул пальцами, хотя никакого звука не вышло. «Вспомнил анекдот!Десятилетняя девочка спрашивает у мамы: "Мамочка, а как я родилась?" Мама улыбается и отвечает: "Однажды мы с твоим папой решили посадить чудесное маленькое семечко. Папа посадил его в землю и заботился о нём каждый божий день. Через некоторое время у семени начало отрастать всё больше и больше листьев, и через несколько месяцев оно превратилось в красивое здоровое растение. Так что мы взяли его, высушили, выкурили и получили такой кайф, что трахались без презерватива"».

Мирида, вся в крови и слезах, смотрела на него, не моргая. Потом ее рот дрогнул. Прозвучал сдавленный, нервный, но самый настоящий смешок. «Хи-хи…»

«Вот видишь! – воскликнул. – Юмор спасает мир. А я, если честно, сам в полном ахуе от происходящего. Память, понимаешь ли, подвела. Потерял, как старый ботинок. В этом мире я от силы пару дней. И знаешь, что самое смешное? Я тут пару часов назад даже языка местного не понимал. Видимо, был так истощен, что забыл и свой, и японский. А сейчас вот болтаю. Наверное, перезагрузка произошла. Или этот перекус… – кивнул в сторону кровавых пятен, – пошел на пользу когнитивным функциям».

«Ун…» – было все, что она могла выдавить.

«Так вот, Мирида, – поднялся на ноги, отряхнулся – бесполезное занятие, учитывая, что был в крови с ног до головы. – Давай я тебя провожу до безопасного места. А за спасение… дай-ка свой номер телефона. Я думаю, что немного свихнулся, и такая… магиня огня… может вылечить моё сердце от безумия. Ну, или хотя бы сделать вид».

Подошел к ней, она инстинктивно отпрянула, но был уже рядом. Легко, почти без усилий, подхватил ее на руки. Она была удивительно легкой. «Ладно, пошли, красавица. И не переживай, – добавил, глядя прямо в ее широко раскрытые глаза, – ты слишком красивая, чтобы я тебя съел… как еду».

Понес ее по переулку, стараясь идти по темным участкам. Она молчала, прижавшись к его груди, ее сердцебиение отдавалось в его рёбра частой, испуганной дробью.

Прошло несколько минут в тишине, нарушаемой лишь его шагами и далеким гудением города. И вдруг она тихо, почти шепотом, спросила: «…А как еще можно съесть?»

Остановился, посмотрел на нее. В ее зеленых глазах читался неподдельный, острый, живой интерес, пробивающийся сквозь шок и страх. На ее губах играла робкая, смущенная улыбка.

Медленно, демонстративно облизнул губы, на которых еще могла быть чья-то кровь, и ответил низким, интимным тоном, полным обещаний и безумия: «О, Мирида-тян… Это долгая, очень вкусная и крайне… интерактивная история. Но для нее нужен как минимум приличный ресторан, а не воняющий кровью переулок. Так что давай сначала разберемся с твоими проблемами, а потом… я покажу тебе целое меню возможностей».

Стоял, всё ещё держа её на руках, и вдруг собственная наглость показалась абсурдной. Эта девушка пахла деньгами, изысканностью и той жизнью, о которой можно было только читать в манге.

«Ну или нет, – фыркнул, – вряд ли тебе понравится бомжара-гуль-полукровка, когда ты являешься аристократкой. Вроде нет? Или я неправ насчёт аристократии? По тебе и правда что-то такое чувствуется».

Она вздохнула, и в её голосе появилась странная, отстранённая нота, будто она зачитывала справку из википедии. «Ты не знаешь меня. А точно, ты же потерял память. Семья Деверо. Богатейший клан, владеющий сетью отелей «Lotus Imperial» по всей Азии. Отец – Жан-Люк Деверо, влиятельный бизнес-магнат. Мать – знаменитая японская художница Аяме… её… её не стало. Особняк. Трёхэтажный особняк в смешанном стиле – европейские витражи, японский сад камней, пруд с карпами кои. Охраняется бывшими агентами CCG. Те амбалы. Цель похищения. Якудза неоднократно пытались выкрасть меня для выкупа или давления на отца».

Смотрел на неё, и по спине пробежали мурашки. Это было не похоже на живого человека. Это было как у героини визуальной новеллы, которая выдаёт заранее заготовленный блок информации. «Эй,с тобой всё в порядке? – спросил, слегка потряхивая её. – Ты пересказала свою жизнь как описание какого-то персонажа из книги. Где телефон? Надо тебя отдать твоей семье, или ты окончательно свихнёшься рядом со мной, дорогуша. Надо ускориться! Где твой дом, указывай!»

Она медленно, будто в тумане, подняла руку и указала пальцем в сторону самых богатых кварталов города. «Вон… там».

«Отлично!» – рванул с места.

POV Мирида.

Мир превратился в смазанное пятно огней и теней. Он нёсся с нечеловеческой скоростью, прыгая по крышам низких зданий, перепрыгивая через заборы, прижимая к своей груди так сильно, что едва могла дышать. Его тело было твёрдым и… пахло. Пахло железом, потом, чем-то диким и опасным. И под всем этим – сладковатым, почти вкусным ароматом, от которого кружилась голова. Видела, как прохожие внизу вскидывали головы, замечая лишь тень, что стремительно удалялась, оставляя за собой лишь лёгкое недоумение. Казалось, горю. Может, это горели волосы, развевающиеся на ветру? Или это горел он?

Через час (или минуту? время потеряло смысл) они стояли у высоких кованых ворот, за которыми угадывался силуэт особняка.

POV Алекс

Часть его кричала, чтобы он бежал, что он монстр, испачкавший себя кровью. Но другая, новая, голодная и одинокая, жаждала хоть на секунду прикоснуться к чему-то тёплому, красивому, живому. К чему-то, что не будет от него убегать или стрелять. И эта часть победила.

«Обнимемся на прощание…» – хриплый голос прозвучал почти умоляюще.

Притянул её к себе. Не как человек – как хищник, чувствующий добычу. Грубо. Руки сами собой впились в её бока, а потом поползли ниже, сжав её упругие, идеальной формы ягодицы сквозь тонкую ткань платья. Вжался лицом в её шею, вдохнул полной грудью – духи, шампунь, чистый, сладкий запах её кожи. Чёрт, она пахла… жизнью. Такой желанной и такой недоступной. Одна часть кричала от ужаса: «Что ты делаешь?! Ты только что убил двух людей!» Другая, тёмная и голодная, рычала: «Ещё. Ещё ближе». Чувствовал, как она замирает в объятиях, как учащённо бьётся её сердце. Но не от страха. Или не только от страха. В её дыхании слышалось то же смятение, что и в нём. И тогда отпрянул, отпустил её, будто обжёгшись.

POV Мирида.

Застыла. Его объятие было не просто крепким. Оно было… хищным. Грубым. В нём не было галантности ухажёров. В нём была raw, животная потребность. Его руки на попе… они не просто лежали. Они сжимали, обладали, изучали. Почувствовала, как по всему телу разливается жар, а щёки пылают румянцем. Это было ужасно… и порочно возбуждающе. Чувствовала каждую мышцу его рук, каждую выпуклость костяшек на своих ягодицах. А его дыхание на шее… горячее, влажное…

И тогда его губы коснулись кожи. Не поцелуй. Скорее, прикосновение. Быстрое, жадное. Почти укус. И снова сжатие. И… всё закончилось.

Он резко отстранился, его единственный видимый глаз смотрел с искренним испугом, почти паникой. «Извини…Я... Мне надо бежать».

И он развернулся и рванул прочь, растворившись в ночи быстрее, чем успела моргнуть. Но успела увидеть его улыбку. Смущённую, виноватую, но такую… такую живую на фоне всей этой смерти.

Глава 4

Месяц. Целый месяц, проведенный в заброшенном лесном домике, похожем на декорацию к японскому хоррору. Строение скрипело от каждого порыва ветра, продуваемое насквозь, а воздух внутри постоянно пах сыростью, плесенью и призраками прошлого. Но это был замок. Единственное убежище.

За это время успели понять две вещи. Первая: да, обычную пищу есть можно. Найденные в рюкзаке какого-то неудачливого туриста консервы, пойманная в ручье рыба (оказалось, с этими щупальцами это проще простого), пережеванные горькие коренья – желудок не выворачивало. Энергии хватало на базовые нужды, но та самая, гулевая сила дремала, не питаемая ничем, вызывая постоянную, навязчивую ломоту – не голод, а скорее жуткую, непрекращающуюся нужду, похожую на зубную боль во всем теле.

Вторая вещь: чтобы развивать это, чтобы становиться сильнее и не сойти с ума, нужны были Rc-клетки. Те самые, что в избытке у людей и… у сородичей. Мысль снова становиться людоедом вызывала рвотный спазм. Но природу не обманешь.

Поэтому пришлось стать стервятником. Обходить зловещие обрывы Аокигахары, эти «идеальные» места для сведения счетов с жизнью. Не каждый день, нет. Только когда слабость и туман в голове становились невыносимыми. Когда красный глаз начинал ныть и жечь изнутри, напоминая о своей голодной сущности.

В тот день «повезло». Нашелся свежий труп. Молодой парень, не старше него. Еще теплый. В голове зазвучал навязчивый, чуждый шепот. Поешь. Живи.

Руками трогать не стал. Просто позволил им выйти. Четыре слепые, черные гидры с тихим, маслянистым шелестом выползли из спины и набросились на дармовую плоть с пугающей, отточенной эффективностью. Звук был… привычным до тошноты. Стоял к нему спиной, стараясь не смотреть, просто чувствуя, как ужасная, греющая сытость разливается по телу, давая силу и заставляя ненавидеть себя за это облегчение.

Когда щупальца с мокрым, чавкающим звуком втянулись обратно, тяжело вздохнул и повернулся, чтобы уйти. Мысленно уже составлял план, как пойти наловить хоть какой-то нормальной рыбы, чтобы заглушить это липкое, металлическое послевкусие на языке…

Бдыщ!

Что-то твердое и тяжелое влетело в затылок. Не больно – лишь тупой удар, шишка, не более. Но достаточно ощутимо, чтобы вывести из оцепенения. Замер, мышцы спины мгновенно напряглись.

И тут же услышал девчачий, яростный крик, прозвеневший в гнетущей лесной тишине: «Ты задолбал! Это уже пятый раз за месяц я прихожу, и ни кусочка из-за тебя! Пятый!»

Медленно, очень медленно повернулся. Суставы скрипели от напряжения. И мозг, наконец-то, выдал распознавание. Картинка из старой манги совпала с реальностью.

Фиолетовые волосы, коротко стриженные. Фиолетовые же глаза, полные чистейшей, несфокусированной ярости. Стройная, почти хрупкая на вид девушка лет восемнадцати, одетая в простую майку и шорты. И рядом с ней – высоченный, широкоплечий мужчина в длинном сером плаще. Лицо невозмутимое, словно высеченное из гранита. Его молчаливое присутствие ощущалось физически, как внезапное падение атмосферного давления перед грозой.

Тоука Киришима. И Ренджи Йомо. Блядь. Булыжник помог вспомнить. Спасибо, Тоука-чан, твой метод работы с памятью хуже пыток CCG.

Ярость. Месяц подавленного стресса, ужаса, голода и самоотвращения нашел наконец выход. Вскипел мгновенно, кровь ударила в виски.

«Ты чё, больная?! – рявкнул в ответ, развернувшись к ней всем телом, кулаки сжались сами собой. – А если я снова память потеряю?! Из-за твоего долбанного булыжника! Превращусь в овощ и буду тут сидеть, пуская слюни!»

Тоука, казалось, вообще не слышала. Её фиолетовые глаза метали молнии, а губы подрагивали от гнева. «Да пошёл ты, старикашка! Ты задолбал хавать! Несколько жертв в месяц – и ладно! Но пять раз подряд! Это уже беспредел! Это мой район!»

«Старикашкой?!’ – вопль перешел в низкий, утробный рык. Ткнул себя пальцем в грудь. – Мне, фиолетовая сопля, всего двадцать четыре! Это не седина, это, блядь, натуральный цвет из-за ебанутой психической травмы! Да я только месяц назад проснулся в груде мусора, а в первый же день увидел, как какое-то хуйло в моём переулке сожрало заживо девушку! Так что иди нахуй, я неуравновешенный больной псих на грани нервного срыва, а не профессиональный едок, как ты!»

Стоял, тяжело дыша, грудная клетка ходила ходуном, готовый или к драке, или к тому, чтобы щупальца сами вырвались наружу от нахлынувших эмоций. Тоука смотрела, слегка вытаращив глаза, будто перед ней был не человек, а говорящий гриб. Её гнев слегка поутих, сменившись настороженным недоумением.

И тогда вмешался Йомо. Не сделал ни движения, просто произнес своим низким, глухим, невероятно спокойным голосом, который перекрыл всю истерику, как камень гасит рябь на воде: «Пятый раз за месяц– это и правда перебор. Лес не бездонный. Ты привлекаешь внимание. Наше. И чужое».

Его взгляд, тяжелый и всевидящий, уперся в Алекса. ««Неуравновешенный псих»не выживает здесь в одиночку. И не делит территорию с нами, оставаясь целым. Ты либо врешь. Либо… твоя проблема интереснее, чем кажется».

Алекс, не отрывая взгляда от гранитного лица Йомо, медленно, с преувеличенным актерским изумлением, поднес руку ко рту.

– Охренеть, – выдохнул он, и его глаза округлились так, будто он увидел не мужчину, а летающего поросенка. – Говорящий кирпич. Я думал, такие только в книжках фэнтези бывают. Или в плохих снах после несвежей рыбы.

Йомо даже бровью не повел. Лишь губы чуть дрогнули, выдавая едва уловимую, почти призрачную усмешку. —А нет. Он и вправду психически больной, – констатировал он, обращаясь к пустому пространству справа от себя, его голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду.

– Охренеть, оно еще и шутит! – Алекс рассмеялся, но смех был нервным, резким, как треск сухих веток. Резко оборвал его и провел дрожащей рукой по своим бело-черным волосам. – Ладно, шучу. Что ты виду имеешь, что я внимание привлекаю? Кроме того, что свожу с ума местную фиолетовую фурию? – Кивнул в сторону Тоуки, которая в ответ лишь цыкнула, раздраженно скрестив руки на груди.

Йомо тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на шелест старого дуба. —Ты оставляешь машины жертв. Полиция вела расследование. Мы их убираем. Машины и следы. И трупы.

Почесал затылок, где уже набухала шишка от булыжника. —Ааа… Ты хотел сказать, что продаешь машины, а также забираешь всё ценное имущество бедолаг. Но я тебя понял, мой косяк. Не доглядел. – Замолчал, прикусив нижнюю губу, его единственный голубой глаз забегал, выискивая решение. Крики каких-то далеких птиц подчеркивали напряженную паузу. – Хм-м-м… – протянул звук, потирая подбородок. – Я могу заключить с вашим… главным. Сделку. Могу, например, помогать со смертниками. Находить их свежими, ставить точку… а вы будете забирать трофеи, не рыская по всему лесу. Взамен нужно… ну, деньги. Или ресурсы. Телефон, например. Или прочная одежда. А то тут как последний бомж, – с отвращением отряхнул рукав своей заношенной куртки.

Тоука, все еще раздраженная, фыркнула. Звук был резким, как щелчок. —Почему ты жрёшь так много? – выпалила она, ее фиолетовые глаза сверлили Алекса. – Ты ведь ни с кем не воюешь. Обычно гулю хватает одного раза в месяц.

Закрыл глаза и издал долгий, стонущий звук, полный такого искреннего страдания, что даже Йомо слегка наклонил голову. —Хаааа… – выдохнул, открывая глаза, и в них читалась усталая покорность. – Фиалка. Дорогая моя, не в себе фиалка. Я – одноглазый гуль. Рождённый, блять, естественным образом. Могу есть обычную еду. Жрать траву, как корова. Но она не насыщает это, – ткнул пальцем себе в грудь, где скрывался кагуне. – Моя гулиная часть мучает, требует своего. Не уверен, но думаю, это личная проклятая проблема. Хоть и не встречал других одноглазых, но слышал краем уха об одной… Совёнке, кажется.

Вдруг плюхнулся на корточки, сгорбившись, как побитый щенок. Листва под ним мягко хрустнула. —В общем, фиалка, всё охуенно сложно. Может, вы хотя бы представитесь нормально? Меня зовут Алекс.

Йомо молча кивнул, его плащ колыхнулся от легкого порыва ветра, что пробежал по лесу, заставляя шептаться листья. —Йомо. Это Тоука. Ты уже накосячил, но предложение… имеет смысл. Стоит зайти в «Антейку». Поговорить. – Сделал небольшую паузу, и в его голосе прозвучала почти что теплая нота, странно контрастирующая с обликом. – Там самый лучший кофе.

Мозг заработал с бешеной скоростью. Антейк… Знакомое название. Так, чтобы эти двое отвалили и оставили в покое, нужно соврать. С капелькой правды, чтоб правдоподобнее.

Поднялся, изобразив на лице маску трагической скорби и смущения. —Я… не в духе. И не в состоянии идти куда-то сейчас. Видите ли, – понизил голос до конспиративного шепота, – до того как потерял память, был истощён до такой степени, что мозг, похоже, повредился. И теперь… – сделал паузу для драматического эффекта, – …сильное, неконтролируемое влечение к противоположному полу. Прям до трясучки. Гулиная и человеческая стороны… смешались в странный коктейль. Голод и… другие инстинкты. Если нападёт гулиха… – облизнул внезапно пересохшие губы, взгляд стал стеклянным и блуждающим, – …возможно, начисто снесёт башню. И её ждет нечто куда более странное и пугающее, чем просто быть съеденной. Нечто… интимное и разрушительное одновременно. Потому что тот, кто решит напасть всерьёз, будет просто сожран.

Замолчал, и по подбородку буквально потекла тонкая струйка слюны. Взгляд упал на Тоуку, задержался на ней, голодный и дикий. Облизнулся с громким, неприличным чавкающим звуком.

Тоука резко вздрогнула, ее глаза снова расширились от ужаса. Она метнулась за широкую спину Йомо, схватившись за его плащ дрожащими пальцами.

Йомо наблюдал за этим спектаклем с невозмутимостью скалы. —Строишь из себя психа, – констатировал он без всякого осуждения, просто как факт.

– Возможно, – тут же вытер рукавом слюну, и лицо снова стало нормальным, лишь с легкой сумасшедшей искоркой в глазах. – А возможно, и нет. Просто… не трогайте. И не горю желанием трогать вас. – Повернулся к ним спиной, делая вид, что уходит. – Ладно, вы узнали всё, что хотели. Я узнал, что накосячил. Пошёл в свою берлогу. Вываривать коренья и бороться с демонами в своей голове. Удачи с поиском туш. Не переключайтесь.

И зашагал прочь, вглубь леса, стараясь не ускоряться, хотя спина горела от ожидания удара в спину – то ли булыжником, то ли чем-то похуже. Шорох шагов по хрустящей листве постепенно сливался с общим гулом ночного леса, пока он не скрылся из виду.

Глава 5

За месяц.

Холодная капля осенней росы, словно слеза самого леса, упала ему на шею, заставив вздрогнуть. Не от холода – от вечного напряжения. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял взгляд метаться по опушке, а слух – напрягаться до боли. Не они ли? Паранойя была его вторым дыханием. Но мысль о вчерашней встрече с фиолетовой фурией и каменным великаном была острее любого лезвия. Выбора не было. Стать сильнее. Или стать трупом.

Взгляд упал на валун, почерневший от недавнего дождя. Пальцы, исцарапанные в кровь о кору деревьев накануне, впились в шершавую, мокрую поверхность. Кожа на костяшках сходила клочьями, обнажая розоватую плоть, которая уже затягивалась – слишком медленно, мучительно заметно. С глухим стоном, больше похожим на хрип раненого зверя, камень оторвался от земли. Мускулы на спине, покрытые сине-багровыми кровоподтеками от вчерашних неудачных падений, вздулись буграми. Хруст-скрип-хруст. Не только дерево скрипело – его собственные суставы протестовали, выворачиваясь неестественным образом. Пот, соленый и едкий, заливал глаза, смешиваясь с каплями начавшегося накрапывать холодного дождя.

Дождь превратил землю в скользкую кашу. Ноги, едва оттолкнувшись, проскальзывали, заставляя тело лететь в грязь с глухим шлепком. Неудачное приземление – и тупая, знакомая боль вывихнутого плеча вонзилась в мозг белым горящим гвоздем. С подавленным рычанием, впиваясь пальцами одной руки в мокрую корягу, он рванул себя за плечо. Раздался глухой, мокрый щелчок, от которого темнело в глазах и подкашивались ноги. Боль отступила почти сразу – регенерация делала свое дело, – но память о ней, тошнотворная и липкая, оставалась.

Рывок сквозь чащу. Тук-тук-тук-БАМ! Ветки, как бичи, хлестали по лицу, оставляя на коже красные полосы, которые на глазах бледнели и исчезали, но новая боль наслаивалась на старую. Он не чувствовал прилива сил – только всепоглощающую, выворачивающую наизнанку усталость. Его «обычная» еда – протухшая рыба и жесткие коренья – была пустым местом. Тело требовало настоящего топлива, и эта пустота в животе сводила с ума, вызывая головокружение и слабость, с которыми не могла справиться даже его ярость.

Поваленная сосна обрушилась на плечи. Её влажная тяжесть вдавила его по колени в размокшую землю. В ушах звенело, в глазах плавали черные пятна. Он чувствовал, как трещат не просто сучья, а что-то глубоко внутри, его собственный позвоночник, который даже его регенерация восстанавливала с мучительной медленностью, заставляя чувствовать каждый микроскопический перелом.

И наконец – скала. Сжатые кулаки, а затем и черные, жилистые щупальца, вырвавшиеся из спины, обрушились на камень. Драх! Данх! Бах! Осколок гранита, отлетевший с бешеной скоростью, вонзился ему в бедро. Он даже не вскрикнул, лишь с силой вырвал его, чувствуя, как плоть затягивается почти мгновенно, оставляя лишь зуд и новую порцию адреналина. Воздух был наполнен не только пылью, но и запахом его собственной крови, которую он терял и восстанавливал снова и снова.

Именно в этой пыльной, кровавой темноте и родилась идея. Не триумф, а акт отчаяния.

Следующие дни стали адом. Холодный дождь лил не переставая, заставляя коченеть пальцы и превращая его убежище в ледяную ловушку. Запах его неудач – взорвавшихся, разорвавшихся в клочья щупалец, пахнущих горелой плотью и железом, – привлек стаю одичавших собак. Их воющий лай преследовал его повсюду, заставляя прятаться и терять драгоценное время. Однажды одно из щупалец, выйдя из-под контроля, не расплылось в слизь, а взметнулось и впилось ему в руку, заставив вступить в схватку с частью самого себя. Он оторвал его с мясом, и целый день по его спине сочилась лимфа, пока рана не затянулась.

Концентрация была столь нечеловеческой, что из носа и ушей текла кровь. Он чувствовал, как его собственный разум трещит по швам. Очередная неудача – слепой отросток судорожно дернулся и лопнул, как перезревший плод, забрызгав стену пещеры едкой, шипящей слизью. Он рухнул на колени, его вырвало скудными кореньями от переутомления и отвращения.

И вот – успех. Не победа, а передышка. Из спины выплыла не просто конечность. Матовая черная змейка. Его собственная плоть, вымученная болью и голодом. Осторожно, почти с нежностью, дрожащие от изнеможения пальцы обхватили холодное, упругое тело твари.

– Расти, – прохрипел он, и его голос был пустым. – Дроби камень.

Неделя монотонного, изматывающего труда. Хрум-скрежет-хрум. Гидра впивалась в гранит. Он сидел рядом, съежившись от холода и истощения, чувствуя, как его собственные силы по капле уходят в это создание. Он не ел несколько дней, отдавая всю энергию ей.

Мысленная команда – и гидра обратилась в поток багровых частиц. Волна силы, ударившая в ответ, была не ликующим триумфом. Это была тяжкая, минеральная усталость, как будто он проглотил всю ту скалу, которую она перемолола. Он не засмеялся. Лишь беззвучно выдохнул, потирая виски, где стучала migraine.

План созрел. Не от силы, а от безысходности. Обычной еды и случайных жертв было мало. Нужен был скачок. Какуджа.

Он поднялся на ноги, и его тело отозвалось болью в каждом мускуле. Начал метаться по грязной поляне, жестикулируя, как загнанный в угол зверь, придумывающий путь к спасению. Голубые мундиры CCG… Их морги… Их охотники-гули…

Внезапно замер. Глаза, покрасневшие от недосыпа и напряжения, расширились. В памяти всплыл обрывок знаний. Нагараджи. Подземный Король-Дракон. Окаменевшая гора плоти.

По лицу, покрытому свежими царапинами и старыми шрамами, расплылась медленная, не радостная, а жадная и уставшая ухмылка. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя шахтером, который после смены в заборе нашел алмаз и уже знает, что завтра ему снова спускаться в ад. Его война только начиналась, и каждый шаг в ней давался ценой его собственной плоти и рассудка.

Глава 6

Прошел месяц. Месяц упорных, почти маниакальных тренировок и экспериментов. Новое тело наконец-то стало послушным инструментом, а не враждебной оболочкой, позволяя позволить себе минутку слабости.

Позволил себе расслабиться, растянувшись на спине на огромном упавшем дереве, целиком покрытом бархатистым, прохладным мхом. Влажная прохлада приятно холодила оголенную кожу спины сквозь лохмотья шорт, больше напоминавшие шкуру павшего зверя. Длинные, спутанные пряди бело-черных волос раскинулись по коре. Сквозь сомкнутые веки тепло мягких солнечных лучей, пробивавшихся сквозь густую листву, окрашивало мир в багрянец. Воздух был густым и сладким, пахло хвоей, влажной землей, гниющими листьями и чем-то далеко цветущим. Щебет, трель, чирик – птицы вели свои бесконечные переговоры высоко в кронах. На губах застыла блаженная, безмятежная улыбка. Почти дремал.

Почти.

Внезапно солнце померкло. Его сменила холодная, густая тень, накрывшая с головой. Веки не открылись, лишь мышцы на лице непроизвольно напряглись, сгладив улыбку. Тень не двигалась. Она просто замерла, нарушая покой, безмолвная и тяжелая.

Лениво, нехотя приподнял веки. И увидел её. Фигуру в длинном, поглощающем свет черном плаще. И на её лице – маску. Не просто маску, а вытянутую, зловещую морду черного пса с ощеренной пастью. Глаза-щелки смотрели пусто и бездушно.

Кая Ирими. Чёрный Пёс Антейку. Опять? Пришла пожаловаться на мои «лесные порядки»? – пронеслось в голове обрывком мысли.

Не сдвинулся с места, лишь голос прозвучал с наигранной, ленивой томностью: – Что надобно, леди? Забрели не в тот лес?

Ответом стал удар. Молниеносный, резкий, в солнечное сплетение. Бам! Воздух с хрипом вырвался из легких, и тело отбросило, как тряпичную куклу. Прямо в ближайший ствол сосны. Трах! От удара кора с сухим хрустом разлетелась щепками, а сам он с глухим стоном осел на мягкую подстику из хвои.

– Какого хрена?! – вырвалось хриплое ругательство, когда удалось отдышаться. Гнев, острый и знакомый, тут же затопил сознание, смывая остатки безмятежности. Вскочил на ноги, почувствовав, как по спине пробежала знакомая волна жара. – Эй, эй, эй! И ты думаешь, что уйдёшь отсюда целой, засранка в костюме собаки?!

Рванул к ней. Она была чертовски быстра, уворачиваясь с грацией скользящей тени. Его рывок прошел в пустоту. Свист-шуршалка – её плащ взметнулся, а она уже была в другом месте, стояла неподвижно. Промахнулся еще раз, врезавшись плечом в другое дерево. Вжик-промах! Кровь закипела в жилах. Разозлился по-настоящему, по-звериному.

Оттолкнулся от дерева, наращивая скорость, двигаясь зигзагами, пытаясь предугадать её траекторию. И наконец – догнал. Рука, закаленная долгими неделями дробления камня, с мертвой хваткой впилась в её лодыжку. Кость под пальцами показалась хрупкой, как тростинка.

– А ну, пошла! – прорычал он и начал дубасить ею о ближайшие стволы. Тук-тук-бац! Не старался убить – для гуля это были скорее унизительные, оглушающие пощечины. Она пыталась вырваться, нанести удар свободной ногой, но его хватка была стальной.

Потом начал крутить её вокруг себя, как метательную пращу. Она превратилась в черно-белый волчок, её плащ хлестал по воздуху со свистом. Вуууухх!

– Прекрати, пожалуйста! Мне плохо! – наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучала настоящая, физическая тошнота.

Тут же, почти рефлекторно, сбавил обороты и отпустил. Она кувыркнулась по мху, тяжело и прерывисто дыша. Подошел, глядя сверху вниз, заслоняя собой солнце. – Ну так кто ты? И зачем напала, нарушив мой единственный выходной? Говори быстрее. Я, между прочим, с трудом сдерживаю некоторые… порывы. Не хочу быть полным дикарём.

Она откашлялась, с трудом поднимаясь на локти. Её маска съехала набок, открыв часть бледной щеки. – Слышала… если на тебя напасть… гулихе будет приятно? – прошептала она, голос срывался.

Лицо стало абсолютно пустым. Выражение полного, стопроцентного, искреннего недоумения. Мозг на секунду отключился, пытаясь обработать эту информацию.

– Ты… ты чё, больная? – наконец выдавил он. – Пришла… из-за этого? Ты же из Антейку! Я же только своему кирпичу и фиалке говорил, что я… не в себе!.. – замолчал, осознав всю абсурдность монолога. – Стоп. Ты реально пришла к дикарю, который живет в лесу, пахнет потом и кровью, за… этим? Чёрт… Я знаю, что к гулям не цепляются насекомые и болячки, но ты мой вид посмотри! И даже так? Может, мне проще тебя просто сожрать? От греха подальше.

Из спины с тихим, шуршащим шелестом рвущейся плоти вышли четыре гидры. Они молниеносно, с ловкостью удавов, обвили Каю с ног до головы, оставив снаружи лишь её перекошенное от страха лицо. Развернулся и неспешно пошел к своей пещере, волоча её за собой по земле, как трофей. Она попыталась высвободить свой кагуне – из спины вырвалось нечто острое, копьевидное, но оно лишь звонко звякнуло о грубую чешую гидр, не оставив и царапины. Её сердце забилось так сильно, что он буквально слышал его частое, глухое тук-тук-тук-тук, отдававшееся в такт его шагам.

Посмотрел на неё с искренним, почти детским изумлением. – Испугалась? Серьёзно? А сама пришла к незнакомому мужику-гулю в лес с предложением, от которого вены набухают. Ну ты и… оригинальна, собака.

Она покраснела так, что аж мочки ушей стали малиновыми. В этот момент они вошли в пещеру, и её уши уловили странные, ритмичные звуки из темноты: монотонный скрежет, глухие удары, шипящее дыхание.

– Что это? – прошептала она, и в её голосе впервые появилась трещина.

– Гидрята! Ко мне! – скомандовал он, и голос в каменных стенах прозвучал гулко.

Из темноты пещеры выползли… они. «Рабочие». Несколько змеевидных тварей разного размера: кто-то с обычную гадюку, кто-то – с толстую анаконду, а три самых старших – настоящие василиски, покрытые блестящей, словно отполированный обсидиан, чешуей. Их слепые головы повернулись в сторону хозяина.

– Обнюхайте гостью, – прозвучала следующая команда.

Существа медленно, с тихим, шипящим звуком, подползли к Кае, всё ещё висящей в воздухе. Холодные, чешуйчатые тела скользнули по её плащу, коже, волосам, ощупывая, изучая. Кая замерла в абсолютном, первобытном шоке, не в силах издать ни звука.

– Продолжайте работу, – скомандовал он, и твари послушно, почти механически, поползли обратно в темноту, к каменным стенам, которые они методично дробили и поглощаали.

– Ч-что это было? – выдохнула она, и её дыхание сбилось.

– Мои рабочие. Василиски. Они дробят породу и роют мне сеть пещер. Чтоб просторно было, – пояснил он так, будто говорил о самом обыденном деле.

Подозвал одну из гидр – ту, что размером с анаконду. – Обхвати её. Крепко. Не дай шевелиться.

Чёрная, прочная змея тут же обвилась вокруг Каи тугими, холодными кольцами, и он отпустил своё щупальце. Теперь она была в плену у его «питомца».

– Сиди тут. Не уходи. Я вернусь, – строго сказал он, тыча в неё пальцем.

Затем порылся в углу пещеры, где складировал вещи из машин «смертников», и достал оттуда почти полную бутылку шампуня, замызганный кусок мыла и расческу с несколькими зубьями. Взяв это всё, решительно направился вглубь пещеры, туда, где сочились подземные воды, оставив её одну в полумраке.

Мысль о том, что кто-то добровольно пришёл к нему для «того самого», несмотря на его дикий вид и репутацию психа, была настолько шокирующей, что перезагрузила все системы. Теперь единственной логичной реакцией было… помыться.

Несколько месяцев назад. Кофейня «Антейку».

Воздух был густым и сладким от запаха свежесмолотых кофейных зерен и сдобной выпечки, что доносился с кухни. За одним из столиков сидели Тоука и Йомо. Тоука с раздражением швырнула на стул свою косуху.

– Опять этот обжора! – выпалила она, её фиолетовые глаза метали искры. – Снова съел труп! Пятого за этот месяц! Это уже не голод, это какое-то обжорство!

Кая Ирими, сидевшая в углу с книгой, подняла голову. Её маска «Чёрного Пса» лежала рядом на стуле. – Вы его видели вблизи? – спросила она, её голос был тихим, но заинтересованным. – Какой он?

– Оказался одноглазым гулем, – фыркнула Тоука, разминая плечи. – И психом. И извращенцем. Настоящим.

Йомо, ставя на пол тяжелые сумки, издал свой низкий, размеренный гул. – Он сказал, что повредил мозг из-за истощения. Из-за этого у него… сильное, неконтролируемое половое влечение к противоположному полу. – Йомо сделал паузу, его каменное лицо было невозмутимым. – Вероятно, поэтому он и поселился в лесу. Чтобы никого не смущать.

Тоука, вспомнив, фыркнула уже с оттенком брезгливости. – Да, он сказал, что если на него нападёт гулиха, то ей будет «приятнее», чем тому гую, которого он сожрёт. Полный бред.

Йомо медленно покачал головой, его проницательный взгляд был устремлен в пространство. – Было ощущение… что он нарочно вёл себя так. Гротескно. Как будто старался нас отпугнуть. Сказать «отстаньте».

Кая издала короткий, сдержанный смешок. – Ха-ха-ха… Как необычно. – Она замолчала, и её глаза сузились в задумчивости. – Стоп. Ты сказала, он одноглазый гуль? Разве это не байка? Почти нереально, чтобы такой родился…

С верхнего этажа, опираясь на перила, спустился Йошимура. Его мудрое, спокойное лицо было освещено мягким светом лампы. – Возможно, они просто очень редки, дитя мое, – сказал он мягко. – Мир гулей полон загадок, которые мы ещё не разгадали.

– Хм… – Кая что-то обдумывала. – Вы предложили ему зайти в гости?

– Да, – кивнул Йомо. – Но он отказался. Ссылался на проблемы с психикой. Очень… красочно.

Йошимура мягко вздохнул. – Что ж… Тогда не будем трогать его. У каждого свой путь. И свои демоны.

Настоящее время. Мысли Каи.

Прошёл месяц. Но слова «ей будет приятно» и «одноглазый гуль» не выходили из головы. Они крутились там, как навячивая мелодия. Через неделю после того разговора она не выдержала и отправилась в лес.

Первые две недели она лишь следила. Её навыки гуля S+ класса позволяли оставаться невидимой тенью. И она видела его.

Видела, как он тренировался с чудовищными валунами. Видела его нечеловеческую скорость. А однажды… увидела, как он находит свежий труп. Из его спины вырвались те самые черные гидры. А после… после он с легкостью поднял машину жертвы и понес её к обрыву.

Что за физическая сила… – думала она. – Даже для гуля… это невероятно. Похоже, он прислушался к Йомо.

Прошло еще две недель наблюдений. И чем больше она смотрела, тем сильнее становилось это странное, щекочущее нервы влечение. Он был диким, непредсказуемым, опасным. Но в моменты покоя, на его лице появлялась такая блаженная, почти детская улыпка, что перехватывало дыхание.

Те слова так и не выходят из головы… Интересно…

Она сжала ладони в кулаки, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам. – Черт! – прошептала она сама себе. – Что я как какая-то школьница думаю?

Но искру уже нельзя было потушить. Любопытство и давно забытое чувство азарта брали верх.

Если нападу на него… получу то, что захочу? – логика была, конечно, весьма специфической. – Наверное… лучше не нападать в полную силу.

Именно эта мысль, смесь страха и пьянящего ожидания, и заставила её в тот день подойти к его дереву и нанести тот самый первый удар.

Точка зрения: Кая Ирими

Удар был точен. Быстр. Рассчитан. Она ждала его реакцию. Будет ли он бесить? Убегать? Атаковать всерьёз?

Его реакция превзошла ожидания. Он вскипел. Его крик был грубым, полным искреннего, почти животного возмущения. Это было… необычно. Не так, как реагировали все остальные.

Она легко уворачивалась от его первых, неистовых рывков. Сильный, но неопытный. Яростный, но недисциплинированный, – холодно анализировала она. Но его скорость… нарастала. Любопытно. Он учится. Прямо в бою.

И тогда его рука, словно стальная ловушка, впилась в её лодыжку. Больно. Унизительно. И… неожиданно.

Так вот она какая, его сила, – промелькнуло у неё в голове, пока он швырял её о деревья. Это было потрясающе грубо. По-звериному. По её спине пробежали мурашки.

А потом он начал крутить её. Мир превратился в смазанное месиво зелени и неба. Тошнота подкатила к горлу. И тут её сдержанность дала трещину. Слова сорвались сами. – Прекрати, пожалуйста! Мне плохо!

Он послушался. Немедленно. Его вопрос прозвучал грубо, но в нём не было убийственной злобы. Было раздражение. И… что-то ещё. Натужное, будто он играл роль.

И тогда она сказала это. Слова, которые крутились в её голове все эти недели. – Слышала… если на тебя напасть… В общем, услышав, что ты одноглазый, я захотела ребенка от тебя!!!

Эффект был мгновенным. Его лицо стало абсолютно пустым. Выражение полного, искреннего недоумения. Он выглядел не опасным хищником, а большим, растерянным ребёнком, которого только что окатили холодной водой.

Его последующий взрыв лишь подтвердил её догадки. Он не был извращенцем. Он был… актёром. Плохим актёром. Его слова были грубыми, но в них сквозила та же растерянность. «Ты мой вид посмотри!» – это было сказано с такой искренностью, что ей чуть не стало смешно. И стыдно.

Но когда из его спины вырвались щупальца и обвили её, холодный ужас на секунду затмил всё. Это была мощь вблизи. Густая, подавляющая, осязаемая. Её собственный кагуне отскочил от его чешуи с жалким, унизительным звяком. Бесполезно. Она была в ловушке.

И тут её хладнокровие дало очередную трещину. Сердце забилось часто и громко, отдаваясь в ушах. Он тащил её в свою пещеру, и она впервые за долгие годы почувствовала себя абсолютно беспомощной.

Его слова «оригинальна» и её собственная краска стыда на лице были последними каплями. Она вела себя как глупая, наивная девочка.

А потом… потом из темноты выползли они. Твари. Не просто щупальца, а самостоятельные, слепые, змеевидные существа. Кая замерла. Это было за гранью её понимания. Создание жизни? Контроль над плотью на таком уровне? Это было пугающе и… гипнотически притягательно.

Когда он приказал им «обнюхать» её, по спине пробежали мурашки. Холодное, чешуйчатое прикосновение к её коже было отвратительным и в то же время завораживающим. Они слушались его. Беспрекословно.

Его объяснение о «рабочих василисках» прозвучало так же буднично, как если бы он говорил о покупке новой мебели. Он дробил породу. Рыл пещеры. Этот дикарь занимался… строительством.

А потом его гидра обвила её, и он ушёл. Оставив её одну в полумраке, связанной, но уже не напуганной до смерти. Смущённой? Да. Ошеломлённой? Ещё бы. Но главное – невероятно заинтригованной.

Он был не тем, кем казался. За маской грубого извращенца скрывалось что-то гораздо более сложное. Сильное, но неуверенное. Грубое, но не жестокое.

И теперь он пошёл мыться. Из-за её нелепой, детской провокации.

Лёжа в кольцах прохладной, живой плоти, Кая впервые за долгое время позволила себе тихий, смущённый вздох. Её железное хладнокровие потерпело поражение. Но на его месте родилось нечто новое – жгучее, неудобное и бесконечно интересное любопытство.

Точка зрения: Алекс

Ледяная вода маленького подземного водопада обрушилась на него, смывая пену и месяцы лесной грязи. Стоял под струями, отряхиваясь, и дико, беззвучно смеялся. Эээ, шутка и блеф вышли из-под контроля… Хи-хи-хи… Похоже, не только я тут псих. Мысли путались: от чистого абсурда ситуации до навязчивого осознания, что эта самая «псих» сейчас связана в пещере.

Вышел из воды, кожу покрывали мурашки от прохлады. Ну и что теперь? Делать «это» в пещере, пахнущей камнем, сыростью и смертью… как-то нецивилизованно.

Вернулся туда, где оставил Каю. Она висела в кольцах гидры, и в её глазах читалась целая буря эмоций – от страха и стыда до жгучего любопытства. – Приподними её, – мысленно приказал твари.

Гидра ослабила хватку. Шагнул вперёд, схватил Каю за одежду – не грубо, но твёрдо – и перекинул её через плечо. – Работай дальше, – бросил гидрам, разворачиваясь и вынося гостью на свежий воздух, к солнечным лучам.

Отнёс её к тому самому упавшему дереву, аккуратно положил на мягкий мох и отпустил. Она стояла, пошатываясь, её чёрные волосы растрепались, а на щеках пылал яркий, предательский румянец. Лес вокруг затих, прислушиваясь. Тик-тик-тик – капля воды с его плеча упала на широкий лист папоротника.

– Слушай, Гулиха, – начал он, смотря куда-то мимо её уха, чувствуя нелепость всего происходящего. – Тогда кирпичу и фиалке я сказал, что псих, чтобы они отстали. Понял? Блеф. – Вздохнул, проводя рукой по мокрым, спутанным волосам. – И даже если ты… ну, понимаешь… хочешь со мной переспать, это не самое лучшее место, знаешь ли. Папоротники колются. Мох влажный. – Сделал паузу, глядя на её растерянное, раскрасневшееся лицо. – Так что… можешь и сама справиться. Без лишнего риска. И твоё желание будет утолено. Всё цивильно.

Развернулся к ней спиной и сделал шаг в сторону пещеры, демонстративно махнув рукой. Внутри всё клокотало от смеха и дикой неловкости. Ну всё, сейчас она поймёт, что я полный идиот, и сбежит. И слава богу.

Точка зрения: Кая Ирими

Он… он меня отшил? Сказал… это… и повернулся спиной? Как какому-то назойливому, надоедливому ребёнку? Два с половиной месяца! Два с половиной месяца я думала о нём, следила, строила эти дурацкие, пылкие фантазии в голове! И это всё? «Сама справишься»?!

Буря из унижения, ярости и горького, обжигающего разочарования накрыла с головой. Разум помутнел. Хладнокровие, выстраданное годами, испарилось без следа. В ушах стоял гул, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук бум-бум-бум-бум слышно на весь лес.

Не думала. Действовала на чистом, животном порыве. Рванула. Не нападая. Нет. Просто бросилась к нему, впечаталась в него. Он обернулся – его единственный глаз широко распахнулся от неожиданности – и она врезалась в него, обвивая его мокрое, прохладное тело руками, чувствуя под пальцами напряженные, живые мускулы.

Не стала целовать его. Нет. Впилась зубами в его мокрое плечо. Не сильно. Не чтобы сделать больно. Чтобы оставить след. Чтобы он запомнил. Потом провела языком по его шее, чувствуя солёный вкус его кожи, воды и чего-то дикого, что было его essence. Его мускулы напряглись под её губами ещё сильнее.

– Я хочу от тебя Гулят, – прошептала ему прямо в ухо, и её дыхание было горячим и прерывистым, губы почти касались его кожи. – Если не хочешь здесь… тогда пошли ко мне. Я отстану… только когда получу, зачем пришла.

Не отпускала его, прижимаясь всем телом, чувствуя, как по его коже под её пальцами побежали мурашки. Как его собственное сердцебиение ускорилось, сливаясь с её в один бешеный, неистовый ритм. Боялась, что он снова оттолкнёт. Снова засмеётся.

Но он не засмеялся. Он издал низкий, глубокий звук, больше похожий на рычание удовлетворённого, польщенного хищника. – Ладно, – его голос был на удивление спокоен и гулок, вибрировал у неё в костях. – Сама напросилась. Веди. Но потом не жалуйся, что не можешь продолжать. Я… очень выносливый.

И прежде чем она успела что-то ответить, он наклонился и слегка, почти игриво укусил её за шею. Чувственно. По-хозяйски. По её коже разлился огненный румянец, а внизу живота ёкнуло от острого, сладкого предвкушения. Она отпрянула, а затем, не сказав больше ни слова, развернулась и побежала. Не прочь, а зовя за собой, оглядываясь через плечо.

Он моментально был рядом. Две тени, чёрная и бело-чёрная, помчались по лесной тропе, оставляя позади шепот листьев (шурш-шурш-шурш) и частый, тяжёлый, сливающийся воедино звук их дыхания (ха-ха-ха… ххх-ххх…). Неслись через спящий город, по крышам, по тёмным переулкам, пока наконец не остановились у ничем не примечательного дома на тихой, пустынной улице.

Она, тяжело дыша, обернулась к нему. Его единственный глаз горел в темноте, как у настоящего хищника, а на губах играла та самая, дикая и безмятежная улыбка, что сводила её с ума все эти недели. Теперь она была направлена на неё.

Глава 7 18+

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отсекая шум ночного города и оставляя их в густой, звенящей тишине. В прихожей витал прохладный, цветочный аромат – неуловимый, но явно дорогой и женственный, пахло жасмином и чем-то неуловимо свежим. Алекс, всё ещё мокрый от городской ночи, замер на секунду, вбирая в себя атмосферу её пространства. Одним быстрым, сканирующим взглядом окинул прихожую – аккуратно, стильно, пахнет ею.

Его голос, когда он заговорил, прозвучал на полтона ниже, обволакивающе и властно, вибрируя в тишине:

– Сначала душ.

Его пальцы, шершавые и твёрдые от бесконечных тренировок, пахнущие дымом и влажной землей, сомкнулись вокруг её тонкого запястья с неожиданной, почти контрастной нежностью. Не таща, а ведя. Повёл за собой в сторону ванной. Его взгляд, горячий и тяжёлый, будто физически ощущался на её коже, заставляя её покрываться мурашками сладкого предвкушения. По спине пробежал холодок, несмотря на жажду, разливавшуюся по телу.

В сияющей стерильной чистоте ванной его движения вдруг обрели медленный, почти ритуальный характер, словно он разоблачал священную статую. Пальцы скользнули по застёжке плаща, сбросили его на кафель с едва слышным шуршанием. Затем – майка. Ткань зашелестела, скользя по коже, обнажая грудь, высокую и упругую, с набухшими от возбуждения светло-розовыми сосочками. Его дыхание на мгновение перехватило – низкий, сдавленный выдох вырвался из груди. Взгляд, темный и intent, скользнул ниже, по гибкому стану, задержавшись на застёжке джинсов.

Медленно, не отрывая от неё глаз, присел на корточки перед ней. Ловко, одним движением расстегнул пуговицу, молния разошлась с тихим, влажным шелепом. Стянул джинсы вместе с кружевными трусиками по длинным, стройным ногам. Открывшийся вид заставил снова тихо, почти благоговейно выдохнуть. Идеальной формы бёдра, сочные, упругие ягодицы, напоминавшие спелый, готовый лопнуть персик.

– Не зря ты такая быстрая, – одобрительно, хрипло прошептал он, и его горячее дыхание обожгло нежную кожу на внутренней поверхности её бедра, заставив её вздрогнуть.

Выпрямился, взял мягкую, пушистую мочалку. Выдавил каплю шампуня с томным ароматом жасмина, и начал мыть. Движения его рук были неспешными, изучающими, гипнотическими. Сначала спина – широкие круговые движения по лопаткам, плечам, вдоль позвоночника, заставляя мышцы расслабляться и плавиться под его натиском. Спустился ниже, к тонкой талии, задержался на округлых, совершенных ягодицах, массируя их с такой силой и уверенностью, что по её телу пробежала сладкая, сковывающая дрожь. Прошелся по бёдрам, икрам, затем к лодыжкам и пяткам, слегка пощекотав их. Она непроизвольно вздрогнула, издав сдавленный, счастливый смешок.

Встал позади, прижавшись к её спине всем телом. Она почувствовала его горячую, мокрую кожу и твёрдый, набухший, почти пульсирующий член у себя на пояснице. Снова повёл мочалкой по её животу, плавно, почти ласково массируя каждый сантиметр, каждый изгиб. Задержался особенно долго чуть ниже пупка, в той самой чувствительной впадинке, от чего ноги у неё чуть не подкосились, а из груди вырвался низкий, томный стон.

Повернул её к себе лицом. Её зелёные глаза потемнели до цвета лесной хвои, губы приоткрылись в немом приглашении, щёки пылали алым румянцем.

– Закрой глаза, – приказал он тихо, но так твёрдо, что ослушаться было невозможно.

Она послушно опустила веки, погружаясь в темноту, где обострялось каждое ощущение. Пальцы, грубоватые и уверенные, вплелись в длинные, чёрные, ещё сухие волосы. Нанёс шампунь, начал массировать кожу головы, движения умелые и нежные, разминая напряженные мышцы у основания черепа, снимая всё напряжение прошедшего дня. Потом смыл пену тёплой водой из лейки, и она зажмурилась ещё сильнее, полностью отдаваясь его воле, её тело всё пылало от его прикосновений. Потянулась к нему для поцелуя, слепая и жаждущая, но он мягко остановил, положив шершавый палец на её запёкшиеся губы.

– Не торопись, – его голос охрип от сдерживаемого желания. – Я не хочу, чтобы это было просто… перепихон. Теперь твоя очередь.

Протянул ей мочалку. Её пальцы заметно дрожали, когда она взяла её и налила душистый шампунь. Начала с его груди, ощущая под абразивной тканью мочалки каждый рельефный, железный мускул, каждый твёрдый квадратик пресса. Кожа под её пальцами была обжигающе горячей и упругой, как натянутый шёлк над сталью. Протерла бока, чувствуя под ребрами мощный каркас, затем спину, где играли широчайшие мышцы, затем перешла к плечам, бицепсам, предплечьям. Его кисти были покрыты твёрдыми, как камень, мозолями, а костяшки пальцев – грубой, потрескавшейся кожей, что красноречиво говорило о постоянных, жестоких тренировках.

Опустилась на колени перед ним на влажный кафель, терла сильные, жилистые ноги, от мощных бёдер до самых пяток, ощущая под тканью каждую напряжённую, выпуклую икру. Отложив мочалку, намылила его волосы и лицо, затем взяла расчёску и осторожно, почти с нежностью, расчесала его бело-чёрные пряди, которые теперь блестели и пахли её шампунем, её запахом.

Снова взяв мочалку, двинулась выше. Терла его ягодицы с нарастающим, почти одержимым давлением, чувствуя, как собственная страсть закипает до предела, дыхание стало прерывистым, свистящим. Наконец, перешла к паху, где его член, твёрдый, как гранит, и готовый, стоял колом, как монумент её желанию. Взяла его в руку и тщательно, почти с благоговением, прошлась мочалкой вокруг, массируя мошонку, движения медленные, чувственные и влажные.

Закончив, отстранилась, чтобы перевести дух. Дышала так тяжело, словно только что пробежала марафон, грудь высоко вздымалась под мокрой кожей, лицо пылало. Взяла лейку и смыла с него всю пену, взгляд, полный немого вопроса, не отрывался от его тела.

– Можно уже… – выдохнула она, и её голос был сиплым от желания, больше похожим на стон, чем на слова.

В ответ не последовало ни слова. Просто шагнул к ней, обнял за талию и легко, словно перышко, поднял на руки. Она инстинктивно обвила его ногами вокруг торса, чувствуя всей кожей его мокрое, горячее тело и твёрдый, пульсирующий член, упиравшийся в её живот. Вынес из ванной и уверенно направился в спальню.

Опустил на прохладные, шелковистые простыни и накрыл своим телом, заслоняя свет. Первый поцелуй был лёгким, почти нежным, пробным, вопросом. Но она ответила со всей страстью, на которую была способна – жадно, глубоко, словно умирающая от жажды, её язык встретился с его в горячем, влажном, безумном танце. Одной рукой он гладил её спину, заставляя выгибаться от каждого прикосновения, а другой сжимал её ягодицу, раздвигая и слегка потирая, находя самые чувствительные точки. Прошла минута страстных, исследующих поцелуев, и она внезапно выгнулась, как тетива лука, тело затряслось в немом, оглушительном крике, а ногти впились ему в плечи – она достигла первой, стремительной и неожиданной разрядки.

Кая, вся обмякшая и дышащая горячими, влажными вздохами ему в шею, ощутила под своим животом всё ещё твёрдый и обжигающе горячий ствол Алекса. Пальцы, дрожа от остаточных разрядов наслаждения, скользнули вниз, обхватив его. Лёгкий, изумлённый стон вырвался из её губ. Приподняла таз, её взгляд, затуманенный страстью и удивлением, встретился с его горящим, почти золотым взором, и она, не отводя глаз, дрожащей рукой направила его головку к своим размякшим, влажным от их соков и готовым принять его снова губам.

Алекс издал низкий, одобрительный гул, идущий из самой глубины груди. Его ладони легли на её округлые, упругие ягодицы, не сжимая, а лаская шершавыми подушечками пальцев, ощущая каждую клеточку. Кончик скользнул, нашёл вход и, под её нежным, направляющим движением, начал входить. Медленно, неумолимо, заполняя её, растягивая, заставляя глаза закатываться от нарастающего, сладкого, почти невыносимого давления. Голова её запрокинулась на подушку, обнажив шею, по которой бежали румянец и мурашки.

Приняла позу наездницы, опершись руками о его мощную, испещренную шрамами грудь. Бёдра начали движение – сначала медленное, томное, будто прислушивалась к каждому миллиметру, которым он проникал в её нутро. Из полуоткрытых, запёкшихся губ вырывалось прерывистое, томное дыхание, смешанное с легким стоном на каждом подъеме.

Алекс не выдержал, притянул к себе, заставив лечь грудью на его грудь, и захватил её рот в страстный, глубокий поцелуй. Их языки встретились в горячем, влажном, безжалостном танце. Сердце Алекса билось где-то у неё в ухе, громко, ритмично и мощно, сливаясь с её собственным бешеным, птичьим стуком.

Она снова приподнялась, возобновив движения, набирая темп, находя свой ритм. Бёдра работали в такт древнему как мир танцу, грудь колыхалась в такт, качая тяжёлыми, упругими волнами. Алекс встретил её движение, его бёдра пошли навстречу, и он почувствовал, как её внутренние мышцы сжимают его с новой, почти болезненной силой. Предплечье легло на её поясницу, нежно, но властно направляя её, помогая найти тот самый угол, который заставлял её вздрагивать всем телом и издавать всё более высокие, сдавленные, потерянные стоны.

– Алекс… – выдохнула она, и это было похоже и на мольбу, и на команду, и на признание одновременно.

Притянул её к себе в последний раз, их губы слились в поцелуе, глухом, влажном и бездыханном. Тела напряглись в едином, финальном порыве. Влажные, быстрые, окончательные звуки их соединения слились в один мощный, долгий толчок-взрыв. Кая взвыла, вгрызаясь зубами ему в плечо, ногти впились в спину, оставляя красные полосы, а её внутренности затряслись в мощнейшей, сокрушительной волне оргазма, которая, казалось, вышибает дух.

И в этот миг абсолютного самоозабвения, когда её сознание помутнело и поплыло от наслаждения, её глаза сами собой распахнулись. Белки затянулись угольной, бархатной чернотой, а в центре, как расплавленная лава, зажёгся кроваво-красный, светящийся зрачок-щель. Какуган. Зеркало её наивысшего, животного экстаза.

Алекс, видевший это, на мгновение замер, завороженный. Затем, не сдерживаясь больше, медленно, почти демонстративно открыл свой левый глаз. Тот самый, что всё это время инстинктивно прищуривал. Из-под влажных ресниц явился миру такой же, дьявольский, горящий адским пламенем красный глаз. Его двойная природа, его проклятие и его сила – всё было явлено ей в этот самый интимный, доверчивый момент.

…Сделав небольшую передышку, их тела всё ещё вздрагивали от пережитого. Алекс сел на кровати, подтянув ступни под себя. Взгляд его, томный и ласковый, был прикован к ней.

– Иди ко мне, – голос низкий, хриплый от напряжения и нежности.

Кая, всё ещё вся розовая, влажная и размякшая, послушно встала на колени перед ним, а затем опустилась на кровать, разместив ноги по сторонам от его бёдер. Он обнял её сзади, прижимая спиной к своей груди, и принялся покрывать её шею, плечи, ключицы медленными, жадными поцелуями, шепча на ухо что-то – грубые, непонятные ей слова, что звучали в его устах как самая нежная, сокровенная ласка. Руки ласкали её грудь, скользили по плоскому животу, вновь разжигая уже не утихший до конца огонь. Она откинула голову ему на плечо, полностью отдаваясь его воле, его руководству. Их соединение на этот раз было глубоким, пронзительным и неспешным. Каждый нежный, но уверенный, до самого упора толчок отзывался эхом в самой её глубине, заставляя тихо постанывать. Они кончили почти одновременно, тихо и глубоко, с долгим, пронзительным стоном Каи, которая вжалась в него, как в последнее прибежище.

…После ещё одной недолгой передышки, игра продолжилась. Он уложил её на край кровати, её упругие, залитые лунным светом ягодицы наполовину свисали с матраса. Сам опустился на колени перед ней на пол, и она обвила его ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице. Он взял её за бёдра, и началось неспешное, но мощное, размеренное движение. С каждым толчком она всё громче стонала, закусывая губу, а он, заворожённо, не отрывал взгляда от того, как её тело принимает его. Кульминация накатила медленной, всесокрушающей волной, заставив её выгнуться и закричать, вцепившись пальцами в простыни.

…Не теряя связи, помог ей подняться и подвел к прохладному полированному столу. Она наклонилась, опершись локтями о гладкую, холодную столешницу. Он вошёл сзади, подняв её ноги. Ритм задал он – быстрый, почти яростный, животный. Звук их кож, хлопающих друг о друга, громким эхом разносился по тихой комнате. Е её стоны стали отрывистыми, хриплыми, молящими о пощаде, которую он не собирался давать. Её кагуган вспыхнул снова, и на этот раз в ответ ему сиял и его красный глаз, словно два адских пламени в ночи. Они рухнули на стол, оба дрожа и изливаясь друг в друга в немом, сокрушительном пике.

…Потом была другая поза. Она лежала ничком, уткнувшись лицом в подушку, а он, став на колени над ней/между её ног, вошёл в неё сзади. Одной рукой ласкал её грудь, другой сжимал её ягодицу, направляя свои глубокие, точные движения. Она металась под ним, рыча и кусая ткань, спина была влажной от пота и напряжения. Взрыв был оглушительным, коротким и ярким, как вспышка магния.

…Следующая поза стала кульминацией их безумной ночи. Он стоял, могучий и неукротимый, а она, лежа грудью на столе, полностью отдавалась ему, доверяя его силе. Он держал её за талию, его пальцы впивались в её кожу, оставляя отметины, движения были финальными, утверждающими, почти ритуальными. Когда он кончил, его низкий, животный рык слился с её беззвучным, надрывным воплем, и они замерли, как изваяния, залитые серебристым лунным светом, на мгновение став единым целым.

…Последней, уставшей и бесконечно нежной, стала поза лицом к лицу. Они лежали на боку, сплетясь ногами, слившись в долгом, ленивом поцелуе. Его рука лежала у неё на талии, притягивая её ближе, их сердца стучали в унисон, наконец замедляясь. Движения были медленными, уставшими, утопающими, но от этого не менее сладостными. Это был не порыв, а утверждение связи, тихий, глубокий, мирный финал их бурной симфонии.

Утро застало их в спутанных, влажных простынях. Кая лежала на боку, прижавшись щекой к его груди, с блаженной, умиротворённой, детской улыбкой на запёкшихся губах. Её рука лежала на его животе, пальцы слегка шевелились во сне. Алекс не спал. Лежал на спине, один его глаз – человеческий, голубой и уставший – был закрыт. Другой – красный, светящийся в полумраке какуган – был прищурен и внимательно, с бесконечной нежностью, удивлением и лёгкой ухмылкой, наблюдал за спящей гульшей. Его пальцы лениво, почти автоматически перебирали её растрёпанные, чёрные, теперь пахнущие им и ею одновременно волосы. В комнате густо пахло сексом, дорогими духами, жасмином и чем-то диким, лесным, дремучим, что всегда витало вокруг него, как незримый ореол..

Глава 8

Алекс проснулся с первыми лучами солнца, тонкими золотыми нитями пробивавшимися сквозь щели в стене. Его тело, обычно собранное в тугую пружину даже во сне, сейчас было расслаблено, отяжелело от непривычного тепла спящей рядом гульши. Медленно, стараясь не потревожить её, приподнялся на локте. Кая спала на боку, её чёрные волосы растрепались по подушке шелковичным хаосом, а на запёкшихся губах застыла блаженная, детская улыбка. Грудь мерно поднималась в такт глубокому, мирному дыханию.

Не удержался, наклонился и коснулся губами её плеча, чуть ниже места, где ещё виднелись затянувшиеся следы его вчерашних укусов. Кожа под губами была теплой и бархатистой.

– Мне пора, – прошептал так тихо, что это было больше похоже на дуновение ветра, на выдох.

Кая что-то угугнула во сне, повернулась на другой бок и погрузилась в сон ещё глубже, уткнувшись носом в подушку, которая теперь пахла ими обоими – лесом, сексом и жасмином.

Поднялся с кровати. Полуголый, только в тех самых ободранных шортах, что стали его второй кожей. Утренний воздух в комнате был прохладен, и по коже побежали мурашки. Взгляд упал на чёрный плащ Каи, небрежно брошенный на спинку стула. Взял его. Ткань, шелковистая и прохладная, пахла ею – жасмином, дорогими духами, легкой пудрой и чем-то неуловимо металлическим, её истинной, гульной сущностью. Накинул плащ на плечи, бесшумно вышел, растворившись в утренних сумерках, как призрак.

Раннее утро. Кофейня «Антейку» ещё спала. Тоука стояла у окна на втором этаже, смотря, как первый солнечный луч золотит крыши соседних домов. Внутри всё было тихо, гулко тихо. Её тонкие пальцы нервно барабанили по подоконнику, выбивая тревожную дробь.

Кая… – пронеслось в голове. Её не было неделю. И до этого она приходила реже, отменяла тренировки. Стала какой-то… задумчивой. Рассеянной. А когда была здесь… от неё пахло лесом. Сосной, влажной землёй, дичью и чем-то чужим.

С силой сжала кулаки, ногти впились в ладони до боли. Неужели она всё ещё следит за тем психом-обжорой? Нет, даже если так… она сильная. S+-ранг. Раскромсала бы его и вернулась с победным отчетом. Если бы он её ранил… пришла бы сюда. Почему не отвечает? Чёрт!

Беспокойство, острое и колючее, скрутило под ложечкой. Решение пришло мгновенно, с яростной решимостью. Ладно. Пойду сама. Проверю. Если не найду – уйду.

Выскользнула из «Антейку» и ринулась в сторону леса. Воздух был чист и прозрачен, полон запахов. Шла, опустив голову, как гончая, ведомая одним лишь следом. И вот он – знакомый, ненавистный запах. Смесь пота, крови, дикой силы и чего-то ещё, неуловимого, что заставляло волосы на загривке вставать дыбом. Сердце вдруг забилось чаще, не от страха, а от предчувствия. Читала историю боя по запахам: ярость, резкий выброс адреналина, запах подруги… и потом – что-то ещё.

И тогда увидела. Телефон Каи. Лежащий на мху, как чёрное надгробие. Сердце Тоуки упало и замерло. Уже не сомневаясь, не думая, помчалась по следу, который вёл к зияющему чёрному провалу в скале – его логову.

В этот самый момент, в двадцати метрах позади, из чащи вышел Алекс. Шёл неспешно, новый плащ развевался за спиной. Увидел её – маленькую, хрупкую на вид фигурку с лиловыми волосами, замершую перед входом в его пещеру. В её позе читалась вся гамма чувств: напряжённость, готовность к бою, и – что самое главное – щемящее, незнакомое для Тоуки беспокойство.

POV Алекс.

Интересно, – мелькнула мысль, – беспокоится за подружку? Пришла проверить? Аж вся извелась, бедная фиалочка. Нервная какая. Сделал пару шагов, шурша сапогами по опавшей хвое.

– Где Кая? – её голос прозвучал резко, срываясь на высоких нотах. Она обернулась, и её глаза, широко распахнутые, уже светились лихорадочным блеском. – Почему на тебе её плащ?! Что ты с ней сделал?! Она не приходила в «Антейку» уже неделю! Не отвечает!

Алекс хотел ответить, но она его перебила, её голос поднимался, превращаясь в истеричный крик.

– И не ври! Её телефон был там, в лесу, где ты её избил! Запах ведёт сюда! Я всё знаю!

И тогда это случилось. Её глаза вспыхнули. Склеры почернели, как ночное небо, а в центре зажглись два алых уголька. С тихим, зловещим шелестом рвущейся ткани и энергии из её спины, чуть ниже лопатки, вырвалось и развернулось одно-единственное крыло. Огромное, неземной красоты и ужаса – тёмно-фиолетовое, с переливами багрянца и синевы, с острыми, кристаллическими, словно изо льда, очертаниями. Rc-клетки вибрировали в воздухе, издавая едва слышное, высокое гудение, от которого звенело в ушах.

POV Алекс.

Замер, заворожённо глядя на это чудо. Одно крыло… Почему только одно? – пронеслось в голове с холодной, аналитической любознательностью безумного учёного. – Ах, да… конечно. Психика. Диссонанс. Она же, по сути, добрая душа в глубине. Даже пищу убивает быстро, без мучений. Милая. А для полной, абсолютной мощи… нужна ярость. Чистая, всепоглощающая ненависть. Такая, как у её брата. Интересный экземпляр… С одним крылом далеко не улетишь…

И тут в голове созрел план. Мгновенный, жестокий, блестящий в своём безумии. Лицо исказила ухмылка – похабная, насмешливая и до краёв наполненная притворным безумием.

– А-а, так она твоей знакомой была? – сладострастно облизнул губы, единственный видимый глаз блеснул мокрым, непристойным блеском. – Не знаю, с чего это она на меня напала. Ну, я её связал своими гидрочками… и, как и обещал, хе-хе, ей было о-о-очень приятно.

POV Тоука. Его слова, грязные и вязкие, как смола, пронзили ледяным страхом и диким беспокойством за Каю. Масляный поток лжи. Нет. Нет. Нет. Нет, он не мог, она жива, должна быть жива, он врет, он же псих, он играет психа, да…

POV Алекс. Театрально обхватил себя за лицо, румянец окрасил скулы. Улыбка растянулась в гримасе, очерчивая безумное наслаждение, затем грубо очертил в воздухе воображаемые ягодицы. – Ах, какая у неё попка, просто сочный, упругий персик! Я взял её сзади… а она ничего не могла поделать, связанная. Была как бабочка, приколотая булавкой. Я еле сдерживался, чтобы не сожрать её прямо там, до того её плоть была сладкой и возбуждающей…

Сделал паузу, наслаждаясь тем, как её крыло вздрагивает от ярости, как по её лицу, искажённому гримасой ужаса и гнева, бегут судороги.

POV Тоука. В сердце бушевал вулкан, разрывающий её изнутри. Состояние было написано на лице – гримаса боли, отвращения и неистового гнева.

– Я искусал её всю… кончил… и, к сожалению, потерял контроль, – его голос упал до интимного, чудовищного шёпота, слышимого в утренней тишине как крик. – Она была такой вкусной… Её грудь, шея, по которой бежала кровь… а её язык… Мммм, блаженство.

Его лицо, искаженное похабной улыбкой, стало последней каплей. Korosu! Korosu! Korosu! (殺す! – Убить!) – застучало в висках бешенным пульсом. Всё её существо захотело его убить, растоптать, раскромсать.

Тоука взорвалась. Крыло взметнулось, и пространство вокруг заполнилось вихрем багрово-фиолетовых осколков.

– Subarashii. Meshiagare, aha-aha-aha! (素晴らしい。めしあがれ、アハハハ！ – Изумительно. Лакомство, ахахаха!) – прокричал Алекс.

Она рванула вперёд с такой скоростью, что даже он едва успел среагировать. Это была не атака, это было воплощение чистого гнева. Острые как бритва кристаллы впились в него, оставляя на теле глубокие, кровоточащие порезы. Кожа, прокачанная «Василисками», выдержала, заставив лезвия скользнуть с сухим, скрежещущим звуком.

Но Тоука не остановилась. Развернувшись в прыжке, впилась зубами ему в плечо. Раздался неприятный хруст рвущейся плоти. С трудом, с рычанием, оторвала кусок мяса и, почти не жуя, проглотила. Вкус его крови, его плоти, его сущности ударил в голову, яростный и опьяняющий. По телу будто прошел ток высокого напряжения, глаза заискрились, образовав длинные тонкие трещины из RC-клеток.

– Yowai mo (弱いも – Слабая), – сипел Алекс, хотя боль застилала глаза красной пеленой. – Однокрылая. Даже отомстить как следует не сможешь!

Тоука отшатнулась, опьяненная силой.

И тогда это случилось. Её какуган вспыхнул с новой, невиданной силой. Боль, ярость, ненависть и вкус его плоти слились воедино. С оглушительным рёвом, похожим на звук ломающегося льда, из второй лопатки вырвалось, разорвав майку, и развернулось второе крыло. Идеальное зеркальное отражение первого. Теперь она парила меж двух чудовищных, кристаллических образований, её фиолетовые глаза пылали абсолютной, бездонной ненавистью.

Свела крылья перед собой, сконцентрировав всю мощь в один, всесокрушающий удар. Пространство перед ней вздыбилось, и два гигантских энергетических следа, пересекшись в виде огненного «икса», помчались к Алексу, разрезая землю и воздух.

– Kuso! (くそ! – Черт!) – выдохнул Алекс.

Не стал уворачиваться. Встретил удар в лоб. Из спины вырвались четыре гидра, сплелись в щит и приняли на себя основную энергию. Мощь удара была чудовищной – «Василиски» с треском рассыпались на миллионы сверкающих частиц. Остаточная сила достигла его, оставив на груди и животе два глубоких, дымящихся крестообразных пореза. След, пройдя сквозь него, ушёл дальше, беззвучно и без усилия разрезая вековые деревья в сотне метров позади, которые с оглушительным грохотом начали падать.

Тоука рухнула на колени, полностью истощённая. Слёзы ярости, бессилия и горя текли по лицу, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже. Тяжело, судорожно дышала, крылья медленно таяли, растворяясь в воздухе.

Алекс, истекая кровью, подошёл к ней. Схватил за подбородок, грубо заставив поднять голову.

– Ты знаешь правила джунглей, девочка, – просипел он. – Но сначала ответь: сколько тебе лет?

– Сем… семнадцать, – выдохнула она, не в силах вырваться из железной хватки.

Лицо Алекса исказилось гримасой искреннего разочарования.

– Несовершеннолетняя? Чёрт… Что за невезение. Такая красивая.. так и хочется тебя съесть. Но увы.

С силой разжал её челюсти.

– Открой рот.

Она, уже почти без сознания, повиновалась, ожидая смертельного укуса. Вместо этого он наклонился к своему собственному израненному плечу, откусил ещё один, уже больший кусок своей плоти и, скрипя зубами от боли, плюнул им ей в открытый рот.

– Глотай. Восстанавливайся. Проваливай отсюда. Придёшь, когда созреешь.

Рефлекторно, почти не осознавая, сглотнула. Волна живительной, чужеродной силы тут же хлынула в тело, затягивая её собственные раны, придавая сил.

Поднялась на шаткие ноги, не в силах встретиться с ним взглядом. Была разбита не физически – тело уже залечивалось. Была сломлена морально. Унижена. Побеждена. Повернулась и побрела прочь, не оглядываясь, походкой побитой собаки.

POV Алекс. Аж больно стало. Похоже, я слишком вошёл в роль психа. Но результат… впечатляющий. Два крыла… Изумительно.

POV Тоука. Вернувшись в «Антейку» через чёрный ход, прошмыгнула в подвал. И там, в полумраке, среди запахов старого дерева и пыли, дала волю ярости. Два её новых, яростно-фиолетовых крыла вспыхнули вновь, и она обрушила всю свою мощь на глухую каменную стену. Кристаллы впивались в камень, крошили его, пыль стояла столбом. Рыдания смешивались с рёвом разрушения.

На шум мгновенно спустились Йошимура и Йомо. Замерли в дверном проёме, увидев её – с двумя крыльями за спиной, с лицом, искажённым горем и бешенством, в слезах и в пыли.

– Тоука? Дитя моё, что случилось? – мягко спросил Йошимура.

Она, рыдая, выпалила всё. Про Каю. Про её плащ на том психе. Про телефон. Про его чудовищные, похабные слова. Про бой. Про его плоть у неё во рту.

Лицо Йомо стало каменным. По виску, обычно абсолютно спокойному, резко запульсировала толстая вена. Холодная, безмолвная ярость исходила от него волнами.

Не говоря ни слова, развернулись и двинулись к выходу. Трое. Цель была ясна – найти и стереть с лица земли этого одноглазого выродка.

Вышли из складских помещений в главный зал кофейни. И замерли.

За стойкой, прислонившись к кофемашине, стояла Кая. Была в чьём-то большом свитере, чёрные волосы влажными после душа, а лицо – немного сонным, но до краёв наполненным блаженным, ленивым удовлетворением. В руках держала большую чашку с дымящимся кофе, который только что налил ей сонный Эйджи.

Прищурилась, глядя на троих вооружённых и готовых к убийству гулей, и сонно, слегка хрипло спросила:

– Кудá это вы, такие серьёзные, собрались, а?

Кая медленно, с едва слышным шелестом ткани, отставила чашку на стойку. Звяк стального пальца о фарфоровое блюдце прозвучал неожиданно громко, словно выстрел, в гнетущей тишине зала. Её какуган, до сих пор спокойный, вспыхнул алым огнем. Но не от ярости. Скорее от стремительного, холодного осознания, пронзившего всё её существо. Одним беглым, натренированным взглядом считала позы: боевая стойка Йомо, сжатые кулаки Тоуки, готовность к прыжку. Считала запахи: пыль, слезы, ярость, исходящую от подруги, и ледяную готовность к убийству от Йомо.

– Подождите, – её голос, обычно бархатный и томный, сейчас был резким, отточенным, как лезвие катаны. Оттолкнулась от стойки и встала между тремя гулями и выходом, словно живой, непроходимый барьер. Взгляд скользнул по Тоуке, по её спине, по следам слёз, оставивших чистые дорожки на пыльных щеках, и в её глазах мелькнуло нечто острое и болезненное – щемящая, унизительная догадка.

– Тоука… что он тебе сказал? – спросила Кая, и её голос внезапно смягчился, стал почти интимным шёпотом, от которого по коже побежали мурашки.

– Он сказал… он сказал, что… – голос Тоуки сорвался, она сглотнула ком в горле, её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, не в силах выговорить ту мерзость. – Он сказал, что убил тебя! Что… осквернил! Я нашла твой телефон… его плащ на нём… запах крови и борьбы… я всё чувствовала! Всё! – её речь снова сорвалась на истеричный визг.

Кая закрыла глаза на секунду, и по её лицу пробежала судорога – смесь жгучего стыда, нежности и яростного, адресного гнева не на Тоуку, а на того, кто всё это устроил. Глубоко, с заметным усилием вздохнула, грудь высоко поднялась и опустилась.

– Он не убивал меня. И не осквернял. Всё, что он тебе наговорил… – открыла глаза, и её взгляд стал твёрдым, стальным, – это была ложь. Расчетливая, отточенная ложь. Что конкретно случилось, предскажи мне.

Кая, в коктейле из смущения и гнева, почти рычала: «Я его прибью. Гениальный псих-экспериментатор. Ну смотри: он, видя, что ты на пороге срыва и уже готова напасть, пошел от обратного. Двусмысленными словами, сдобренными отборной ложью, спровоцировал тебя. Но даже так повернул ситуацию так, чтобы ты сломала свой потолок. Добавив катализатор в виде плоти Одноглазого Гуля. И это сработало. Ты превзошла себя, открыла второе крыло и вдарила по нему. А еще… отдал тебе свою плоть, чтобы ты восстановилась и дошла до дома. А меня… – она сдержанно вздохнула, – меня он неделю назад дубасил о деревья и крутил как юлу. Рассчитано. Всё было рассчитано именно на это. – Сделала шаг к Тоуке, игнорируя напрягшегося, как струна, Йомо. – Он использовал твой страх за меня. Как точильный камень. Чтобы ты заострила свою ненависть и выковала себе второе крыло.

Тоука, удивленная, замерла. Только сейчас, под этим взглядом, она действительно осознала тяжесть и реальность второго крыла. С тихим, похожим на хруст льда шелестом, она вызвала их – оба. Фиолетовые кристаллы переливались в тусклом свете зала, отбрасывая призрачные блики на стены.

Кая протянула руку и осторожно, почти с нежностью, коснулась кончиками пальцев края мерцающего кристаллического образования. Rc-клетки отозвались лёгкой, вибрирующей ответной волной, словно живая, мыслящая плоть.

– Он… что? – прошептала Тоука, и ярость в её глазах начала медленно, болезненно сменяться шоком и горьким, унизительным пониманием. Слёзы выступили вновь, но теперь это были слёзы отчаяния от собственной слепоты.

– Он спровоцировал тебя, – холодно, без эмоций, констатировал Йошимура, его собственное напряжение начало спадать, уступая место ледяной, беспристрастной аналитике. – И это сработало. Сработало блестяще. Холодный, точный расчет.

– Но… твой телефон… плащ… – упрямо, почти по-детски твердила Тоука, ещё не желая отпускать свою правду, потому что тогда рушилось всё – и её ярость, и её месть, и её право на эту силу, купленную такой ценой.

– Телефон я потеряла в драке неделю назад. Мы дрались. Серьёзно. Я проиграла, – Кая говорила прямо, без прикрас, глядя Тоуке в глаза, не позволяя ей отвести взгляд. – Он победил меня честно. А потом… – она всё же отвела взгляд, и на её скулы выступил явный, багровый румянец. – Потом всё стало сложнее. Я не приходила, потому что… мне нужно было время. Чтобы разобраться. Во всём. А плащ… – она пожала плечами, и в этом жесте была странная смесь досады и невольной нежности. – Наверное, ему понравился запах. Или он просто мразь и тролль. Скорее, и то, и другое.

Она снова посмотрела на своё второе крыло, на эту новую, рождённую из обмана и её собственной боли силу.

– Он сказал мне… «Придёшь, когда созреешь», – выдавила из себя Тоука, и слёзы снова потекли по её лицу, но теперь это были слёзы стыда, опустошения и полной потери ориентации.

– Вот видишь, – Кая горько, беззвучно усмехнулась. – Он и тебе выписал тот же рецепт. И он, чёрт возьми, прав. Ты стала сильнее. Но цена… – её взгляд стал бездонно печальным, усталым. – Я бы не хотела, чтобы ты платила такую цену.

Йомо, наконец, разжал кулаки. Слышимый костяной хруст раздался в тишине. Ярость не ушла, но сменила вектор, сфокусировавшись, заострившись, как клинок. Теперь она была направлена на одного-единственного человека. На того, кто посмел играть с его семьёй, как с подопытными крысами.

– Этот человек… он опасен не силой, а умом, – тихо, с холодной точностью произнёс Йошимура. Его пальцы медленно барабанили по столешнице, выстукивая ритм размышлений. – Он видит слабости и бьёт точно в цель. Но вопрос не в том, монстр он или архитектор. Вопрос в том, есть ли вообще разница между этими понятиями в его случае.

В зале повисла тяжёлая, горькая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сдавленным дыханием Тоуки. Она смотрела на свои крылья не с гордостью, а с ужасом, как на клеймо, выжженное обманом. Кая посмотрела в запылённое окно, в сторону леса, и её лицо выразило сложную, противоречивую гамму чувств – ярость, обиду, странную, колющую благодарность и непреодолимое, мучительное влечение, смешанное со страхом.

Она обернулась к ним ко всем, её голос вновь приобрёл steel оттенок.

Йомо, наконец, разжал кулаки. Слышимый костяной хруст раздался в тишине. Ярость не ушла, но в ней появилась новая, ледяная нота – не слепой ненависти, а решимости разобраться.

– Неважно, гений он или ублюдок, – его голос был низким, как скрежет камня. – Он играл с моей семьёй. Я пойду. Побеседую с ним. – Он медленно повернулся к выходу. – И мы выясним, на каком этаже в его голове находится здравый смысл. Если он там есть.

POV Алекс. Где-то в глубине леса, в полумраке пещеры, зализывая ещё дымящиеся крестообразные раны на груди, усмехнулся в пустоту. Кончики пальцев почувствовали лёгкое, едва уловимое жжение – отголосок связи с той частью плоти, что теперь была внутри Тоуки, активная, живая, встраивающаяся в её сущность.

«Ну что, фиалочка, приняла угощение? – мысленный голос звучал холодно-восхищенно, как у учёного, наблюдающего удачный эксперимент. – Переваривай. Ассимилируй. Расти большая. Нашей ярости, нашей боли… Прекрасный катализатор. Интересно, как поведут себя RC-клетки в симбиозе с моими? Даст ли это мутацию? Новую форму? О, возможности…»

Его единственный глаз, светящийся в темноте, как у хищного зверя, блеснул не предвкушением мести, а всепоглощающим, безумным интересом к своему новому, самому грандиозному и аморальному эксперименту. Он не видел врага. Он видел идеальный, многообещающий реактор, который только что запустил в действие.

Глава 9

Тишину пещеры нарушал лишь ритмичный, монотонный стук. Данх. Данх. Трух. Стоя по пояс в свежей, влажной породе, Алекс долбил скалу кулаками. Каждый удар отзывался глухим эхом, мускулы играли под кожей, спина была мокрой от едкого пота, который скатывался по позвоночнику. Вокруг суетились «Василиски» – слепые, чешуйчатые твари перемалывали обломки с тихим скрежетом, поглощали минералы и выплёвывали обратно однородную, блестящую массу, укрепляя стены и своды.

Внезапно все они разом замерли, подняв свои слепые головы. Воздух, только что наполненный гулом работы, застыл. Алекс обернулся. В проёме, заливаемом ослепительным утренним светом, стояла высокая, массивная фигура, заслоняя собой солнце. Йомо. От него исходила такая плотная, тяжёлая волна холодной, сконцентрированной ярости, что воздух в пещере словно сгустился, стало трудно дышать.

Алекс выпрямился, смахнув со лба град солёных капель, оставивших на коже белые разводы.

– Продолжайте работать, – бросил своим тварям. Те послушно зашипели и вернулись к своим занятиям, но их движения стали осторожнее, настороженными.

Йомо вошёл внутрь. Его шаги были тяжёлыми, мерными, отдавались глухими ударами по каменному полу. Он молча, с невозмутимым видом, снял свой длинный плащ. Ни слова. Ни крика. Только тихий, свистящий выдох, похожий на шипение раскалённого металла. Его каменное лицо было бесстрастно, но в глазах, скрытых в тени, пылал холодный огонь. Он пришёл не убивать. Он пришёл выбивать дурь. И учить. Он видел в этом диком, неотёсанном полугуле не просто угрозу – он разглядел грубый, неогранённый алмаз, потенциал, который можно было выковать в нечто большее. Или сломать, если окажется недостаточно прочным.

Алекс понимал это. Он свистнул, и несколько Василисков тут же растворились в потоке красноватых частиц, вливаясь в его спину с лёгким, согревающим жжением. Синяки и ссадины с прошлой недели работ посветлели и затянулись. Он принял низкую стойку, голубой и красный глаза пристально сфокусировались на противнике, сканируя каждую деталь. Его разум перешёл в привычный режим – режим анализатора паттернов, выученный за тысячи часов в самых жёстких видеоиграх. Каждый босс имел свой набор атак. Нужно было изучить тайминги, предтечи ударов, фазы боя.

Йомо атаковал. Это была не яростная атака, а хладнокровная, выверенная до миллиметра комбинация:

Джеб. Молниеносный прямой удар, словно выстрел. Алекс успел лишь слегка сместить голову, но кулак всё равно чиркнул по скуле, заставив кожу растянуться и тут же выступить алой капле.

Кросс. Вслед за джебом, с мощным разворотом корпуса, пришёл удар дальней рукой. Алекс инстинктивно подставил предплечье в блок, но сила удара была чудовищной. Его отбросило на шаг назад, кость заныла от боли. «Босс бьёт комбо: быстрый джеб в голову, затем силовой кросс в корпус. Дистанция средняя», – пронеслось в голове.

Свинг. Долгий, размашистый удар-«качель». Слишком очевидный замах. Помня про финты боссов из игр, присел, и кулак Йомо со свистом пронёсся над его головой.

Лоу-кик. Но удар в голову был лишь приманкой. Не успев выйти из приседа, Алекс получил жёсткий, подсекающий удар по голени. Мускулы загорелись огнём, и он рухнул на одно колено. «Второй фазой комбо был низкий кик. Запомнить».

Йомо не останавливался. Его ноги работали как метроном:

Сайд-кик в бедро, выбивая опору.

Фронт-кик в грудь, отбрасывая Алекса на несколько метров назад.

Экс-кик – пятка с разворота пришлась в плечо, едва не выбивая сустав.

Кувыркался по камням, пытаясь гасить инерцию, чувствуя, как острые края царапают кожу. Не умея драться по-настоящему, он полагался на игровой опыт: нужно пережить первую фазу, изучить «билд» противника. Тело запоминало каждое движение Йомо, мозг анализировал тактику, строил прогнозы.

Поднялся, хрипло дыша. Кровь текла из носа и разбитой губы, солёный вкус заполнил рот. Но в глазах горел не страх, а дикий, звериный азарт. Азарт от сложного вызова.

– Ну что ж… – хрипло выдохнул он, сплёвывая кровь. – Поехали.

Ринулся в ответ. Его атака была грубой, неотёсанной, лишённой изящества Йомо. Просто ураган из кулаков и ног, движимых чудовищной силой полугуля. Йомо парировал, уворачивался, принимал удары на блоки. Каждый удар Алекса отзывался глухим гулом, будто он бил по дубовому пню. Плотность мышц Йомо была феноменальной.

Но Алекс учился. На лету. Он начал предугадывать атаки. Увидев микродвижение плеча, он готовился к джебу. Заметил лёгкий перенос веса – ожидал лоу-кик. Он уже не уворачивался от всех ударов – это было невозможно. Он подставлял под самые сильные удары рёбра, предплечья, самые крепкие части тела, как опытный игрок подставляет под неизбежный удар босса щит с максимальной стабильностью.

Йомо видел это. Уголки его губ подрагили в подобии улыбки.

– Неплохо. Дерево гнётся, но не ломается, – прозвучал его низкий, размеренный голос. – Посмотрим, выдержит ли ковку.

И тогда он сменил паттерн. Его руки заработали с убийственной точностью, будто отточенное оружие кендоиста (Цуки-вадза):

Сейкен-тёку-цуки. Прямой удар кулаком от бедра. Движение начиналось от посыла бёдер, другая рука с силой отдёргивалась назад. Удар впивался в грудную клетку Алекса, заставляя его задыхаться, вырывая из лёгких весь воздух.

Ещё один. И ещё. Йомо не просто бил, он вбивал правильную механику движений в непокорное тело полугуля. Локоть строго вниз, запястье прямое, плечи опущены. Каждый удар был уроком, оплаченным болью.

Затем в ход пошли ноги (Гэри-вадза):

Мае-гери-кекоми. Пробивающий удар ногой вперёд по прямой траектории, в живот. Алекс успел частично смягчить его, но всё равно ощутил, будто его прошили насквозь.

Усиро-гери. Резкий удар назад, пяткой в солнечное сплетение. Коварный и неожиданный. Алекс не предугадал его и рухнул, рыча от боли и ярости, свернувшись калачом на холодном камне.

Их бой растянулся. Часы превратились в сутки. Пещера оглашалась звуками ударов по плоти, глухим хрустом, тяжёлым, свистящим дыханием. Алекс постоянно подзывал Василисков, те вливались в него, залечивая переломы и останавливая внутренние кровотечения, их энергия была похожа на глоток ледяной воды, обжигающий и живительный. Йомо терпеливо ждал, давая ему восстановиться. Его цель – не смерть, а преодоление.

К исходу вторых суток произошло невероятное. Избитый, покрытый запёкшейся кровью и пылью Алекс не просто предугадывал атаки – он начал читать Йомо. Его игровой опыт, слияние с памятью тела и безумная воля создали нечто новое. Он видел микросокращения мышц, мельчайшие изменения в стойке. Он уже не уворачивался – он парировал.

Он поймал запястье Йомо, готовящееся для очередного сейкен-тёку-цуки, и отвел удар в сторону, одновременно контратакуя грубым, но мощным хуком в ребро. Йомо впервые за весь бой сделал шаг назад, и в его каменных глазах мелькнула тень неподдельного удивления. Алекс парировал лоу-кик, подставляя колено, и тут же ответил своим, корявым, но быстрым мае-гери.

Он всё ещё пропускал больше половины ударов. Он был покрыт синяками, его рёбра были перебиты, дыхание свистело. Но он стоял. И он бился. Он прошёл первую фазу босса и добрался до второй, более сложной и непредсказуемой.

В конце второго дня они рухнули на спины почти одновременно, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Просто лежали, уставившись в тёмный свод пещеры, и пытались загнать в лёгкие хоть немного воздуха, который пах пылью, потом и кровью.

И тут из входа донёсся голос, резкий и раздражённый:

– Ну и в каком вы, блять, состоянии?

На пороге сидели Кая и Тоука. Кая смотрела с беспокойством и досадой, Тоука – с неприязненным любопытством и виноватой яростью, которую она пыталась скрыть.

Не поднимая головы, Алекс хрипло пробасил, голос скрипел, как ржавые петли:

– Я… неделю… до этого… был занят неделей любви и страсти. Так что… я немного уставший был…

Кая аж подпрыгнула от смущения и ярости. Подошла и со всей силы врезала подошвой в его бок.

– Ах ты молодец какой, а?!

Тоука, не сдерживаясь, набросилась с другой стороны, нанося удары ногами по рёбрам, по бокам, выпуская накопившееся напряжение.

– Ублюдок! Тварь! – выкрикивала она с каждым ударом.

Потом прицелилась и нанесла несколько точных, болезненных пинков между ног.

– Ай! – взвыл Алекс, скорчившись. – Извращенка! Будь нежнее!

Тоука покраснела до корней волос от этой фразы. Её удары посыпались с новой, яростной силой.

– Прекрати! – крикнула Кая, хватая её за руку. – Они мне ещё пригодятся! Бей по лицу!

– Да-да, – простонал Алекс, прикрывая голову руками. – Слушай её… Бей… Я прочный…

Тоука, рыча, продолжила избиение. И тут Алекс решил подшутить. Сконцентрировался, замедлил сердцебиение до почти незаметного, расслабил все мышцы. Тело обмякло, взгляд застыл, став стеклянным и пустым. Его тело внезапно обмякло с тихим выдохом, последним тёплым облачком на холодном воздухе пещеры. Взгляд, ещё секунду назад полный озорства, остекленел и ушёл в никуда. Рука безжизненно соскользнула и глухо шлёпнулась на камень. Тишина стала оглушительной.

Тоука замерла, и её собственное сердце вдруг заколотилось так, словно пыталось биться за двоих. Она услышала, как у самой себя перехватило дыхание.

– А… что? – её шёпот был таким громким в этой тишине. – Почему он не шевелится?

Упала на колени рядом, с ужасом переворачивая его на спину. Приложила ухо к груди… Ничего. Ни единого удара. Ни намёка на дыхание.

– Он… он не дышит! – вскрикнула она, и в её голосе послышалась настоящая, детская паника.

Кая, которая сначала думала, что он притворяется, тоже подбежала, её лицо побелело.

– Ладно, хватит шутить! – трясла его за плечи, голос дрожал. – Эй! Эй, Алекс! Довольно!

В этот момент с глухим скрипом поднялся Йомо. Всё его тело хрустело. Молча подошёл к группе. И тут из тёмных углов пещеры, привлечённые суетой, выползли «Василиски». Их чешуйчатые тела зашуршали по камню, слепые головы повернулись в сторону Тоуки. Та вздрогнула и отпрянула, увидев их впервые так близко, сердце ёкнуло от страха.

Кая, вся в слезах и ярости, изо всех сил дала пощёчину.

– Какого хрена ты вытворяешь?!

Мгновенно «ожил», вскрикнув от боли.

– АУ! Животину-то пожалеть нельзя?! Больно же!

– Вот сука! – взревела Кая и изо всех сил потянула его за щёку.

Чтобы прекратить этот хаос, свистнул. Одна из гидр, размером с анаконду, подползла и, по мысленной команде, обратилась в поток красноватых частиц и влилась в спину. Глубокие раны на теле начали затягиваться с лёгким шипением, синяки посветлели. Восстановился наполовину, но уже мог стоять.

– Ну, вы довольны? – проворчал, поднимаясь и отряхиваясь. – Валите уже. Вы мне развиваться мешаете.

Развернулся и, прихрамывая, пошёл вглубь пещеры, в только ему известные туннели. Остальные, после минутного замешательства, молча пошли за ним.

То, что они увидели, заставило их замереть на пороге.

Они стояли в огромном подземном зале. Сводчатый потолок уходил ввысь на добрые двадцать метров. Стены и пол были отполированы до зеркального блеска всё теми же «Василисками» и сливались в единую, монолитную структуру. Повсюду стояли массивные колонны, выточенные из того же материала – тёмного, с металлическим отливом, испещрённого прожилками мерцающих Rc-кристаллов. Они подпирали потолок, словно рёбра какого-то исполинского подземного зверя. В стенах были проделаны аккуратные ниши, а в центре зала зияла глубокая яма, уходящая в непроглядную тьму. Воздух был прохладен и напоён запахом камня, озона и чего-то ещё, необъяснимо живого. Это был не просто схрон. Это была крепость. Подземный дворец, выпестованный волей и безумием одного-единственного существа.

Кая обвела взглядом это величественное зрелище, и её губы сами собой разомкнулись от изумления.

– Ты… ты всё это построил? Один?

Прислонившись к одной из колонн, с гордым и усталым видом наблюдал за их реакцией. Следы недавней битвы на лице уже почти сошли.

– А кто же ещё? – хрипло усмехнулся. – Мне же надо было где-то хранить свои сокровища. И ждать, пока какая-нибудь нервная фиалка не придёт меня добивать.

Тишину пещеры нарушало лишь мерное, глубокое мурлыканье. Алекс, лениво развалясь на спине своего живого «ложа», проводил рукой по чешуе Василиска. Та замирала на мгновение, затем отвечала низкой вибрацией, похожей на урчание гигантской кошки – звуком, который отзывался в костях и успокаивал душу.

– Знаете, – раздался его голос, гулко отражаясь от сводов, – у одноглазых, видимо, бывают особенности. Моя, похоже, – создавать этих ребят. – Похлопал чешую под собой. – Жрут минералы, а потом могут многое. Дробить, строить… Видите эти колонны? – Кивнул на исполинские опоры. – Они их делают сами. Скручиваются в спираль, а потом выплёвывают эту смесь – камень, минералы, немного моих RC-клеток – прямо между колец. Получается монолит. А полируют… – усмехнулся, – часами ползают по ним брюхом. Усердные работяги получились.

Кая, устроившаяся рядом и уткнувшаяся щекой в тёплую, почти живую чешую, повернула к нему лицо.

– Но зачем тебе всё это? – её голос прозвучал приглушённо, тоня в умиротворяющем мурлыканье. – Эта крепость… залы…

Перекатился на бок, чтобы посмотреть на неё. Красный глаз прищурен, обычный – усталый, но светился азартом.

– Во-первых, а что мне ещё делать? Сидеть на попе ровно? – фыркнул. – Во-вторых, это же чертовски круто! – голос звонко отразился от стен, и Василиск под ним издал одобрительный горловой гул. – А в-третьих… я развиваюсь. Экспериментирую. Вот с Тоукой, например.

Тоука, нерешительно устроившаяся поодаль, вздрогнула и нахмурилась, услышав своё имя.

– Она по натуре добрая, – продолжил Алекс, взгляд стал задумчивым. – Вся её грубость, колючесть – это щиты. Броня, чтобы выжить в мире, который хочет её сожрать. Она подсознательно делает себя «слабее», проще… чтобы хоть как-то приблизиться к людям, к нормальной жизни. Я просто… выдернул её из этой зоны комфорта. Дал пинка. И плоть одноглазого стала катализатором. Сработало. Теперь она может парить. – Мечтательно уставился в потолок. – Каждый ведь мечтает летать, да?.. А в гневе она была… прекрасна. Словно взорвавшаяся галактика. Я ни капельки не жалею.

– Эй! – Кая легонько шлёпнула его по груди. – Не говори так. Я всё равно догадалась, когда Тоука рассказала… Зачем ты ей так… красочно всё описал? Про то, будто бы мы…

Тоука сжалась в комок, уши налились румянцем. В памяти всплыла та буря из ужаса, ярости, стыда и того ошеломляющего, всепоглощающего облегчения, когда она увидела Каю живой, невредимой и… довольной. Противоречие разрывало изнутри.

Рассмеялся – тихим, сдавленным смешком.

– А чтобы она не успела ничего обдумать. Чистая эмоция. Для взрывного эффекта. И… – голос стал тише, интимнее, перевёл взгляд на Каю, – мы с тобой, дорогуша, не просто перепихон устроили. Мы занимались любовью. Это, знаешь ли, разные вещи. – Подмигнул обычным глазом. – Ты сама просила «гулят». Забыла? А «гулят» делают любовники. Или нет?

Кая попыталась надеть привычную ледяную маску, отвести взгляд, сделать вид, что это её не трогает. Но щёки предательски запылали, а в уголках губ заплясали ямочки. Судорожно сглотнула, пытаясь скрыть комок в горле, и проиграла эту битву, опустив глаза.

Внезапно свой низкий, размеренный голос подал Йомо. Лежал на другом Василиске, раскинув руки, и казалось, вот-вот захрапит. Но глаза были прищурены и внимательны.

– А какие у тебя планы на всё это? – спросил, глубокий бас вибрировал в такт мурлыканью твари под ним.

Повернул голову к нему.

– На что? На Каю? Я же говорил – она сама пришла. Получила, что хотела. И, надеюсь, осталась довольна. – Игриво щипнул Каю за бок, та взвизгнула. – А если про всё это… – широко взмахнул рукой, очерчивая весь зал, – то я уже ответил. Развитие. Прокачка. От скуки. Пока что.

Свистнул – коротко и мелодично. В ответ из тени выползли ещё два Василиска. Огромные, шириной с полмашины, их чешуя отливала тёплым, матовым блеском. Подползли и мягко, почти нежно, улеглись вокруг, создавая уютный, тёплый «диван» из живых тел. От них исходило глубокое, умиротворяющее тепло, которое проникало глубоко в мышцы, снимая остаточное напряжение и боль после боя.

– Присоединяйтесь, – протянул Алекс, уже вовсю утыкаясь лицом в упругую, тёплую чешую. – Это нереально приятно. Лучше массажа и снотворного вместе взятых.

Кая, не раздумывая, прижалась к нему боком, устроившись поудобнее. Рука легла ему на грудь, и она издала непроизвольный, блаженный вздох, её тело полностью расслабилось: – Кхииияя… Как же хорошо-то…

Йомо, не говоря ни слова, просто перекатился на бок, подложив руку под голову, и почти мгновенно дыхание стало глубоким и ровным. Двухсуточный марафон боем не прошёл даром даже для него.

Тоука несколько минут сидела, поджав ноги, и с недоверчивым видом наблюдала за ними. Но мурлыкающие вибрации, наполнявшие пещеру, были непреодолимы. С неохотным вздохом, наконец, опустилась на чешуйчатый бок ближайшего Василиска. И… расслабилась. Напряжение стало уходить из плеч, спины, скул. Тёплые вибрации, исходившие от живого «ложа», заставляли веки тяжелеть. Даже не заметила, как на лице появилось почти что умиротворённое выражение, а из груди вырвался маленький, почти довольный вздох. Она провела ладонью по чешуе – шершавой, но не колючей, тёплой и живой.

Алекс что-то пробормотал себе под нос, рука бессознательно обняла Каю за талию, и он провалился в сон. Василиск под ним, почуяв, что хозяин уснул, осторожно, с невероятной для его размеров аккуратностью, свернулся кольцом, создавая импровизированный бортик, чтобы Алекс и Кая не скатились на пол во сне.

Тишину пещеры теперь нарушало только мерное, громкое мурлыканье гигантских существ, смешанное с глубоким дыханием спящего Йомо и лёгким, спокойным посапыванием Каи. Тоука лежала на спине, глядя в тёмный свод, и чувствовала, как тёплые вибрации проникают в каждую клеточку тела, залечивая не только физическую усталость, но и те ссадины, что были на душе. Впервые за долгое время чувствовала себя… в безопасности. В странном, необъяснимом, но абсолютном покое.

Глава 10

Ночь. Дверь в «Антейк» открылась с лёгким, почти музыкальным звонком колокольчика, нарушив уютную тишину заведения. Воздух внутри был густым и сложным: горьковатый аромат свежесмолотого кофе смешивался со сладковатым духом старого дерева полок и нежной, обманчиво-аппетитной нотой свежей выпечки – той, что пекли для видимости, для людей, и которую никто из постоянных посетителей никогда не ел.

Атмосфера в кофейне изменилась мгновенно. За стойкой Эйджи, вырисовывавший узор из молока на поверхности латте, замер с кувшинчиком в руке. Его глаза, обычно добрые и немного грустные, расширились, увидев забинтованную с ног до головы фигуру, входящую вслед за Каей. За ними, как мрачные, молчаливые тени, проследовали Йомо и ссутулившаяся, старающаяся стать невидимой Тоука.

Алекс остановился на пороге, его единственный видимый глаз медленно, с преувеличенной театральностью, обвёл помещение – от запылённых книжных полок до стойки с сияющим эспрессо-аппаратом.

– Типичная кофейня, – просипел он сквозь бинты, его голос нарочито громкий и хриплый, будто сквозь гравий. – Знаете, если у Гулей и есть создатель, то у него определённо есть чувство юмора. Пахнет старыми книгами, застарелым раскаянием и благородной тоской. И ещё этим… приторным спокойствием. Это и есть логово местных падших грешников? Исповедальня?

Кая, покраснев от стыда и ярости, ткнула его локтем в ребра. Но ядовитые слова уже повисли в воздухе, густыми и тяжёлыми клубами. Из-за тёмной занавески в глубине зала появилась худощавая, но плотно сбитая фигура Уты. Его обычно насмешливый и спокойный взгляд стал острым, изучающим, словно скальпелем. Он молча сделал шаг вперёд, мягко, но недвусмысленно блокируя проход вглубь помещения.

– Слушай, – голос Уты был обманчиво лёгким, но в нём чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. – А какие тебе девушки нравятся?

Вопрос повис в воздухе, нелепый и провокационный. Алекс повернул к нему голову, его забинтованные плечи приподнялись в подобии пожимания.

– О! – воскликнул он, как будто только и ждал этого. – Мне нравятся добрые девушки! Вот как Тоука, например! – он махнул рукой в сторону смущённо ёжащейся фигуры с фиолетовыми волосами. – Выглядит колко, но внутри – золото! Эти фиолетовые глаза… волосы… эта короткая стрижка, прямо сердце замирает! – Он говорил быстро, тараторя, его жесты были широкими и резкими, он переминался с ноги на ногу, как боксёр на ринге. – А ещё мне нравятся безбашенные психопатки, которые, несмотря на весь сраный мир, не ломаются, а идут и меняют его! Девушки с зелёными волосами, огненными, тёмными… и с сочным персиком, да! – Он сделал выразительный жест рукой, очерчивая в воздухе форму. – А вот яндере – это не моё. Слишком уж напряжно.

Он остановился, чтобы перевести дух, и в наступившей тишине его голос прозвучал вдруг тише, но с холодной, металлической ноткой:

– Знаешь, если скопируешь мою внешность и начнёшь творить пакости под моим именем… обижусь. Каннибал.

– Алекс, о чём ты, в своём уме?! – прошипела Кая, хватая его за забинтованную руку. Её пальцы впились в грубую ткань.

Он повернулся к ней, потом к Уте, его движения стали резкими, почти марионеточными.

– Так вы не знали? Ой, извини, – он приложил ладони к своим забинтованным щекам с притворным ужасом. – Ута, чувак, спросил о моих предпочтениях. Хотел понять мой характер, скопировать внешность, так? Ну, не парься, я не хотел обидеть. Просто если начнутся пакости, и будет вариант, что это ты… ну, ты понял. Клоун. Хи-хи.

Но прежде чем Ута успел парировать, из-за стойки раздался спокойный, бархатный голос, в котором звучала бездна возрастной мудрости и непоколебимого авторитета. Каждый слог был отточен, как лезвие, и обволакивал, как дорогой коньяк.

– Ута. Стой. Эйджи, приготовь наш лучший бленд для гостя. И, пожалуйста, принеси кусочек клубничного торта. Кажется, наш визитёр оценит его… текстуру.

Все взгляды, как по команде, устремились к концу стойки. Там, в старомодном, но удобном кресле-качалке, сидел пожилой мужчина. Йошимура. Он был облачён в безупречно чистый, отглаженный фартук поверх простой хлопковой рубашки. В его руках лежала раскрытая книга, а пальцы с аккуратными, ухоженными ногтями лежали на страницах. Его глаза, скрытые за очками в тонкой металлической оправе, медленно поднялись и устремились на Алекса. Взгляд был не оценивающим, не враждебным. Скорее… глубоко познающим, будто он видел не забинтованную фигуру, а самую её суть, считывая каждую вибрацию её души.

Алекс фыркнул, но под этим всевидящим взглядом его поза потеряла часть нарочитой развязности.

– Старый мудрый Филин, – буркнул он, но уже без прежней агрессии. – От тебя так и веет вековой пылью и тайнами. Прямо позови скорую, а то щас усну.

Йошимура мягко, почти невесомо улыбнулся, отложив книгу на маленький столик рядом. Золотистый свет лампы отразился в его стёклах, скрывая выражение глаз.

– Меня зовут Йошимура. Я основатель этого скромного заведения. А ты, должно быть, тот самый одноглазый шторм, что пронёсся над тихим лесом и перевернул в нём всё с ног на голову. – Он сделал лёгкий, изящный жест рукой, приглашая подойти ближе. Его движения были экономными и точными. – Присаживайся. И расскажи, что привело тебя в нашу… «исповедальню», как ты так колко выразился. Хо-хо-хо.

Последний звук, его мягкий, старческий смешок, был полон незлобивой иронии. Алекс, слегка опешивший от такого приёма, после короткой паузы плюхнулся на указанный стул. Его бинты зашуршали о ткань сиденья. Он сгорбился, положив локти на колени, и его голубой глаз устремился на Йошимуру с новым, более серьёзным интересом.

– Легенды, – выпалил он, снимая напряжение. – Я, старик Йоши, слышал байки. Что в 24-м районе, сто лет назад, один одноглазый король баловался. Хочу его городок откопать. Отстроить заново. Мне скучно, и будет интересно отремонтировать его, – он развёл руками, и бинты на его плечах натянулись. – Мне от этого ни жарко ни холодно, но мне чертовски скучно! А Кая, – он кивнул в её сторону, не глядя, – сказала, хочет познакомить меня со своим… стариком. Зять, значит, явился с повинной. Ну, или как там это у вас называется.

Он замолчал, и в тишине было слышно лишь тихое шипение эспрессо-машины и сдавленное дыхание Тоуки. Все ждали, что скажет Йошимура. Старый гуль медленно снял очки, протёр их краем фартука и водрузил обратно на переносицу. Его взгляд стал ещё пронзительнее.

– Одноглазый король… – произнёс он задумчиво, и в его голосе зазвучали отголоски давно забытых историй. – Это имя не произносили давным-давно. Ты роешься не в той земле, дитя. Ты ищешь не просто город. Ты ищешь могилу. И на могилах, как известно, строят не королевства, а склепы. Ты уверен, что готов разбудить то, что спит под этими камнями?

Кая, алая до кончиков ушей от его предыдущего заявления, подскочила к нему и стукнула кулаком по макушке с таким звонким тук-ом, что даже Эйджи за стойкой вздрогнул.

– А-ай! – фальшиво вскрикнул Алекс, потирая голову.

– Он не мой «старик»! – прошипела она ему прямо в ухо, её шёпот был обжигающе горячим и яростным. Её зелёные глаза метали молнии.

Алекс перехватил её взгляд, его единственный видимый глаз сузился с насмешливым блеском.

– Ааа, так он твой… дедушка? – он нарочито громко сделал ударение на последнем слове, заставляя Каю аж подпрыгнуть. – Ладно, но это вроде ничего не меняет, разве нет? Всё равно знакомлюсь с семьёй!

Кая издала звук, средний между рычанием и стоном. Её рука молниеносно метнулась вперёд и обхватила его горло в стальной захват – не смертельный, но унизительно плотный. Бинты на его шее сжались.

– Чё, он твоя бабушка, что ли?! – хрипло выдавил Алекс, не пытаясь даже высвободиться, а лишь с преувеличенным страданием закатывая глаз. – Кая, я же говорю, сейчас не время для твоих садо-мазо любовных игр! Иди уже попей кофе, успокой нервишки!

По залу прокатилась волна сдавленного смешка. Даже угрюмый Ута фыркнул, быстро прикрыв рот рукой. Кая, пылая от стыда и ярости, с силой оттолкнула его от себя и, громко фыркнув, маршем направилась за стойку, с грохотом хватая кофейные чашки. Её уши были пунцовыми.

– Миленько краснеешь, Каячка, – бросил ей вдогонку Алекс, провожая её взглядом.

Йошимура наблюдал за этой буффонадой с мягкой, неизменной улыбкой, но его глаза за стёклами очков были серьёзны. Он дождался, пока страсти чуть улягутся.

– Я не хочу быть тем, кто проводит тебя туда, – сказал он тихо, но так, что каждый звук был отчётливо слышен. – Там опасно. Даже для тебя.

Алекс махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Ну ладно, сам отыщу. Не велика хитрость. – Он потянулся к тарелке с клубничным тортом, который поставил перед ним Эйджи, схватил целый кусок и, не используя вилку, затолкал его себе в рот под повязку. – М-можно не церемониться, – пробормотал он с набитым ртом, крошки летели на стол. – Я не буду особо буянить в этом городе слепых овощей. Чёрт!

Он сглотнул и обвёл всех взглядом, его голос снова стал громким и насмешливым.

– Чё вы все такие серьёзные и грустные, а? Может, вы фанаты эмо? – Он вскочил со стула и принялся декламировать с пафосом, размахивая руками: – «Сентябрь горит!! Убийца плачет!!» Не, но вы прям близко к этому! Я просто хочу попасть в этот чёртов могильник и перестроить его! Сделать не местом для наращивания силы, как прошлый «Гуляш», а… местом, где можно будет повеселиться! Понимаете? Веселья! Ха-ха-ха! Надеюсь, реализую это в ближайшее время!

Йошимура покачал головой, его пальцы сложились домиком.

– Ты не собираешься биться направо и налево, это немного странно. Обычно молодёжь рвётся в бой и дерётся со всеми подряд, – его взгляд скользнул по Уте и Йомо.

– Ну, у меня нету мотивации кому-то мстить, – пожал Алекс забинтованными плечами. – Или я не хочу наводить опасный хаос ради веселья. Есть идеи получше.

– Хм. Слишком умён или хорошо информирован, – заметил Йошимура, бросив взгляд на Каю в немом вопросе. Та отрицательно качнула головой. – Не хочешь присоединиться к Антейку?

– Не хочу, – ответил Алекс без раздумий. – Я одиночка. До мозга костей, по крайней мере, я так думаю. Но я могу быть… дружелюбной нейтральной стороной. Соседом.

– Хм, а почему? – настаивал старик, его взгляд стал ещё более проникающим. – Вижу, ты более-менее сдружился с частью Антейку. Особенно с Каей.

Алекс задумался на секунду, его палец в бинте постукивал по столу.

– Ты мне нравишься, старик. Но обычно такая… доброта у гулей означает, что в прошлом ты был не самым чистым человеком. Несущие к праведному пути обычно становятся на него из-за собственных деяний. И следят, чтобы их окружение не совершало тех же грехов. Их собственные грехи не дают покоя.

Он резко встал, отодвинув стул с громким скрежетом.

– Ну, спасибо за гостеприимство, Йоши! – он кивнул старому гулю. – Каячка, не забудь про… тест на карапузов! – крикнул он в сторону стойки, откуда в ответ полетела в него барная ложка. – Ута, чувак, не буянь. Эйджи, спасибо за кофе и… текстурный тортик! – Он повернулся к Тоуке, которая смотрела на него, словно на инопланетянина. – Тоука… извини за всё. И помни: добрыми быть могут себе позволить только по-настоящему сильные. Развивай силу. Она тебе понадобится.

Он направился к выходу. У двери, как неприступная скала, стоял Йомо. Его массивная фитура загораживала проход. Алекс остановился перед ним, задрал голову, чтобы встретиться с его взглядом, и вдруг… протянул ему сжатый в кулак кулак, затянутый в тёмный бинт.

Несколько секунд в воздухе висела напряжённая пауза. Йомо смотрел на этот кулак с каменным лицом. Потом, медленно, почти нерешительно, он поднял свою огромную, иссечённую шрамами руку и так же, коротко и чётко, ударил своим кулаком по кулаку Алекса. Глухой, твёрдый звук – тук – прозвучал как самая странная и искренняя форма братания.

– Спасибо, – сказал Алекс, и в его голосе впервые за весь вечер не было ни насмешки, ни клоунады. – За обучение. Это было… познавательно.

Он развернулся, толкнул дверь, и ночь поглотила его забинтованную фигуру. Колокольчик над дверью прозвенел на прощание особенно громко.

В кофейне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением паромашины и тяжёлым дыханием Каи, которая сжала столешницу так, что костяшки её пальцев побелели.

– Кая, – тихо произнёс Йошимура, не поднимая глаз от своих сложенных рук. – Ты точно ничего не рассказывала ему про нас? Про наше прошлое?

– Нет! – выдохнула она, всё ещё красная от ярости и смущения. – Он даже не спрашивал! Мы были… всё время заняты.

Йошимура медленно снял очки и снова принялся их протирать, его лицо было серьёзным и озабоченным.

– Тогда откуда он столько знает? Это… очень странно. Очень.

Его взгляд устремился на дверь, за которой растворился одноглазый шторм, несущий с собой столько вопросов, сколько и разрушений. Тишина в «Антейке» стала густой и тяжёлой, полной невысказанных мыслей и тревожных предчувствий.

Глава 11

Несколько дней Алекс напоминал паука, плетущего незримую паутину над Токио. Малые «Василиски» – размером с ужа – расползлись по канализациям, вентиляцион шахтам, чердакам и подворотням. Сидел на крыше небоскрёба, закрыв глаза, пока в сознании вспыхивали тысячи картинок, звуков и запахов, передаваемых его тварями. Живая, дышащая карта города, пронизанная его волей. Так-так, вот тут патруль CCG, а здесь пьяные сарариманы дерутся, а тут… ого, в ломбарде в двух кварталах движение, всплеск адреналина – грабёж? Интересненько. Любопытство перевесило.

Спустившись вниз, в переулок, пахнущий остывшим асфальтом и жареной лапшой из соседней забегаловки, практически наткнулся на трёх нервных грабителей, выбегающих из дверей ломбарда с набитыми сумками. Увидев забинтованную фигуру, они замерли на секунду, а затем один из них, с перекошенным от адреналина лицом, рванул на него с ножом.

– Отвали, урод! – просипел он.

Даже не сменил позу. Рука в бинтах метнулась вперёд со скоростью кобры. Тык! – костяшки пальцев встретились с подбородком нападавшего с глухим костяным щелчком. Тот рухнул как подкошенный. Двое других замерли в ступоре. Вздохнул, сделал два небрежных шага, и локти с коленями поработали ещё быстрее. Хруст-шмяк. Через секунду все трое лежали без сознания. Поднял их сумку, заглянул внутрь. Пачки долларов, иены, немного ювелирки. Деньги сунул в рюкзак, драгоценности швырнул обратно в ломбард. Грабителей связал их же ремнями и оставил рядом с полицейской будкой, словно вынес мусор. Пусть разбираются.

С деньгами в кармане направился в большой магазин электроники. Забинтованная фигура вызывала шепотки и взгляды, но игнорировал их, сосредоточенно выбирая самый дорогой телефон, мощные наушники и портативную колонку. Расплатился наличными, не глядя на счёт, разорвал упаковки и вышел на улицу, тут же надев наушники.

Ночь окутала Токио неоновым покрывалом. Шёл по улицам, наслаждаясь прохладным ветерком и музыкой, льющейся прямо в мозг. Живое противоречие: забинтованное тело, очерчивающее каждую стальную мышцу, говорило об опасности, а в руках небрежно держал яркий фруктовый коктейль с зонтиком, потягивая его через трубочку. Прохожие оборачивались, кто-то смелел и просил сфоткаться.

– Сто баксов, – хрипел, не снимая наушников. – Наличкой. Без скидок.

И, к удивлению, находились желающие. Позировал с каменным лицом, загребая купюры.

Ноги сами принесли к огромному комплексу, где шёл «Игрофест». Грохот басов, крики счастливых gamers, ароматы попкорна и сладкой ваты. Вошёл внутрь, как в свою стихию. И тут нос уловил другой запах. Слабый, но unmistakable. Смесь чернил, старой бумаги, одиночества… и чего-то ещё, глубоко скрытого, хищного. Похожего на его собственный. Она здесь.

Двинулся против толпы, как акула, чувствующая кровь. В крыле, отведённом под издателей, увидел её. Невысокую, всего 151 см, девушку с зелёными, как лесная трава, волосами, собранными в небрежный пучок, и такими же зелёными, огромными и внимательными глазами. Скромно одета – простой свитер, юбка до колен, – подписывала книги, иногда поднимая взгляд на фанатов с лёгкой, отстранённой улыбкой. Такацуки Сен. Одноглазая, как и он.

Подходить сразу? Нет. Глупо. Надо, чтобы охота началась. Чтобы она его захотела.

Взгляд упал на сцену с караоке. Огромный баннер гласил: «Спой на весь Игрофест! Всего 1000$!». Ухмыльнулся. Преград не существовало.

Через пять минут уже стоял за кулисами, отсчитывая пачку хрустящих купюр неутомимому организатору. Ещё через минуту – на сцене. Яркий свет софитов ударил в лицо, на огромных экранах по всему комплексу возникла забинтованная фигура. Толпа загудела от удивления.

Взял микрофон. Первые ноты знакомого вступления зазвучали в колонках. Закрыл глаза и начал. Голос с первой же ноты был низким, надтреснутым и полным горькой ярости.

(Куплет 1)

Проснулся в мире, полном отвращения,

Где каждый шаг – преодоление.

Холодный камень прилип к щеке,

И демон шепчет тебе на ухо…

Пел не просто слова. Он выплёскивал на сцену всю свою боль. Тот самый холодный камень под щекой в первой подворотне. Тот ужас при виде красного глаза в луже.

(Распевка)

Я шёл по краю, теряя границы,

В кровавой луже увидел свои зрачки.

И в этом ужасе, в кромешной тьме

Я понял, что этот монстр – во мне.

Голос сорвался на хриплый шёпот на последней строчке, и в зале наступила мёртвая тишина, пробитая насквозь этим признанием. Он видел эти глаза. Он помнил этот ужас.

(Припев)

И вот я здесь! Вся моя суть – в выживании!

Я не тот мальчишка, что дрожал в темноте!

Мои когти и крылья – мои завоевания!

И ты больше не причинишь мне боли!

О нет, не причинишь!

Теперь я сильный! Я знаю, я жив!

Голос набрал силу, мощь, превратился в чистый стальной клинок, пронзающий тишину. Он кричал эту правду в лицо всем, кто слышал.

(Куплет 2)

Я прошёл сквозь голод, боль и сомнения,

Без колебаний принял своё призвание.

Пусть за спиной осталась ложь,

Я больше не трону эту правду!

(Распевка)

И я не сдамся, я буду бороться,

Мне нечего терять, негде прятаться!

Мои когти и крылья – цена выживания!

Я больше не прошу у судьбы прощения!

(Припев)

И вот я здесь! Вся моя суть – в выживании!

Я не тот пацан, что дрожал в темноте!

Мои когти и крылья – мои завоевания!

И ты больше не причинишь мне боли!

О нет, не причинишь!

Теперь я сильный! Я знаю, я жив!

(Переход)

И пусть весь мир кричит: «Сгинь!»

Мой шаг тяжел, мой взор не угас.

Я поднимаюсь с колен, и мой единственный выход – один!

(Затухающий припев)

Вся моя суть – в выживании…

Я не дрожал в темноте…

Мои когти… мои крылья…

Ты не причинишь мне боли…

Нет, не причинишь…

Я сильный…

Я жив…

Последние слова он почти прошептал, в голосе звенела не просто бравада, а выстраданная, горькая правда. Стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась под бинтами. На мгновение в зале воцарилась оглушительная тишина, а затем взорвалась оглушительными аплодисментами и свистом. Он тронул какие-то струны в душах даже ничего не понимающих людей.

Опустил микрофон, единственный глаз сверкнул.

– Вот так надо петь, сууучки! – бросил в зал с наглой ухмылкой, мгновенно смывая всей пронзительность момента.

Спрыгнул со сцены, прошёл к стойке бариста, взял недопитый коктейль и сделал большой глоток через трубочку, как ни в чём не бывало. А затем растворился в толпе, не оглядываясь.

Но чувствовал её взгляд. Тот самый, зелёный и цепкий, как когти. Такацуки Сен уже не подписывала книги. Стояла, вцепившись пальцами в столешницу своего стола, глаза бешено сканировали толпу, выискивая его. Уловил лёгкий, возбуждённый всплеск её запаха – любопытство, интерес, охотничье волнение.

Улыбнулся себе под бинты. Охота началась. Специально двигался так, чтобы мелькать у неё на periphery зрения, то появляясь в проходе между стендами, то исчезая за спинами людей, постоянно держась на расстоянии, подогревая её интерес. Вёл её, загадочная и неотразимая приманка, и она, знаменитая писательница, одержимая тайнами, уже не могла сопротивляться желанию эту тайну разгадать.

Устроился за угловым столиком в заведении, пахнущем жареным мясом, сыром и картофелем фри. Воздух гудел от смеси голосов, шипения фритюра, звона посуды и приглушенной музыки. Где-то за спиной смеялась компания подростков, а с другого конца зала донёсся тонкий голосок:

– Мама, смотри, какой большой странный дядя в тёмных бинтах, он болеет?

– Тс-с-с, не показывай пальцем, это невежливо, – зашептала мать в ответ.

Перед ним высилась гора подносов, заваленных бургерами, картошкой и стаканами с колой. Снял наушники, и теперь единственный голубой глаз с наслаждением следил за тем, как методично уничтожает «Тройной бекон-чиз-делюкс», держа его в обеих забинтованных руках.

Именно в этот момент к столику подошла она. Невысокая, всего 151 см, в простом свитере и юбке, с зелёными волосами, собранными в небрежный пучок. Большие, бездонные зелёные глаза смотрели на него с холодным, изучающим интересом. Воздух вокруг неё пах старыми книгами, чернилами и чем-то неуловимо острым, хищным.

Не отрываясь от бургера, медленно поднял на неё взгляд. Крошка сыра застряла на бинте возле рта. Доел кусок, неспешно проглотил, облизал губы и затем расплылся в широкой, игривой ухмылке.

– Ну-ну-ну, – протянул хрипло и бархатисто после недавнего пения. – Что за неряшливое, но от того не менее прекрасное создание почтило мою скромную трапезу своим присутствием?

Театральным жестом обвёл ладонью свою гору еды.

– Уверен, в тот миг, когда ты появилась на свет, минимум два существа пребывали в океане беспредельного счастья, лицезря такую прелесть. – Откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Бинты на торсе натянулись, подчёркивая рельеф мышц. – Уж будь добра, не заставляй меня наслаждаться этим пиршеством в одиночестве. Составь компанию. Присаживайся. Меня, кстати, Алекс зовут.

Такацуки Сен не моргнув глазом выдержала этот поток напыщенной лести. Лицо оставалось маской спокойного любопытства, но в глубине зелёных глаз вспыхнула искорка азарта – как у учёного, нашедшего редкий экземпляр.

– Лесть – это мило, но бесполезно, – произнесла тихим, ровным голосом. Скользнула на стул напротив, складывая маленькие руки на столе. Движения экономными и точными. – Ты пел. И ты не просто пел. Ты… выл. Выплёскивал наружу то, что обычно скрыто за семью печатями. Это было весьма… показательно.

Громко хрустнул картошкой фри, смотря на неё.

– А ты наблюдательна. Мне нравится. Звать-то тебя как, очаровательная незнакомка с глазами цвета ядовитого плюща?

– Сен, – ответила просто, не отводя взгляда. – Ты не из обычных. Твоя аура… она кричащая. И эти бинты… – взгляд скользнул по замотанным рукам, – они не скрывают запах. Они его… концентрируют. Ты пахнешь озоном после грозы, гранитом и… пустотой. Очень необычное сочетание.

Рассмеялся, низко и горлово.

– О, мне льстит, что мой аромат так привлёк твоё внимание. Может, закажем тебе чего-нибудь? Бургер? Сендвич с кровяной колбасой? – поднял бровю, вкладывая в слова намёк.

Сен слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к отзвукам его голоса.

– Я уже ела. Спасибо. Мне интереснее твоя история. Тот, кто поёт такие песни, либо величайший лгун, либо прошёл через ад. Ты не похож на лгуна. Твоя боль… она была слишком… вкусной.

Сказала это абсолютно спокойно, как констатацию факта. Замер на секунду, ухмылка сползла, обнажив на мгновение что-то настоящее, усталое и острое глубоко внутри. Отпил большой глоток колы, и лёд зазвенел о стакан.

– Всякая история имеет свою цену, фрейлейн Сен, – сказал, и голос потерял наигранную весёлость, став тише и серьёзнее. – Ты готова её заплатить? Или ты просто коллекционируешь чужие трагедии для своих будущих бестселлеров?

Зелёные глаза Сен вспыхнули холодным огнём.

– Я коллекционирую истину. Подлинность. А ты… ты ходячая загадка, завёрнутая в клубок противоречий. И да, – сделала паузу, и на губах дрогнул подобие улыбки, – я готова заплатить. Ответом на ответ. Историей на историю. Это честно.

Выдержала его взгляд без колебаний. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными вопросами и взаимным узнаванием двух хищников, учуявших друг друга.

Медленно протянул через стол руку в бинтах, предлагая сперва рукопожатие, а потом, снова расплывшись в ухмылке, поднял её, чтобы с преувеличенным галантным видом поцеловать костяшки.

– Что ж, мисс Сен, – произнёс, губы чуть коснулись её кожи, и почувствовал, как она едва заметно вздрогнула, – похоже, наше знакомство обещает быть… чрезвычайно увлекательным. Приятного аппетита. Вернее… наслаждения беседой.

Откинулся на спинку пластикового стула, запустив пальцы в свои бело-чёрные волосы. Издал короткий, сухой смешок.

– Ну, моя история не такая уж и трагичная, как можно было подумать, – начал, разминая шею. – Хотя, чёрт возьми, я и не помню всего. Уверен, что твоя, Сен-тян, была куда… колоритнее. – Бросил на неё быстрый оценивающий взгляд.

Вздохнул, и взгляд стал отсутствующим, уставившись в пространство над её головой.

– В общем… Я проснулся. Где-то… три, может, шесть месяцев назад. – Неопределённо махнул рукой. – В подворотне. Холодный, липкий камень под щекой. Вонь помоев, крови и чего-то ещё, сладковато-кислого. Я не понимал… вообще ничего. Где я? Что это за место? Какой это город? – Пальцы нервно забарабанили по столу. – Тело было… чужим. Костлявым, слабым. Я еле дополз до какого-то недостроя, на пятый этаж. Думал, спрятаться, прийти в себя…

Замолчал, взгляд резко помутнел. Сглотнул, и кадык заметно дрогнул под бинтами. Бинты на предплечьях на мгновение едва заметно шевельнулись, словно под ними что-то живое напряглось, вспоминая тот ужас.

– А потом… слышу внизу звуки. Девушка. Плачет. И мужчина… хриплый, пьяный. Я подумал – маньяк, насильник. Решил… не знаю, maybe кинуть в него камень. – Голос стал тише, хриплее. – Но это был не маньяк. Это был Гуль. И он… он не насиловал её. Он её ел. Прямо заживо. Звук… этот чавкающий, мокрый звук… хруст… – Сжал кулаки так, что бинты натянулись до предела. – А потом он посмотрел вверх. Его глаза… чёрные склеры, красные зрачки. Как у демона. И я… я посмотрел на своё отражение в луже. И увидел… два глаза. Один – мой, голубой. Испуганный. Другой… такой же, как у него. Чёрный. Красный. Я просидел там, в оцепенении, до самого утра.

Резко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и с силой потёр лицо ладонью.

– Дальше… попытка сбежать в лес. Погоня с копами… пули, которые больно било, но не убивали. Потом… встреча. – На губах появилась слабая улыбка. – Огненная красавица. Мерида, вроде бы. Какая-то аристократка, может, ты её слышала. Аппетитная, скажу я тебе. Во всех смыслах. И два бугая, что на неё напали. Я… я их убил. А мои кагуне… эти гидры… они их просто… сожрали. – Посмотрел на свои руки. – Девушка в ужасе, а я… я просто рухнул на спину и начал орать и смеяться одновременно. Истерика, блять. А потом… попросил у неё жвачку. Представляешь? Жвачку! – Фыркнул, и в смехе прозвучала отголоска того самого безумия. – Ну, слово за слово… отвёл её домой.

Сделал глоток колы, лёд громко зазвенел о стакан.

– С новыми силами добрался до леса. Месяц… питался всем, что попадалось. Ягодами, рыбой… и да, смертниками. Не горжусь, но что поделать? – Голос стал плоским, без эмоций. – А потом… эксперименты. С кагуне. Я понял, что могу не просто махать ими, как дубиной. Я могу… отделить их. Дать им кусочек сознания. Примитивного, как у муравьёв, но своего. Так я стал их… штамповать. Создал рабочих. Строителей. «Василисков». – При этих словах глаз загорелся странной, почти отеческой гордостью.

– Потом знакомство с местными гулями. С кирпичом и фиалкой… – кивнул в сторону. – А после… одна особа, которая любила подглядывать. Напала на меня . – Хмыкнул. – Причина? Заиметь от меня детей. Ну, логично, – развёл руками, – рождённые одноглазые, в теории, могут есть всё. Неделя… любви. Заметил что у гулей что испытывают к противоположному полу симпатию есть особенность нежно кусать похоже я тоже имею эту особенность – Произнёс это с улыбкой, но в глазах промелькнула искренняя нежность. – Помощь в… «усовершенствовании» фиалки. Драка с кирпичом… и та-дам! Я тут. – Широко раскинул руки. – А всё, что было до этого момента, в этом мире… пустота. Белый шум. Иногда обрывки, как сны. Но не больше.

Закончил и устало выдохнул, облокачиваясь на стол. История висела в воздухе между ними – грубая, пахнущая кровью, потом и безумием, но на удивление… искренняя.

Сен слушала, не шелохнувшись. Зелёные глаза, казалось, впитывали каждое слово, каждый жест, каждый оттенок его голоса. Когда он закончил, несколько секунд молчала, а затем губы сложились в едва заметную, но однозначно заинтересованную улыбку.

– Ваша искренность столь же оглушительна, сколь и наиграна, Алекс-сан. Вы кричите правду так, будто боитесь, что её не услышат под слоем клоунады. Это… трогательно. А пустой шум… – тихо повторила, как бы пробуя слова на вкус. – Иногда именно в тишине скрываются самые громкие истины. Спасибо, Алекс. Это было… невероятно питательно.

Размял плечи, и бинты на спине тихо зашуршали. Лениво отпил из стакана.

– Ну, я бы не сказал, что это прям уж такая эпичная сага, – провёл рукой по лицу. – Просто… чертовски странный день, растянувшийся на месяцы.

Сен сидела неподвижно, её зелёные глаза сканировали каждую микро-реакцию.

– Что ты делаешь сейчас, в общем? – голос был тихим, но пронзительным.

Откинулся на спинку стула, закинув ногу на колено. Взгляд стал немного отстранённым.

– Ищу один… специфический район. Двадцать четвёртый. – Сделал паузу. – А конкретнее – то, что от него осталось. Легендарный город гулей. Подземелья, тоннели… царство, построенное одним одноглазым, как и мы с тобой. – Вращательным движением пальца указал на её глаз, а потом на свой. – Хочу откопать это место. Не в буквальном смысле. Восстановить. Отстроить заново.

Фыркнул, и ухмылка вернулась, но с меньшей бравадой.

– Сделать его не логовом для выживания, не мрачным ульем, полным страха и голода. А… местом, где наши сородичи смогут хоть на секунду почувствовать себя не монстрами, а… – запнулся, ища нужное слово, – просто собой. Немного счастливее. Немного свободнее. Наверное, пока что как-то так. – Развёл руками. – Особо грандиозных целей у меня нет. Просто… наведи порядок в своём углу. Или под ним, в данном случае.

Умолк, позволив словам повиснуть в воздухе.

Сен не шевелилась, но поза стала чуть менее закрытой.

– Город гулей… – произнесла словно заклинание. – Интересная цель. Утопичная. Практически невозможная. – Сделала паузу. – CCG стёрли его с лица земли не просто так. Они не потерпят его возрождения. Это будет объявление войны.

– Войну они уже объявили, – парировал, голос внезапно стал твёрдым и низким. – Просто не все ещё это осознали. Я не собираюсь вывешивать знамёна и кричать «на атаку!». Я просто… построю место. Сильное. Независимое. А что с ним делать дальше – решат те, кто придёт. Если, конечно, найдут.

Посмотрел на неё прямо, и в единственном глазе горел странный огонь.

– А ты, Сен-тян? – спросил, тон снова стал лёгким. – Только не говори, что вся твоя жизнь – это писать книжки и наблюдать за такими чудаками, как я, со стороны. У тебя же тоже должны быть… планы на этот сюрреалистичный мир.

Откинулся назад, и стул тихо заскрипел. Шум бургерной отступил, создавая вокруг их столика небольшой островок напряжённой тишины.

Внезапно махнул рукой, словно отмахиваясь от собственной серьёзности.

– А, хотя ладно! – воскликнул. – Это всё не моё дело, лезть в чужие планы. Слишком много negativity. – С отвращением поморщился.

Перевёл взгляд на Сен, и единственный голубой глаз сверкнул озорно-наглым огоньком.

– Может, тогда составите мне компанию в более… приятном начинании, Сен-тян? – нарочито растянул её имя. – Что скажете насчёт свидания? Например, на шоппинг? – Указал большим пальцем через плечо. – Или на дурацкие аттракционы, где можно выиграть плюшевого демона? Или… – понизил голос, – мы можем просто остаться здесь, заказать ещё по гигантскому бургеру и устроить соревнование, кто быстрее справится. С учётом наших… общих особенностей, – многозначительно поднял бровь, – это будет эпичная битва титанов.

Говорил быстро, эмоционально, жесты широкими и немного неловкими. Видел, как зрачки Сен слегка расширились. Её дыхание стало чуть более слышным, а на бледные щёки выступил лёгкий румянец.

– Свидание? – повторила, и в ровном голосе появилась насмешливая нотка. – Выбирать между плюшевым демоном и соревнованием по поеданию бургеров… Это самый странный выбор, который мне предлагали.

Посмотрела на него прямо, и в зелёных глазах заплясали искорки интереса.

– Вы странный человек, Алекс. Очень странный. И безрассудный. – Сделала паузу. – Но… почему бы и нет? Бургеры. Это… безопасно. И показательно. – Кивнула в сторону прилавка. – Я принимаю ваш вызов. Но готовьтесь к поражению. Мои челюсти куда сильнее, чем кажутся.

Сказала это с лёгкой улыбкой, но с стальной уверенностью. В ответ расплылся в самой широкой ухмылке.

– Вот это по-нашему! – хлопнул ладонью по столу. – Эй, повар! – крикнул, оборачиваясь к стойке. – Дайте-ка нам ещё два ваших самых больших бургера! И две порции картошки! Сегодня мы тут устроим гастрономический апокалипсис!

Повернулся обратно к Сен, глаз сиял азартом.

– Ну, мисс Писательница, готовьтесь. Это будет свидание, которое войдёт в историю.

Воздух между ними переменился. От напряжённого обмена историями наполнился чем-то новым – странным, но живым.

Не заставил себя ждать. Едва официант поставил на стол два исполинских бургера, уже потер руки в предвкушении.

– Ну что, Сен-тян, – голос прозвучал как вызов, – правила простые: кто чище обглодает кость – тот и победил. Готовность?

Сен лишь молча кивнула, зелёные глаза сузились в подобие улыбки. Сняла свитер, закатала рукава.

– На старт… внимание… марш! – Впился зубами в бургер с энтузиазмом.

Но Сен не отставала. Движения не такими дикими, но невероятно точными. Не откусывала – «срезала» аккуратные куски, челюсти работали с неестественной скоростью. Ни единой лишней крошки.

Алекс быстро покрылся пятнами от соуса. Чавкал, рычал от удовольствия.

– О да! – выдохнул с набитым ртом. – Я вижу, ты не промах! Где ты этому научилась?

Сен, не прерываясь, лишь подняла на него взгляд.

– У меня была… практика, – ответила загадочно. – Когда твоя единственная отдушина – это еда, которую ты можешь есть без последствий… начинаешь ценить сам процесс.

Закончили почти одновременно. Швырнул на тарелку последний кусок булки. Сен аккуратно положила остатки. На её стороне стола – идеальный порядок. На его – как после урагана.

– Ничья! – объявил, тыча пальцем в её чистую тарелку. – Хотя… по очкам за стиль, побеждаешь ты. Чёрт, ты ешь так, будто собираешься написать об этом критическую статью.

– Возможно, и напишу, – парировала Сен. – «Гастрономические привычки загадочных незнакомцев». Это могло бы стать бестселлером.

Рассмеялся – громко, искренне.

– Ну что ж, – сказал, откидываясь на спинку стула, – я предлагаю продолжить. Куда дальше, мисс Писательница? На аттракционы? Или… – понизил голос, – может, прогуляемся по менее людным местам? Безлюдные крыши – лучшие смотровые площадки. И там можно поговорить… без лишних ушей.

Посмотрел на неё с вызовом, но и с долей искреннего предложения.

Идиллию прервал резкий рингтон из кармана Сен. Вздрогнула едва заметно. Лицо снова стало маской. Ответила коротко, односложно.

– Мне нужно идти, – сказала, отключая звонок. – Я задержалась здесь. Свидание… не может быть продолжено.

Не произнёс ни звука, но всё тело поникло. Плечи опустились, спина сгорбилась. Просто сидел, уставившись в остатки бургера.

Сен молча встала. Движения чёткими и экономичными.

– Спасибо за… всё, – произнесла формально, делая шаг от столика.

Сделала ещё два шага. И тут сорвался с места.

Движение было стремительным и бесшумным. Догнал её за пару шагов, и рука в бинтах мягко обхватила запястье.

Сен замерла. Вся фигура мгновенно напряглась. Резко обернулась, ожидая атаки.

И увидела… его, стоящего на одном колене. Держал её руку с нежностью.

– Мне… – голос прозвучал приглушённо, но ясно, – …было невероятно приятно провести это время с вами, леди Сен.

И прежде чем успела что-либо понять, его губы коснулись её костяшек. Поцелуй был лёгким, почти воздушным.

А затем… повернул её ладонь, прижался к ней щекой. Потом… губы разомкнулись, и он нежно укусил указательный и средний палец.

Не укус боли или агрессии. Что-то среднее между лаской, проверкой и клеймом.

Сен застыла. Шум бургерной, смех, звон посуды – всё это утонуло в оглушительном гуле её собственной крови в висках. Мысленный вихрь пронёсся в голове: безумец… трогательный… опасно… мой? Его губы обожгли кожу не болью, а странным, щемящим признанием. Кровь прилила к её щекам, а пальцы непроизвольно сжались, сохраняя тепло его прикосновения. Это было так… по-гульски. Так интимно, что перехватило дыхание.

Алекс медленно поднялся, отпустил её руку. Единственный глаз смотрел с смесью безумия, нежности и вызова. Ничего не сказал. Просто кивнул, развернулся и пошёл прочь.

Оставил её одну посреди шумного зала – сражённую, смущённую до глубины души и с пальцами, что всё ещё чувствовали призрачное тепло его укуса.

Глава 12

Тишина в квартире всегда была самым надежным убежищем. Воздух, плотный от запаха старой бумаги, чернил и несвежего чая в чашке. Но сегодня тишина звенела по-другому. Она была густой, насыщенной чужим эхом, будто в комнате незримо присутствовал кто-то третий.

Застыла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Пальцы. Указательный и средний пульсировали, навязчиво напоминая о себе. Челюсти непроизвольно свело в ответном жесте, который пришлось с усилием сдерживать. Кагуне под кожей на мгновение отозвался лёгким, едва заметным движением – инстинктивный отклик на зов сородича. Не болью. Нет. Это было… ощущение. Тепло, шершавость тех damn бинтов и… давление. Лёгкое, почти невесомое, но меткое давление зубов. Как клеймо, поставленное не на кожу, а прямиком в нервную систему.

Он укусил.

Мысль, настолько абсурдная, что холодный, отточенный как лезвие разум на мгновение отказался её обрабатывать. Та, что прошла через ад 24-го района, видела и творила вещи, ломающие психику… была приведена в полный ступор неагрессивным укусом.

Медленно подняла руку перед лицом, разглядывая пальцы при тусклом свете настольной лампы. Ни царапины. Ни следа. Но плоть помнила. Нервные окончания яростно сигнализировали о нарушении личного пространства, о странном, животном жесте, который не был ни атакой, ни лаской, а чем-то третьим, совершенно незнакомым.

Сердце, на секунду замершее, принялось биться с глухой, частой дробью, отдаваясь в висках. Тук-тук-тук. Будто пыталось вырваться из клетки и demandить ответа.

Воспоминание всплыло само собой, обжигающе яркое: «Заметил, что у гулей, что испытывают к противоположному полу симпатию, есть особенность нежно кусать, похоже, я тоже имею эту особенность.»

Резко развернулась, смахнув со стола стопку черновиков. Бумаги разлетелись по полу белыми птицами. Нужно было писать. Сейчас же. Единственный способ упорядочить хаос внутри.

Рухнула в кресло, схватила перо, и слова понеслись на бумагу с яростной, почти истеричной скоростью. Чернила брызгали на пергамент.

«Он пах озоном и одиночеством. Говорил громко, жестикулировал, как марионетка, но в глазах… в одном единственном глазу… была бездонная, древняя усталость. И боль. Выстраданная, выкрикнутая в песне боль. Он ест, как зверь, но в его ухмылке читается ребёнок, который не понимает, почему мир такой жестокий.

Он ищет город мёртвых, чтобы построить для живых утопию. Глупец. Безумец. Наивный идеалист, закованный в стальные мускулы и бинты.

…И он укусил. Не чтобы причинить боль. Не чтобы пометить добычу. Как… проверка. Как вопрос. «Ты такая же? Ты чувствуешь это?»

Ответа нет. И это бесит.»

Перо дрогнуло в руке, выскользнуло из пальцев и с лёгким стуком покатилось по столу. Рефлексии было недостаточно. Требовалось действие. Четкое, ясное, стремительное.

Поднялась и двинулась вглубь квартиры, в потайную комнату. Движения стали резкими, экономичными, лишёнными малейшей женственности. Спала личина Такацуки Сен, писательницы. Наступало время X.

Бинты. Длинные, стерильные полосы. Оборачивала ими тело с ритуальной точностью, стирая изгибы, создавая новый, угловатый, детский силуэт. Каждый виток – отречение от себя. Поверх – плащ. Капюшон с ушками из плотных, живых Rc-клеток, которые отзывались лёгким, почти ласковым шевелением на прикосновение. Маска из тех же бинтов. Взгляд скользнул по собственному отражению в тёмном стекле шкафа. Смотрело назад существо, похожее на потерянную, перебинтованную куклу. Ничто не выдавало женщину. Только X. Символ. Орудие.

Вышла в ночь, растворяясь в тенях. Движения X были другими – более плавными, скользящими, абсолютно беззвучными. Лабиринты переходов, путь в 11-й район. В логово «Древа Аогири».

Воздух здесь всегда был густым от запаха страха, амбиций и старой крови. Прошла мимо часовых, замирающих при появлении, не смея встретиться взглядом с пустыми прорезями маски.

Он сидел в своём кресле, неподвижный, как истукан. Высокий, беловолосый, с красной маской на нижней части лица. Татара. Его красные глаза медленно поднялись, безразличные, как у змеи.

– X. – Голос низкий, без эмоций, слово, пропущенное сквозь маску-респиратор. – Вернулась не с пустыми руками. От тебя пахнет… волнением. Кто он?

Всегда чувствовал всё. Остановилась перед ним, скрестив руки на груди. Голос изменился, став выше, чуть визгливее, безжизненным – идеальным для X.

– Нашлась интересная игрушка, Татара-сан, – пропела, нарочито раскачиваясь на носочках. – Одноглазый. Совсем новенький, но уже такой сильный, сильный! Играет в строителя в развалинах, хочет сделать всем happy-end. – Сделала паузу, давая словам повиснуть в тяжёлом воздухе. – Разбрасывает своих маленьких гидр по всему городу. Смотрит, слушает… нюхает. Может помешать. Или… стать очень полезным инструментом.

Подошла ближе, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота.

– Его нужно найти. Обязательно. И привести сюда. Живым и почти невредимым. Не смей портить то, что принадлежит… мне для изучения. – Память ядовито кольнула теплом на пальцах. – Пусть Аято сделает это. Он быстр. И у него есть личный интерес к… одноглазым.

Татара не шелохнулся, но в его красных глазах мелькнуло – холодный, расчётливый интерес.

– Одноглазый… – протянул он. – Необычно. Хорошо, X. Твоё желание – приказ. Аято получит своего нового… друга. – Медленно скрестил длинные пальцы. – Надеюсь, эта игрушка стоит нашего внимания.

– О, поверь, – прошептала, уже отворачиваясь, чтобы уйти, – она стоит того. Самая интересная игрушка, что появлялась у нас давным-давно.

Выйдя обратно в ночь, оставила его размышлять над новой пешкой. Но внутри, под слоями бинтов и чуждой личности X, Такацуки Сен позволила себе тонкую, скрытую улыбку. Охота начиналась. И на этот раз добыча была столь уникальной, что её следовало не просто поймать, а… разгадать. И, возможно, сломать самым изощрённым образом.

Пару дней спустя.

Алекс стоял на краю крыши, прислонившись спиной к прохладному бетону. Закат заливал небо Токио кроваво-оранжевой краской, городской гул снизу был далёким, приглушённым ритмом чужой жизни. В ушах гремела тяжёлая музыка, заглушая мир. Сознание медленно уплывало, убаюканное ритмом и усталостью от бесцельного блуждания. Под тёмными бинтами глаза были закрыты.

Не видел, как из тени вентиляционной шахты бесшумно возникла худая фигура. Аято. Чёрные волосы развевались на ветру, глаза, холодные и полные презрения, прикованы к забинтованной фигуре. Наблюдал за ним, изучая каждое движение, каждый беззащитный вздох. Это игнорирование жгло его изнутри. Губы скривились в гримасе раздражения.

– Эй, урод, – прошипел он, но Алекс, оглушённый музыкой и сном, не шелохнулся.

Ярость, всегда кипящая под кожей, вырвалась наружу. С резким, свистящим выдохом развернулся и нанёс сокрушительный боковой удар ногой в бок Алекса.

БА-БАХ!

Удар чудовищной силы. Не столько Алекс, сколько бетонная стена за его спиной не выдержала. Блоки рассыпались с громким треском, образуя рваную дыру. Пыль и мелкие осколки посыпались вниз. Алекс рухнул на пол крыши, откатываясь по инерции. Наушники вылетели из ушей, оглушая внезапной тишиной, прерываемой лишь городским шумом и его собственным хриплым, спросонья: «Что?! Какого хрена, шкет?!»

Адреналин ударил в голову. Инстинктивно, ещё не осознавая, вскочил. Глаза, широкие от ярости, метнулись к нападавшему. Увидел худощавого парня с искажённым злобой лицом. Не раздумывая, рванул вперёд. Рука в бинтах, быстрая как молния, схватила Аято за запястье, сжимая с такой силой, что кости затрещали.

Аято ахнул от неожиданности и боли. Уверенность сменилась шоком. Попытался вырваться, нанося беспорядочные удары свободной рукой и ногами, но они казались слабыми, словно удары ребёнка, о бронёй из мускулов и ярости.

– Отпусти, тварь! – голос сорвался на высоких нотах бессильной ярости.

В ответ глаза Аято загорелись багровым светом. С тихим, кошмарным шелестом из его спины вырвались два огромных, кристаллических крыла кагуне – острые, как бритвы. С коротким криком взмахнул ими, целясь в Алекса.

Ши-и-инь!

Лезвия с визгом прошлись по бинтам на груди, разрезая их. Но под ними… обнажилось не плоть. А ещё один слой – тёмный, почти чёрный, с минеральным отливом, покрытый мелкой, прочной чешуёй. От лезвий кагуне не осталось и царапины, лишь лёгкие белые полоски.

Аято замер, ярость сменилась леденящим изумлением. Крылья беспомощно замерли в воздухе. Смотрел на эту вторую кожу с немым вопросом, с внезапным, холодным страхом.

Алекс, всё ещё держа его за запястье, не сводил с него своего единственного видимого глаза. Гнев поутих, сменившись холодным, почти научным любопытством.

– И так… наигрался? – голос прозвучал спокойно, почти устало. – А теперь, будь добр, говори. Зачем пришёл? И кто ты?

Аято, всё ещё пытаясь осознать провал, с трудом выдохнул. Гордыня была задета, но инстинкт самосохранения заставил говорить.

– Меня… зовут Аято. Из «Древа Аогири». Мой глава… хочет тебя видеть.

Алекс на мгновение задумался, а потом громко рассмеялся – резкий, но не злой звук.

– Ну так и сказал бы сразу, болван! Это у вас семейное с фиалкой? – Наконец отпустил запястье. – Я Алекс. Чёрт, напал на спящего! Тебя манерам не учили? Эх, ладно… Видишь, говоришь? Хотя нет… – Огляделся, как бы ища что-то. – Пошли-ка лучше в магазин. В гости идти без подарка – моветон. Да и тебе, я смотрю, нужно что-то для нервов.

Аято мог только тупо смотреть на него, разум отказывался обрабатывать эту смену декораций. От смертельной схватки… к шоппингу? Это было сюрреалистично.

Но Алекс уже шёл к выходу с крыши, не оглядываясь. Аято, потирая онемевшее запястье, после минутного замешательства поплёлся за ним, чувствуя себя абсолютно сбитым с толку.

По пути Аято, нахмурившись, произнёс: «Эй, Алекс, так ты сказал про семейное и фиалку, ты ведь про Тоуку?»

«Да, знаком с той, что булыжники в одиноких гулей швыряет, – отозвался Алекс, не замедляя шаг. – Было маленькое недопонимание, взрыв эмоций… и она получила два крыла, как у тебя, шкет!»

– Не зови меня шкет! – взрывной всплеск ярости. – Что случилось с моей сестрой, отвечай!

– Не парься, мы сдружились, она меня чуть не убила, я её усилил, ничего больше. Разошлись, как в море корабли.

– Подробнее. Что было?

– Навести сестру и спроси, если так интересно.

Аято посмотрел вслед со злобой, но продолжил идти, погружённый в мрачные размышления. В магазине Алекс набрал самых дорогих алкогольных напитков (память не подводила – гули могли пить алкоголь). Аято стоял у кассы с корзиной. Кассирша, девушка с усталыми глазами, бросила взгляд на его юное лицо.

– Документы? – потребовала она.

– Ему ещё рано, шестнадцать всего, – встрялся Алекс, улыбаясь глазами. – Он просто для переноски. Всё моим коллегам.

Кассирша скептически посмотрела на его забинтованное лицо.

– Можно ваши документы? И… снимите бинты?

– О, прелестная брюнетка, – голос Алекса стал бархатно-заискивающим, – не могу. Болезнь – не переношу солнечных лучей. А документы… забыл в нескольких районах отсюда. Мне двадцать четыре. Будьте милосердны к ко мне и к моей карьере певца. Уверяю, я не пьющий, из-за болезни, но мои коллеги заслужили отдых. Прошу вас, о прекрасная мадемуазель, будьте милосердны.

Аято застыл, прислушиваясь к этому потоку сладких слов и к тому, что его назвали «младшим братишкой». Щёки кассирши покрылись лёгким румянцем. Она кхмыкнула.

– Ну что ж… ладно. Проходите.

Алекс взял её руку с преувеличенной галантностью.

– Благодарю, прелестница. – Коснулся губами её пальцев, а затем, к её удивлению, купил и добавил в покупки игрушку – подушку в виде котика-акулы. – Сувенир. Для настроения.

Час спустя они выходили из торгового центра. Аято нёс несколько увесистых пакетов, его обычно надменное лицо выражало полную прострацию. В руке сжимал два брелока – один с ухмыляющимся черепом, другой – с нелепо милым пушистым зайчиком. Алекс настоял на обоих. «Для баланса, kiddo».

Для «Древа Аогири» был составлен целый список:

Для Татары: Бутылка элитного выдержанного китайского виски редкого сорта. Дорогое, сложное, с историей – намёк на знание о его прошлом и статусе.

Для X / Такацуки Сен: Букет цветов. Набор роскошных чёрных перьевых ручек и флакон дорогих чернил с ароматом пачулей и кованого железа. Утончённо и с налётом опасности.

Для общих помещений: Большая корзина экзотических кофейных зерен. Жест к диалогу. И огромная, мягкая игрушка-змей, которую Алекс тут же окрестил «новым начальником охраны».

Лично для Аято, помимо брелков: Стильная, дорогая косуха. «Чтобы не мёрзли кости, skeleton», – прокомментировал Алекс, набрасывая её на ошеломлённого юношу.

Теперь они стояли у мрачного входа в одно из зданий. Аято, в новой куртке и с брелком-зайчиком на молнии, смотрел на Алекса с немым вопросом. Всё ещё не мог понять, что за существо перед ним.

Алекс поправил порванные бинты, взял пакет с виски и цветы, кивнул на дверь.

– Ну что, вперёд, проводник. Представимся твоим начальникам. Надеюсь, оценят наш taste in gifts.

Голос звучал легко, но в единственном видимом глазу читалась готовность ко всему. Он вошёл в логово «Древа Аогири» не как пленник, а как эксцентричный гость с полными руками подношений.

Воздух в подземном зале «Древа Аогири» был густым, тяжёлым и неподвижным, словно в гробнице. Его нарушил лишь скрип открывающейся массивной металлической двери. В проёме возникли две фигуры.

Впереди шёл Аято. Но это был не тот Аято. Шаги неуверенные, плечи опущены, а не выпрямлены с надменностью. На нём – новая косуха, на молнии – нелепый брелок с зайчиком. Лицо бледное, глаза устремлены в пол. Нёс несколько пакетов.

За ним, широко расставив ноги и заложив руки за спину, небрежно проследовал Алекс. Портванные бинты слегка развевались на сквозняке. Единственный видимый глаз с любопытством обозревал мрачное помещение.

В центре зала, на импровизированном троне, восседал Татара. Белые волосы, длинный белый плащ. Красная маска-респиратор. Красные глаза сузились. Рядом, почти растворяясь в тени, стояла забинтованная фигурка X. Напряжение в её позе было ощутимо. По периметру замерли другие видные члены организации: братья Бин в масках с геометрическими узорами и фиолетовых плащах; Норо – высокий, с тёмными волосами в хвосте и маской с остроугольным ртом, в длинном тёмном пальто; Ямори – светловолосый крепыш с узкими, как у ящерицы, зрачками, в белом костюме и тёмно-красной рубашке, напоминающий гангстера.

Тишина стала оглушительной. Все ждали борьбы, угроз. Но не этого.

Алекс остановился в нескольких шагах от «трона», лениво потянулся, заставив суставы хрустнуть.

– Ну вот и дошли. Надеюсь, закон гостеприимства ещё действует? Недавно общался с одной очаровательной, хоть и колючей леди, настроение миролюбивое.

Кивнул Аято. Тот, запинаясь, начал выкладывать подарки на свободный ящик.

Сначала – бутылка элитного виски. Татара, не двигаясь, перевёл взгляд с бутылки на Аято, потом на Алекса. Пальцы медленно сомкнулись на подлокотниках.

Затем – букет цветов, набор чёрных ручек и чернил с металлическим ароматом. Фигурка X в тени дрогнула. Голова слегка наклонилась, словно принюхиваясь.

Потом – корзина с кофе и, наконец, гигантский плюшевый змей, которого Алекс водрузил на ящик, похлопав по «голове».

– Это ваш новый начальник охраны. С ним не спорят.

Аято, закончив, отступил, сжимая в руке брелок-череп.

Татара медленно поднялся. Его высокая фигура заслонила тусклый свет.

– Объяснись, – голос из-под маски низкий, без эмоций, но в воздухе заструилось напряжение. – Кто ты? И что значит этот… фарс?

Алекс ухмыльнулся, глаз блеснул.

– Фарс? Дипломатия, дружище. Меня зовут Алекс. А это… – обвёл рукой подарки, – знаки добрых намерений. Видел вашего посланца. Вспыльчив, но, уверен, исправится. – Взгляд на Аято заставил того покраснеть и отвести глаза.

– Он сказал, твой лидер хочет меня видеть. Видишь. Я здесь. Но присоединяться к вашему… шалашу… – с лёгкой насмешкой окинул взглядом подземелье, – не хочу. Неинтересно сидеть в подземелье и строить козни. Скучно.

Сделал паузу.

– Но вопрос: почему бы нам не иметь… дружеские отношения? – Произнёс с наигранной лёгкостью, но глаз стал твёрдым. – Я не нападаю на вас. Не мешаю. В отличие от некоторых, – взгляд на Аято, – кто любит нападать в подворотнях. Я гуляю, пою, строю кое-что… Возможно, интересы пересекутся. Зачем враждовать?

Замолчал, глядя на Татару. В зале повисла тяжёлая пауза. Даже X вышла из тени на шаг вперёд, её поза выражала напряжённое, невероятное любопытство.

Татара медленно протянул руку, взял бутылку виски. Повертел её, изучая этикетку. Взвешивал не подарок, а самого Алекса, его слова, его наглость и силу.

– Дружеские отношения, – наконец произнёс он, и в голосе впервые появился оттенок чего-то, кроме холодной отстранённости. – С дарами и… игрушками. Необычная тактика.

Поставил бутылку обратно.

– Ты либо гениальный стратег, либо полный безумец.

– А почему не то и другое сразу? Обычный гуль пришёл бы, убил бы Аято, сожрал, усилился и пошёл бы сжирать вас одного за другим. Я же пришёл с миром. И с кофе.

Татара издал короткий, низкий звук, нечто среднее между кхмыканьем и сдержанным смешком.

– Мы будем… наблюдать, Алекс. Твои «дружеские отношения» приняты к сведению. Но помни: «Древо» не терпит предательства. Или глупости.

– О, обожаю правила, – театрально положил руку на грудь. – Особенно свои. Ну что ж, рад, что выяснили. А теперь, если позволите, у меня город, который не перестроит себя сам.

Кивнул, развернулся и, насвистывая, направился к выходу, оставив лидеров опаснейшей организации в полном, абсолютном замешательстве среди кофе, гигантского змея и бутылки виски. Аято смотрел вслед, сжимая брелок, чувствуя, что его мир перевернулся.

Алекс уже почти скрылся в тёмном проёме, его силуэт растворялся в сумраке.

Но вдруг замер. Медленно, очень медленно развернулся. Движение было плавным, полным неожиданной грации. Тусклый свет выхватывал из мрака очертания забинтованного торса и единственный горящий глаз.

Глаз был прикован к Аято. Вся легкомысленность исчезла, сменившись чем-то тяжёлым, пронзительным и бесконечно усталым.

– Эй, пацан, – голос прозвучал тише, но как натянутая струна, режущая тишину зала. – Я тебе там одну вещь сказал, а ты, похоже, пропустил мимо ушей.

Сделал шаг назад, в круг света. Взгляд скользнул по Татаре, по X, и снова остановился на Аято, который невольно выпрямился под этим взглядом.

– Добрыми… – произнёс это слово с особой весомостью, – …могут себе позволить быть только сильные.

Пауза. Слова повисли в воздухе, врезаясь в сознание.

– Только те, – продолжил, и голос приобрёл металлический отзвук, – кто не боится, что его доброту примут за слабость. Кто не нуждается в постоянной демонстрации когтей. Кто уверен в своей силе настолько, что может позволить себе… милосердие. Или даже глупость, вроде подарка игрушечному зайчику вспыльчивому юнцу.

Глаз сузился, словно видел не только Аято, но и всю его боль.

– Злоба, ненависть, желание всё ломать… это оружие слабых. Громкое, заметное, но хрупкое. Им пользуются те, кто внутри сломан. Истинная сила… – постучал себя в грудь костяшками, бинты издали глухой звук, – …тихая. Она не доказывает. Она просто есть. И позволяет выбирать. Быть тем, кем хочешь. Даже добрым. Даже если вокруг – один лишь ад.

Посмотрел прямо на Аято, и в взгляде не было насмешки.

– Подумай об этом, прежде чем в следующий раз бить ногой в стену только потому, что тебя проигнорировали.

Сказав это, не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл по-настоящему, шаги быстро затихли в темноте.

В зале – немое, ошеломлённое затишье. Слышно лишь тяжёлое, сдавленное дыхание Аято. Рука в кармане так сильно сжимала брелок, что металлический череп вот-вот треснул. Не смотрел ни на кого, щёки горели от стыда, гнева и… чего-то ещё.

Татара медленно опустился в кресло. Пальцы обхватили подлокотники, поза стала более задумчивой. Смотрел в пространство, переигрывая услышанное.

А из теней доносилось едва слышное, почти кошачье мурлыканье. X, казалось, была довольна. Очень довольна. Слова Алекса, как ключ, подошли к замку её натуры. Смотрела на сгорбленную спину Аято, и в её зелёных глазах, скрытых маской, читалось нечто новое – не жалость, а понимание. И ненасытный интерес к тому, кто перевернул всё с ног на голову, не применив насилия.

Глава 13

Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых сеть маленьких, змеевидных «Василисков» методично прочёсывала каждый канализационный коллектор, каждую забытую вентиляционную шахту, каждый промокший от грунтовых вод тоннель под 24-м районом. И вот, наконец, пришёл сигнал – не просто обнаружение, а цепная реакция. Один «Василиск» передавал другому, тот – третьему, словно неся олимпийский факел сквозь непроглядную тьму, пока окончательное, триумфальное «НАШЕЛ!» не отозвалось жгучим эхом в сознании, заставив вздрогнуть даже в полусне.

Теперь он стоял перед входом в ничем не примечательную промзону, заваленную ржавым железом и битым кирпичом. Ярко-оранжевая строительная роба кричаще выделялась на фоне всеобщего упадка, каска была нахально сдвинута набекрень. За спиной болтался рюкзак, набитый ещё десятком касок – жёлтых, красных, оранжевых. «Для будущих работников и посетителей, – промелькнула мысль. – Надо же с самого начала наладить технику безопасности».

Редкие в этом районе гули косились на него не со страхом, а с лёгким, почти сонным недоумением. Чудак. Косплеер. Никому и в голову не могло прийти, что под робой скрывается тело, прошитое стальными мускулами, а под каской – один глаз, способный зажечься адским багровым светом. Но что-то сильное, несомненно, чуяли.

Отшвырнул пустую бумажку от еды, потянулся так, что суставы хрустнули с удовлетворительным звуком, и, насвистывая какой-то бесшабашный мотив, отодвинул грязный, тяжёлый металлический щит, скрывавший вход в вентиляционную шахту. Оттуда пахнуло влажным холодом, ржавчиной и чем-то древним, затхлым, словно дыхание спящего исполина. Без колебаний нырнул в чёрную пасть.

Бег по тоннелям был не слепым метанием. Двигался с уверенностью проводника, ведомый невидимой нитью, что тянулась из сознания прямо к его созданиям. Бинты на ногах бесшумно шуршали по мокрому, скользкому бетону. Луч фонаря на каске выхватывал из мрака облупившуюся краску, полустёртые граффити, оставленные decades назад, и свежие, едва заметные царапины на стенах – следы его «Василисков».

Воздух становился гуще, тяжелее, им было трудно дышать полной грудью. Запах менялся – к сырости примешивался сладковатый, пыльный аромат старой кости и чего-то металлического, почти озонового, как после грозы. Тоннель начал расширяться, переходя в громадный, исполинский зал.

И тут он замер. Воздух здесь был неподвижным и гробово тихим, так что собственное дыхание отдавалось в ушах гулым, предательски громким эхом. Свист ветра в тоннелях позади сменился звенящей, давящей тишиной мавзолея. Провел рукой в бинтах по стене. Шершавая, холодная поверхность была не просто камнем. Она отдавала едва уловимой вибрацией, сном могучей силы, и пахла озоном, сталью и костью, пролежавшей в земле тысячелетия. Луч фонаря бессильно терялся в вышине, не в силах достичь потолка этого подземного собора. Тени колыхались и двигались, создавая иллюзию, что исполинские рёбра гигантского змея все еще медленно дышат. Гигантские, изогнутые структуры, уходящие ввысь, словно остов древнего колосса. Стены, покрытые не штукатуркой, а чем-то, напоминавшим окаменевшую, чешуйчатую кожу. И повсюду – фрагменты, вросшие в стены и пол. Не просто камень, а… клыки? Огромные, острые, похожие на змеиные. Это было похоже на внутренности гигантского змея, превращённые в город.

«Нагараджи… – сорвался с губ шёпот, немедленно поглощённый гнетущей тишиной. – Так вот ты какой».

Мысль пронеслась быстрой искрой: «Да уж, ну и местечко. Вентиляцию бы настроить… воздуха хватает, но для массового заселения – маловато. Деревья… ультрафиолет… или просто стащить парочку сверху. Со светом надо будет поколдовать.»

Сделал шаг вперёд, и каска глухо ударилась о что-то металлическое. Наклонился. Под ногами лежала старая, истлевшая нашивка CCG, швы на ней проедены временем. Рядом – обломок чего-то, что когда-то было квинке, теперь похожий на чёрный, стеклянный осколок, холодный на ощупь.

Внезапно «Василиски» подали сигнал тревоги. Не опасности, а… присутствия.

Мгновенно выпрямился, погасил фонарь, слился с тенью. Дыхание стало бесшумным. Из бокового тоннеля, такого же огромного, донёсся скрежет камня под подошвой и приглушённые, раздражённые голоса.

– …ничего тут нет, уже сто лет как. Only dust and stories, – проворчал хриплый, прокуренный голос.

– Приказ есть приказ. Осматривать. Говорят, какой-то чудак в каске по тоннелям шарится, – ответил второй, более молодой, с ноткой нервозности.

Двое гулей вышли в зал. Один – крупный, грузный, с тяжёлой кагуне-дубинкой в руке, которую он волочил по полу с противным скрежетом. Другой – поменьше, тощий, нервно озираясь, его глаза, привыкшие к темноте, слабо светились красным, как тлеющие угольки.

– Эй, смотри! – молодой ткнул пальцем в пол, его голос сорвался на визгливой ноте. – Следы. Свежие.

В этот момент фигура в оранжевом вышла из тени. Появилась бесшумно, прямо перед ними, яркая роба казалась призрачно-нереальной в полумраке.

Гули отпрыгнули, как ошпаренные, приняв боевые стойки. Дубинка занеслась с коротким свистом.

– Кто ты?! – прорычал крупный, его дыхание стало тяжёлым, хрипящим.

Медленно поднял руки, показывая, что безоружен. Но на лице играла самая безумная и самая обаятельная ухмылка, белые зубы резко выделялись в полумраке.

– Специалист по ремонту и реставрации! – весело, почти позёрски объявил он, размахнув руками. – Алекс, к вашим услугам. Искали, говорите, чудака в каске? Ну вот, явился. – Снял каску и сделал театральный, немного нелепый поклон.

Гули переглянулись, ошеломлённые такой наглостью. Запах человека отсутствовал напрочь. От незнакомца пахло… озоном, камнем и чем-то неуловимо чужим.

– Ты… ты человек? – неуверенно спросил молодой, снова судорожно сглотнув.

– Я – возможность, – загадочно ответил Алекс, и ухмылка стала ещё шире. Потянулся к рюкзаку. Гули напряглись, мускулы на руках играли в ожидании оружия. Но из рюкзака появились две ярко-желтые, новенькие каски. – Держите. Техника безопасности прежде всего. Здесь потолок, того и гляди, обвалится. Не хватало ещё несчастных случаев на моём объекте.

Швырнул им каски. Те инстинктивно поймали их, зажав в оцепеневших пальцах, всё ещё не понимая, что происходит.

– Я здесь, чтобы кое-что отстроить, – продолжил Алекс, его голос стал серьёзнее, глубже, потеряв часть наигранной веселости. Обвёл рукой огромный зал, и жест этот был полон странного величия. – Это место… Оно заслуживает большего, чем быть склепом для старых костей и страхов. Я видел вашего «короля». Вернее, то, во что он превратился. Грустный конец. Но каждый конец – это начало чего-то нового.

Крупный гуль не просто опустил дубинку. Он медленно, с недоверчивым хрустом в шее, повернулся к напарнику, его красные глаза расширились в немом вопросе: «Ты это слышишь?»

– Ты… ты с ума сошёл? – голос молодого гуля сорвался на фальцет. – CCG… они сожгут всё. Они…

– CCG, – перебил его Алекс, и его голос внезапно потерял всю легкомысленность, став холодным, точным и режущим, как скальпель, – ищет монстров, что прячутся в темноте и шепчутся по углам. Они не ищут прораба с воображаемой разрешительной документацией. Особенно того, кто не собирается скрываться.

Сказав это, развернулся и пошёл глубже в зал, к огромной, окаменевшей чешуе, напоминавшей стену, оставив двух гульских стражей стоять с жёлтыми касками в руках и с абсолютно пустыми от непонимания лицами. Они смотрели на его удаляющуюся спину, а затем перевели взгляды друг на друга, безмолвно спрашивая, не показалось ли им всё это. А впереди, во тьме, уже слышался весёлый, насвистываемый мотивок и лёгкий, уверенный шелест его бинтов.

Исполинский, окаменевший змеиный череп уходил в темноту, словно проклятый собор. Воздух вибрировал от древней, уснувшей мощи. Провёл ладонью в бинтах по шершавой, холодной поверхности. Под пальцами был не просто минерал – шершавая поверхность отдавала едва уловимой вибрацией, сном могучей силы, и пахла озоном, сталью и костью, пролежавшей в земле тысячелетия. Это было наследие Нагараджи. И теперь оно принадлежало ему.

– Ну что ж, король, – прошептал, и шёпот утонул в гнетущей тишине. – Твоё царство закончилось. Пришло время нового.

Закрыл глаза, полностью сосредоточившись. Из спины, с тихим, пугающим шелестом рвущейся ткани и плоти, начали выходить «Василиски». Но не те, прежние. Они были иными – размером с анаконду, но невероятно плотные, словно выточенные из чёрного обсидиана. Их чешуя отливала маслянистым, зловещим блеском, а на месте слепых голов зияли не пасти, а нечто вроде сложных, многоуровневых буров, состоящих из бесчисленных вращающихся, острых как бритва пластинок. Их двадцать. Они замерли вокруг в почтительном ожидании, издавая низкое, похожее на мурлыканье энергетических реакторов гудение.

– Вперёд, – скомандовал, и голос прозвучал с новой, металлической ноткой.

«Бурильщики» ринулись вперёд. Звук, который они издавали, был оглушительным – пронзительный, скрежещущий визг стали по камню, смешанный с влажным хрустом и чавканьем. Они не просто грызли окаменелость – они ввинчивались в неё, плавили и всасывали, оставляя после себя не щебень, а гладкие, оплавленные туннели. От чёрного монолита стали откалываться куски, исчезая в ненасытных глотках тварей. Воздух наполнился едким запахом озона, раскалённого камня и чего-то древнего, органического. Стоял неподвижно, наблюдая, как исчезает наследие легенды, а его собственные создания на глазах увеличиваются в размерах, их спины выгибались, чешуя утолщалась, становясь похожей на базальтовые плиты.

Прошёл maybe день, maybe ночь – под землёй время текло иначе. Окаменелость была съедена. Теперь двадцать гигантских, размером с грузовик, чёрных гидр лежали в центре зала, их тела пульсировали и светились изнутри перевариваемой мощью, издавая глухое, мерное урчание.

Пришло время поглощения.

Глубоко вздохнул, чувствуя, как сгусток тревоги сковывает желудок. – Ко мне.

Они поползли к нему не как отдельные существа, а как единый, послушный рой. Процесс начался. Первый «Бурильщик» коснулся спины, и мир взорвался агонией. Это был не удар, а всесокрушающий прилив расплавленного свинца в каждую вену, каждую нервную окончанию. Кости затрещали, мускулы вздулись, угрожая разорвать кожу. Закричал, но звук утонул в оглушительном гуле энергии, ревущей в черепе. Кожа под бинтами светилась адским багровым светом, проступали узоры вен, похожие на схемы микропроцессоров. Изо рта и глаз вырывалось сияние поглощаемой мощи. К десятому вырвало сгустком чёрной, вязкой энергии, которая с шипением прожгла дыру в камне. К fifteenth ползал на четвереньках, слюна и слезы, смешавшись, капали на пол, мгновенно испаряясь. Не чувствовал ничего, кроме вселенской боли и тяжести, будто внутри горела и угасала целая звезда. Чувство сытости было чудовищным, физически давящим – и это был лишь первый.

Второй. Третий. С каждым новым потоком тело разрывало изнутри. Мускулы вздувались, кости трещали, принимая на себя нагрузку. К десятому начало тошнить. К fifteenth стоял на коленях, рвало чёрной, вязкой субстанцией – избытком неусвоенной энергии. Сглотнул горькую желчь, единственный глаз залился кровью, но продолжал, сжимая кулаки до хруста. Это была даже не половина силы Нагараджи, это были остатки, но и они едва не разорвали.

Когда последняя гидра влилась, рухнул ничком на каменный пол, весь покрытый липким потом и тёмной слизью. Тело билось в конвульсиях, пытаясь усвоить океан силы. В ушах стоял оглушительный гул, мир плыл.

– Надо… направить… – хриплый шёпот сорвался с губ, искривлённых гримасой боли. Стиснутые зубы вкусили медный привкус крови. Вся воля, всё сознание сжалось в одну точку, в приказ, выкристаллизованный из агонии: – Какуджа… Форма!

Сконцентрировал всю ярость, всю боль, всю эту бушующую внутри лаву. И тело ответило.

Сначала из спины, с оглушительным треском рвущейся плоти и бинтов, вырвались крылья. Драконий облик. Гигантские размеры: тело покрылось толстой, похожей на кованую сталь чешуёй, устойчивой к любому урону. Четыре крыла, мощные и перепончатые, взметнулись за спиной, позволяя мыслить о невероятной маневренности. Вместо кистей – массивные когтистые лапы, способные дробить камень. Вся сущность кричала о силе, способной извергать пламя и поражать красными молниями, рождёнными от поглощённой мощи Нагараджи и минералов.

– Как же… охуительно… – голос из-под шлема прозвучал глубочайшим, механическим баритоном, многократно усиленным, эхом раскатившимся по залу. – Не зря я всё это продумал! ЮХУУУ!

Взмахнул крыльями-истребителями, и мощный поток воздуха взметнул пыль и мелкие камешки столбом, заставив содрогнуться всё пространство вокруг.

– Ну ладно, – голос вновь стал привычным, хотя и приглушённым шлемом. – Теперь очередь новых ребят. На стройку!

Создал новых «Василисков» – не бурильщиков, а строителей. Но на этот раз пошёл дальше. В центре зала создал не тварь, а нечто иное – Гнездо. Огромную, пульсирующую, похожую на чёрный мозг или сердце структуру, испещрённую жилами из Rc-клеток. Оно было точкой доступа, ретранслятором воли. Теперь «Василиски» могли действовать автономно, получая команды на расстоянии, а он мог видеть мир их глазами.

Время под землей потеряло смысл. Измерялось оно лишь ритмичным, неумолимым грохотом стройки. Стены, уродливые наросты окаменелостей, сдавались под натиском «Бурильщиков», уступая место гладким, стремительным аркам и черным, отполированным до зеркального блеска фермам. Своды укрепили, и на их месте вырос готический купол, изнутри испещренный живыми прожилками Rc-клеток, что источали мягкий фосфоресцирующий свет, похожий на светлячков в гигантском склепе. Это уже не было логовом. Это была крепость. Цитадель. Ядро будущего царства. Стены укрепили треугольными фермами из того же чёрного материала, своды увенчали куполом, сквозь который пробивался призрачный свет. Это было уже не логово, а крепость.

Иногда находились смелые или глупые гули, пытавшиеся атаковать строителей. Но те даже не утруждали себя убийством. Они просто обгладывали нападавшим конечности и оставляли их истекать рядом со стройкой, в качестве мрачного предупреждения. Слухи поползли. Стоял на вершине нового купола, его уменьшенная форма Какуджа брони сливалась с тьмой. Чувствовал силу, comparable to той, что исходила от Сен. Но его сила была иной – не скрытой, не отточенной, а грубой, созидательной и безжалостной. Скинул шлем. Лицо, осунувшееся за месяц, озарила дикая, безумная ухмылка. Вдохнул полной грудью затхлый воздух своего королевства и взревел так, что с потолка посыпалась пыль, а его крик, усиленный какуджей, эхом прокатился по всем тоннелям: «Черт, я так долго здесь, что скучаю по красавице Кая и Сен тян. – СЕН-ЧЯЯЯН! Я СКУЧАЮ! ИДУ К ТЕБЕЕЕ!»

Эхо долго раскатывалось по подземелью, смешиваясь с ритмичным, неумолимым грохотом его строящейся империи. Охота, похоже, переходила в новую фазу.

Глава 14

Воздух в зале книжного магазина был густым и сладким – пахло дорогой типографской краской, свежесмолотым кофе и возбуждённым дыханием толпы, от которого стеклянные витрины слегка запотевали. Очередь фанатов, жаждущих получить автограф от Такацуки Сен, извивалась живой, нетерпеливой змеёй между стеллажами с глянцевыми обложками. И вот он стоял в этой очереди – Алекс в своих привычных чёрных бинтах, скрывающих всё, кроме одного голубого глаза, который с невозмутимым спокойствием наблюдал за происходящим.

Наконец очередь подошла. Шаг вперёд к столу, за которым сидела Она. Такацуки Сен. В простом элегантном платье, с зелёными волосами, уложенными в сложную, но небрежную причёску. Улыбалась – та самая, отрепетированная, далёкая улыбка, которую дарила каждому фанату. Но сегодня в уголках губ таилась лёгкая, едва уловимая усталость.

Положил на стол её новую книгу, пальцы в бинтах на мгновение задержались на глянцевой обложке.

– Прошу, Сен-тян, – голос прозвучал тихо, но странно чётко, прорезая гул толпы, – вашего внимания и автографа.

Наклонился чуть ближе, и единственный глаз заглянул прямо в её зелёные, скрывающие бездну, глаза.

– Я по вам скучал. Не найдётся ли у вас совсем немного времени? – произнёс с такой искренней, почти мальчишеской тоской, что прозвучало не как просьба, а как признание. – Провёл больше месяца в шахтах тьмы, и единственным светом там было воспоминание о ваших глазах.

Сен вздрогнула так, что перо чуть не выскользнуло из пальцев. Улыбка на мгновение дрогнула, став чуть более настоящей, менее пластиковой. Под грудью, туго перетянутой бинтами, ёкнуло, а в висках застучало: «Он. Снова он». На обычно фарфорово-бледных щеках выступили лёгкие розовые ямочки – признак либо смущения, либо внезапно вспыхнувшего интереса. Но быстро взяла себя в руки.

– Увы, – голос прозвучал ровно, профессионально, но в нём послышалась лёгкая хрипотца, – нет на вас времени. Сегодня занята. Могу предложить лишь автограф.

Взяла книгу, и перо скользнуло по странице, оставляя размашистый росчерк. Вокруг них вспыхивали вспышки фотокамер – фанаты ловили каждый момент. Шёпоток, похожий на шелест листьев перед бурей, пронёсся по толпе. «Смотри, это же тот тип! В бинтах! Тот, что с ней в бургерной был! – кто-то прошипел. – Я видел фото! Он на коленях, а у неё лицо… ошалевшее!» Вспышки камер замигали чаще, будто почуяв свежий скандал.

Алекс не выглядел обиженным. Напротив, глаз блеснул странной нежностью.

– Жаль, – вздохнул театрально, но в интонации не было насмешки, – жаль, что ваше бесценное время тратите на нас, простых фанатов, и эти книги. Это так благородно с вашей стороны – дарить частичку себя другим. Достойно самого искреннего восхищения.

Принял из её рук подписанную книгу, и пальцы слегка коснулись её кончиков пальцев. Она отвела руку чуть быстрее, чем следовало бы.

– Мне так жаль, – продолжил, и голос стал тише, интимнее, предназначенным только для неё, – хотел бы быть вашим единственным фанатом. Вашим единственным читателем. Но понимаю, это невозможно. Вы принадлежите миру.

Сделал паузу, и в тишине, наступившей между ними, было слышно, как бьётся её сердце – громко, тревожно, вопреки воле.

– Но не переживайте, леди Сен. Ваше одно существование уже приносит такую радость и счастье, что больше ничего не нужно. Спасибо вам. Моё сердце… – прижал забинтованную руку к груди, – …пылает в огне жизни благодаря вам.

Затем совершил нечто совершенно неожиданное. Склонился в низком, изысканном поклоне, полном старомодного аристократизма, как рыцарь перед своей дамой. Бинты на спине натянулись, обрисовывая мощные мышцы. Поднявшись, бросил на неё взгляд – взгляд, в котором смешались безумие, обожание и радость. На губах играла та самая, хищная и нежная улыбка.

– До скорой встречи, – прошептал так, что только она могла услышать.

Развернулся и растворился в толпе, оставив после себя волну шёпота, пересудов и всеобщего замешательства. А Такацуки Сен осталась сидеть за своим столом с идеальной улыбкой на лице и с книгой в руках, но пальцы чуть заметно дрожали, а в зелёных глазах, обычно таких холодных, бушевала настоящая буря из гнева, интереса и неподдельного, дикого любопытства. Снова ворвался в её жизнь, как ураган, и на этот раз принёс с собой не разрушение, а самые странные и опасные цветы – надежду и внимание.

Тишина после его ухода в книжном магазине была оглушительной. Сидела, застыв с идеальной, отрепетированной улыбкой, в то время как внутри всё кричало. Кончики пальцев, которых он коснулся, горели. Не метафорически – физически, будто оставил на них невидимые химические ожоги от своих слов.

«Просто хотел, чтобы ты почувствовала себя лучше… что твоё существование даёт радость… что ты красивая и желанная…»

Слова звенели в черепе, как навячивый мотив. Каждый комплимент, каждая фраза, произнесённая с той дурацкой, почти детской искренностью, была идеально отточена. Слишком идеально. Играл на струнах, о существовании которых никто не догадывался. Никто, кроме неё самой.

Он знает. Должен знать. Какой-то бомж, вчерашний смертник, прочитал её как открытую книгу. Видел не X, не холодную писательницу, а ту, что прячется глубже всех – одинокую, испуганную девочку, которая хочет, чтобы её хоть кто-то увидел и не отвернулся. И использовал это.

Мысль была отравленной иглой. Он издевался. Это была изощрённая, жестокая манипуляция. Сначала – нападение на уязвимость в бургерной, затем – этот театр на автограф-сессии. Выставил на посмешище перед фанатами, заставил покраснеть, заставил почувствовать… что-то. И это «что-то» пугало больше, чем любая явная угроза.

Пальцы сжали перо так, что костяшки побелели. Холодная ярость, знакомая и надёжная, как старый друг, начала вытеснять смятение. Нет. Так не пойдёт. Не имеет права врываться в её жизнь и переворачивать всё с ног на голову своими дурацкими речами и взглядом, полным безумия и… чего-то ещё, чего не могла и не хотела опознавать.

– Какой необычный кадр меня посетил, – голос прозвучал, на удивление, ровно и холодно, заглушая внутреннюю бурю. – Но ладно, продолжим нашу автограф-сессию.

Воздух в квартире Сен пах пылью и одиночеством. Руки сами воссоздали бинты, что опять напомнили о нём и их образах, что так похожи в бинтах. Ткань обвивала тело, сдавливая грудь, сковывая движения, создавая новую, удобную личину. X не чувствовала смятения. X знала, что делать с угрозами.

Час спустя стояла в мрачном подвале 11-го района, который служил одной из временных штаб-квартир «Аогири». Воздух был густым от запаха сырости, металла и скрытой агрессии.

– Нам нужно обсудить Алекса, – голос из-под маски звучал ровно, механически, выхолощенный до неузнаваемости. Внутри же всё клокотало. Эти слова… «скучал», «свет»… Они звенели в ушах, навязчивые и дурацкие, вызывая прилив ярости, за которой пряталось нечто другое – щемящее, опасное и оттого ещё более ненавистное. – Одноглазый. Алекс.

Татара, неподвижный, как гора, медленно поднял свои красные глаза. Аято, прислонившийся к стене, напрягся, пальцы непроизвольно сжали брелок-зайчика в кармане. В углу, слившись с тенью, стоял Норо – высокий, молчаливый, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и жутковатой маской с изображением огромного, растянутого в улыбке рта. Чёрные ногти бесшумно барабанили по крышке карманных часов. И был ещё один – Джейсон или Ямори.

– Алекс? – глухой голос Татары был лишён эмоций.

– Непредскатуем, – парировала X, чувствуя, как под маской горят щёки. – Влез в мою жизнь. Публично. Это может привлечь ненужное внимание CCG. Играет в свои игры, и я намерена выяснить, каковы его правила.

– Он дарил подарки, – негромко, почти невпопад, пробормотал Аято, всё ещё не в силах забыть того сбитого с толку «старшего брата», на которого напал, а потом Алекс повёл за покупками.

– Приманка, – отрезала X, голос стал острее, стальнее. – Он что-то строит в 24-м. Нам нужно выяснить что. И положить конец его выходкам.

Джейсон громко рассмеялся – звук был похож на скрежет стекла по металлу. – Ооо, поиграем с чудаком? Можно мне его? Обещаю, он запоёт для нас такие песенки… – облизнулся, причмокивая губами.

– Он мой, – холодно заявила X, и в тоне прозвучала такая окончательность, что даже Джейсон на секунду замолчал, лишь издав недовольное ворчание.

Татара медленно кивнул. – Хорошо. Ведущая – X. Норо, обеспечивай прикрытие. Аято, наблюдай. Джейсон… – бросил взгляд на садиста, – не вмешивайся, пока не будет приказа. Идём на разведку, а не на бойню. Пока что.

Их группа, как смертоносная тень, скользила по заброшенным улицам. X шла впереди, ведомая яростью и тем самым жгучим воспоминанием о его прикосновении. Повела их прямо к тому месту, где, по данным разведки, он часто появлялся, искала его запах в 24 районе. И он был там. Стоял, прислонившись к груде ржавого железа, в своей дурацкой оранжевой каске, словно ждал их. Увидев их, не выразил ни удивления, ни страха. Лишь слегка приподнял голову, и из-под каски блеснул единственный глаз. Затем развернулся и скользнул в чёрный провал вентиляционной шахты. Приглашение. Вызов.

«Играешь, да? – пронеслось в голове X. – Хорошо, сыграем.»

Спуск в тоннели был похож на погружение в чрево древнего зверя. Влажный, тяжёлый воздух, гулко эхом их шаги. И он ждал их в просторном зале, освещённом лишь тусклым светом, пробивавшимся сквозь трещины в своде.

И тогда атаковала. Её кулак, усиленный Rc-клетками, со свистом рассекал воздух и со всей силы обрушился ему в челюсть. Глухой, костяной щелчок оглушительно громко прозвучал в подземелье. Алекс даже не попытался уклониться. Голова дёрнулась назад, из уголка рта брызнула кровь.

Не остановилась. Второй удар в солнечное сплетение заставил выдохнуть воздух с хрипом. Третий, четвертый… Била с яростью. Кагуне ещё не был высвобожден – это была чистая рукопашная схватка, сокрушительная и беспощадная. Его броня – те самые, чешуйки – треснули под её ударами, крошась и осыпаясь чёрными осколками. Отлетал к стенам, падал, снова поднимался, но не контратаковал. Ни разу. Единственный глаз смотрел с… с недоумением. И обидой. Да, именно так. Глупая, детская обида, которую заметила не только она, но и зоркий Татара, чья тень молча наблюдала за происходящим.

Аято стоял, сжав кулаки. Его собственное запястье, которое Алекс когда-то чуть не сломал, ныло в память о той странной встрече. Этот человек… он был сильным. Мог убить половину из нас, чувствовал Аято это спиной. Почему не сопротивляется?

– Почему не защищаешься? – её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо из-под маски бинтов. – Давай же! ДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!

Вложила в следующий удар всю свою ярость, всё смятение, всю боль. Его тело с глухим стуком врезалось в стену, и кирпичная кладка посыпалась вокруг. Медленно сполз по стене на пол, выплюнув сгусток крови.

– То, что ты сказал… что это было? – почти кричала, дыхание стало прерывистым. – Что ты хочешь? Ты мной манипулируешь? ОТВЕЧАЙ!

Медленно поднял голову. Потёр окровавленный рот тыльной стороной ладони и… почесал затылок с той самой дурацкой, нелепой искренностью, которая сводила с ума.

– Эм… Ты про те комплименты? – хрипло прокашлялся. – Манипуляции? Чего? Стоп? Стоп… Идём отсюда.

Сделал движение, чтобы схватить её за руку – не для атаки, а чтобы увести, утащить куда-то подальше от посторонних глаз. Инстинкт X сработал мгновенно. Ловко провела бросок, швырнув его через себя. С грохотом приземлился на груду обломков, выдохнув от боли. Сен чувствовала лёгкую душевную боль в моменты ударов.

– Зачем ты их привела? – поднялся, игнорируя новую кровь на губах. – Думала, я нападу на тебя? Или что не справишься со мной одна? Хотя… не важно. Просто… Не хотел, чтобы они слышали наш разговор… ха… Сделал паузу, переводя дыхание. – И так, вот. Никаких манипуляций не было. Просто хотел, чтобы ты почувствовала себя лучше. Что твоё существование даёт радость, что тебя не боюсь не потому, что ты слабая. Что ты красивая и желанная девушка. Говорил банальные вещи, которые понравятся любой девушке. Это были тёплые слова и комплименты, без подвоха и насмешек. Моя выходка у сходки фанатов – интересная тема для новостей. «Писательница и загадочный кавалер» – это же бомба для интернета, думал, завтра твоя популярность вырастет.

В его голосе не было ни капли лукавства. Только усталая, сипая искренность. И это было самым ужасным для неё.

Джейсон не выдержал. Его надтреснутый, истеричный смех разорвал напряжённую паузу. – Что за чушь несёт этот придурок? – сделал шаг вперёд, плоскогубцы зловеще блеснули в полумраке. – Давайте его уже завалим и сожрём. Надоели эти сопли!

В этот момент с Алексом что-то произошло. Не двинулся с места. Даже не взглянул на Джейсона. Просто… изменился. Воздух в подземелье стал густым и тяжёлым, как свинец. Давление, чудовищное, физически ощутимое, обрушилось на всех. Это была не просто сила. Это была воля. Древняя, хищная, абсолютная. Такая же, как у их лидера, X, но более… дикая, первобытная.

Медленно повернул голову в сторону Джейсона. Единственный глаз, обычно такой выразительный, стал острым, отстранённым.

– Завали ебало, уёбок, – голос прозвучал низко, без единой ноты эмоций, лишь ледяная, смертоносная повелительность. – Пока не стал дерьмом моих Василисков. Ты жив только потому, что ты состоишь в «Аогири», а у меня… дружеские отношения с ней.

Никто не слышал от него такого тона. Ни Аято, которого дразнил, ни Татара, с которым вёл переговоры. Даже Сен, чьё собственное давление могло парализовать волю, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Норо, всегда невозмутимый, непроизвольно сжал часы в руке. Джейсон замер, его садистский задор мгновенно испарился, сменившись животным, примитивным страхом.

И в этой гнетущей тишине, под взглядом этого внезапно преображённого человека, слова, которые он сказал ей, наконец-то долетели до самого дна её сознания. Без злобы. Без насмешки. Без скрытого умысла. Просто… тёплые слова. Комплименты. Попытка взбодрить.

Снова ударила его. Но на этот раз кулак был слабым, почти беспомощным. Коснулся его груди, уже не желая причинять боль, а пытаясь… проверить? Отринуть? Убедиться, что он настоящий?

Алекс не отстранился. Просто смотрел на неё, и во взгляде снова появилась та самая, невыносимая обида и усталость с нежностью.

– Всем… отставить, – тихо, но чётко произнёс Татара. Красные глаза метнулись от Алекса к X, и в них читалось понимание. Это был не их бой. – На выход.

Аято, бледный, кивнул и потянул за рукав ошалевшего Джейсона. Норо молча развернулся и последовал за ними, растворяясь в тени тоннеля. Они ушли, оставив их одних в полуразрушенном зале.

И тогда Алекс сделал шаг вперёд. Не был больше ни шутом, ни грозным хищником. Был просто… Алексом. Обнял её.

Его объятие было неожиданным, но не грубым. Крепким, но не сковывающим. Сквозь порванную ткань его бинтов и остатки чешуек почувствовала тепло его тела и ровный, чуть учащённый стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Звук был таким человеческим, таким уязвимым.

– Извини, – голос прозвучал прямо у её уха, тихий и сокрушённый. – Ты так хорошо держала лицо холодной и сильной, что я… пытался тебя взбодрить. Сделать счастливой. Хотя бы словами. Больше не буду.

Её собственное сердце забилось в ответ, громко, бешено, нарушая все правила и запреты. Бум-бум-БУМ. Лёд, которым сковала себя на долгие годы, дал трещину. По щекам, скрытым под маской, потекли горячие, предательские слёзы. Ненавидела его за это. Ненавидела за то, что заставил чувствовать. За то, что видел. Настоящую.

И в ужасе от этой слабости, в ярости на себя и на него, всё же не оттолкнула. Руки, сжатые в кулаки, разжались и медленно, неуверенно легли ему на спину, чувствуя под пальцами шершавую ткань и твёрдые мышцы. Стояла, застыв в его объятиях, в самом сердце своего самого страшного кошмара и самой желанной мечты, совершенно не зная, что делать дальше.

Почувствовал, как её тело напряглось в объятиях, застыв между желанием оттолкнуть и невозможностью это сделать. Похоже, переборщил, надо как-то отвлечь её, чтобы не винила себя. Её тихое, прерывистое дыхание кричало о внутренней буре громче любого крика. Нужно было перенаправить, сломать этот хрупкий момент, пока она не сбежала, захлопнувшись навсегда.

Наклонился ещё ближе, губы почти коснулись её уха, скрытого под капюшоном и бинтами. Голос прозвучал низким, интимным шёпотом, предназначенным только для неё:

– Ну вот ты и попала в мои сети. Всего-то и надо было – сказать правду. – Позволил себе лёгкую, почти невесомую ухмылку, которую она должна была почувствовать кожей шеи. – И ты почувствовала себя виноватой. Глупышка, – его шёпот стал тише, в нём появился знакомый ей безумный оттенок. – Теперь ты точно никогда не поверишь, что это не был мой коварный план.

И прежде чем она успела отреагировать, совершил дерзкий, немыслимый поступок. Наклонился, и его зубы, острые и твёрдые, с лёгким нажимом впились в её щёку. Боль была точечной, резкой, почти электрической, пробиваясь даже сквозь слой бинтов. Затем, всё так же удерживая кожу между зубами, провёл шершавым, обжигающе тёплым языком по тому же месту. Влажная теплота проступила сквозь ткань, и этот контраст – давление зубов и влажная ласка языка – был до неприличия интимным. Жест одновременно животный, ласковый и способный взорвать сознание.

Ш-ш-ш… – едва слышный звук трения о ткань смешался с её сдавленным всхлипом.

В туннеле, в двадцати метрах, царила мёртвая тишина. Трое фигур не дышали, слившись с темнотой.

Аято прижался спиной к холодной стене, сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Бум-БУМ-бум. Слышал каждый шёпот, каждый сдавленный вздох. Щёки пылали под маской. «Они… это…» – мысли путались, не находя выхода.

Норо стоял неподвижно, как изваяние. Длинные чёрные пальцы замерли на крышке карманных часов. Не дышал, вся сущность сконцентрирована на слухе. Ни один звук не должен был ускользнуть. Маска с огромным ртом скрывала любое выражение, но в глазах читалась лишь ледяная, аналитическая концентрация. Не романтика, конечно. Данные. Информация о цели. Только так.

Татара скрестил руки на груди. Красные глаза, прищуренные, устремлены в темноту, видел больше, чем казалось. Слышал игру в голосе Алекса. Фальшь, прикрывающую искренность. Интересный тактический ход. Не слабый. Опасный. Очень.

– Я тебе соврал, Сен-тян, – продолжил Алекс, шёпот густым, как смола. – Я не на стороне добра. Я злодей. Настоящий. Делаю что хочу и помогаю кому захочу. Плевать на гулей и людей с их дурацкими войнами. – Отстранился, чтобы посмотреть в прорезь маски, единственный глаз горел серьёзным, не шутливым огнём. – Но ты… ты – герой. Добрая. Та, что жертвует всем своим временем, здоровьем, даже людьми, манипулирует всем, что под руку попадётся, лишь бы пойти против всего этого сраного мира.

Снова приблизил губы к её уху, последняя фраза прозвучала как сокровенная исповедь: «Мне нравится, что ты делаешь это не просто так, ради своей прихоти, не только ее».

И снова укусил. На этот раз – за мочку уха.

Это стало последней каплей. Через призму шока, смущения, ярости и щемящей жалости, его слова и этот дурацкий, животный жест стали соломинкой, за которую ухватилась, чтобы не утонуть.

Вздрогнула всем телом, словно от удара током. «Герой? Добрая? Он… АХ!»

Рука, сжатая в кулак, молнией вырвалась из объятий и со всей силы врезалась ему в грудь.

БА-БАХ!

Удар сильный, отчаянный. Алекс отлетел, как тряпичная кукла, пролетел несколько метров, сделав кульбиты, и с оглушительным грохотом врезался в противоположную стену. Кирпичная кладка треснула и осыпалась, похоронив под облаком пыли.

Не стала ждать. Развернулась на каблуках и, не оглядываясь, рванула прочь. Не побежала к выходу – побежала сквозь стены. Кагуне вырвался наружу – багрово-чёрные трёхпалые лапы, похожие на ноги совы, – принялась крушить всё на своём пути, пробивая кратчайший путь на поверхность. Грохот разрушения оглушительно эхом раскатился по тоннелям.

В облаке пыли пошевелился. С трудом выбрался из-под обломков, отряхивая кирпичную крошку и остатки порванной робы. Выплюнул очередную порцию крови, потёр ушибленную грудь и… тихо рассмеялся. Глупо, счастливо, с обречённой нежностью.

– Ну вот, – пробормотал себе под нос. – Полагаю, на сегодня эмоций хватит. Мадмуазель в смятении от признаний моих чувств.

Поднялся на ноги, отряхнулся ещё раз и, насвистывая беспечный мотив, побрёл вглубь своих владений, оставляя за собой тишину и четырёх абсолютно ошеломлённых свидетелей.

В туннеле повисла тяжёлая, многозначительная пауза. Первым нарушил её Джейсон, до этого молча наблюдавший с открытым от изумления ртом.

– Что… Что это вообще было? – голос прозвучал хрипло, без привычного надрывного смеха, но с нотками болезненного интереса. – Он её… кусал? А она его…? Ха… А ведь ядрёно! Это что, флирт такой у психов?

Аято молчал, прикрыв глаза под маской. Уши всё ещё горели. Слышал слишком много. Слишком.

Норо медленно повернул голову к Татаре. Безмолвный вопрос витал в воздухе.

Татара несколько секунд смотрел в ту сторону, где исчезла X, а затем в сторону, куда ушёл Алекс. Наконец развернулся и сделал шаг к выходу.

– Ничего не было, – низкий, безэмоциональный голос окончательно похоронил все обсуждения. – Мы ничего не видели. И не слышали. Это не наша война.

Но даже его железная воля не могла стереть тот факт, что в подземельях 24-го района стал свидетелем чего-то гораздо более странного и опасного, чем простая битва за территорию. Видел начало бури, которую ничто не могло остановить.