Александр Шаевич
Квантовый остров

ПРОЛОГ: ТЕНИ НАД АТЛАНТИКОЙ

Лейтенант Михаил Северов стоял на капитанском мостике научно-исследовательского судна «Ломоносов», когда воздух задрожал. Не как при шторме – иначе. Будто кто-то перелистнул страницу мироздания.

Северная Атлантика простиралась вокруг них бесконечным зеркалом под безоблачным июльским небом. Воды океана переливались от серебристо-голубого у горизонта до темно-синего прямо под бортом корабля. Лёгкий северо-западный ветер в три балла едва рябил поверхность, создавая миллионы крошечных бликов в лучах утреннего солнца. Размеренное рокотание дизелей «Ломоносова» сливалось с мерным плеском волн о борт, создавая привычную симфонию морского путешествия.

В его двадцать восемь лет он успел повидать многое. Выпускник Морской академии, специалист по навигационным системам, он последние три года служил на научных судах, сопровождая экспедиции в самые отдаленные уголки океанов. Его острый ум и способность находить закономерности там, где другие видели хаос, сделали его незаменимым для подобных миссий. Ещё в академии преподаватели отмечали его странный талант – способность чувствовать изменения в окружающей среде раньше приборов. Однажды, во время учебного плавания в Баренцевом море, он предсказал внезапный шторм за полчаса до того, как его зафиксировали метеостанции. «У парня природный компас в голове», – говорили о нём.

Но то, что происходило сейчас, выходило за рамки всего известного.

Судно шло обычным курсом, рассекая волны Северной Атлантики со скоростью четырнадцать узлов. Стояло безоблачное июльское утро, температура воздуха – плюс восемнадцать, ветер северо-западный, три балла. Все приборы показывали нормальные значения. Барометр стабилен, видимость – отличная, более двадцати морских миль. Идеальные условия для проведения океанографических исследований.

Михаил поднес к глазам бинокль, привычным движением сфокусировал линзы и замер. Сначала он подумал, что это солнечное пятно попало в объективы, но моргнул, протёр стёкла и посмотрел снова.

То, что он увидел, противоречило всем законам физики и географии.

– Капитан, – его голос звучал странно даже для него самого, хрипло и неуверенно, – посмотрите по курсу 27 градусов.

Капитан Громов, массивный мужчина с седыми висками и добрыми, но строгими глазами, ветеран тридцати лет морской службы, не отрываясь от навигационных приборов, бросил через плечо:

– Что там, Северов? Военный корабль? Или опять дельфины резвятся?

– Нет, сэр. Там… остров.

Громов был моряком старой школы. За тридцать лет службы он прошел все океаны мира, от тропических вод Тихого до ледяных просторов Арктики. Видел миражи в Персидском заливе, световые аномалии у берегов Гренландии, ложные эхо на радарах во время геомагнитных бурь. Природа океана не раз пыталась обмануть его глаза и приборы. Но что-то в голосе молодого офицера – тревожная нотка, которую не спутаешь с обычным удивлением, – заставило его оторваться от приборов.

Капитан нахмурился, складки на лбу углубились:

– Какой еще остров? По нашим картам ближайшая суша в двухстах милях отсюда. Ирландия остается за кормой.

Михаил протянул ему бинокль, стараясь сохранить спокойствие, но пальцы предательски дрожали. Зеленоватое пятно на горизонте становилось отчетливее с каждой минутой. Не мираж – слишком четкое, слишком детализированное. Не облако – слишком устойчивое, слишком правильных очертаний. Остров. Настоящий остров с высокими скалами, покрытыми растительностью такого изумрудного оттенка, какого Михаил никогда не видел в природе.

Капитан долго всматривался в окуляры, поворачивая голову то влево, то вправо, словно пытаясь поймать ускользающее видение. Затем опустил бинокль и покачал головой:

– Вижу только туман. Возможно, атмосферная аномалия. Температурная инверсия может создавать подобные эффекты.

Но Михаил видел. Остров с высокими скалами и густым лесом проступал из морской дымки с пугающей отчетливостью. Он различал отдельные деревья на склонах, водопад, низвергающийся с отвесной скалы, даже что-то похожее на строения между деревьями. Остров проступал сквозь реальность, как воспоминание, которого не должно быть. И что-то глубоко внутри – какая-то древняя часть его сознания – узнавала это место. Будто он уже бывал там во сне, в детстве, в какой-то прошлой жизни.

Странное тепло разливалось по коже, начиная от затылка и спускаясь по позвоночнику. Воздух словно сгустился, стал плотнее, наэлектризованнее. Волосы на руках встали дыбом от статического электричества, которого быть не должно в открытом океане. И запахи – соленый морской ветер смешался с чем-то невозможным на открытой воде: запахом сосновой смолы, влажной земли и чего-то еще – сладковатого, как цветочный мед, но с металлическим привкусом озона.

– Проверьте радар, – приказал капитан штурману.

Старшина Петров, сухощавый мужчина с внимательными глазами и тридцатилетним стажем службы, склонился над экраном и развел руками:

– Чисто, капитан. Никаких объектов в радиусе пятидесяти миль. Эхолот показывает глубину четыре тысячи метров – обычное дно Атлантики.

– Разрешите изменить курс, чтобы проверить аномалию, – произнес Михаил, не отрывая бинокль от глаз.

Капитан посмотрел на него с подозрением:

– Северов, ты в порядке? Бледный какой-то. И потеешь, хотя на мостике прохладно.

– Так точно, в порядке. Просто… – он замолчал, не зная, как объяснить.

Как описать ощущение, когда твои глаза видят то, чего нет на карте? Когда внутри тебя пробуждается воспоминание о месте, где ты никогда не был? Когда каждая клетка тела кричит о том, что то, что происходит, – не случайность, а предназначение? Михаил чувствовал себя как радиоприёмник, настроившийся на частоту, которая раньше была ему недоступна.

На мостик зашел старший научный сотрудник Васильев, сжимая в руке портативный прибор. Его обычно спокойное лицо академика выражало беспокойство.

– Странные показания магнитного поля, – сообщил он, глядя на дисплей прибора. – Флуктуации выходят за все известные пределы. И колебания в квантовых уровнях… Приборы показывают такое, будто пространство-время здесь искривлено. Я видел подобные аномалии только в теоретических расчётах.

– Держим курс, – отрезал капитан. – Что бы там ни было, мы должны сначала связаться с базой. Доложить об аномалии.

Михаил снова посмотрел на остров, и в это мгновение время словно замедлилось. Воздух загустел, как мёд, звуки стали глуше. В это мгновение что-то щелкнуло в глубине его сознания, как затвор фотоаппарата, запечатлевший важность момента. На острове, на самом краю высокого утеса, стоял человек и смотрел прямо на него. Фигура была слишком далеко, чтобы различить черты лица, но Михаил почувствовал, как от этого взгляда по спине пробежал холодок узнавания.

Человек поднял руку – не в приветствии, а в предупреждении. Движение было медленным, торжественным, исполненным важности.

Михаил моргнул – и человек исчез, будто растворился в воздухе. А через мгновение начал исчезать и сам остров, словно растворяясь в воздухе, как мираж в пустыне. Но это был не обычный мираж. Исчезновение шло неравномерно – сначала пропали деревья на вершинах, затем склоны гор, и только в последнюю очередь береговая линия, будто кто-то осторожно стирал реальность слой за слоем, как художник стирает неудачный набросок.

– Вы видели? – спросил Михаил, но все вокруг были заняты приборами, никто не смотрел в ту сторону.

На радаре на долю секунды вспыхнуло пятно размером с большой корабль, а потом исчезло так быстро, что можно было подумать – показалось. Компас сделал полный оборот против часовой стрелки и вернулся в нормальное положение со щелчком. Небо над тем местом, где только что был остров, казалось нарисованным – слишком ровное, слишком голубое, без естественных градаций цвета, без облаков, без той лёгкой дымки, которая всегда висит над океаном.

Михаил почувствовал, как в кармане завибрировал мобильный телефон. Странно – связи здесь быть не должно, они находились далеко от любых вышек, в самом сердце Атлантики. Он достал устройство – экран был пуст, никаких входящих вызовов или сообщений, но вибрация продолжалась, словно телефон получал сигнал из неизвестного источника, из другого измерения.

Затем устройство нагрелось так быстро и сильно, что пришлось бросить его на пол. Металлический корпус обжигал пальцы, пластик начал плавиться. Воздух наполнился запахом горящей электроники. На треснувшем экране на мгновение появилась странная последовательность цифр – 53-18-21-9-1 – яркими зелёными символами, пульсирующими в такт с его сердцебиением. А потом телефон погас навсегда, оставив на палубе мостика обугленное пятно.

– Лейтенант Северов, – голос капитана вернул его к реальности, – проверьте системы связи. Мы должны доложить об электромагнитной аномалии.

Михаил кивнул, но внутренний голос шептал ему: это не аномалия. Это послание. И почему-то он был уверен – послание адресовано лично ему. Как будто кто-то или что-то по ту сторону реальности пыталось с ним связаться, передать важную информацию через барьер времени и пространства.

Когда все вернулись к обычным обязанностям, он записал координаты в свой личный блокнот – широту и долготу места, где появился остров. И странные цифры с экрана телефона: 53-18-21-9-1. Почерк дрогнул, когда он писал – цифры казались живыми, важными, как ключ к замку, о существовании которого он не подозревал.

Они казались знакомыми. Как код, который он когда-то знал, но забыл. Или как координаты места, где он никогда не был, но которое почему-то считал домом.

Ночью ему приснился сон – яркий, четкий, как воспоминание. Он идет по берегу острова, а песок под ногами не золотистый, как на земных пляжах, а серебристый, переливающийся. Каждый шаг оставляет светящийся след, который медленно гаснет, но не исчезает полностью. И песок шепчет – буквально шепчет человеческим голосом имя, которое он никогда не слышал, но которое почему-то кажется важнее его собственного.

Катя.

Михаил проснулся с ощущением утраты, будто потерял что-то бесконечно дорогое. На губах был вкус соли – не от слез, а от морского воздуха, которого в каюте быть не могло. А в ушах ещё звучал отголосок женского голоса, произносящего его имя с такой нежностью, словно они знали друг друга целую вечность.

ГЛАВА 1: ВНУТРИ ПРИБОРА

Гараж на окраине Петербурга не выглядел как место, где можно изменить законы физики. Облупившаяся краска на стенах, старые верстаки, покрытые слоем пыли и металлической стружки, запах машинного масла, смешанный с ароматом сырости, характерным для всех подвальных помещений в городе на Неве. Единственное окно было наполовину заколочено фанерой, через вторую половину пробивался тусклый свет уличного фонаря, рисуя на бетонном полу дрожащие тени от проходящих редких прохожих.

За окном простирался спящий Петербург – город белых ночей, который даже в июле полностью не погружался во тьму. Где-то вдалеке слышался шум последних троллейбусов, звук шагов запоздалых прохожих по мокрому после дождя асфальту, изредка – рёв мотоцикла или такси. Воздух был насыщен влагой – той особенной петербургской влажностью, которая проникает в кости и заставляет ежиться даже в летнюю ночь.

Но именно здесь, среди хлама и инструментов, среди коробок с запчастями и стопок научных журналов, замурованных от внешнего мира, Пётр Ильин создал то, что не смогли крупнейшие лаборатории мира.

Ручные стрелочные часы на верстаке показывали 3:18 ночи. Пётр вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони и ещё раз проверил соединения. После шести месяцев работы он знал каждый провод, каждый контакт в своем устройстве наизусть. Знал, где медные жилы могут окислиться от влажности, где пайка может ослабнуть от вибрации, где квантовые резонаторы особенно чувствительны к температурным колебаниям. Прибор стал частью его самого – он чувствовал его состояние интуитивно, как врач чувствует пульс пациента.

Прибор занимал центр гаража – причудливое сочетание металлических колец разного диаметра, расположенных концентрически, словно модель планетарной системы. Кварцевые резонаторы, настроенные на частоты, которые он вычислил на основе собственных теорий, гудели едва слышно, создавая странную гармонию. Компьютерные блоки, собранные из компонентов, которые официально не должны были работать вместе, мигали диодами разных цветов. Провода тянулись между узлами конструкции как кровеносные сосуды какого-то невероятного механического организма.

В самом центре конструкции находился тёмный кристалл размером с кулак, добытый в экспедиции на Урале два года назад. Пётр тогда работал с геологами, исследовавшими необычные магнитные аномалии в районе старых шахт. Этот кристалл был единственным в своем роде – его кристаллическая решетка имела структуру, которая, согласно современной физике, существовать не могла. Атомы в нём были расположены в паттернах, нарушающих все известные правила кристаллографии, создавая невозможные симметрии.

– Сегодня проверим главную гипотезу, – прошептал Пётр, обращаясь к прибору как к живому существу, как астроном обращается к далёким звёздам. – Если квантовая запутанность действительно преодолевает не только пространство, но и время…

Он не закончил фразу. Последние три года жизни он отдал этой теории, этому проекту. Университет отверг её как безумную, коллеги отвернулись, называя его исследования лженаукой. Только деньги от патента на медицинский прибор позволили продолжить исследования в одиночку, в этом забытом гараже, как средневековому алхимику в своей лаборатории.

Медицинский прибор… Пётр поморщился от внезапного приступа вины, который накатывал каждый раз, когда он думал о своем первом изобретении. Пять лет назад он работал в институте биофизики, изучал электрическую активность человеческого мозга. Его жена Анна лежала в больнице после первого инсульта – молодая, тридцатилетняя женщина, сражённая болезнью без видимых причин. Врачи разводили руками – предсказать второй приступ было невозможно.

Он помнил каждую деталь той больничной палаты: скрип линолеума под ногами, запах дезинфекции, смешанный с ароматом увядающих цветов, бледное лицо Анны на подушке, её руку в своей – такую холодную, такую хрупкую. Помнил, как она пыталась улыбаться, когда он приходил, как шептала ему: «Не вини себя, Петя. Это не твоя вина». Но он знал – если бы он был умнее, если бы понял раньше…

Тогда, в больничной палате, держа руку умирающей Анны, он поклялся найти способ. И нашел.

Устройство было размером с обычный медицинский сканер, но использовало принципы квантовой запутанности для считывания мельчайших изменений в биополе человека. Оно могло предсказать инсульт, инфаркт, анафилактический шок за четыре-шесть часов до их наступления, когда еще было время для предотвращения. Прибор анализировал квантовые флуктуации в нервной системе, выявляя паттерны, предшествующие критическим состояниям.

Прибор спас тысячи жизней. Пётр получил международное признание, деньги, славу. Больницы по всему миру устанавливали его изобретение. Но Анну это уже не вернуло – она умерла за неделю до завершения работы над устройством, её рука стала холодной в его ладонях окончательно.

И каждый раз, когда прибор активировался, предотвращая чью-то смерть, Пётр чувствовал странные колебания в окружающем пространстве. Сначала он думал, что это просто усталость, стресс от потери. Но со временем стал замечать закономерности. Воздух рядом с работающим устройством становился плотнее, как перед грозой. Иногда возникали световые аномалии – вспышки, которых не фиксировали камеры, блики в углах зрения. А дважды он видел в лаборатории людей, которых там быть не должно – прозрачные фигуры, исчезавшие при прямом взгляде, как призраки из старых сказок.

«Случайность, – говорили эксперты. – Статистическая погрешность. Переутомление от работы и горя».

Но Пётр видел закономерность. Предотвращая смерть, меняя предопределённый ход событий, он создавал рябь во времени. Маленькие, почти незаметные искажения реальности. Каждое спасение формировало альтернативную временную линию, и эти линии иногда пересекались с основной, создавая интерференцию, как волны на поверхности пруда.

Его новый прибор был предназначен для измерения этих искажений, для изучения квантовой структуры времени. А если теория окажется верной – для путешествия по этим искажениям. Не физического перемещения, пока только для передачи информации между временными линиями.

Пётр надел тонкие перчатки из специального материала, который не влиял на квантовые поля, и коснулся кристалла. Тот был прохладным на ощупь, но через секунду начал нагреваться, словно пробуждаясь от прикосновения. В его глубине замерцали крошечные огоньки – не свет в обычном понимании, а нечто более глубокое, первичное. Как будто в кристалле жила звезда, которая только ждала момента, чтобы вспыхнуть.

– Начинаем, – произнёс учёный и ввёл на клавиатуре последовательность цифр: комбинацию параметров, над которой он работал месяцами.

Первые минуты ничего не происходило. Компьютерные мониторы показывали обычные значения, кристалл светился тускло, кольца оставались неподвижными. Но Пётр чувствовал – что-то меняется. Воздух становился гуще, в нем появлялись токи, которые можно было ощутить кожей. Статическое электричество заставляло волосы на руках подниматься, а в ушах появился едва слышный высокочастотный звон.

Потом медленно, будто нехотя, стрелки на аналоговых приборах начали двигаться. Кристалл засветился изнутри мягким голубоватым светом, пульсирующим в такт с его сердцебиением. Всё пространство вокруг словно сгустилось, стало плотнее и одновременно более прозрачным. Воздух начал дрожать, как в летний зной над раскалённым асфальтом.

Пётр затаил дыхание. Вот оно – первое подтверждение теории. Если прибор сработает правильно, он зафиксирует временные искажения, создаваемые его медицинским изобретением по всему миру. А потом… потом можно будет попробовать использовать эти искажения для связи с альтернативными версиями реальности.

Внезапно свет кристалла стал ярче, интенсивнее, пульсация ускорилась. Кольца вокруг него начали вращаться – сначала медленно, почти незаметно, потом всё быстрее. Воздух наполнился электричеством, статические разряды пробегали между металлическими деталями с треском и искрами. Волосы на руках Петра встали дыбом, а в ушах появился высокий звон, перерастающий в гул.

Что-то пошло не так. Энергии было слишком много, резонанс оказался сильнее расчетного. Квантовые поля, которые должны были осторожно зондировать структуру времени, начали её деформировать. Пространство вокруг прибора начало искривляться, как ткань под тяжестью массивного предмета.

Он потянулся к кнопке аварийного отключения, но в этот момент кристалл вспыхнул ослепительным светом, заполнившим весь гараж. Пётр зажмурился, но свет проникал даже через веки, окрашивая мир в неземные цвета – фиолетовый, серебристый, цвета, для которых не было названий.

Когда он открыл глаза, увидел, что кольца вокруг кристалла замерли в странных позициях – не в тех, которые были заложены в программе. Но вместо обычного воздуха между ними клубилась переливающаяся дымка, словно разорвалась ткань реальности, обнажив то, что скрывается за миром обычных явлений. Дымка пульсировала и переливалась всеми цветами спектра, напоминая северное сияние, заключённое в невидимые границы.

В этой дымке, в глубине квантового разлома, Пётр увидел лицо. Женское лицо с широко раскрытыми от удивления глазами, обрамленное волосами, которые двигались, словно под водой. Черты лица были одновременно знакомыми и незнакомыми – он не мог вспомнить, где видел их, но душа откликалась на них, как на что-то родное, потерянное и наконец найденное. Как на лицо из забытого сна детства.

Женщина в разломе шевелила губами, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Только её глаза – удивленные, испуганные, но не враждебные. В них читалось узнавание, будто она тоже знала его, но не могла понять откуда. Её рука поднялась, как будто она хотела коснуться границы между мирами.

– Кто ты? – прошептал Пётр, но видение уже исчезало, растворяясь, как туман на рассвете.

Прибор издал высокий пронзительный звук, похожий на крик металла под нагрузкой, и погас. Все индикаторы разом потухли. Кристалл потемнел, его внутренний свет угас. Кольца остановились со скрежетом и звоном, словно гигантские часы, у которых кончилась пружина.

В абсолютной тишине гаража слышно было только тяжёлое дыхание учёного и далекий шум ночного города за окном – последний троллейбус, стук колёс поезда на дальней станции, шорох ветра в листьях деревьев. Пётр смотрел на прибор и понимал: случилось то, к чему он не был готов. Он не просто зафиксировал временные искажения. Он создал разлом между реальностями.

И что-то – или кто-то – заметил эту дверь с другой стороны.

Он подошел к одному из мониторов, который еще работал, и увидел в логах последнюю запись: «Квантовый туннель активен. Двусторонняя связь установлена. Координаты неопределены».

Пётр выключил все оборудование, каждый выключатель отдельно, проверяя, что система полностью обесточена. Сел на старый стул, которому было не меньше пятидесяти лет, пытаясь осмыслить произошедшее. В кармане завибрировал телефон – сообщение от системы безопасности его лаборатории. Медицинский прибор в институте только что сработал, хотя рядом с ним никого не было.

Где-то в городе, возможно в тысячах километров от этого гаража, машина, которую он создал для спасения жизней, отреагировала на то, что произошло здесь. Временные линии соприкоснулись, и эхо прокатилось по квантовой сети, связывающей все его изобретения.

Пётр закрыл глаза и увидел женское лицо – испуганное, удивлённое, но почему-то родное. Где-то в другой реальности, в другом времени, женщина тоже думала о нём, пытаясь понять, кто он и почему его образ не выходит у неё из головы.

Завтра он начнёт поиски. Но сначала ему нужно понять, что именно он создал в этом гараже под шум дождя и далёкие звуки спящего Петербурга.

ГЛАВА 2: КАТЯ ПОМНИТ ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО

Встреча

-– Тебе не кажется, что мы уже встречались раньше?

Вопрос застал Петра врасплох. Он отвлёкся от чтения научного журнала и посмотрел на женщину, сидящую напротив него в полутёмной кухне. Катя Савина. Случайная соседка по дому, с которой он познакомился всего неделю назад, когда она попросила помочь с ремонтом протекающего крана.

Тогда она стояла в дверях своей квартиры в старом синем халате, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались каштановые пряди. В руках у неё был гаечный ключ – слишком большой для её тонких пальцев – и выражение отчаяния на лице. За её спиной из кухни доносился звук капающей воды, а воздух пах сыростью и чем-то цветочным – то ли духами, то ли ароматическими свечами.

«Простите, что беспокою в такое время, – сказала она, и в её голосе была та особенная интонация человека, который уже час борется с техникой и готов сдаться. – Вы случайно не разбираетесь в сантехнике? А то у меня тут потоп начинается, слесаря только завтра обещали, а соседи снизу уже стучат в потолок».

Пётр разбирался в сантехнике не больше обычного человека – его область была квантовая физика, а не водопровод. Но что-то в её голосе, в том, как она смотрела на него – с надеждой и одновременно готовностью к отказу, как будто привыкла решать проблемы сама – заставило его кивнуть и взять инструменты. Возможно, дело было в усталости от одиночества, возможно, в том, что он давно ни с кем не разговаривал о чём-то, кроме научных формул.

Её квартира оказалась удивительно уютной для жилища программиста. Мягкий жёлтый свет торшера, книги на полках – не только технические, но и художественная литература, небольшие растения на подоконнике, которые явно кто-то любил и поливал. На столе стояла недопитая чашка чая, рядом лежал блокнот с какими-то схемами, исписанными аккуратным почерком.

Проблема оказалась простой – ослабла одна гайка под раковиной. Но пока он возился с краном, ругая про себя того, кто проектировал эту водопроводную систему, они разговорились. Катя оказалась программистом, работала в компании, которая создавала модели для предсказания погоды. Умная, с тонким чувством юмора и странной способностью говорить о сложных вещах простыми словами, не снисходя и не упрощая.

«Знаете, что забавно? – сказала она, наблюдая, как он поворачивает ключ. – Я целыми днями работаю с хаотическими системами, пытаюсь предсказать, когда пойдёт дождь. А дома не могу справиться с обычным краном».

«Хаос имеет свои законы, – ответил Пётр, удивляясь себе – обычно он не был так разговорчив с незнакомыми людьми. – Иногда простые вещи оказываются сложнее квантовой механики».

После ремонта она пригласила его на чай. Потом он остался на ужин – она готовила простую пасту с овощами, но делала это с таким удовольствием, что еда казалась праздничной. А за неделю их вечерние разговоры стали привычными – не романтическими, скорее дружескими, но с подтекстом чего-то большего, чего ни один из них пока не готов был назвать. Было в этом что-то странно естественное, будто они восстанавливали прерванную беседу, а не знакомились заново.

Странные разговоры

Её лицо было наполовину скрыто тенью, только глаза поблёскивали в отсвете уличного фонаря, проникающего через окно. Они не включали свет – так повелось с первого вечера. Почему-то их разговоры всегда происходили в полумраке, будто яркий свет мог спугнуть что-то важное, невысказанное, что витало между ними.

-– Не думаю, – ответил Пётр, но какая-то часть его сознания засомневалась.

Было что-то знакомое в её жестах, в том, как она наклоняла голову, слушая, как её пальцы обхватывали чашку с чаем. Даже запах её духов – лёгкий, цветочный, с нотками жасмина – вызывал неясные ассоциации, воспоминания о том, чего не могло быть. Иногда, когда она поворачивала голову или улыбалась, в профиле её лица мелькало что-то до боли знакомое.

Катя задумчиво помешала чай в кружке, ложечка тихо звякала о фарфор:

-– Мне снятся странные сны последнее время. И ты в них… как будто я знала тебя раньше. Не в этой жизни, а в какой-то другой. – Она нервно усмехнулась, но в её смехе не было веселья. – Звучит как бред, да? Программист, который верит в прошлые жизни.

-– Не обязательно прошлые, – медленно сказал Пётр. – Возможно, параллельные.

Катя резко подняла голову, в её глазах мелькнуло удивление:

-– Ты серьёзно? Или просто не хочешь, чтобы я чувствовала себя сумасшедшей?

Пётр вспомнил женское лицо в дымке своего прибора. Тогда, неделю назад, он не разглядел черты достаточно четко, но сейчас, сидя напротив Кати в этом интимном полумраке, почувствовал тревожное узнавание. Те же глаза – широко расставленные, тёмно-карие. То же выражение удивления, смешанного с узнаванием. Тот же наклон головы, когда она сосредотачивалась.

-– Расскажи о снах, – попросил он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, но сердце билось быстрее.

Катя поставила кружку на стол и обхватила себя руками, будто ей стало холодно:

-– Снится остров. Я гуляю по нему и знаю каждый камень, каждое дерево, хотя никогда там не была. Песок под ногами серебристый, светится в темноте. – Она закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. – Когда я иду по этому песку, он скрипит под ногами не как обычный, а… поёт. Каждый шаг оставляет светящийся след, который медленно гаснет, но не исчезает полностью. Как звёздная пыль.

Она помолчала, а Пётр молча ждал, чувствуя, что перебивать сейчас нельзя.

-– Деревья растут не как обычно – их корни переплетаются в воздухе, образуя мосты между стволами. И листья… они не просто зелёные. Одни серебрятся, как металл, другие переливаются всеми цветами радуги, а некоторые прозрачные, сквозь них видно небо. Ветер дует сквозь них, и получается музыка – не мелодия, а гармония, которой не бывает в нашем мире.

Катя открыла глаза и посмотрела на Петра:

-– А ещё там пахнет… знаешь, как пахнет воздух после грозы? Озоном, свежестью, электричеством. Только там этот запах смешан с ароматом цветов, которых я не могу назвать. Сладковатый, но не приторный. И морем, конечно. Но море там особенное – не просто солёное, а… живое. Как будто вода думает.

-– На берегу стоит корабль, – продолжила она. – Не в воде, а на суше, как памятник. Но он не каменный, а настоящий, деревянный, только покрытый странными светящимися символами. Они пульсируют, меняют яркость, иногда перемещаются по корпусу, как живые. А вокруг корабля играют дети.

Голос Кати стал тише, в нём появилась тревожная нотка:

-– Но когда я подхожу ближе, понимаю, что это не дети, а их… тени? Отражения? Не знаю, как объяснить. Они прозрачные, я вижу сквозь них песок и камни. Но смеются настоящими голосами – звонкими, радостными. Они играют в мяч, который то появляется, то исчезает, бегают друг за другом, но их ноги не оставляют следов. И когда я пытаюсь до них дотронуться, моя рука проходит сквозь них, как сквозь туман. Но они меня видят, машут мне руками, зовут играть.

Пётр замер. Остров. Корабль на суше. Дети-тени. Он ничего подобного не видел в своих экспериментах, но почему-то образы показались знакомыми, будто он читал о них в забытой книге или видел в детстве, в полузабытом сне.

-– Что ещё? – спросил он, и его голос звучал хрипло.

-– В центре острова стоит дом с зеркалами вместо стен. Высокий, как башня, но не круглый, а многогранный. Каждая грань – зеркало, но в этих зеркалах нет отражений. Вместо них – другие комнаты, другие миры. – Катя подалась вперёд, её глаза горели в полумраке. – Я вижу города, которых нет на Земле – здания из прозрачного металла, парящие в воздухе без всякой опоры. Леса с фиолетовыми листьями и деревьями, стволы которых светятся изнутри. Океаны под тремя лунами – одна золотая, одна серебряная, одна голубая. Пустыни из цветного стекла, где дует ветер и звенит, как колокольчики.

Она встала и подошла к окну, глядя на ночной Петербург:

-– И самое странное… внутри этого дома я встречаю тебя. Ты говоришь: «Наконец-то ты вспомнила». И показываешь на одно из зеркал, где видно… не знаю что. Каждый раз что-то новое. Иногда ребёнка с твоими глазами, иногда звезду, которая пульсирует в такт с моим сердцем, иногда… самого себя, но другого. Старше, мудрее, с печальной улыбкой.

Катя повернулась к Петру:

-– А затем я просыпаюсь с ощущением, что забыла что-то жизненно важное. Как будто во сне мне говорили ключевые слова, а наяву я помню только интонацию.

Синхронизация

Пётр сглотнул, пытаясь справиться с внезапной сухостью во рту. Эксперимент, проведённый неделю назад, действительно создал какое-то пространственно-временное искажение. Но он предполагал, что оно просто соединило две точки во времени, возможно, позволило заглянуть в параллельную реальность. Если Кате снится остров, которого не существует, если она видит его самого в снах…

Это означало, что связь была установлена не только между устройствами, но и между людьми. Между сознаниями.

-– Когда начались эти сны? – спросил он, хотя уже знал ответ. В его груди что-то сжалось от предчувствия.

-– Точно неделю назад. В ночь со вторника на среду. Первый сон был самым ярким, а потом они стали повторяться, становясь всё детальнее. – Катя подошла обратно к столу, но не села. – Как будто кто-то постепенно настраивает резкость на телевизоре.

Именно тогда он запустил прибор. Именно в тот момент, когда в квантовом разломе появилось женское лицо, где-то в городе женщина по имени Катя увидела первый сон о невозможном острове. Совпадение? Или закономерность, которая перечёркивала всё, что он знал о случайности?

-– Катя, – осторожно начал Пётр, вставая с места и подходя к окну, – ты веришь в возможность других реальностей? Параллельных миров?

Она тихо рассмеялась, но в смехе была не насмешка, а горечь:

-– После этих снов? Начинаю верить. – Она вдруг подалась вперёд, её лицо оказалось совсем близко, и Пётр почувствовал лёгкий аромат её духов, смешанный с запахом чая. – Но дело не только в снах. Иногда днём у меня бывают… вспышки. Как воспоминания о том, чего не было.

Пётр почувствовал, как учащается пульс. Он сжал руки в кулаки, пытаясь сохранить научную объективность, но внутри всё переворачивалось.

-– Расскажи, – попросил он.

-– Вчера я шла по улице, совершенно обычной, по Невскому. И вдруг на мгновение – буквально на секунду – увидела, как всё вокруг изменилось. – Катя встала и начала ходить по кухне, жестикулируя. – Дома стали другими – более высокими, из материала, похожего на жемчуг. Они переливались в солнечном свете всеми оттенками радуги. Люди носили странную одежду, переливающуюся, как вода. Не ткань, а что-то живое, что меняло цвет в зависимости от настроения носителя. В небе висели две луны – одна привычная, серебристая, а вторая маленькая, розоватая.

Она остановилась, обхватив себя руками:

-– А потом всё вернулось, как было. Автобусы, пробки, серые здания. Я подумала, что схожу с ума. Переутомление на работе, стресс…

-– А сегодня утром, – добавила она тише, – я проснулась со вкусом соли на губах. Но я не ела ничего соленого с вечера. И в ушах был шум прибоя, хотя мы живем в центре города, а до залива километры. Звук был таким реальным, что я встала проверить, не оставила ли включённым телевизор.

Пётр покачал головой, пытаясь собрать мысли в кучу:

-– Ты не сходишь с ума, Катя. Просто… – он запнулся, не зная, стоит ли рассказывать о своих экспериментах. Стоит ли втягивать её в это? Но она уже была втянута, если его теория верна.

-– Просто что? – в её голосе появилась сталь, решимость. – Пётр, если ты что-то знаешь, скажи. Я устала чувствовать себя сумасшедшей.

-– Я думаю, ты каким-то образом соприкоснулась с другой реальностью. Или с другой версией нашей реальности. – Он глубоко вздохнул, принимая решение. – У меня есть теория, но она звучит безумно даже для меня.

Катя села на край стола, глядя на него внимательно:

-– Расскажи. После всего, что я видела во снах, мало что покажется мне безумным.

Исповедь учёного

И он рассказал. Сначала осторожно, выбирая слова, как сапёр выбирает, куда ступить, потом всё свободнее, видя, что она не смеется, не считает его сумасшедшим. Об экспериментах с квантовой запутанностью, которые он проводил в полном одиночестве, тратя на оборудование последние деньги. О медицинском приборе, спасающем жизни ценой маленьких искажений во времени. О теории множественных реальностей, которую он развивал в одиночестве, записывая формулы до утра при свете настольной лампы, когда рука дрожала от усталости, а глаза слезились от напряжения.

Он рассказал о ночах, проведённых в гараже над чертежами и схемами, когда он переписывал одни и те же вычисления по десять раз, потому что не мог поверить в результат. О том, как он сидел среди разбросанных книг и научных статей, пытаясь найти хотя бы один источник, который подтвердил бы возможность его теорий.

О своём изобретении, призванном измерять временные искажения – устройстве, собранном из деталей, которые по всем канонам физики не должны были работать вместе. О лице, которое он увидел в дымке между мирами – лице, которое почему-то показалось ему знакомым, родным.

Он рассказал о своей жене Анне, о том, как её смерть подтолкнула его к исследованиям времени. О больничной палате, где он держал её холодную руку и клялся найти способ изменить неизбежное. О том первом медицинском устройстве, которое он создал слишком поздно для неё, но как раз вовремя для тысяч других людей.

-– Каждый раз, когда прибор спасает чью-то жизнь, – говорил он, глядя на свои руки, – он меняет предопределённый ход событий. Человек, который должен был умереть, продолжает жить. Это создаёт альтернативную временную ветвь. Большинство таких ветвей схлопываются сами собой – слишком малы, чтобы быть устойчивыми. Но некоторые продолжают существовать.

Катя слушала, не перебивая, её лицо было серьёзным.

-– И чем больше жизней спасает прибор, тем больше альтернативных линий создаётся. Они пересекаются, создают интерференцию, точки нестабильности. – Пётр встал и подошёл к окну. – Мой новый прибор был предназначен для изучения этих точек. Но что-то пошло не так. Вместо простого наблюдения я создал… мост. Переход между реальностями.

Когда он закончил, Катя долго молчала. За окном проехала машина, её фары на мгновение осветили кухню, а потом снова наступил полумрак. Где-то вдалеке послышался гудок поезда – протяжный, меланхоличный звук ночного города.

Потом она прошептала одно слово:

-– Хроностражи.

-– Что? – не понял Пётр.

-– В моих снах есть существа, которые следят за временем. Я называю их хроностражами. – Катя подошла к нему, встала рядом у окна. – Они похожи на людей, но… не совсем. Слишком симметричные, слишком правильные. Как будто их лица нарисованы по геометрическим формулам. Движения слишком плавные, глаза слишком знающие.

Её голос дрогнул:

-– Они стирают память тех, кто видит слишком много, кто случайно заглядывает туда, где не должен быть. В одном сне они пришли за мной, потому что я нашла дверь между мирами. Я бежала по коридорам того зеркального дома, а они шли за мной, и с каждым их шагом я забывала что-то важное. Сначала имена друзей, потом лица родителей, потом собственное имя.

Пётр почувствовал, как по спине пробежал холодок:

-– И что случилось дальше?

Катя посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была уверенность человека, который помнит то, что не может помнить:

-– Кто-то защитил меня. Кто-то очень сильный, кто знал их методы. Он встал между мной и ними, и они остановились. Испугались. – Пауза. – Это был ты.

В этот момент за окном вспыхнула молния, хотя на небе не было ни облачка. Свет на мгновение озарил кухню невозможным сиреневым светом, превратив обычную комнату в декорацию к фантастическому фильму. И в этом странном освещении Пётр увидел в глазах Кати отражение чего-то древнего и мудрого, чего не могло быть у обычного человека. Что-то, что знало тайны времени и пространства, что видело рождение и смерть миров.

В тот момент она выглядела не как программист из Петербурга, а как кто-то, кто стоял у истоков мироздания, кто помнил первые слова творения.

Молния погасла так же внезапно, как вспыхнула, но в воздухе остался запах озона и странное электрическое потрескивание, как после разряда высокого напряжения. На столе их мобильные телефоны одновременно вспыхнули экранами – не включились, а именно вспыхнули ярким белым светом – и погасли навсегда.

Пётр взял свой телефон – корпус был тёплым, экран потрескался паутиной трещин. На дисплее Кати тоже виднелись трещины, но в их узоре можно было разглядеть знакомые очертания – те же символы, которые она видела на корабле в своих снах.

-– Мне кажется, – тихо сказал Пётр, ощущая, как волосы на затылке встают дыбом от статического электричества, – нам нужно снова запустить мой прибор. Вместе.

Катя кивнула, и в её движении была решимость воина перед решающей битвой:

-– Я тоже так думаю. Потому что в моих снах ты всё время пытаешься мне что-то показать. Что-то важное. – Она встала, подошла к окну и посмотрела на ночное небо, где звёзды мерцали слишком ярко для городского неба Петербурга. – И я думаю, время заканчивается.

-– Заканчивается? Для чего?

Катя повернулась к нему, и в лунном свете её лицо казалось бледным, но решительным:

-– Для того, чтобы всё исправить. – Она сделала паузу, как будто прислушиваясь к чему-то, что мог слышать только она. – Или для того, чтобы всё кончилось окончательно.

В её последних словах была такая определенность, что Пётр понял: сны Кати – не просто сны. Это предупреждения. Или воспоминания о будущем, которое еще можно предотвратить.

Воздух в кухне стал гуще, насыщенней энергией, которая заставляла кожу покалывать. Где-то в глубине сознания Пётр чувствовал приближение чего-то важного, переломного. Как будто вся его жизнь, все его эксперименты, встреча с Катей – всё это вело к одному моменту, к одному выбору, который изменит не только их судьбы, но и судьбу самого времени.

-– Завтра, – сказал он, и его голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя. – Завтра мы попробуем снова. Но на этот раз я буду знать, что ищу.

Катя улыбнулась – первая по-настоящему тёплая улыбка за весь вечер:

-– На этот раз мы будем знать. Потому что теперь нас двое. И в моих снах это имеет значение.

Когда Пётр уходил, уже за дверью он услышал, как Катя шептала что-то себе под нос. Он не разобрал слов, но мелодия показалась знакомой – как колыбельная из детства, которую он забыл, но которая где-то глубоко в памяти продолжала звучать.

На улице воздух был слишком чистым для Петербурга – без смога, без привычных городских запахов. Пахло морем, хотя до залива было километры. И в этом запахе было что-то знакомое, что-то, что напоминало о серебристом песке и детском смехе, который звучит, как колокольчики.

Когда он дошёл до своего дома, Пётр обернулся и посмотрел на окна Кати. Свет горел, и в нём мелькала её тень. Она что-то делала, собирала какие-то вещи. Готовилась к путешествию, которого пока никто из них не понимал, но которое уже началось с того момента, как их глаза встретились через барьер времени и пространства.

ГЛАВА 3: ПОЯВЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА ИЗ БУДУЩЕГО

Второй эксперимент

Гараж казался меньше с работающим прибором. Воздух стал гуще ещё до включения – словно само пространство сжималось в предчувствии того, что должно было произойти. Пётр проверял соединения в последний раз, его пальцы дрожали едва заметно, но Катя это заметила. Она стояла рядом, наблюдая за процессом с выражением странного спокойствия, будто видела это тысячу раз.

– Мы фиксируем временные искажения, – объяснял Пётр, регулируя настройки, стараясь сосредоточиться на технической стороне процесса. Клавиши под его пальцами щёлкали с металлическим звоном, каждое нажатие отзывалось где-то в глубине прибора едва слышным гулом. – Если моя теория верна, твои сны – это не просто сны. Это воспоминания из другой временной линии. Линии, которая была стёрта или изменена.

Но даже говоря это, он чувствовал странное déjà vu. Будто произносил эти слова не в первый раз. Будто в какой-то другой реальности они уже стояли здесь, в этом гараже, готовясь к тому же эксперименту. И там всё закончилось… как? Память ускользала, оставляя только смутное беспокойство.

– Хроностражами? – спросила Катя, её голос был тихим, но в нем не было страха. Скорее готовность. Как у солдата перед боем, который знает, что отступать некуда.

Пётр пожал плечами, но не оторвался от приборов. Индикаторы мигали последовательно – зелёный, жёлтый, красный. Система готовилась к запуску, и каждый световой сигнал отзывался болью в висках, как будто его мозг настраивался на ту же частоту.

– Не знаю, существуют ли они на самом деле. Но что-то или кто-то определённо вмешивается в ход времени. – Он взглянул на мониторы, где цифры менялись с гипнотической скоростью. – Мой медицинский прибор создает микроразрывы в континууме каждый раз, когда спасает жизнь. Эти разрывы накапливаются, формируют узлы нестабильности.

В центре конструкции кристалл начал светиться – сначала тускло, как угольек в остывающем костре, потом ярче. Свет пульсировал в ритме, который показался Петру знакомым. Как сердцебиение. Как дыхание спящего ребёнка. Как что-то живое, что просыпается после долгого сна.

– Включаю резонаторы, – произнёс он, и его голос прозвучал странно в изменившейся акустике гаража. Воздух поглощал звуки по-другому, делая их более глубокими, более значимыми.

Кварцевые элементы откликнулись высокочастотным пением – не звуком, а вибрацией, которая проникала в кости, в зубы, заставляла внутренние органы резонировать в такт. Катя инстинктивно прижала руки к ушам, но звук шёл не извне – он рождался внутри, в каждой клетке тела.

Кристалл внезапно вспыхнул ярче, и воздух между кольцами сгустился, образуя переливающуюся дымку. Пётр замер, наблюдая за формированием того, что он мысленно называл «квантовым зеркалом» – участком пространства, где законы физики изменялись, позволяя заглянуть в другие реальности.

Но на этот раз процесс шёл иначе. Дымка не просто переливалась – она жила. В ней мелькали образы: лицо незнакомой женщины с печальными глазами, город с башнями из чёрного стекла, ребёнок, играющий на берегу моря под фиолетовым небом. Картинки сменялись быстро, как кадры киноплёнки, но каждая оставляла отпечаток в сознании, намёк на существование бесконечных возможностей.

– Смотри, – прошептал он, но Катя уже видела.

В дымке проступали смутные образы: берег моря под чужим небом, корабль на серебристом песке, зеркальный дом вдалеке. Остров из снов Кати, но теперь его видели оба. И не только видели – они чувствовали его запах. Морская соль смешивалась с ароматом неземных цветов, озон заряженного электричеством воздуха переплетался с чем-то сладким и одновременно металлическим.

Она шагнула ближе, протянув руку к мерцающим видениям. Воздух вокруг её пальцев искрился, как будто она касалась поверхности воды, заряженной статическим электричеством.

– Это он! Мой остров! – воскликнула она, и в её голосе была не только радость узнавания, но и что-то другое. Облегчение. Как будто она наконец нашла дорогу домой.

Пётр хотел предостеречь её – прошлый раз контакт с разломом привел к непредсказуемым последствиям, – но в этот момент кольца прибора завращались быстрее, их металл запел на частотах, которые человеческое ухо не воспринимало, но тело чувствовало как давление, как боль в костях. Кристалл полыхнул невыносимо ярким светом, и дымка разрослась, заполняя половину гаража.

Внутри неё что-то формировалось, обретало очертания. Не предмет, не ландшафт – что-то живое.

Посланник

Человеческая фигура материализовалась постепенно, как фотография, проявляющаяся в растворе. Сначала появились контуры – размытые, неустойчивые, больше похожие на игру света и тени. Потом проступили детали: высокий рост, широкие плечи, склонённая в сосредоточении голова.

Пётр и Катя застыли, наблюдая за этим невозможным процессом. Фигура становилась плотнее с каждой секундой, но не равномерно – сначала материализовались руки, потом торс, и только в последнюю очередь голова, как будто разум был самой сложной частью для воссоздания в этой реальности.

Мужчина средних лет в странной одежде – не совсем комбинезон, не совсем мантия, материал переливался, меняя цвет от серебристого до глубокого синего. Ткань двигалась сама по себе, волнами, как вода, и в её глубине мерцали звёзды – настоящие звёзды, как будто одежда была сшита из куска ночного неба.

Его черты были правильными, но чем-то неуловимо отличались от обычных человеческих. Слишком симметричные, слишком совершенные. Глаза казались глубже обычных, как будто в них отражались не окружающие предметы, а сама структура реальности. Когда он моргал, веки двигались слишком медленно, как в замедленной съёмке.

Он стоял внутри дымки, поворачивая голову то влево, то вправо, словно привыкая к плотности воздуха, к силе земного притяжения. Его взгляд скользил по приборам, по стенам гаража, по лицам Петра и Кати. Когда он смотрел на что-то, создавалось впечатление, что он видит не только внешнюю форму, но и внутреннюю сущность, историю каждого предмета, все возможные варианты его существования.

Наконец его взгляд остановился на Кате, и лицо озарилось узнаванием – не радостным, скорее облегченным, как у путешественника, который наконец нашел нужную дорогу после долгих блужданий по лабиринту.

– Ека… тери… на… Андре… евна, – произнёс он голосом, в котором слышались странные обертоны. Не эхо, а нечто другое – будто говорили несколько человек одновременно, их голоса сливались в единую мелодию. Каждый слог давался ему с трудом, как будто он переводил с языка, для которого в русском не было подходящих звуков.

Он сжал и разжал кулаки, словно привыкая к ощущению твёрдой материи, к границам физического тела.

– Слож… но. Говорить в… ва… шей… темпо… ральной… плоскости. – Пауза, глубокий вдох. – Наконец-то. Координаты… верны.

Катя отшатнулась, но не от страха, а от удивления, которое граничило с потрясением:

– Кто вы? Откуда знаете моё имя?

Человек перевёл взгляд на Петра, и в этом взгляде была оценка – не враждебная, но очень внимательная, как у врача, изучающего сложный случай:

– Пётр Ильин. Создатель… – он помедлил, подбирая слова, – …Хронометра. Первопроходец. Тот, кто… открыл дверь.

Он говорил отрывисто, будто каждое слово требовало усилий, будто перевод с языка, для которого в русском не было подходящих понятий. Между словами повисали паузы, наполненные странным жужжанием – не звуком, а вибрацией, которая ощущалась кожей.

– Но также тот, кто… ещё не понимает… последствий, – добавил он, и в его голосе появилась новая нота – что-то вроде печали, но не человеческой, а космической, печали о неизбежности энтропии.

– Временной континуум… нарушен. Ветви… схлопываются. Остров – ключ к… стабилизации. Но также… и к разрушению.

Изображение человека начало мерцать, становясь менее чётким, как телевизионная картинка при плохом сигнале.

– Времени… мало, – продолжил он, и теперь в его голосе была срочность. – Хроностражи… обнаружили аномалию. Готовят… зачистку полную. Не только… устройство. Всё. Всех.

Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него исказился, как в жаркий день над раскалённым асфальтом:

– Катя… – теперь её имя прозвучало легче, увереннее, – …ты должна… вспомнить. Всё. То, что скрыла… от самой себя. То, что… забыла, чтобы… выжить.

– Вспомнить что? – дрожащим голосом спросила она, и Пётр увидел, как её руки сжались в кулаки.

– Код. Последовательность. То, что ты… зашифровала в… собственной памяти. – Фигура начала растворяться быстрее, черты лица расплывались. – Найди… Михаила. Он покажет… путь на остров.

– Какого Михаила? – воскликнул Пётр, шагнув вперёд, но человек уже почти исчез.

Послание

В последний момент, когда от посланника остались только мерцающие контуры, он сделал жест рукой – медленный, торжественный, полный значения. В воздухе появился светящийся символ, сложная фигура из переплетённых линий. Он не был статичным – линии двигались, перетекали одна в другую, образуя конструкцию, похожую одновременно на спираль ДНК, на символ бесконечности, на схему атома и на что-то совершенно иное, для чего в человеческом языке не было названия.

Символ пульсировал, менял яркость, и с каждой пульсацией Катя чувствовала отклик где-то в глубине сознания. Не боль, не давление – узнавание. Как будто эта фигура всегда была частью её, дремала в подсознании, ожидая момента пробуждения.

Пётр тоже ощущал воздействие символа – тепло в груди, звон в ушах, дрожь в руках. Как будто каждая клетка его тела резонировала с частотой этого знака.

– Точка… схождения, – прошептал посланник, его голос уже почти неслышный, растворяющийся в шуме квантовых флуктуаций. – 53-18-21-9-1. Найдите… меня. Спасите… всех нас.

Последние слова прозвучали не голосом, а непосредственно в сознании, минуя уши. И в этих словах была такая отчаяние, такая мольба, что у Кати защипало глаза.

Символ мерцал в воздухе ещё несколько секунд, пульсируя в такт с ударами сердца Петра, трансформируясь, показывая различные конфигурации. В одной из них Катя мгновенно узнала схему зеркального дома из своих снов. В другой – карту звёздного неба, но не земного, а какого-то иного мира. Потом символ начал распадаться на светящиеся частицы, которые медленно опустились на пол и погасли, оставив после себя слабый запах озона и что-то ещё – аромат морского бриза, которого в гараже быть не могло.

Прибор издал низкий гудящий звук – не тревожный, скорее завершающий, как последний аккорд сложной симфонии, которую слушали боги. Кристалл потемнел постепенно, свет в нём угасал медленно, неохотно. Кольца остановились с почти неслышным шелестом металла о металл.

В гараже наступила тишина, которая казалась плотнее обычной. Не просто отсутствие звука, а присутствие чего-то невысказанного, неосуществлённого. Пётр и Катя смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить увиденное, но слова казались слишком маленькими для того, что произошло.

– Это был… из будущего? – наконец произнесла Катя, её голос звучал хрипло, как будто она долго кричала.

Пётр медленно кивнул, не доверяя собственному голосу:

– Похоже на то. Или из параллельной реальности. Или… – он запнулся, пытаясь сформулировать мысль. – Возможно, из реальности, которая должна существовать, но пока не существует.

Он потёр виски, пытаясь справиться с внезапной головной болью, которая пульсировала в такт со исчезнувшим символом:

– Он говорил о моём медицинском приборе. О том, что он создаёт временные искажения. Я всегда это подозревал, но не думал, что масштаб настолько серьёзен.

– И что такое «Квантовый остров»? – Катя подошла к месту, где исчез символ, и опустилась на колени, касаясь пальцами пола. Под её прикосновением на мгновение вспыхнули крошечные искорки, как будто в полу остались следы энергии. – Почему он сказал, что я должна что-то вспомнить?

Пётр покачал головой, но в глубине сознания что-то шевелилось – не воспоминание, а предчувствие воспоминания, которое ещё должно было прийти:

– Не знаю. Но он оставил нам подсказку. Код: 53-18-21-9-1. И имя – Михаил.

Катя внезапно вздрогнула и подняла голову, глаза широко раскрыты. На её лице было выражение человека, который внезапно вспомнил что-то жизненно важное:

– Северов.

– Что?

– Михаил Северов. – Она поднялась на ноги, отряхивая колени, но взгляд остался отсутствующим, обращённым внутрь. – Я не знаю, откуда это имя, но оно просто… всплыло в голове. Как воздушный пузырь со дна озера.

Слова формировались медленно, с трудом, как будто она доставала их из глубин памяти, где они были заперты под замками забвения:

– И я знаю, кто он такой. Он офицер. На корабле. Он видел остров. – Пауза, болезненная гримаса. – Он… он первый, кто увидел остров в вашем мире. В нашем мире.

Пётр смотрел на неё с изумлением. В её глазах было что-то новое – не просто узнавание, а возвращение. Как будто часть её, которая долго спала, наконец проснулась.

– Ты вспоминаешь.

Катя кивнула, её глаза расширились от внезапного осознания:

– Да. И я знаю, где искать этот код. – Она прикоснулась к своему запястью, как будто там были часы, хотя часов не было. Движение было неосознанным, автоматическим. – На часах в зеркальном доме. Часах, которые показывают не время, а координаты между реальностями.

Пётр бросил взгляд на свой прибор – теперь он выглядел просто как груда металла и проводов, ничего особенного. Но они оба знали, что это не так. Что-то изменилось. Не в приборе – в них самих. В мире вокруг них.

– Мы можем снова активировать его. Попытаться открыть проход на остров.

Катя решительно покачала головой:

– Нет. Человек из будущего сказал, что хроностражи уже обнаружили аномалию. Если мы снова включим прибор здесь, они найдут нас. – Она обвела взглядом гараж, и в её глазах было понимание опасности, которая росла с каждой минутой. – Нам нужно найти Михаила Северова. Настоящего, из нашего времени. Он знает путь на остров.

– И как мы его найдём? – спросил Пётр, но в душе уже знал ответ.

Катя улыбнулась, но в этой улыбке не было радости – скорее решимость солдата перед последней битвой:

– Я знаю как. В моём сне был корабль. Научно-исследовательское судно «Ломоносов». – Она сделала паузу, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Если Михаил существует, он должен быть там. И он ждёт нас.

Пётр начал сворачивать оборудование, отключая приборы и укладывая кабели. Движения были быстрыми, точными – как у человека, который знает, что времени осталось мало:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.