Владимир Кожевников
Те, кто дарят имена

Пролог. Прах библиотек

В подвале университетского архива, куда даже дневной свет проникал с неохотой, тонкими пыльными лучами сквозь зарешечённые окна у потолка, воздух был густым и сладковатым. Это была особая смесь запахов: вязкий аромат разлагающейся бумаги, кисловатый дух старой кожи переплётов, сухая пыль веков и едва уловимая, но неизменная нота человеческого отчаяния. Здесь, в этом саркофаге утраченных голосов, доктор Армин Шелл провёл двадцать лет своей жизни, став живым призраком среди мёртвых букв.

Его царством были стеллажи, уходящие в полумрак, заставленные коробками с рукописями, папками с расшифровками, дисками с оцифрованными записями, которые уже некому было слушать. Его пальцы, тонкие и нервные, с белесыми от пергаментной пыли подушечками, стали инструментом археолога звука. Он не читал тексты – он вслушивался в тишину между строк, пытаясь уловить в ней эхо последнего говорящего на том или ином наречии. Он был патологоанатомом смыслов, вскрывающим трупы цивилизаций в тщетной, упрямой надежде найти среди руин не факты, а душу.

Каждый день начинался с одного и того же ритуала. Он включал слабую лампу на своём рабочем столе, отчего тени на стенах оживали и начинали медленный, немой танец. Он брал со стеллажа одну из папок – сегодня это были расшифровки урартских клинописных табличек из запасников Эрмитажа. Он знал, что это язык-призрак. От него остались лишь сухие хозяйственные отчёты, перечни скота и зерна, договоры купли-продажи. Ни одной песни. Ни одной поэмы. Ни одной личной записи. Язык могущественного царства свелся к инвентарным описям. Армин закрывал глаза, проводя пальцами по распечаткам хурритских знаков, пытаясь представить не писца, склонившегося над глиной, а отца, поющего колыбельную своему сыну, или влюблённого, признающегося в своих чувствах. Но из тьмы веков доносился лишь скрежет калама и монотонный голос бухгалтера.

Он помнил тот вечер с болезненной, фотографической чёткостью. Он работал над аккадским, языком империй и заклинаний. Он почти слышал его – низкие, гортанные, полные неумолимой власти звуки, речь царей, вершащих судьбы народов, и жрецов, взывающих к грозным богам под палящим месопотамским солнцем. В наушниках шипела и трещала запись, сделанная лингвистом-энтузиастом полвека назад, пытавшимся реконструировать произношение. И в этом шипении, в одном растянутом гласном, Армину на мгновение показалось, что он улавливает отзвук былого величия. В этот миг на планшет пришло уведомление – короткое, сухое, официальное. Пожар в криохранилище Бодлианской библиотеки. Сработала система аварийного тушения, но уникальные серверы с прямыми цифровыми копиями манускриптов народов Океании были безвозвратно утрачены. Три языка. Три целых мира. Три уникальных взгляда на вселенную. Стерты в ноль. Обращены в тепловую энергию и пепел.

Армин не закричал. Не стал звонить. Он просто откинулся на спинку своего старого кресла, которая жалобно скрипнула, и погрузился в абсолютную, звенящую тишину архива. Она давила на барабанные перепонки, гудела в ушах набатом, звучавшим как приговор. Он боролся с забвением, а оно наступало, беззвучное, всепоглощающее, равнодушное. Он собирал осколки разбитого зеркала, а они рассыпались в прах у него в руках. Он был Сизифом, обречённым вечно катить на гору камень, который на самом верху всегда срывался вниз, и Сизиф знал это, знал с самого начала.

Он вышел из архива под утро, когда город ещё спал. Воздух был холодным и влажным, пахло асфальтом и будущим снегом. Он смотрел на редкие огни в окнах и думал, что за каждым из них живут люди, которые говорят, спорят, признаются в любви на живом, текучем, неумолимо меняющемся языке. Они не ценили этого дара. Они не слышали той звенящей тишины, что царила в его подвале.

А потом пришло предложение. Конверт из плотной бумаги с логотипом Межзвёздного Агентства. Предложение возглавить лингвистический отдел на «Ковчеге-7» – самом амбициозном колонизационном корабле своего поколения. Цель – неизведанный мир в системе Кеплер-186f. Шанс столкнуться с чем-то абсолютно новым.

Он не читал условий контракта, не изучал список экипажа, не вникал в технические спецификации. Он подписал, не раздумывая. Это был не просто побег. Это была последняя надежда. Побег от праха и тишины – к надежде на живое, дышащее, первозданное слово. К миру, где язык не умирает, а рождается на свет, и он, Армин Шелл, сможет не реконструировать, а творить. Он видел себя не архивариусом, а демиургом. Не слушателем эха, а творцом голоса.

Он сжёг свои заметки по аккадскому. Выбросил папки с урартским. Оставил только самое необходимое. Прощаясь со своим подвальным кабинетом, он провёл рукой по корешкам древних фолиантов, чувствуя под пальцами шершавую кожу и холодное золото тиснения.

– Прощайте, – прошептал он мёртвым языкам. – Я отправляюсь искать живые.

Он не оглянулся, выходя на улицу. Он шёл навстречу холодному ветру, и в груди у него пела странная, тревожная и упрямая надежда. Он так мечтал подарить кому-то имя. Он не понимал, что иногда величайшим даром является право остаться безымянным.

Глава 1. Элизиум

«Ковчег-7» был не просто кораблём. Он был воплощением человеческой воли, квинтэссенцией технологий, парящим городом-крепостью, чьи титановые ребра скрывали под собой целую экосистему, дышащую ритмом машин и мерцанием голографических экранов. Здесь, в его стальных недрах, пахло озоном, стерилизованным воздухом и слабым, но неизменным запахом человеческого пота – запахом долгого, трёхлетнего заключения в металлической скорлупе, летящей сквозь безразличную пустоту.

Армин Шелл стоял в командном центре, ощущая под ногами лёгкую, почти невесомую вибрацию работы главного двигателя на минимальной мощности. На огромном главном экране, занимавшем всю торцевую стену, висел изумрудный шар. Элизиум. Он сиял мягким, бархатным светом, словно огромный, идеально отшлифованный малахит, оправленный в бархат космоса. Его атмосфера, густая и переливчатая, клубилась медленными, завораживающими спиралями, похожими на струи зелёного шёлка.

– Стабильность орбиты достигнута, – раздался спокойный, металлический голос корабельного ИИ. – Запуск диагностических зондов. Серия «Дедал».

Сотни точек отделились от корпуса корабля и устремились вниз, к зелёной пелене, растворяясь в ней, как капли дождя в океане. На мониторах один за другим, с почти церковной торжественностью, всплывали зелёные индикаторы.

– Состав атмосферы: азот – 72%, кислород – 26%, аргон – 1%, прочее – 1%. Биогенные аэрозоли. Примеси не идентифицированы. Токсичность – нулевая, – зачитала данные бортовой химик. В её голосе прозвучало неверие. – Дышать можно без фильтров. Более того, кажется, дышать им… полезно.

– Гравитация – 0.94 g. Переход почти не ощутим, – добавил штурман, делая пробные приседания.

– Температура на экваторе: +23°C. Колебания в течение местных суток не превышают пяти градусов. Вечная весна, чёрт возьми, – пробормотал кто-то сзади.

– Биологическая активность – запредельная. Но картина… странная. Нет признаков хищничества, паразитизма, болезней. Сплошной симбиоз. Как будто вся биосфера – один большой суперорганизм.

Командующий миссией, капитан Ирина Соколова, женщина с жёстким, непроницаемым лицом и короткой седой стрижкой, скрестила руки на груди.

– Слишком идеально. Так не бывает. Ищем подвох.

Но подвоха не было. Мир был совершенен. И этот перфекционизм природы вызывал не столько восторг, сколько глухую, подсознательную тревогу. Слишком правильно. Слишком чисто. Слишком… неестественно.

Процедура посадки была отработана до автоматизма. Оглушительный, разрывающий сознание рёв тормозных двигателей, сдавленная тишина, и наконец – мягкий, почти неощутимый толчок. Посадка на планету состоялась.

Когда отзвучали последние сирены и стихли вибрации, в командном центре воцарилась могильная тишина. Все смотрели на главный экран, где теперь было видно лишь участок мелкой, изумрудной травы под странным лиловым небом.

– Завершена разгерметизация шлюза, – объявил ИИ. – Можно открывать.

Люк отъехал в сторону с тихим шипением. И тогда их накрыло.

Волна воздуха вкатилась внутрь, осязаемая, почти плотная. Она была прохладной, влажной и на удивление свежей. Но не стерильной свежестью систем рециркуляции, а живой, сложной, многослойной свежестью. В ней чувствовалась влажная прохлада после грозы, тончайшая, сладковатая пыльца, напоминающая ваниль и что-то молочное, и едва уловимый, пряный, согревающий аромат, который никто не мог опознать, но который вызывал почему-то стойкие ассоциации с домашним очагом, детством и покоем.

Первый шаг на новую планету Армин сделал с затаённым дыханием. Его нога утонула не в грунте, а в упругом, пружинящем ковре травы, которая тут же ответила на давление волной тёплого, пряного аромата – корица, смешанная с запахом свежего речного ила и мха. Воздух обжигал лёгкие непривычной чистотой, от которой слегка кружилась голова и щемило в висках – не от нехватки кислорода, а от его избытка, от его животворной, почти опьяняющей силы.

Звуковой фон был не громким, но невероятно насыщенным, объёмным. Где-то вдали, за стеной причудливых деревьев, журчала вода, но это не был привычный шум ручья. Это звучало так, словно кто-то перекатывал тысячи идеально гладких стеклянных шариков. Странные насекомые, похожие на летающие самоцветы – сапфировые, изумрудные, рубиновые – порхали между ветвей, издавая мелодичный, высокий перезвон, словно кто-то невидимый играл на хрустальных колокольчиках. А над всем этим висел тихий, едва уловимый, но всепроникающий гул – не механический, а органический, глубокий, будто сама планета дышала медленным, размеренным сном, и этот гул был звуком её дыхания.

И свет… Свет был особенным. Местное солнце, желтоватый карлик, светило мягко, дарило рассеянный, ласковый свет. Но всё вокруг словно светилось изнутри, обладало собственной люминесценцией. Лиловые деревья с причудливо изогнутыми стволами, испещрёнными серебристыми прожилками, отбрасывали не просто тени, а радужные блики – их опаловые листья преломляли свет, разлагая его на спектр. Гигантские папоротники, в два человеческих роста, с завитыми, кружевными вайями, с наступлением сумерек должны были разгораться мягким внутренним сиянием, обещая превратить лес в фантасмагорический подводный грот. Даже почва под ногами мерцала крошечными, будто рассыпанные бриллиантовые пылинки, биолюминесцентными грибками.

Команда высаживалась осторожно, как оккупанты на территорию, полную невидимых ловушек. Но ловушек не было. Мир был не просто дружелюбным. Он был… благосклонным. Он принимал их.

Именно на краю такого луга, уходящего в бирюзовую дымку холмов, они и нашли их. Безымянных.

Стадо из нескольких десятков существ паслось неторопливо, разбредаясь по изумрудному склону с грацией, лишённой всякой суеты. Крупные, размером с большую собаку, они напоминали причудливый, но до жути гармоничный гибрид лани и капибары – грациозные линии тела, длинная шея, но плотное, сильное туловище, покрытое густой, бурой шерстью, отливающей на солнце медью и старым золотом. Они перебирали траву мягкими, подвижными губами, и их движения были полны такой первозданной, безмятежной ясности, что казалось, они не едят, а совершают некий священный ритуал единения с планетой.

Но больше всего поражали глаза. Огромные, широко расставленные, влажные, тёмные, как озёра в безлунную ночь. В них не было ни страха, ни агрессии, ни даже простого любопытства. В них была глубокая, всепонимающая, безмятежная ясность, в которой, казалось, отражалась вся вечная, неспешная мудрость их мира.

Один из них, молодой самец поменьше ростом, с особенно ярким золотистым отливом на шерстке, отделился от стада. Он не побежал, не сделал резкого движения. Он просто поднял голову, посмотрел в сторону людей своими бездонными глазами и медленно, неспешной, перекатывающейся походкой, словно не идущий, а плывущий по траве, направился к группе остолбеневших колонистов.

Лера Костантин, биолог миссии, стоявшая рядом с Армином, непроизвольно схватила его за руку, затаив дыхание.

– Боже правый… – выдохнула она. – Смотрите…

Существо остановилось в метре от Армина, склонило голову набок, изучая его, и издало тихий, щелкающий звук, похожий на стук двух гладких камешков друг о друга. Потом оно медленно, без малейшей опаски, протянуло голову и тёплым, бархатистым носом коснулось его ладони.

В этом прикосновении была такая первозданная чистота, такое абсолютное, безоговорочное доверие, что у Армина перехватило дыхание и комок подступил к горлу. Это был не контакт исследователя и объекта. Это было прикосновение. Прикосновение двух чуждых вселенных, и одна из них без страха и упрёка предлагала другой свою дружбу.

– Они… они не боятся нас, – констатировал кто-то сзади, и в его голосе слышалось недоумение.

– Они не боятся, потому что им нечего бояться, – поправил его Армин, не отрывая взгляда от тёмных глубин глаз существа. – У них нет понятия врага. Нет понятия чужого.

Последующие дни исследований лишь укрепили это впечатление. Безымянные не строили жилищ, не использовали инструментов, не добывали огня. Их коммуникация ограничивалась тихими щелчками, пощелкиваниями, едва уловимыми движениями головы и лёгким, почти телепатическим трепетом шерсти. Данные ксенопсихологов, проанализировавших тысячи часов записей, были единодушны: признаки развитого индивидуального интеллекта, сопоставимого с человеческим, отсутствуют. Сложные социальные инстинкты, высокоразвитая эмпатия, но – животные. Всего лишь животные.

Для Армина Шелла, человека, проведшего жизнь в пыльных архивах среди мёртвых языков, это место стало наваждением, искушением, воплощением мечты. Здесь, в этом раю, не нужно было кропотливо, по крупицам реконструировать исчезнувшие смыслы. Здесь можно было творить с чистого листа. Он видел перед собой не животных, а титана, спавшего в мраморе, ждущего руки ваятеля. Необработанный алмаз, жаждущую резца ювелира. Он жаждал не просто изучить. Он жаждал создать. Дать имя безымянному. Подарить голос безмолвию. Искупить все утраты и провалы Земли одним великим, гуманитарным жестом.

Лера, с её приборами, пробами и холодной, аналитической логикой биолога, была осторожнее. Она часами сидела над своими данными, и на её лице появлялась озабоченная складка.

– Армин, посмотри на это, – сказала она как-то вечером, показывая ему на планшете наложенные друг на друга спектрограммы. Одна – запись низкочастотного фона планеты, её «дыхания». Другая – образец «щебета» Безымянных. – Видишь? Их акустические паттерны… они не просто существуют на фоне. Они идеально в него вписываются. Более того, они его дополняют. Как будто они не просто издают звуки, а… ведут диалог. Диалог с планетой. С деревьями, с водой, с воздухом. Они – часть этого хора.

– Поэтично, – улыбнулся Армин, лишь скользнув взглядом по графикам. Его ум был уже захвачен грандиозностью его собственного замысла. – Возможно, так и есть. Но мы можем подарить им куда более богатый диалог, Лера. Диалог с Шекспиром и Бетховеном, с Эйнштейном и Хокингом. Диалог со всей человеческой культурой.

Он уже не видел грани между возможным и должным. Его ослепила собственная мечта, такая яркая, такая благородная с виду. Он был готов стать творцом. Он не видел, что берёт в руки не резец, а скальпель. И что мрамор, который он собирался ваять, был живым.

Глава 2. Дар

Решение было принято на общем собрании экипажа. Капитан Соколова, несмотря на свои изначальные сомнения, не могла игнорировать всеобщий энтузиазм. Отчеты ксенопсихологов во главе с доктором Карлом Райнером были безапелляционны: существа демонстрируют беспрецедентную обучаемость и социальную пластичность. Проект «Омега» – «Великий Дар» – был официально запущен под аплодисменты и со слезами гордости на глазах у многих колонистов. Для них, запертых в металлической коробке корабля на долгие годы, это был не просто научный эксперимент. Это был акт глубокого гуманизма, оправдание их долгого пути, символ того, что человечество несет во тьму космоса не разрушение, а свет познания.

Армин Шелл, ставший главным идеологом и движущей силой проекта, чувствовал себя на вершине мира. Его лаборатория превратилась в святилище нового культа – культа Разума, который предстояло взрастить. Стеклянные столы были завалены оборудованием для записи и анализа звуков, голографическими проекторами, детскими обучающими программами, адаптированными для нечеловеческой психики. В воздухе витал запах озона, пластика и чего-то электрического, возбуждающего.

Он выбрал первого подопытного без колебаний. Того самого молодого самца, который первым подошел к людям. Существо, в чьих больших глазах, казалось, светилась не просто любознательность, а жажда чего-то большего. Армин интерпретировал это как интеллектуальный голод. Он не видел, что это могла быть тоска по сородичам, которых люди своим присутствием невольно отгоняли от лагеря.

Их первые «уроки» проходили на том самом лугу, у подножия исполинского дерева с радужной листвой. Армин садился на корточки, стараясь быть на одном уровне с существом. Оно сидело смирно, его тёмные, бездонные глаза, словно два полированных обсидиана, были прикованы к человеку. Они, казалось, впитывали не только его слова, но и каждую микроскопическую морщинку на его лице, каждый жест, каждую эмоцию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.