Шура Ворошилов
Легкомысленные заметки на полях. О Горьком

«Легкомысленные заметки на полях» – это и есть то, что утверждает название: «легкомысленные» – неожиданно возникшие мысли и впечатления при чтении и осмыслении тех или иных встретившихся при чтении мест, мыслей, суждений, фактов…. Нет, не всяких мыслей и впечатлений, которые обычно, более или менее плавно следуют за авторским или иным текстом, а тех, которые резанули, показались неожиданной стороной, удивили, спровоцировали, заинтересовали.

Конечно, очень часто такие «запинки» взывают к отдельному изучению, поиску и освоению дополнительных, связанных материалов, «всемерному углублению в тему», дабы убедиться в обоснованности и объективности таких «неожиданностей». Но это уже другой жанр. Я же кратко, под первым впечатлением, «легкомысленно», замечаю эти места и оставляю кратчайшие комментарии с тем, чтобы вернуться к тронувшей что-то внутри себя мысли, помусолить ее, нащупать скрытые смыслы и связи с прочим. Поэтому – «заметки на полях». Всего лишь.

Такой подход накладывает отпечаток и на характер и форму изложения предлагаемой публикации. Это, скорее, дневник или конспект. Причем не самих «заметок», – хотя и они присутствуют, – а попыток самого первого их осмысления, обобщения и выводов. Оригинальных. Ни «величавость» авторов, ни утвердившиеся и господствующие или популярные мнения и суждения в расчет не принимаются. Только личное.

И еще. Когда начинаешь ковыряться в мыслях и личностях Великих, – а именно они являются предметом «заметок на полях», – и, тем более, придавать публичности результаты этих ковыряний, постоянно находишься под собственным подозрением к самому себе: что (!?), мелко тешишь свое самолюбие (!?), мол, Я и Великий (!), вот я вскрываю, обнажаю, обличаю…; значит Я тоже того (!), значу! Совесть частенько подкидывало на сердце этот раскаленный уголек, который, впрочем, я быстро гасил холодным рассудком: да зачем мне это!? Ни прожитая и уже состоявшаяся жизнь, ни сам возраст вообще не располагают к подобному извращению. Просто – не нужно и противно. Само уничижительно.

А вот что действительно интересно и оказалось для меня неожиданным: когда начинаешь пытаться проникать в подноготную, непарадную область, когда начинаешь больше знать и понимать собственно личность, особенности формирования, противоречия, слабости, странности, обстоятельства и многое другое, вдруг, ее масштаб резко увеличивается. Просто к внешним общеизвестным «этикеткам», гениальным результатам труда и творчества, добавляется некоторое понимание того, насколько, зачастую, драматичен и труден путь в «Великие», насколько они «сделаны из людей», во всей человеческой «красе». Но людей, набравшихся мужества и сумевших преодолеть. Каждый – своё.

Впервые такой эффект произошел у меня с Максимом Горьким.

***

Горький – ярый «актуалист» (противоречие политическая актуальность – чистое искусство): «Я в мир пришел, чтобы не соглашаться» (из переписки М. Горького), но глубина и талант слова, похоже, оказались настолько сильны, а актуальность настолько животрепещуща, что получилось нечто совершенно цельное и талантливое. Причем, если актуальность убрать – искусство остается.

В письме Горькому от 17 ноября 1899 г. Репин пишет: «Меня очень заинтересовало узнать, как появлялись на свет, в хронологическом порядке, Ваши последние вещи: Читатель, Дружки, Однажды осенью, Проходимец. Это Ваши последние? Простите за любопытство. Во всех этих вещах есть нотка глубокой души, стучащей в сердце человека (актуализм – ШВ). Может быть, служение этим началам жизни порождает охлаждение к искусству, сведение его на средства к достижению общего блага? – Не мне судить. Но, признаюсь, искусство я люблю больше жизни, как старый пьяница несмотря на то, что мое художественное воспитание происходило во время господства над всем гуманных начал (либерализма? – ШВ), все-таки я остаюсь в душе неисправимым развратником независимости художества.»

Репин почувствовал в Горьком «идеологического» антипода в дилемме актуализм-искусство. Очень талантливого. И мягко намекает на последствия увлечения актуализмом. Поэтому и хронологию просит, дабы тенденцию эволюции Горького поймать. К счастью, талант Горького оказался много больше его острого актуализма. Даже предположу, что взрастал на последнем, а может и не состоялся бы без него…

Мимоходом: конечно, стиль письма Репина. Не встречал более деликатного, интеллигентного изложения. И так у него всегда.

***

Странная история. Хотя – и не странная, если реально воспринимать жизнь, а особенно человека, во всех «многообразии и противоречиях», не взирая на лица, как говорится.

Куда девался Гапон сразу после расстрела демонстраций в Питере 9 января 1905 г.? Кстати, Максим наш Горький по этому поводу писал своей жене Е. Пешковой в тот же день: «Итак – началась русская революция, мой друг, с чем тебя искренне и серьезно поздравляю. Убитые – да не смущают – история перекрашивается в новые цвета только кровью. Завтра ждем событий более ярких и героизма борцов, хотя, конечно, с голыми руками – не много сделаешь.»

Мимоходом: чтобы оценить «странность» этого пассажа, стоит освежить «Несвоевременные мысли», например, того же Горького, писанные в период двух революций 1917 г. Контраст между оголтелой «революционной кровожадностью» и истерикой от вида реальной крови очень красноречив.

Да, так вот, организатор массового расстрела рабочих (только убитыми тогда назывались ок. 1 тыс. человек, реально подтверждено в дальнейшем в 10 раз меньше) отсыпался в этот день в квартире Горького: «Гапон каким-то чудом остался жив, лежит у меня и спит. – писал Горький в том же письме, – Его будущее … рисуется мне страшно интересным и значительным – он поворотит рабочих на настоящую дорогу.»

В 1906 г. эсеры казнили Гапона через повешение как провокатора (в те времена провокатор – это и секретный агент, и просто сотрудничающий с властями) …

Что могло объединять Горького и Гапона? Немало. Можно с большой степенью уверенности предположить, что Горький задолго до событий 9 января активно поддерживал Гапона, в том числе финансово. Если это факт (прямых указаний на это не встречал), то ситуация просто изумительная: великий «гуманист», вместе с царским правительством и охранкой (что не подвергается сомнению и подтверждено самим Гапоном) и вместе с японскими спецслужбами (напр. см.: док. ист. наук, проф., лауреат Гос. премии РФ Д.Б. Павлов «Японские деньги и первая русская революция») поддерживает провокатора.

Но это все цветочки. Накануне наш «рррреволюционный» Горький, с делегацией от «интеллигенции» мотался по высоким кабинетам царских чиновников с уговорами убрать войска из города и дать демонстрантам возможность выйти на площадь Зимнего дворца (по его же данным – ок. 150 тыс. человек), встретиться с царем и предъявить ему свои требования. При этом выдавались личные уверения и гарантии, что демонстрация исключительно мирная, а до этого царю писались письма о мирном характере демонстрации и с просьбой принять их для вручения «программы требований» Гапона. Министр внутренних дел Святополк-Мирский в аудиенции отказал, председатель царского правительства Витте ответил, что повлиять не может, просьбу последнего по телефону все же принять делегацию Святополк также не удовлетворил. При этом на голословные «уверения и гарантии» ходоков по поводу мирности предстоящей акции представители власти ответствовали: «у нас другая информация».

И в данном случае больше верится «представителям власти». Информации от армии платных и добровольных осведомителей они имели массу. А если еще учесть, что Россия уже явила миру невиданные чудеса политического террора – "мочили" царей, министров, губернаторов, прокуроров, высокие военные чины, да и просто охранников, тысячами, – то вообще картинка маслом.

Очень интересная личностная черта господина Горького вырисовывается. Видимо, в лихорадочно-эмоциональном революционном угаре, два «Данко» (Горький и Гапон) нашли друг друга: оба необразованные; оба «босяки» (Горький старался поддерживать этот «имидж» всю жизнь. «Челкаш». Гапон – реальный босяк: поп-хохол из глубокой провинции, не могущий связать двух слов); оба не без мощнейшей харизмы; оба одержимы крайне поверхностно проработанными и понимаемыми идеями, которые, впрочем, были у них разными, но совпадали «на техническом уровне» (разрушительном); оба – с болезненно развитым чувством мессианства.

У меня не вызывает сомнений, что Гапон «обыграл» Максима и просто удачно использовал заслуженный Горьким своим чрезвычайным талантом и крайне популярными тогда «революционно-социалистическими» идеями авторитет, широчайшую известность, ну и, конечно, практическую помощь.

Неприятный нюанс заключается в том, что если Данко вырвал СВОЕ сердце, светил им до тех пор, пока не вывел свое племя из леса и сам погиб, то наша парочка использовала сердца и жизни «непросветленных» соплеменников, завела выживших в еще более густые дебри и… сразу же слиняла из охваченного смутой и все сильнее пахнущего кровью Питера: Горький в Ригу, Гапон – в Европу. На этом союз Гапона с «высоким искусством» закончился, а на следующий год «закончили» и его самого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.