Александр Сосновский
Час, когда тени длинны

Глава 1. Письмо

Алексей Вепрев замер в дверном проеме своей квартиры, не сводя взгляда с конверта, лежащего посреди журнального столика в гостиной. Обычный белый прямоугольник без марки и штемпеля, с его именем, выведенным неровным, слегка дрожащим почерком. Тонкая бумага казалась неуместно яркой на темной полированной поверхности стола.

Такие письма не приходят по почте – их приносят лично. Или подбрасывают.

Алексей медленно прошел в квартиру, бросив портфель у входа и даже не сняв плаща, с которого стекала вода – весенний дождь застал его по пути домой. Обычно он первым делом включал свет, но сегодня в сумерках предзакатного часа, усиленных свинцовыми тучами за окном, было что-то завораживающее.

Кто мог подбросить конверт? Дверь была заперта на оба замка, когда он вернулся с работы. Окна на десятом этаже никто не открывал уже несколько лет – после того, как порыв ветра захлопнул раму и разбил стекло, Алексей заклеил все щели и смирился с духотой летних ночей.

Он сделал несколько шагов к столу, но остановился, не решаясь прикоснуться к конверту. Что-то в этом простом прямоугольнике бумаги вызывало иррациональное беспокойство. Алексей прислушался к себе, пытаясь определить причину тревоги. Несоответствие? Аномалия в обычном порядке вещей? Он усмехнулся – профессиональная деформация. Когда ты психолог с пятнадцатилетним стажем, начинаешь видеть тревожные паттерны даже в расположении чашек на кухонном столе.

Весенний дождь усилился, барабаня по стеклу тяжелыми каплями, превращая вечерний Петербург в размытую акварель синевато-серых тонов. Свет фонарей внизу создавал мерцающие ореолы в мокрой пелене за окном. В такие вечера особенно остро ощущалось одиночество. Три года после развода, и квартира все ещё казалась непривычно пустой, словно кто-то выскоблил часть его жизни, оставив незаполненное пространство. Кабинет, спальня, кухня – везде только его вещи, его книги, его одиночество.

Наконец, стряхнув оцепенение, Алексей снял плащ, аккуратно повесив его на вешалку, и щелкнул выключателем. Мягкий свет торшера наполнил комнату, придав ей некоторое подобие уюта. Он подошел к столу и сел в кресло, глядя на конверт, как на бомбу с часовым механизмом.

– Это просто письмо, – сказал он вслух, слыша в собственном голосе неуверенность. – Просто какое-то письмо.

Алексей наконец взял конверт и надорвал край. Внутри оказался сложенный вчетверо лист бумаги в клетку, вырванный из школьной тетради. Почерк был неровным, буквы прыгали по строчкам, словно их выводила дрожащая рука. В некоторых местах чернила расплылись – от воды или пота.

«Лёша,

Ты должен вернуться. Они все ещё здесь. В старом доме на холме. Я видел их. Они помнят тебя. Они ждут. Скоро начнется снова.

Приезжай в Черноречье. Пока не поздно.

М.»

Алексей перечитал записку трижды, пытаясь найти какой-то скрытый смысл, какую-то деталь, которая объяснила бы нарастающее беспокойство. Черноречье. Название отозвалось глухой болью где-то в глубине сознания, словно кто-то нажал на старый синяк. Маленький городок в трехстах километрах от Петербурга, где он провел первые двенадцать лет своей жизни. Место, о котором он старательно не вспоминал последние двадцать пять лет.

М. – Максим? Максим Зотов, его друг детства? Последний раз они виделись… Алексей не мог вспомнить. Память услужливо обходила те годы стороной, словно боясь потревожить что-то темное, притаившееся в глубине.

Он отложил письмо и резко встал, чувствуя, как напряглись мышцы шеи и плеч. Подойдя к окну, Алексей прижался лбом к холодному стеклу. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Люди внизу спешили укрыться, раскрывая зонты и натягивая капюшоны. Обычная весенняя картина. Обычная жизнь.

Его жизнь тоже была обычной. Частная практика, несколько постоянных клиентов, лекции в институте психологии дважды в неделю. Размеренное существование, которое он выстроил по кирпичику после… После чего? После развода? Или гораздо раньше? После Черноречья?

Телефон завибрировал в кармане брюк. Алексей достал его и посмотрел на экран – сообщение от Ирины, его ассистентки: «Алексей Михайлович, напоминаю о завтрашней консультации с Беловым в 10:00. Материалы подготовила, оставила на вашей почте».

Обычная жизнь. Безопасная жизнь.

Он вернулся к столу и снова взял письмо. «Они все ещё здесь». Кто – они? «В старом доме на холме». Какой дом? Почему от этих слов по спине пробежал холодок, словно кто-то провел ледяными пальцами вдоль позвоночника?

Алексей потер виски. Головная боль, его верная спутница в моменты стресса, начинала пульсировать где-то за левым глазом. Он прошел на кухню, налил стакан воды и выпил две таблетки анальгетика. Затем открыл холодильник – почти пустой, как обычно. Несколько контейнеров с полуфабрикатами, бутылка кефира, яйца. Он жил один и готовил редко, предпочитая питаться в кафе или заказывать еду на дом.

Вернувшись в гостиную, Алексей подошел к книжному шкафу. На нижней полке, за рядом специализированной литературы, хранились несколько альбомов с фотографиями. Он достал самый старый, с потертой коричневой обложкой, который не открывал много лет.

Первые страницы – его ранее детство в Петербурге. Вот он, двухлетний, в песочнице. Вот с дедушкой на даче. Затем – переезд в Черноречье. Выцветшие фотографии поблекли от времени. Вот он, семилетний, с родителями на фоне какого-то озера. Мать с длинными светлыми волосами и неизменной сигаретой, отец – высокий, худощавый, с отстраненным взглядом. Вот школьный класс – третий или четвертый. Он нашел себя в третьем ряду, а рядом… светловолосый мальчик с веснушками и широкой улыбкой. Максим. На обороте выцветшими чернилами было написано: «2-А класс, Черноречье, 1993».

Следующие страницы были пусты. Словно жизнь в Черноречье оборвалась внезапно, без продолжения и объяснений. Потом снова фотографии – уже в Петербурге. Алексей, худой подросток с серьезным взглядом. Мать, постаревшая раньше времени. Отца на этих снимках не было.

Алексей закрыл альбом и потянулся к ноутбуку. Несколько запросов в поисковике – и перед ним развернулась скудная информация о Черноречье. Население – чуть больше двух тысяч человек, хотя статистика не обновлялась уже несколько лет. Градообразующее предприятие – бумажная фабрика, закрытая в начале 2000-х. Несколько блеклых фотографий центральной площади с обветшалым памятником Ленину, серые пятиэтажки, унылый пейзаж.

Ничего примечательного. Ничего, что могло бы объяснить странное письмо и еще более странное беспокойство, которое оно вызвало.

Алексей открыл карту и проложил маршрут. Триста двадцать километров, около четырех часов езды. Он мог бы выехать завтра после обеда, добраться к вечеру…

– Что я делаю? – пробормотал он, закрывая ноутбук.

Разумнее всего было бы выбросить письмо и забыть о нем. У него назначены консультации, лекция в среду, встреча с издателем по поводу новой книги. Нельзя все бросить из-за бессвязной записки от человека, которого он не видел четверть века.

Но даже когда эти мысли проносились в его голове, руки уже тянулись к телефону. Какая-то часть его сознания, независимая от логики и здравого смысла, уже приняла решение.

Алексей снова развернул листок. «Пока не поздно». Что это могло значить? Он почувствовал, как по шее поднимается волна жара, а затем сменяется холодом. Тревога без причины – первый симптом невроза, как он сам объяснял своим пациентам. Но это была не беспричинная тревога. Причина существовала, просто она скрывалась где-то в глубинах памяти, куда он боялся заглядывать.

Он достал телефон и набрал номер Ирины.

– Алексей Михайлович? – в ее голосе слышалось удивление. – Что-то случилось?

Он редко звонил так поздно. Их отношения были строго профессиональными – она координировала его расписание, вела документацию, иногда помогала с исследованиями для статей. Идеальная ассистентка – эффективная, пунктуальная и не задающая лишних вопросов.

– Ирина, мне нужно отменить все встречи на ближайшую неделю, – сказал он, слыша, как чуждо звучит собственный голос. – Семейные обстоятельства.

– Конечно, – в ее голосе не было вопросов, только профессиональная готовность решить проблему. – Я перенесу встречи и предупрежу всех клиентов. С Беловым как поступим?

– Перенаправь его к Петрову, они уже работали вместе в прошлом году.

– Хорошо. Вам нужна еще какая-то помощь?

Алексей помедлил. Ему хотелось спросить, не видела ли она, кто приходил в офис сегодня, не заметила ли кого-то странного. Но это выглядело бы параноидально.

– Нет, спасибо. Я свяжусь с тобой, когда вернусь.

Он положил трубку и снова посмотрел на письмо. Решение было принято, хотя он сам не до конца понимал почему. Что-то в этих неровных строчках задело струну, о существовании которой он давно забыл.

Алексей подошел к шкафу и достал небольшую дорожную сумку. Несколько рубашек, джинсы, предметы гигиены. Он действовал механически, позволяя телу выполнять привычные движения, пока разум блуждал где-то далеко.

Черноречье. Почему одно название вызывало такую тревогу? Что случилось там двадцать пять лет назад? Почему они с матерью так внезапно уехали? Почему он никогда не задавал вопросов?

Упаковав вещи, Алексей вернулся к окну. Дождь прекратился, но небо оставалось тяжелым и низким. Огни города отражались в лужах, создавая иллюзию параллельного мира под асфальтом. Мира, где все перевернуто и искажено.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить Черноречье. В памяти всплывали лишь разрозненные образы: старые качели во дворе школы, скрипучие и опасные; запах свежеспиленного дерева на лесопилке, где работал отец; темная вода реки, огибающей город, с илистыми берегами, где они с Максимом искали лягушек. И еще что-то – смутное, тревожное, ускользающее от сознания, как тень от фонаря.

Алексей открыл глаза и решительно отвернулся от окна. Он поедет в Черноречье. Найдет Максима, если тот еще там. Выяснит, что означает это странное письмо. И, возможно, наконец разберется с той частью своего прошлого, которую так долго избегал.

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила Марина, его бывшая жена.

– Привет, – сказал он, отвечая на звонок.

– Привет, Лёш, – ее голос звучал как всегда спокойно и немного отстраненно, словно она говорила из-за стеклянной перегородки. – Ты не забыл, что в следующую субботу день рождения Сережи? Он очень хочет, чтобы ты пришел.

Сережа. Его пасынок, сын Марины от первого брака. Мальчику исполнялось шестнадцать. Алексей был в его жизни с восьми лет, и даже после развода они сохранили теплые отношения. Возможно, даже более теплые, чем когда жили вместе – без ежедневного напряжения между ним и Мариной.

– Конечно, помню. Я буду, – ответил он, мысленно прикидывая, сколько времени займет поездка в Черноречье. Неделя должна быть более чем достаточно. – Уже купил ему подарок.

Это была ложь. Он совершенно забыл о дне рождения. Еще одно доказательство того, как далеко он ушел от нормальной жизни, погрузившись в работу и рутину.

– Хорошо, – в ее голосе послышалось облегчение. – Как ты?

– Нормально. Много работы, – стандартный ответ на стандартный вопрос. – А ты?

– Все по-прежнему. Сережа готовится к экзаменам, я занимаюсь проектом в галерее.

Повисла пауза. Три года после развода, а они все еще не научились нормально разговаривать. Когда-то они могли часами обсуждать книги, фильмы, делиться мыслями. Теперь их разговоры напоминали светскую беседу малознакомых людей.

– Лёш, с тобой точно все в порядке? Голос какой-то странный.

Вот что раздражало и одновременно восхищало в Марине – ее способность читать его как открытую книгу даже через телефон. Это было одной из причин, почему он влюбился в нее – она видела его настоящего, прорываясь сквозь маски и защиты. И одной из причин, почему их брак распался – иногда видеть слишком много тоже опасно.

– Да, просто устал, – соврал он. – Завтра уезжаю на несколько дней. Нужно проветрить голову.

– Это хорошо, – она, кажется, не поверила, но не стала допытываться. Еще одна особенность их постразводных отношений – уважение к новым границам. – Тебе давно пора отдохнуть. Куда едешь?

Алексей помедлил. Сказать или нет? Но скрывать не имело смысла.

– В Черноречье.

– Черноречье? – в ее голосе прозвучало неподдельное удивление. – Ты никогда не говорил, что хочешь вернуться туда.

– Я и не хотел, – честно ответил он. – Но получил письмо от старого друга. Кажется, ему нужна помощь.

– Понятно, – она помолчала. – Будь осторожен, Лёш.

– В каком смысле?

– Не знаю, – в ее голосе появилась неуверенность. – Просто… ты никогда не рассказывал о том месте. И всегда менял тему, когда я спрашивала о твоем детстве. Даже когда мы были вместе.

Алексей почувствовал, как напряглись мышцы шеи. Марина была права. Он никогда не говорил о Черноречье. Даже с ней, самым близким человеком, которого он когда-либо впускал в свою жизнь.

– Все будет хорошо, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Это просто короткая поездка. Разберусь с делами и вернусь.

– Хорошо. Позвони, когда доберешься, ладно?

– Обязательно.

После разговора Алексей долго сидел неподвижно, глядя на сложенную сумку. Странное чувство нарастало внутри – смесь тревоги и необъяснимого предвкушения. Словно он стоял на пороге чего-то важного, чего-то, что могло изменить его жизнь.

Он снова взял письмо и перечитал последние строки. «Приезжай в Черноречье. Пока не поздно».

Не поздно для чего?

Этот вопрос преследовал его, когда он наконец лег спать. И в его сне река с черной водой огибала маленький город, а на холме стоял старый дом, чьи окна светились в темноте, как глаза притаившегося хищника.

Глава 2. Дорога

Утро встретило Алексея головной болью и ощущением, будто он не спал вовсе. Выныривая из зыбкого полубредового состояния, он несколько минут неподвижно лежал с закрытыми глазами, пытаясь отделить явь от сновидений. Фрагменты сна преследовали его настойчиво и отчетливо: темная вода, сокрытая ночным туманом, шепчущий лес, чьи-то пристальные глаза, наблюдающие из непроницаемой тьмы. Эти образы казались слишком реальными, почти осязаемыми – словно воспоминания, а не причудливая игра подсознания.

Алексей медленно открыл глаза, щурясь от солнечного света, проникающего сквозь неплотно задернутые шторы. В комнате было душно. Наручные часы на прикроватной тумбочке показывали 7:14 – слишком рано для человека, чей сон был таким беспокойным.

Он заставил себя подняться и, пошатываясь, добрел до ванной. Яркий свет лампы безжалостно выхватил из зеркала его отражение: бледное лицо с темными кругами под глазами, спутанные волосы, трехдневная щетина. Он выглядел старше своих тридцати семи – последний год работы дался ему нелегко.

«Ты просто устал», – сказал он своему отражению, стараясь придать голосу твердость.

Он принял долгий горячий душ, надеясь смыть тревогу вместе с остатками ночных видений, но беспокойство осталось, поселившись где-то между лопаток – холодное, неприятное чувство, словно кто-то пристально смотрит в спину. Уже выключив воду, Алексей внезапно вздрогнул, услышав звук – тихий шепот, казалось, доносящийся из вентиляционной решетки. Он застыл, напряженно вслушиваясь, но звук не повторился. Тишина. Только капли воды мерно падали с душевой лейки.

«Ты начинаешь паниковать. Возьми себя в руки», – мысленно приказал себе Алексей, энергично растираясь полотенцем.

Завтрак был скомкан: чашка крепкого черного кофе и тост с маслом, который он так и не доел, оставив на тарелке почти нетронутым. Аппетита не было. Алексей рассеянно перелистывал утреннюю газету, но строчки сливались перед глазами, не задерживаясь в сознании. Его мысли были далеко – в маленьком городке, затерянном среди лесов, куда ему предстояло отправиться через несколько часов.

После завтрака он еще раз проверил содержимое дорожной сумки, методично перебирая вещи, словно искал в этом ритуале успокоение. Базовый набор одежды, средства гигиены, блокнот для записей, два профессиональных журнала по психологии, которые он обещал себе прочитать, но так и не нашел времени. Алексей добавил ноутбук и зарядные устройства, потом, поколебавшись, достал из ящика стола маленькую прямоугольную коробочку с таблетками.

Лоразепам – на случай, если тревога станет невыносимой. За последние годы он почти не прибегал к помощи транквилизаторов, но сейчас что-то подсказывало: они могут понадобиться. Алексей хмыкнул, подумав о горькой иронии ситуации – психотерапевт, нуждающийся в лекарствах, чтобы справиться с собственной тревогой.

В последний момент он решил взять с собой альбом с фотографиями – старый, в потертой кожаной обложке, с пожелтевшими страницами. Алексей не открывал его много лет, но сейчас, когда предстояло вернуться в прошлое, альбом казался важным связующим звеном, материальным доказательством, что детство в Черноречье действительно существовало.

Он наугад открыл одну из страниц и застыл. Школьная фотография, четвертый класс. Алексей без труда нашел себя среди сверстников – худощавый мальчик с серьезным взглядом, в слишком большом форменном пиджаке. Рядом стоял Максим Зотов – тонкий, как тростинка, с копной непослушных светлых волос и широкой, чуть кривоватой улыбкой, обнажающей неровные зубы.

Они были неразлучны все те годы в Черноречье. Странная пара: молчаливый, вдумчивый Алексей и взрывной, неугомонный Максим. «Профессор и Ураган» – так называли их одноклассники. А потом… Что случилось потом? Почему они никогда не общались после его отъезда? Почему Максим вдруг решил напомнить о себе именно сейчас, спустя четверть века молчания?

Алексей закрыл альбом и решительно застегнул сумку. Пора было выезжать.

Его старенький «Форд» завелся не с первого раза, словно разделяя сомнения хозяина относительно предстоящей поездки. Мотор кашлянул, зачихал и наконец неохотно затарахтел, выпустив в весенний воздух сизоватое облачко выхлопных газов.

Весенний Петербург провожал его мелким дождем и низким серым небом, затянутым плотными облаками – будто город тоже испытывал тревогу, отпуская одного из своих жителей в странное путешествие по следам прошлого. Алексей выехал из двора многоэтажки, где снимал двухкомнатную квартиру последние три года, и влился в неторопливый утренний поток машин.

Навигатор бесстрастным женским голосом проложил маршрут до Черноречья – четыре часа езды по федеральной трассе, затем еще около часа по региональным дорогам. Внутренний навигатор Алексея подсказывал, что путь будет гораздо более долгим и сложным, чем просто преодоление километров.

Выехав за пределы города, Алексей почувствовал, как напряжение немного отпускает. Дорога всегда действовала на него успокаивающе. Монотонное движение, мелькание разделительных полос, негромкая музыка из динамиков – все это создавало особое медитативное состояние, в котором мысли текли свободнее, а тревоги отступали на второй план.

Он включил радио, покрутил ручку настройки, перескакивая с одной волны на другую. Музыкальные станции передавали бодрые утренние программы с говорливыми ведущими, чей наигранный энтузиазм сейчас казался раздражающим. Наконец он остановился на классической музыке – мелодичные струнные звуки заполнили салон автомобиля, создавая фон для размышлений.

Алексей думал о письме, о Максиме, о Черноречье. Почему именно сейчас? Почему, спустя столько лет молчания, Максим решил связаться с ним? И что означали его странные слова? Алексей силился вспомнить, что особенного произошло, но память услужливо подкидывала лишь обрывки: велосипедные прогулки по лесным тропинкам, купание в реке, домик на дереве, который они соорудили с Максимом. Ничего особенного. Ничего пугающего.

Через час дорога пошла через лес. Высокие стройные сосны подступали к самому асфальту, создавая ощущение зеленого коридора. Алексей приоткрыл окно – в салон ворвался свежий весенний воздух с запахом хвои и влажной земли, пробуждающейся после зимнего сна.

Этот запах что-то всколыхнул в памяти. Внезапная вспышка: он, двенадцатилетний, бежит по лесной тропинке, сердце колотится от страха и возбуждения, ветки хлещут по лицу, за спиной – тяжелое дыхание преследователя…

Алексей резко вдавил педаль тормоза. Машина дернулась и остановилась на обочине, едва не задев дорожный столбик. Сзади возмущенно просигналил обгоняющий его грузовик, водитель выкрикнул что-то явно нелицеприятное.

Он сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и пытался восстановить дыхание. Сердце билось где-то в горле, перед глазами плясали черные точки. Что это было? Воспоминание? Сон? Галлюцинация? Почему оно вызвало такую сильную физическую реакцию?

– Соберись, – пробормотал он, вытирая внезапно вспотевший лоб тыльной стороной ладони. – Это просто поездка. Ничего страшного. Ты едешь навестить старого друга. Все нормально.

Он попытался включить профессиональный режим, мысленно диагностируя собственное состояние. Острая тревожная реакция, спровоцированная сенсорным триггером – запахом леса, связанным с вытесненными воспоминаниями. Классический случай. Ничего необычного.

Алексей сделал несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, как сам советовал своим пациентам в моменты панических атак, и снова завел двигатель. Машина плавно тронулась с места.

– Все под контролем, – проговорил он вслух, словно заклинание. – Все под контролем.

Следующие два часа прошли без происшествий. Алексей включил аудиокнигу – детектив, который давно собирался послушать, – но не мог сосредоточиться на сюжете. Слова проскальзывали мимо сознания, не задерживаясь. Мысли постоянно возвращались к Черноречью, к письму, к обрывкам воспоминаний, которые начали всплывать, словно потревоженные рыбы со дна темного пруда.

Он помнил школу – двухэтажное здание из красного кирпича с широкой мраморной лестницей и скрипучим паркетом в актовом зале. Помнил квартиру, где они жили с родителями – третий этаж панельного дома, окна выходили на реку; летними вечерами он любил сидеть на подоконнике и наблюдать за бликами заходящего солнца на черной воде. Помнил библиотеку, где проводил много времени, прячась среди книжных полок от чего-то…

От чего он прятался?

Алексей потер висок. Головная боль усилилась, пульсируя где-то за левым глазом. Он съехал на обочину и заглушил мотор. В машине стало тихо, только легкий шум ветра в верхушках деревьев нарушал тишину.

– Что со мной происходит? – спросил он у пустоты.

Тишина не ответила. Алексей достал телефон и набрал номер Марины. После нескольких гудков включилась голосовая почта. «Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Он остановился на заправке, расположенной на развилке дорог. Заправив бак, зашел в маленький магазинчик, купил бутылку воды и таблетки от головной боли. Пока кассирша пробивала покупки, он спросил:

– Далеко еще до Черноречья?

Женщина средних лет с усталым лицом и выцветшими волосами, собранными в неаккуратный пучок, подняла на него глаза, в которых мелькнуло удивление.

– Черноречье? – переспросила она, словно не веря своим ушам. – Километров шестьдесят, наверное. А что, у вас там родня?

– Я… я там вырос, – ответил Алексей, ощущая странное смущение под пристальным взглядом кассирши. – Давно не был. Еду навестить друга.

Что-то изменилось в ее взгляде – появилась настороженность, может быть, даже жалость. Она оценивающе оглядела Алексея, словно пытаясь определить, насколько он надежен.

– Давно оттуда уехали? – спросила она, передавая ему сдачу.

– Двадцать пять лет назад.

Она кивнула, словно это что-то объясняло, и многозначительно поджала губы.

– Что ж, вряд ли вы узнаете те места. Городок совсем захирел после закрытия фабрики. Многие уехали. Молодежь в основном. Остались старики да те, кому податься некуда.

– А больница? – внезапно спросил Алексей, сам удивляясь своему вопросу. Он не помнил никакой больницы, это слово возникло откуда-то из глубин подсознания. – Больница еще работает?

Женщина нахмурилась, по ее лицу пробежала тень беспокойства.

– Районная? Вроде да, только сократили сильно. Теперь там всего несколько отделений работают. А вы про какую спрашиваете?

Алексей замялся. Он сам не знал, о какой больнице говорит. В его расплывчатых воспоминаниях о детстве не было никакой больницы.

– Да, про районную, – соврал он, чувствуя неловкость. – Мой друг… он там лечился когда-то. Спасибо за информацию.

– Будьте осторожны на дорогах, – произнесла женщина на прощание, но в ее голосе Алексею послышалось нечто большее, чем стандартное пожелание безопасного пути.

Он расплатился и вышел на улицу. Апрельский день клонился к вечеру. Солнце висело низко над горизонтом, окрашивая верхушки деревьев в золотистый цвет и отбрасывая длинные тени. Алексей сел в машину и проглотил таблетку от головной боли, запив ее водой. Почему-то разговор с кассиршей усилил его тревогу. В ее словах, в тоне, в выражении лица было что-то настораживающее, словно она знала больше, чем говорила.

Последний отрезок пути оказался самым сложным. Съехав с федеральной трассы, Алексей попал на региональную дорогу, которая явно давно не видела ремонта. Дорога сузилась и пошла петлять между лесистыми холмами. Асфальт местами был разбит, и приходилось снижать скорость, объезжая выбоины и ямы. Навигатор дважды терял сигнал, и Алексей начал опасаться, что заблудится в этом лабиринте лесных дорог.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и сумерки быстро сгущались, когда впереди наконец показался указатель: «Черноречье 5 км». Алексей почувствовал, как сердце забилось чаще. Он приближался к месту, которое так долго вытеснял из памяти.

Город появился внезапно, словно вырос из-за поворота. Алексей сбавил скорость до минимума, вглядываясь в открывшийся пейзаж. Первое, что бросилось в глаза – река. Она огибала город широкой дугой, темная, почти черная вода отражала вечернее небо, подернутое лиловыми оттенками уходящего дня. Теперь он вспомнил, откуда название – Черноречье. Река действительно казалась черной, особенно в закатных сумерках, словно не вода текла в ее берегах, а нечто более густое и темное.

Въезд в город был отмечен потрепанным щитом с названием и гербом – стилизованное изображение реки и леса. Щит покосился, краска местами облупилась, обнажая ржавый металл.

Алексей медленно ехал по главной улице, жадно вглядываясь в знакомые и одновременно чужие места. Улица Ленина – центральная артерия Черноречья – почти не изменилась за прошедшие годы, только обветшала и словно выцвела, как старая фотография. Пятиэтажки советской постройки с обшарпанными фасадами, магазины на первых этажах, редкие прохожие, спешащие по своим вечерним делам. Город выглядел заброшенным, словно медленно умирал. Многие окна в домах были темны, некоторые заколочены фанерой.

На автобусной остановке стояла группа подростков – три парня и две девушки, одетые в черное. Они проводили его машину неприветливыми взглядами. Чужак. Незнакомец. Нарушитель привычного порядка вещей.

Он остановился на центральной площади, заглушил двигатель и некоторое время просто сидел, собираясь с мыслями. В центре площади все так же стоял памятник Ленину, указывающий рукой куда-то вдаль – жест, который теперь казался зловещим предупреждением. Вокруг памятника был разбит небольшой сквер с облезлыми скамейками. На одной из них сидели подростки, с любопытством разглядывающие незнакомую машину.

Алексей приехал. Он в Черноречье. Что дальше?

Гостиница. Ему нужно где-то остановиться. Он смутно помнил, что в городе была небольшая гостиница недалеко от площади. Но сначала…

Алексей вышел из машины и огляделся. Вечерний воздух был прохладным и влажным. Со стороны реки тянуло сыростью и легким запахом тины. Он сделал несколько шагов к центру площади и остановился, пораженный странным чувством дежавю. Он стоял здесь раньше, много раз. Вот здесь, у памятника, они встречались с Максимом после школы. А там, в углу площади, раньше был книжный магазин, куда он заходил каждую неделю, выискивая новые поступления.

Воспоминания накатывали волнами, становясь все более четкими и яркими, словно кто-то медленно поворачивал ручку настройки, убирая помехи. Вот кинотеатр «Родина» с облупившейся лепниной на фасаде – там они с Максимом смотрели «Парк Юрского периода», и Алексей неделю после этого боялся темноты, представляя, что в шкафу притаился велоцираптор. Вот здание почты с колоннами и выцветшим советским гербом над входом – туда он ходил отправлять письма бабушке в Воронеж. А вот и школа виднеется за деревьями – красное кирпичное здание, где прошло его детство.

Один из подростков, худой парень лет пятнадцати в слишком большой для него куртке с капюшоном, подошел к Алексею. У мальчишки было бледное вытянутое лицо с острыми скулами и настороженный взгляд.

– Вы заблудились? – спросил он с легкой насмешкой в голосе. – К нам редко кто заезжает. Туристы обычно проезжают мимо.

– Нет, я… я ищу гостиницу, – ответил Алексей, изучая лицо подростка. Было в нем что-то смутно знакомое, словно отголосок чьих-то черт. – Она все еще работает?

Парень пожал плечами, сунув руки глубоко в карманы потертой куртки.

– Вроде да. Там, за администрацией, – он махнул рукой в сторону серого двухэтажного здания на противоположной стороне площади. – Только зачем вам тут останавливаться? В Черноречье ловить нечего. Разве что рыбу в реке…

В его голосе звучала смесь подросткового бравирования и неподдельной горечи – так говорят о родном городе те, кто мечтает его покинуть при первой возможности.

– У меня здесь дела, – коротко ответил Алексей. Затем, поколебавшись, добавил: – Я ищу человека. Максима Зотова. Знаешь такого?

Лицо подростка изменилось. Насмешливое выражение сменилось настороженностью, взгляд стал острым, оценивающим.

– Зотов? – переспросил он, словно надеясь, что ослышался. – Вы его родственник?

– Друг детства, – ответил Алексей, внимательно наблюдая за реакцией мальчишки. – Мы не виделись много лет. Он прислал мне письмо, попросил приехать.

Парень переглянулся с приятелями, все еще сидевшими на скамейке. Между ними, казалось, произошел безмолвный диалог – обмен взглядами, в котором читалось беспокойство.

– Максим Зотов живет на Речной, дом 15, – сказал он наконец, нехотя, словно выдавая секрет. – Это у самой реки, минут десять отсюда пешком. Двухэтажный дом из темно-красного кирпича. Только…

– Что? – спросил Алексей, когда подросток замолчал, нервно покусывая нижнюю губу.

– Ничего, – парень отступил на шаг, внезапно утратив всю свою напускную браваду. – Просто он странный. Все это знают. Люди говорят, он видит… вещи. И это после того, как он вернулся из…

Он осекся, бросив еще один быстрый взгляд на своих друзей, которые теперь тоже поднялись со скамейки и настороженно наблюдали за разговором.

– После чего? – настойчиво спросил Алексей, чувствуя, как по спине пробежал холодок предчувствия.

– Спросите у него сами, – резко ответил парень, и в его глазах промелькнул страх. – Если он согласится с вами разговаривать. Он не со всеми разговаривает.

С этими словами он вернулся к друзьям, и они, о чем-то негромко переговариваясь и то и дело оглядываясь на Алексея, быстро покинули площадь, скрывшись в узком проулке между домами.

Алексей проводил их взглядом, чувствуя, как усиливается беспокойство. Что значит «странный»? Видит «вещи»? И откуда «вернулся» Максим? И почему упоминание его имени так изменило настроение подростков?

Он вернулся к машине и достал телефон. Сигнал был слабым, но достаточным, чтобы отправить сообщение Марине: «Добрался до Черноречья. Все в порядке. Город изменился, но я многое узнаю. Нашел, где живет Максим. Завтра встречусь с ним. Позвоню, когда будет связь получше».

Затем он завел двигатель и медленно поехал в сторону гостиницы. Здание оказалось старым трехэтажным особняком дореволюционной постройки, неожиданно элегантным для такого маленького города. Массивное крыльцо с колоннами, лепнина под крышей, большие окна с закругленными верхними краями – все говорило о том, что когда-то, в прежней жизни, это был купеческий дом. Вывеска, выполненная в стиле ретро, гласила: «Гостиница «Черноречье»».

«Оригинально», – подумал Алексей с невеселой усмешкой, паркуя машину перед входом.

Внутри его встретил прохладный полумрак и запах старого дерева, полироли и еще чего-то неуловимого – может быть, времени, застывшего в этих стенах. Просторный холл с высоким потолком был обставлен массивной мебелью темного дерева. На стенах висели пожелтевшие фотографии в рамках – виды Черноречья начала XX века, когда город, вероятно, был процветающим купеческим центром.

За стойкой регистрации, представлявшей собой тяжелый резной шкаф с открытыми полками для ключей, сидела пожилая женщина, листавшая потрепанный журнал. Она подняла глаза на звук открывшейся двери и с удивлением уставилась на Алексея, словно увидела призрака.

– Добрый вечер, – сказал он, подходя к стойке. – Мне нужен номер. На несколько дней.

Женщина продолжала смотреть на него, не моргая. Ее рука, держащая страницу журнала, замерла на полпути. В тусклом свете настольной лампы ее лицо казалось восковой маской – желтоватое, с глубокими морщинами, с впалыми щеками. Только глаза были живыми – ярко-голубые, неожиданно яркие на этом увядшем лице.

– Вепрев? – наконец произнесла она, и ее голос был хриплым, словно давно неиспользуемым. – Алексей Вепрев?

Алексей застыл. Он не представлялся, не называл своего имени. Паспорт все еще лежал в кармане куртки.

– Откуда вы…

– Я помню тебя, мальчик, – сказала она, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. – Ты был совсем ребенком, когда уехал. Но глаза… глаза у тебя отцовские. Я сразу узнала. Серые, как речная вода перед грозой. Такие глаза не забываются.

Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Комната словно покачнулась, и ему пришлось опереться о стойку. Кто эта женщина? Почему она его помнит? И что она знает о его отце?

– Простите, я не…

– Нина Петровна, – представилась она, отложив журнал и выпрямившись на стуле. В тусклом свете настольной лампы блеснули золотые коронки. – Я работала с твоим отцом. В больнице.

В больнице. Снова это слово. Оно отозвалось внутри тревожным звоном, словно сигнал опасности.

– Мой отец работал в больнице? – осторожно спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Нина Петровна нахмурилась, ее выцветшие брови сошлись на переносице.

– Конечно. Он был главным врачом психиатрического отделения. Ты не помнишь?

Психиатрическое отделение. Что-то дрогнуло в памяти Алексея, но тут же ускользнуло, оставив после себя лишь смутное беспокойство. Он не помнил, чтобы отец был психиатром. В его воспоминаниях отец работал в какой-то конторе, часто задерживался допоздна, приходил усталый и раздраженный. Они почти не разговаривали в те годы.

– Я… многое забыл, – признался Алексей, чувствуя себя все более дезориентированным. – Прошло много лет.

Нина Петровна кивнула, словно это объясняло все.

– Что ж, ты был совсем мальчишкой. Дети многое забывают, особенно… – она осеклась, отводя взгляд. – Неважно. Тебе нужен номер. У нас сейчас почти никого нет, так что выбирай любой, – она достала потрепанную книгу регистрации, обтянутую потрескавшейся кожей. – На какое имя записать?

– Алексей Вепрев, – ответил он, протягивая паспорт.

Пока она заполняла бумаги медленным, старательным почерком, Алексей осматривал холл. Старинная хрустальная люстра с тусклыми лампочками, отбрасывающими призрачные тени на высокий потолок; потертый ковер с выцветшим геометрическим узором; деревянная лестница с резными перилами, ведущая на верхние этажи. Место выглядело застрявшим во времени, как и весь город.

На одной из стен висело большое прямоугольное зеркало в тяжелой раме, потемневшее от времени. Алексей поймал в нем свое отражение и на мгновение ему показалось, что за его спиной мелькнула какая-то тень. Он резко обернулся, но холл был пуст.

– Вот ключ от номера 7, второй этаж, – сказала Нина Петровна, протягивая ему массивный металлический ключ с потертым номерком. – Окна выходят на реку. Ванная в конце коридора, общая. Завтрак с восьми до десяти, внизу в столовой.

– Спасибо, – Алексей взял ключ, холодный и тяжелый в ладони. – Скажите, а вы знаете Максима Зотова?

Лицо женщины снова изменилось. Появилось то же выражение, что и у подростка на площади – смесь настороженности и чего-то похожего на страх. Ее пальцы, лежащие на журнале регистрации, слегка дрогнули.

– Максима? Конечно, знаю. Весь город его знает, – она понизила голос до шепота, хотя в холле по-прежнему никого не было. – Он прислал тебе письмо, да? Поэтому ты вернулся?

Алексей кивнул, удивленный ее проницательностью.

– Так и думала, – Нина Петровна вздохнула, и в этом звуке было столько усталой обреченности, что Алексею стало не по себе. – Послушай меня, мальчик. Максим… он не в себе. После того случая в лечебнице… и всего, что было потом… Впрочем, тебе лучше самому с ним поговорить. Только будь осторожен.

– После какого случая? – спросил Алексей, чувствуя, как пульсирует в висках. – Что произошло в лечебнице?

Нина Петровна отвела взгляд. Ее пальцы нервно постукивали по обложке журнала, выбивая неровный ритм.

– Не мое дело об этом говорить. Просто… будь осторожен. Нельзя тревожить прошлое, иначе… – она осеклась, покачав головой. – Просто… будь осторожен, – повторила она. – И если увидишь его, скажи, что таблетки готовы. Он поймет.

С этими словами она отвернулась к полке с ключами, давая понять, что разговор окончен.

Алексей хотел спросить еще что-то, но понял, что не получит ответа. Он поднял свою сумку и направился к лестнице, чувствуя спиной пристальный взгляд Нины Петровны.

Номер оказался маленьким, но чистым: узкая кровать с железной спинкой, застеленная белоснежным бельем; шкаф с потертыми дверцами; стол у окна, застеленный выцветшей клеенкой; два стула с высокими спинками. На стенах – выцветшие обои в мелкий цветочек, на полу – потертый ковер с геометрическим узором. Лампочка под тканевым абажуром давала тусклый желтоватый свет, создавая в углах комнаты глубокие тени.

Окно действительно выходило на реку, и в сгущающихся сумерках вода казалась совсем черной, словно бездонная пропасть. На противоположном берегу виднелись темные силуэты деревьев, за которыми начинался лес – густой, непроницаемый, тянущийся, казалось, до самого горизонта.

Алексей бросил сумку на кровать и подошел к окну. Город затихал. Редкие огни в окнах домов, тусклые фонари на набережной, отбрасывающие дрожащие отражения на черную поверхность воды. И где-то там, в одном из этих домов, жил Максим Зотов, его друг детства, человек, приславший странное письмо, которое заставило Алексея вернуться в город, который он так долго старался забыть.

Что с ним случилось? Почему все реагируют так странно на упоминание его имени? И что за «лечебница», о которой говорила Нина Петровна?

Алексей открыл окно. В комнату ворвался прохладный вечерний воздух с запахом реки – влажный, с нотками тины и чего-то еще, неопределимого. С набережной доносились приглушенные голоса – двое мужчин о чем-то негромко разговаривали, стоя под фонарем. До Алексея долетали обрывки фраз.

– …снова видели…

– …чушь все это… выдумки…

– …а Зотов говорит…

– …да что Зотов… совсем рехнулся после…

Внезапный порыв ветра заглушил их слова, а когда стих, мужчин уже не было видно.

Алексей закрыл окно и присел на край кровати. События дня, долгая дорога, странные разговоры – все это навалилось разом, вызывая головокружение и чувство нереальности происходящего. Он словно попал в странный сон, где все знакомо и одновременно искажено, как в кривом зеркале.

Он достал телефон и еще раз проверил сообщения. Марина не ответила. Сигнал был совсем слабым, интернет практически не работал. Алексей чувствовал себя отрезанным от привычного мира, от своей обычной жизни.

Что-то происходило в этом городе, что-то, связанное с его прошлым. И он не был уверен, что готов узнать, что именно. Но выбора не было. Он приехал сюда за ответами. И завтра он найдет Максима Зотова.

Алексей открыл сумку и достал коробочку с таблетками. Лоразепам. Маленькие белые пилюли, способные отогнать тревогу и подарить сон без сновидений. Он долго смотрел на них, затем решительно убрал обратно. Нет, он должен оставаться в ясном сознании. Что бы ни ждало его в этом городе, он встретит это лицом к лицу, с открытыми глазами.

Он разделся и лег в постель. Простыни были прохладными и пахли лавандой. За окном шелестели листья деревьев, где-то вдалеке лаяла собака. Обычные, успокаивающие ночные звуки. Алексей закрыл глаза, надеясь, что сон придет быстро и будет милосердно пустым.

Но этой ночью ему снова снилась река. Черная, глубокая, с течением, которое затягивало в темную глубину. И старый дом, чьи окна светились зловещим красноватым светом. И чьи-то глаза, наблюдающие за ним из темноты. Глаза, которые знали все его секреты. Все его грехи.

А еще ему снились дети, играющие на берегу. Их смех превращался в крики. А крики – в тишину.

И голос, шепчущий его имя. Голос, который он знал всю жизнь, но так долго пытался забыть.

«Лёшка, – шептал голос. – Ты вернулся. Наконец-то ты вернулся. Теперь мы сможем закончить то, что начали».

Глава 3. Встреча

Алексей проснулся от звука капель, барабанящих по стеклу. Резкий переход от глубокого сна к бодрствованию оставил его дезориентированным – на мгновение он забыл, где находится. Затем реальность нахлынула холодной волной: гостиничный номер, Черноречье, письмо, Максим.

За окном шел дождь, превращая мир в размытое серое полотно. Плотная завеса осадков скрывала противоположный берег реки, оставляя лишь ощущение бескрайней водной глади, сливающейся с низким небом. Часы на прикроватной тумбочке показывали 7:30 – он проспал почти десять часов, но чувствовал себя совершенно разбитым. Сны, которые он не мог вспомнить, оставили после себя тяжесть и смутное беспокойство, словно он всю ночь бежал от чего-то неумолимого.

Алексей медленно сел на кровати, потирая виски. Глухая боль пульсировала под черепной коробкой – не острая, но настойчивая, как предвестник чего-то более серьезного. Он посмотрел на свои руки и с удивлением заметил красные полумесяцы от ногтей на ладонях – должно быть, во сне он сжимал кулаки с такой силой, что оставил следы.

«Соберись», – пробормотал он, поднимаясь с кровати.

Алексей прошел в общую ванную комнату в конце коридора, стараясь ступать бесшумно, хотя, по всей видимости, других постояльцев на этом этаже гостиницы не было. Ванная встретила его холодным кафелем и тусклым светом одинокой лампочки. Чугунная ванна на львиных лапах, потемневшее от времени зеркало в витиеватой раме, потрескавшаяся раковина – все словно застыло во времени, как и весь город.

Умывшись ледяной водой, Алексей посмотрел на свое отражение. Бледное лицо с темными кругами под глазами, щетина, пробивающаяся на щеках и подбородке, спутанные волосы. Нечто затравленное появилось в его взгляде – выражение, которое он часто видел у своих пациентов, но никогда у себя.

«Это просто усталость», – сказал он своему отражению. «Просто стресс и нездоровый сон».

Но внутренний голос, тот самый, который он тренировал годами психотерапевтической практики, шептал: это страх.

Спустившись в столовую, Алексей обнаружил, что помещение пусто. Небольшой зал с пятью столиками был обставлен с претензией на старинный шик: тяжелые стулья с высокими спинками, скатерти с кружевными краями, на стенах – пожелтевшие фотографии старого Черноречья в резных рамах. Из репродуктора в углу лилась тихая классическая музыка – Чайковский, определил Алексей. «Времена года», «Октябрь».

Нина Петровна появилась из боковой двери, расставляя на столах приборы. Увидев Алексея, она бросила на него быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Доброе утро, – сказала она. – Завтрак будет через пятнадцать минут. Кофе?

Алексей кивнул и сел за столик у окна, откуда открывался вид на мокрую от дождя улицу. Столовая была пуста. Он не мог решить, хорошо это или плохо. С одной стороны, отсутствие посторонних давало ощущение уединения, с другой – усиливало чувство изоляции, словно он был единственным живым человеком в городе-призраке.

Через минуту Нина Петровна поставила перед ним чашку с дымящимся кофе. Густой аромат заполнил пространство вокруг, на мгновение вытеснив запах сырости, пропитавший все здание.

– Как спалось? – спросила она, задержавшись у столика и поправляя край скатерти движением, выдающим многолетнюю привычку к порядку.

– Нормально, спасибо, – соврал Алексей, обхватывая чашку ладонями, чтобы согреть озябшие пальцы. – Скажите, Речная улица далеко отсюда?

Нина Петровна замерла, ее рука, расправлявшая складку на скатерти, застыла. Несколько секунд она молчала, словно взвешивая, что сказать, и Алексей успел заметить, как напряглись мышцы ее шеи.

– Нет, минут десять пешком, – она наконец ответила, выпрямляясь. – Вниз по набережной, потом налево у старого тополя. Там еще металлическая скамейка стоит, с советских времен. Не пропустите.

Она помедлила, переминаясь с ноги на ногу, явно желая сказать что-то еще.

– Вы сегодня собираетесь к Максиму? – спросила она наконец, понизив голос, хотя кроме них в столовой никого не было.

– Да. Мне нужно с ним поговорить, – Алексей отпил кофе, наблюдая за реакцией женщины. – Вы хорошо его знаете?

Нина Петровна кивнула, словно ожидала этого вопроса, и опустилась на стул напротив Алексея. Она выглядела усталой, возраст явно давал о себе знать в морщинах, прорезавших ее лицо, и в ссутуленных плечах.

– Весь город знает всех, – сказала она с горькой усмешкой. – Особенно тех, кто… выделяется. Максим был хорошим мальчиком. Умным, талантливым. Мог бы уехать, сделать карьеру где-нибудь в большом городе.

– Что случилось? – тихо спросил Алексей, чувствуя, как сжимается что-то в груди.

Нина Петровна посмотрела в окно, на серую пелену дождя, словно ища ответ в размытых силуэтах домов.

– Жизнь случилась, – сказала она наконец. – Он живет один, в доме своих родителей. Они умерли несколько лет назад, сначала мать – рак, быстротечный, сгорела за три месяца; потом отец – инфаркт, прямо на похоронах жены. С тех пор Максим… – она замолчала, подбирая слова, морщины на ее лбу углубились. – Он изменился. Стал замкнутым. Говорят, начал пить. Бродил по ночам по городу, разговаривал сам с собой. Люди сторонились его. Вы же знаете, как это бывает в маленьких городах – одиночество заразно, все боятся, что их затянет в ту же трясину.

Она вздохнула, разглаживая невидимую складку на скатерти.

– Но в последнее время вроде взял себя в руки, работает в библиотеке. Не пьет больше, насколько я знаю. Стал почти прежним Максимом. Почти.

– В библиотеке? – переспросил Алексей, ощущая странный укол – не совсем дежавю, скорее узнавание, словно кто-то подтвердил то, что он уже знал, но забыл, что знает. – Той, что на улице Ленина?

– Да, она самая. Единственная библиотека в городе, – Нина Петровна вздохнула, в ее глазах мелькнула тоска по прошлому. – Когда-то там было не протолкнуться. Книжные клубы, поэтические вечера, встречи с писателями из областного центра. Я сама вела кружок художественного чтения для младшеклассников.

Она оглянулась на дверь, ведущую на кухню, словно беспокоясь, что их разговор затянулся.

– Хотя посетителей там почти нет теперь. Молодежь уезжает, старикам не до книг. Того и гляди закроют, объединят с районной или вовсе ликвидируют за ненадобностью.

В ее голосе звучала такая неподдельная печаль, что Алексей почувствовал укол совести – словно он лично был ответственен за упадок провинциальной культуры.

Нина Петровна поднялась и отошла на кухню, откуда вскоре вернулась с тарелкой, на которой лежала яичница с беконом и тосты. Еда выглядела неожиданно аппетитно, и Алексей вдруг осознал, что голоден.

– Вот, подкрепись перед встречей, – сказала она почти материнским тоном, ставя тарелку перед ним. – Дождь – не самая лучшая погода для прогулок, но к обеду должно проясниться. Так всегда в Черноречье – утром дождь, днем просвет, вечером туман с реки.

Она помедлила, словно хотела сказать что-то еще, и наконец решилась:

– И помни, что я тебе вчера говорила. Будь осторожен с Максимом. Он… видит вещи, которых нет.

– Что вы имеете в виду? – спросил Алексей, отпивая кофе и внимательно наблюдая за выражением ее лица.

Нина Петровна опустила глаза, ее пальцы нервно теребили край передника.

– Не мне об этом говорить, – сказала она тихо. – Но люди рассказывают… Максим иногда говорит странные вещи. О тенях, которые наблюдают из-за деревьев. О голосах, которые слышны только в определенных местах города. О детях, которые исчезли много лет назад.

Она подняла взгляд, и Алексей увидел в ее глазах искреннее беспокойство.

– Просто… не принимай все, что он скажет, за чистую монету. И помни – в Черноречье есть места, куда лучше не ходить после заката. Особенно чужакам.

С этими словами она снова ушла на кухню, оставив Алексея с его мыслями и нетронутой яичницей, от которой поднимался пар, закручиваясь в спирали под потолком столовой.

После завтрака он вернулся в номер, взял куртку и зонт, который предусмотрительно захватил из дома. Дождь не прекращался, но стал тише – мелкая морось висела в воздухе, окутывая город серой вуалью, размывая очертания зданий и превращая деревья в расплывчатые силуэты.

Алексей выглянул в окно, пытаясь разглядеть противоположный берег реки. Туман поднимался над водой, создавая иллюзию, что река дымится, словно варево в ведьмином котле. Странное сравнение пришло ему в голову, и он нахмурился, недовольный таким поворотом мыслей. Профессиональная деформация, подумал он. Слишком долго работал с пациентами, страдающими от тревожных расстройств и навязчивых страхов.

Решительно отвернувшись от окна, Алексей проверил телефон. Сигнал был слабым, но достаточным для отправки сообщения. «Все в порядке», – написал он Марине. «Добрался благополучно, город выглядит заброшенным, но люди отзывчивые. Сегодня встречаюсь с Максимом. Позвоню, как только смогу».

Он поколебался, прежде чем нажать «отправить». Что-то заставляло его скрывать правду о своем состоянии и о странной атмосфере Черноречья. Возможно, профессиональная гордость – психотерапевт не должен поддаваться иррациональным страхам. Или нежелание беспокоить Марину, которая и так волновалась из-за его внезапной поездки. Или… что-то еще, что он не мог или не хотел формулировать даже для себя.

Сообщение отправилось, хотя Алексей не был уверен, дойдет ли оно до адресата в ближайшее время. Связь в Черноречье оставляла желать лучшего – еще один признак умирающего города, отрезанного от современного мира.

Он вышел из гостиницы и направился к реке. Несмотря на зонт, мелкие капли оседали на лице, холодные и настойчивые. Речная улица шла вдоль набережной, и он смутно помнил ее – узкая полоса асфальта, старые дома, в основном двухэтажные, построенные еще в пятидесятые годы прошлого века. Дорога была странно знакомой, словно он ходил по ней вчера, а не четверть века назад.

Город в утреннем свете выглядел еще более заброшенным, чем вечером. Многие дома стояли с заколоченными окнами, краска на фасадах облупилась, заборы покосились. Кое-где из-под асфальта пробивались пучки травы, а в одном месте Алексей заметил молодую березку, растущую прямо из трещины в тротуаре – еще несколько лет, и природа полностью вернет себе эту территорию.

На набережной не было ни души – только серая река и серое небо, сливающиеся на горизонте в единую бесконечность. Металлические ограждения вдоль кромки воды проржавели, в некоторых местах отсутствовали секции, словно кто-то демонтировал их для собственных нужд. Алексей подошел к парапету и посмотрел вниз, на темную воду, медленно текущую у его ног. Что-то шевельнулось под поверхностью – большая рыба или просто игра света? Он не успел разглядеть.

Старый тополь, о котором говорила Нина Петровна, Алексей заметил издалека – огромное дерево, возвышающееся над окружающими постройками. Его ствол был настолько широким, что два взрослых человека вряд ли смогли бы обхватить его руками. Кора, потемневшая от времени и влаги, была покрыта причудливыми наростами, придававшими дереву антропоморфный вид – словно в древесину вплавились лица, наблюдающие за прохожими.

Рядом с тополем действительно стояла металлическая скамейка – массивная конструкция советских времен, с чугунными ножками в виде львиных лап и деревянным сиденьем, потемневшим от дождей и снегов. На спинке еще можно было различить вырезанные инициалы и сердечки – свидетельства давних признаний в любви, переживших самих влюбленных.

Алексей свернул налево, как и указывала Нина Петровна, и вскоре оказался на Речной улице – ряд домов, выстроившихся вдоль берега. Некоторые выглядели обитаемыми – с занавесками на окнах, с дымком из труб, с цветами на подоконниках. Другие явно пустовали – с выбитыми стеклами, с заросшими сорняками дворами, с обвалившимися крышами.

Дом номер 15 Алексей узнал сразу, хотя не мог вспомнить, бывал ли в нем раньше. Двухэтажный, из темно-красного кирпича, с деревянным крыльцом и небольшим палисадником, заросшим сорняками. В отличие от многих соседних построек, дом выглядел ухоженным, хоть и старым – недавно покрашенные оконные рамы, отремонтированные ступени крыльца, новый шифер на крыше. Кто-то заботился о нем, не позволяя времени и запустению взять верх.

Одно из окон на втором этаже светилось теплым желтым светом – кто-то не спал, несмотря на ранний час. Или, возможно, не ложился вовсе.

Алексей открыл скрипучую калитку и прошел по заросшей тропинке к крыльцу. Его сердце билось быстрее обычного, во рту пересохло. Что он скажет Максиму? Как объяснит свой приезд? И главное – что он надеется узнать? Эти вопросы вертелись в голове, не находя ответов.

Он поднялся на крыльцо, которое отозвалось глухим стоном под его весом, и нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздался дребезжащий звук – старомодный электрический звонок, не менявшийся, вероятно, с момента постройки дома. Алексей ждал, вслушиваясь в тишину, нарушаемую только шелестом дождя по листьям и отдаленным кваканьем лягушек с берега реки. Никакого движения, никаких звуков изнутри. Он позвонил еще раз, дольше удерживая палец на кнопке.

Наконец за дверью послышались шаги – медленные, неуверенные, словно идущий не был уверен, что хочет открыть. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой. В щель выглянул мужчина – худой, с всклокоченными светлыми волосами, в которых проглядывала ранняя седина. Лицо осунувшееся, с запавшими щеками и глубокими тенями под глазами, но Алексей без труда узнал эти глаза – голубые, с характерным разрезом, из-за которого Максим всегда казался немного удивленным.

– Максим? – произнес Алексей, чувствуя, как голос слегка дрожит. – Максим Зотов?

Мужчина уставился на него, не говоря ни слова. В его взгляде мелькнуло узнавание, сменившееся недоверием и чем-то еще – облегчением? страхом? надеждой?

– Это я, Алексей. Алексей Вепрев, – продолжил он, когда пауза затянулась. – Ты прислал мне письмо, помнишь? Я приехал, как ты просил.

Максим продолжал молчать, разглядывая его через цепочку. Его глаза, ярко-голубые на бледном лице, казались слишком большими, словно увеличенными через линзу. Затем он медленно закрыл дверь. Алексей услышал звук снимаемой цепочки, и дверь снова открылась, теперь полностью.

– Лёша, – голос Максима был хриплым, словно простуженным, или словно он давно не разговаривал. – Ты все-таки приехал.

В этих трех словах содержалось столько эмоций – недоверие, облегчение, радость, страх, – что Алексей почувствовал, как что-то сжимается в груди. Человек перед ним был одновременно знакомым и совершенно чужим. Максим Зотов, его друг детства, и незнакомец с потухшим взглядом и печатью жизненных невзгод на лице.

– Приехал, – кивнул Алексей. – Можно войти?

Максим отступил в сторону, пропуская его в дом. Внутри было сумрачно и прохладно, несмотря на конец апреля. Старая мебель, выцветшие обои в цветочек, потемневшие от времени деревянные полы. Запах стоял особенный – смесь сырости, пыли, лекарств и еще чего-то неопределимого, возможно, одиночества.

– Проходи на кухню, – сказал Максим, закрывая входную дверь на два замка. Движения его были нервными, дергаными, словно он боялся, что кто-то может ворваться в дом. – Я сделаю чай. Или кофе? У меня есть растворимый, не очень хороший, но…

– Чай подойдет, спасибо, – ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя внутри нарастало странное напряжение.

Он прошел через гостиную, стараясь не слишком явно разглядывать обстановку, но профессиональная привычка замечать детали взяла верх. Книжные полки от пола до потолка, заставленные книгами в потрепанных переплетах – в основном классика, научная фантастика, историческая литература. Заваленные книгами и бумагами диван и кресло, на журнальном столике – пустая чашка с темным ободком на дне и стопка исписанных листов. На стенах – старые фотографии в рамках, в основном черно-белые. На одной из них Алексей заметил себя и Максима – подростки лет двенадцати, стоят на фоне реки, щурятся от солнца, улыбаются в камеру. Он не помнил, когда был сделан этот снимок.

Кухня оказалась маленькой, но неожиданно чистой и аккуратной. Старая плита, холодильник советских времен, гудящий как трактор, деревянный стол, покрытый клеенкой в клетку, три стула, один из которых выглядел так, словно на него давно никто не садился. На подоконнике – горшки с травами: базилик, мята, розмарин, удивительно здоровые и зеленые на фоне общего запустения.

Максим жестом пригласил его сесть за стол, а сам занялся чайником, двигаясь по кухне с неожиданной грацией – словно танцуя между раковиной, плитой и шкафчиками. Алексей заметил, что левое запястье Максима было перебинтовано – аккуратно, но явно самостоятельно.

– Я не был уверен, что ты приедешь, – сказал Максим, не оборачиваясь, ссыпая заварку в фарфоровый чайник с отбитым носиком. – Прошло столько лет. Думал, ты мог забыть этот город. Забыть меня.

В его голосе не было упрека, только констатация факта, смешанная с тихой грустью.

– Я многое забыл, – честно ответил Алексей, наблюдая за скованными движениями Максима. – Но не тебя.

Это была правда лишь отчасти. Он помнил Максима, но смутно, как персонажа из полузабытого сна или героя книги, прочитанной в детстве. Воспоминания об их дружбе были фрагментарными, с зияющими пробелами, которые он не мог объяснить. Несколько ярких сцен – велосипедные гонки по лесным тропинкам, запуск бумажных корабликов по реке, ночевка в палатке на заднем дворе дома Максима – разрозненные кадры, не складывающиеся в целостную картину.

Максим поставил на стол две чашки с чаем и вазочку с печеньем, которое выглядело магазинным, но свежим. Затем сел напротив Алексея. В тусклом свете кухонной лампы его лицо выглядело изможденным, почти болезненным. Ему должно было быть около сорока, как и Алексею, но выглядел он старше – глубокие морщины на лбу и в уголках глаз, впалые щеки, сеточка капилляров на носу и скулах.

Они сидели молча, изучая друг друга. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу, создавая странную, тревожную мелодию.

– Твое письмо… – начал Алексей, нарушая затянувшееся молчание. – Оно было странным. Что случилось, Максим? Почему ты решил связаться со мной после стольких лет?

Максим обхватил чашку ладонями, словно пытаясь согреться. Его пальцы, длинные и тонкие, дрожали почти незаметно. Ногти были обкусаны до мяса, на указательном пальце правой руки виднелся след от чернил – должно быть, часто писал от руки.

– Они вернулись, Лёша, – тихо сказал он, глядя не на Алексея, а куда-то поверх его плеча, словно видел что-то на стене за ним. – Те, из лечебницы. Я видел их. Сначала думал, что это галлюцинации, что таблетки перестали действовать. Но потом понял – они настоящие.

Он сделал паузу, глотнул чай, поморщившись, словно жидкость была слишком горячей.

– И они ищут тебя.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Максима звучали как бред, но что-то в его тоне, в его взгляде, в интонации заставляло воспринимать их серьезно. Профессиональная часть Алексея уже формулировала возможный диагноз – параноидальное расстройство? шизофрения? посттравматическое стрессовое расстройство? – но другая часть, более глубокая и интуитивная, отзывалась странным резонансом на эти слова, словно где-то в глубине души он знал, о чем говорит Максим.

– Кто «они», Максим? – спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и нейтрально. – О какой лечебнице ты говоришь?

Максим поднял на него удивленный взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на разочарование.

– Ты правда не помнишь? – спросил он тихо. – Лечебница на холме. Где работал твой отец. Где проводились эксперименты.

Эксперименты. Это слово отозвалось внутри Алексея смутной тревогой, словно задело некую струну, о существовании которой он не подозревал. Он почувствовал, как учащается пульс, а в горле пересыхает.

– Мой отец был психиатром, я знаю, – осторожно сказал он, отметив, как сжались пальцы Максима вокруг чашки. – Нина Петровна сказала, что он работал в больнице. Но я ничего не помню об экспериментах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.