H SoN
Порог ночи

Глава – Пустота

Итан

Пустота – это не отсутствие звука. Это ровный, глухой тон, который заполняет комнату между двумя ударами сердца. Мой дом пахнет старым свитером и хлебом, который я перестал есть. Я просыпаюсь на рассвете и остаюсь в постели, потому что легче лежать, чем обманывать себя планами: встать, пойти на пары, притвориться, что мне важно, что скажут преподаватели. Я срываюсь на телефон словно на врага: пролистываю фотографии команды, старые репортаже с матчей, где я стою в щербатом шлеме молодости, и чувствую потерю не как боль, а как тонкую бумагу, которую можно смять и выбросить. Дни текут, как будто кто-то забрал надпись «среда» с календаря и оставил только белый лист.

Я вижу людей в коридорах, но они – как силуэты за замутнённым стеклом. Я отказываюсь от звонков, потому что в голосах друзей слышится то же, что и в моём: ожидание, что я стану прежним. Но я не знаю, как вернуться к себе, потому что «я» теперь измеряется в том, чего у меня нет – в ком-то, кто больше не бегает на поле рядом со мной.

Ещё я держу в себе стыд. Он не громкий – скорее ворота, которые закрываются шепотом и оставляют меня в коридоре. В детстве мы сделали то, что нельзя – не как преступление против других, но как ошибка внутри семьи, где тайны растут, как плесень в углу. Я не сказал тогда. Я не могу сказать теперь. Стыд стал моей тенью, он тянет плечи вниз, заставляет глаза избегать встреч.

И вот вечером, когда город размывается в желтоватые фонари, я выхожу из комнаты с целью пройтись. Может, поэтому я оказался на спортзале – не для тренировки, просто чтобы быть рядом с тем, что когда-то было моей частью. И там, у окна, стоял он – Райан. Удивление сначала залило меня наполовину: я не видел его три года. Он вырос – мышцы, манера держаться, прямая осанка. Но то, что мне показалось самым странным, – это как он смотрел на меня: взгляд аккуратно отрезан от приближения, как будто между нами натянута прозрачная стена, и он боится на неё опереться.

Он не подошёл. Это было хуже, чем равнодушие: это было признание, что прошлое слишком тяжело, чтобы его трогать. Я стоял у дверей спортзала и чувствовал, как в груди собирается несколько лет несказанного. Хотелось закричать, сделать шаг, обнять – любое движение, лишь бы разрушить молчание. Но я остановился. Кто я такой, чтобы просить? Я – тот, кто сделал выбор, который надулся, как пузырь, и взорвался.

Я думал, что покину команду – и это станет концом паре ран, которые мы оба прятали. Вместо этого каждый из нас нашёл своё убежище: Райан в сверкающей репутации капитана, я – в пустоте, где никто не ожидает шума. Теперь он вернулся – но не ради меня. Он вернулся ради холмов и трибун, ради тех, кто аплодирует и видит в нём образ хорошего сына, отличника, того, кому можно доверить команду и школу. И я понял, что между нами больше, чем поле: там спрятаны взгляды соседей, шепоты в классе и то, что мы сами сделали в детстве. Мы стали эхо собственных решений.

Райан

Когда я лежал на больничной койке, мир сузился до белого света и ритма капельницы. Время теряло контуры; футбол казался отдалённой пленкой, той, которую можно вернуть обратно, как старую ленту. Меня учили ждать. Меня приучили слышать: терпение – залог возвращения. Возвращения к матчам, к славе, к голосу тренера. Я сосредоточился на этом как на лекарстве. Каждый день я тренировал не мышцы – я тренировался быть прежним.

Но возвращение – не просто физическое возвращение. Оно требует, чтобы кто-то поверил в тебя. Я боялся, что люди будут видеть во мне не человека, а шрам и слабость. Боялся, что в том, кто упал, они найдут удобную историю для обсуждений. И больше всего – я боялся увидеть Итана.

Мы были связаны давно, ещё до того, как называли это связью. Детские липкие руки, совместные шалости, когда дом казался большим и неопасным. Потом что-то сломалось. Не в одном моменте, а в длинной цепочке шагов, которую мы сделали молча: ошибки, смущения, решающая стыковка, о которой никто не говорил. Я стал бояться того, что знаю о нас. Мне дорого то, кем меня считают – капитан команды, хороший сын, ученик, который сдаёт экзамены и всегда вовремя. Эта репутация – как панцирь, который защищает меня от шорохов прошлого. Если кто-то узнает, всё рухнет.

Я видел его из окна спортзала. Он стоял у входа, тень вытянута вдоль плит. Сердце пробило мне ритм, который я знал слишком хорошо: напряжение и воспоминания. Я хотел подойти. Я хотел убедиться, что с ним всё в порядке, что моя тишина не стала его приговором. Но каждый шаг в его сторону казался нарушением плана: люди увидят, составят истории. Что если кто-то вспомнит наши детские тайны? Что если его присутствие рядом со мной станет поводом, чтобы поставить под вопрос всё, что я строил? Школа ждала от меня примера, команда – лидера, родители – гордости. И я не мог позволить этой гордости треснуть.

Поэтому я остался на месте и смотрел. Смотреть было почти хуже, чем не замечать. Это позволяло мне измерять расстояние и думать, что если бы я подошёл, возможно, мы оба рухнули бы не только как двое мужчин, но и как истории, которые сами себе сочинили. Снаружи я был осторожен, внутри – разбит. Есть вещи, которые не лечат даже возвращение к спорту. Есть лица, которые остаются метками, и его лицо – одно из них.

Итан

Я подошёл ближе к стеклу. Внутри зал был полон людей: ребята разминаются, тренер крикнул что-то, музыка мешала словам. В этом шуме Райан – как ловушка для слуха, как нота, которую нельзя не услышать. Он разговаривал с кем-то, смеялся тихо, руку на плече – всё как прежде. Но когда наши глаза встретились на мгновение через стекло, в нём не было приветливого тепла. Было что-то сдержанное, как если бы он в последний момент решил, что прошлое неудобно.

Я знал его раньше – знал, когда он возвращал мне книгу, когда приговаривал матчи с таким же голосом, каким теперь говорил взрослые. Сейчас его лицо – плоская стена самоконтроля. Я вспомнил, как мы играли в парке среди поздней травы, как он падал и я смеялся, как мы делили одну бутербродную колбасу. Вся теплая часть нашей истории стала осколком, спрятанным в шкатулке, которую мы оба заперли. Я почувствовал желание открыть её, но замок был слишком глубок.

Я приблизился к двери, держа руку на ручке, и в этот миг он отвернулся. Это ощущение – словно время захлопнулось. Мне хотелось сказать: «Почему?» или «Прости», но эти слова были нерешительными, и я боялся, что они заденут что-то ещё. Лучше молчать, подумал я, и стал частью фона, пока он уходил прочь от дверей.

Райан

Иногда я представляю, что если бы я оказался перед ним – глаза в глаза – моя репутация не исчезла бы. Люди увидели бы двух мальчишек, пытающихся исправить ошибки детства, и, может, это было бы просто. Но я – старше, мой путь направлен на то, чтобы ничего не пошло наперекосяк. Я не могу позволить себе еще одно потрясение. Если его присутствие рядом со мной вызовет вопросы, у меня нет сил защищать наши тайны.

Может, я защищаю себя от того, чтобы увидеть, как он смотрит на меня. Потому что я знаю, что в его взгляде могут вспыхнуть воспоминания, могущие разрушить ту ровную поверхность, которую я так долго полировал. Я боюсь его правды так же, как он боится моей.

Итан

Ночью я лежу и вспоминаю, как мы сидели на крыше дома у бабушки, и как свет фонарей нас прижимал к небу. Я пытаюсь вспомнить его голос – не голос капитана, не голос уверенности, а тот, что приглушён детской болью. Я держу в себе секрет, который словно обжигает язык, – я не маленький уже, но стыд за то, что мы сделали тогда, не отпускает. Я вспоминаю этот момент как трещину в зеркале: мы оба в отражении, искажение заставляет нас выглядеть иначе.

Я понимаю, что его уход от моего взгляда не просто отвержение – это защитный рефлекс. Мы оба работаем на себя: он – над имиджем и карьерой, я – над тенью стыда. И в этом нет места для разговора, только для неслыханных шагов вдоль старого поля.

Райан

Я возвращаюсь к тренировкам, к усилиям, которые должны меня поддержать. Но каждую ночь перед сном я вижу Итана у дверей спортзала. Я представляю, как он проходит мимо, как пытается не смотреть, а затем опускает глаза. Мне жалко его. Жалко не потому, что хочу показать себя добрым родственником, а потому что я знаю, что он – часть моей биографии. Отделить его от прошлого невозможно. Мы носим одни и те же следы.

Этот груз – не только про то, что произошло. Это про то, как молчание сковало нас, как тайна стала третьим человеком между нами. Я боялся, что если возьму его за руку, то не смогу уже вернуть позицию, которую выстраивал для всех: ребята в команде должны видеть лидера, родители должны видеть пример. И это – выбор. Иногда я выбираю панцирь, потому что он простой и понятный. Иногда я завидую тем, кто может распахнуть двери и признать ошибки. Мне кажется, такие люди легче дышат.

Итан

Прошлым летом я пытался написать письмо. Не отправить – просто написать. В нём были слова, которые могли бы исцелить или убить; я до сих пор не уверен, какие. Я вычёркивал строчки и добавлял новые, но каждый раз, когда я думал поставить точку, рука дрожала. Может, я был трусом, но этот страх – не про смелость. Это про опасение причинить беду тому, что осталось от нас. Если письмо попадёт не в ту руку, если оно станет доказательством нашей вины в глазах других – что тогда? Лучше молчать, лучше держать шкатулку закрытой.

В одну из ночей я подошёл к дому, где жил Райан, и просто стоял у забора. Мне казалось, что если я вытяну руку, он почувствует моё присутствие. Но он сидел на крыльце, разговаривал с кем-то через забор, и в его улыбке было отражение того облика, который он носит: аккуратный, светлый, надёжный. Я подумал, что мы – два разных человека, которые когда-то делили один пазл, но теперь у нас другие кусочки.

Райан

Я видел его силуэт у забора. Он выглядел истощённым, но каким-то странным образом честным – без панциря, без козырей. С одной стороны, я чувствовал прилив сострадания. С другой – жгучую тревогу: если я подойду, это может привлечь взгляд соседей. Что если кто-то парой слов поймёт, что между нами не только детские секреты? Что если старое станет предметом сплетен? Я заглушил своё желание, как заглушают музыку в переполненном зале, и тихо вернулся в дом. Внутри я думал, что почему-то предал самого себя.

Итан

После той ночи я понял одну вещь: нам обоим сложно дышать в одном пространстве, и это не потому, что мы ненавидим друг друга. Это потому, что молчание сделало из нас чужих. И в этой чуждости было что-то зловещее: мы оба защищаем себя, но защищая себя, раним друг друга.

Я не хотел мешать его пути. Я видел, как он двигается, как бережёт своё имя, и в этом было благородство, которое я не мог осудить. Но то иронично: мы оба избежали разговора не потому, что он был невозможен, а потому что страхи были громче желания понять. Я лежу в своей комнате, и мне кажется, что вся жизнь уместилась в этой дилемме – подойти или остаться в тени. Выбор – это целая вселенная последствий, и я устал от того, что мои силы концентрируются лишь на избегании.

Райан

Когда я снова оказался на поле, мяч как всегда отталкивался от моей стопы с чувством порядка. Судьба – это часть игры: мы выбираем, кто мы есть в поле, и, возможно, в жизни это тоже так. Но перед матчем я видел его в толпе – не возле поля, а в проходе, пленённого пустотой. Я мог почувствовать, как люди смотрят, как их восприятие складывает истории. Я видел, как его взгляд скользнул по мне, и на долю секунды в нём мелькнула просьба. Но я не ответил.

Иногда я думаю, что мы оба сделали выбор, и этот выбор – отдельный человек между нами. Он питается нашим молчанием и растёт, как травоядное растение в тёмном саду. Ему нужна лишь ещё одна ночь: ещё одна невысказанная фраза – и он станет неодолимым.

Итан

Я понимаю теперь: не каждое возвращение означает восстановление. Его возвращение в команду – это его путь домой, но не мой. Я был частью этого дома, но, может, я его разрушил. Я не жду, что он придёт, чтобы спасти меня. Я жду – не знаю чего. Быть может, я просто жду, чтобы мир перестал колебаться, пока я делаю те же ошибки в темноте.

Возможно, мы оба спасаемся по-разному. Он – ярким светом матчей и лавры; я – тихим отречением и попытками не быть замеченным. И в этом разделении есть трагедия: два человека, которые когда-то были вместе, теперь наблюдают друг за другом из двух разных ролей, не дерзая соединиться.

Райан

В раздевалке перед матчем я застыл у зеркала и посмотрел на себя так, как будто увидел чужого. Мой голос звучал уверенно, но внутри была пустота. Может, я поступаю эгоистично, но иногда я считаю, что моя забота о репутации – не каприз, а долг. У меня есть люди, которые смотрят на меня как на столп команды, на сына, у которого все должно получиться. Я должен быть опорой. Я не могу позволить себе быть слабым ради того, чтобы кто-то другой нашёл покой. Эгоистично? Может. Но что тогда делать с прошлым, которое требует цены?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.