Анна Чернышева
Царская невеста. Я попала!

Глава 1

– Марья Иванна, очнитесь! – я ощутила, как меня больно ударили по щекам и замычала. Просыпаться не хотелось, но больно любопытно стало, кто себе позволяет такое неуважительное отношение ко мне? Я сделала глубокий вдох и ощутила гадкий запах, отчего глаза раскрылись сами собой.

– Пришла, пришла в себя! Государыню зовите! – раздался многоголосый шёпот, а я дёрнулась и принялась озираться. Вокруг было темно – хоть глаз выколи, лишь где-то вдалеке подрагивали огоньки, как от множества свечей. Желудок внезапно скрутило и я, приподнявшись, выплеснула его содержимое прямо на юбку девушки, которая сидела у изголовья. Та с криком отскочила, а я с удивлением отметила длинную косу, до самого зада, и расшитый золотой нитью сарафан. Мои девятиклассницы нынче такие не носят! Где я? Почему выключили свет?

Между тем шёпот стих и перед моим лицом оказалась строгая женщина, по самые глаза укутанная в чёрный монашеский наряд. Соболиные брови нахмурились, а лицо скривилось в недовольной гримасе.

– А ну вышли все из покоев царевны Анастасии! – рявкнула величественная монашка и комната мгновенно очистилась. – Ишь, набились!

Я сама от страха распахнула глаза и стала искать выходы, чтобы ретироваться. Но чёрная женщина уже подошла ко мне, взяла за руку и строго спросила:

– Чего надумала? Расхвораться сразу после царственного освящения? Плохая примета то, – сурово произнесла она, а я стала судорожно думать, как оправдаться. – Ну чего молчишь? Язык проглотила?

Я кивнула. Язык действительно присох к нёбу, во рту остался кислый вкус.

– Пить, – хрипло выдавила я из себя и благодарно приподнялась с кровати, чтобы глотнуть воды, которую мгновенно поднесла услужливая рука. Зубы звякнули о тонкий металл, а я с удивлением обнаружила, что пью из чеканного серебряного кубка.

– Лекарей позвать, мне потом доложить, – распорядилась монашка и, круто развернувшись, выплыла из комнаты, оставив после себя удушливый запах ладана.

За одно я была ей всё же благодарна – помещение осталось пустым, за исключением той девки, которая приняла на свои колени содержимое моего желудка. Она уже успела переодеться и снова присела на мою кровать. А у меня снова начала кружиться голова, и я попросила:

– Окно. Открой, пожалуйста.

Та мгновенно сорвалась с места и открыла ближайшее ко мне окно. Стекло было витражное и по виду очень дорогое. Ты, Марья Ивановна, как здесь вообще оказалась?

Пока девушка в красном сарафане и расшитом кокошнике возилась с окном, я заглянула под одеяло. Слава Богу, хотя бы не голая. Белая хлопковая сорочка приятно облегала тело, а накрыта я была вышитым покрывалом с меховой оторочкой.

– Как тебя зовут? – спросила я девушку. Та вытаращила глаза и сказала:

– Так Дуняша я, царевна, – и пристальнее вгляделась в моё лицо. А я поняла, что мне лучше помолчать, чтобы не выдать себя ещё каким-то вопросом. Я умная, разберусь. Если это сон – то даже интересный. Если б ещё так не крутило живот…

Дверь распахнулась так же внезапно, как и в прошлый раз, и в покои вошли двое мужчин. Они были в средневековых костюмах: простые чёрные мантии, мягкие кожаные башмаки, на голове у одного круглая шапочка. В руках каждый держал большую полотняную сумку, а следом за ним семенил молодой мальчик в сюртуке и обтягивающих штанах, который еле удерживал на весу большой деревянный ящик.

Тот, что в шапочке, быстро спросил что-то на непонятном языке. Я уловила знакомое слово patiens. Латынь? Он, не дожидаясь ответа, гаркнул что-то еще. Какой-то там «фенестрам». Я хлопала глазами и с удивлением смотрела на этот спектакль.

Второй мужчина с непокрытой головой перевёл Дуняше:

– Закройте окно, вы впускаете нездоровые пары к царевне!

Какие пары, вы чего? Тут задохнуться можно! Сперва толпа надышала, потом свечи начадили. Я протестуще замычала, но отвлеклась на иностранца. Он быстро подошёл к кровати и схватил меня за руку ледяными пальцами. Что-то бормоча на своём, прикрыл глаза. Ага, считает пульс.

Дуняша тем временем закрыла окно и подошла к мальчику в лосинах, который стал выдвигать маленькие полочки из огромного деревянного ящика. Там что-то позвякивало, и я догадалась, что это врачебный кофр с пузырьками и снадобьями. Ну надо же! Как всё аутентично! Надо запомнить получше, и потом всё рассказать в девятом «А». Там у меня одни девочки, они точно оценят!

Дальше начался медицинский осмотр. Тот врач, что владел русским языком, пощупал мне лоб, заглянул в рот. Дуняша по его просьбе принесла свой испачканный наряд, и он тщательно обнюхал его содержимое. Я скривилась.

Потом меня подняли с кровати и ощупали сквозь сорочку, ну а я на самом деле еле держалась на ногах. Мутило, ноги подгибались, и я с удовольствием нырнула в тёплую постель при первой же возможности.

На этом осмотр закончился, и иностранец важно произнёс что-то на латыни. Я была уверена, что это она. Наш лекарь перевёл:

– Расстройство желудка у благочестивейшей Государыни Царевны Великой княгини Анастасии Ивановны. Надобно пить отвар из порошков, голодать три дня и постель не покидать. Как выйдет здоровою, так помех для венчания не будет.

«Анастасия Ивановна, что за царевна?» – соображал тем временем мой мозг. Я перебирала многочисленные имена, даты, титулы. На ум приходила только Анастасия Романовна, жена царя Ивана Грозного. Но Ивановна? Такой я не помнила. Да уж, дипломированный историк и преподаватель, приплыли. Что за эпоха? Как узнать?

Лекари тем временем удалились, отсыпав из пузырьков разных порошков и оставив нас с Дуняшей вдвоём. И я решилась.

– Дуняша, где я? – спросила я слабым голосом. – Я что, падала?

– Да, Марья Иванна, я тебя на полу нашла, – прошептала горестно девка.

– Так я головой что ли ударилась? Ничего не помню, – обрадованно воскликнула я. – Почему ты кличешь меня Марья Ивановна, а они все – Анастасия Ивановна?

– Дык нарекли вас Анастасией по царскому обычаю, а крестили при рождении Марьей, – ответила она. – А я по привычке вас кличу, простите меня.

Дуняша вдруг хлопнулась на колени и поклонилась в пол моей кровати. Боже, какой прекрасный сон! Завтра обязательно запишу во всех деталях и выложу в свой блог.

– Встань, что ты! – опомнилась я. – Ты мне лучше расскажи, что случилось. Я сильно головой ударилась, половины не помню.

Дуняша поднялась, принесла небольшую скамеечку к моей кровати, присела и начала рассказ:

– Так, а нечего рассказывать! Зашла я к тебе, значица, перед сном помочь, а ты на полу лежишь, словно мёртвая. Я испугалась, кликнула девок, мы на кровать затащили, душегрею тяжёлую стащили, лекарей да матушку Государыню позвали…

– Какую Государыню? Ту, в чёрном?

Дуняша распахнула глаза и воскликнула во внезапном озарении:

– Дак ты, что ли, совсем-совсем не помнишь ничего, государыня?

Я замотала головой и умоляюще посмотрела на неё.

– Мы в стольном граде Москве, в верхних царских палатах. Тебя сюда поместили после того, как наш Царь-батюшка Михаил Фёдорович выбрал в невесты на царских смотринах. Уж больно полюбилась ты ему! Велели тебе почести оказывать, как царице, одежды подарили, приданое стали готовить. Было царственное освящение, где тебя нарекли Великой княгиней Анастасией Ивановной. А потом вот, поплохело тебе, да ты головушкой и стукнулась, – горестно покачала головой Дуняша, светлая душа.

– Царь Михаил Фёдорович, говоришь, – начала вслух размышлять я. В российской истории был только один царь с таким именем. Первый из Романовых, основатель династии, которого выбрали бояре и царствованием которого закончилось страшное Смутное время. Если царю ищут невесту, значит сейчас где-то между 1613 и 1645 годом, когда он умер. Да-а, большой разброс в датах.

А вот про невесту его Анастасию я что-то ничего и не помню. Вроде как было у него больше одной жены, но сейчас голова гудела и вспомнить точнее я не могла. Вообще, как историк, я специализировалась не на семнадцатом веке, а на начале двадцатого. Революция, Гражданская война, слом и становление систем. Ну а потом работа в школе, повторение школьной программы по кругу год за годом. Отупляет, если честно. Знания стираются, остаются только крупные мазки и значимые даты.

Дуняша тем временем притащила откуда-то горячую воду и заварила порошок, который оставил иноземный лекарь. Аккуратно приподняла мою голову, дала выпить. На вкус это варево было похоже на мерзкую глину, а может быть, глина и была. Если у меня расстройство желудка, то логично было меня поить адсорбентом. А глина – один из них.

Но после питья опять замутило, и я решила лежать не двигаясь. Моё самочувствие – это единственное, что омрачало такой прекрасный сон. Сколько раз я представляла себя на месте цариц, императриц, придумывала, что бы я сделала в той или иной ситуации. Иногда я даже давала ученикам такое задание – пофантазировать, как бы они поступили на месте царственных особ. И иногда детская фантазия ставила меня в тупик! А сейчас меня все вокруг зовут царевной, и суетятся-волнуются, зовут лекарей. Это прекрасно! Если бы самочувствие позволяло, велела бы я принести сейчас пирогов, блинов, разносолов, и устроила бы полночный пир! А потом покопалась бы в царских сундуках, рассматривала бы вышитые золотом наряды и вертелась перед зеркалом. Кстати, у них тут уже есть зеркала или ещё нет?

С этими мыслями я незаметно провалилась сон и уже где-то на краю сознания подумала, что будет жаль завтра проснуться из-за проклятого будильника и снова идти под моросящим дождём в школу, а потом допоздна проверять тетради и готовить план уроков на следующий день.

Но наутро я не проснулась. Словно сквозь толщу воды я слышала, как меня окликают по имени «Марь Иванна!», как что-то вливают в рот, как пустой желудок содрогается в спазмах. Болело всё тело, и я будто бы плавала где-то на краю сознания, но вынырнуть на поверхность не хватало сил.

Наконец, я сделала над собой усилие и открыла глаза. Мутный свет наполнял богато расписанную комнату с круглыми сводами. Я будто бы спала в музейном помещении Кремля, потому что стены были украшены витиеватой византийской росписью, по бокам вдоль них помещались лавки с меховыми покрывалами. В углах стояли кованые деревянные сундуки, на столе – множество свечей и склянок. В этот раз помимо Дуняши в комнате находилось ещё две девки, которые сидели у самого окна и вышивали. В воздухе витал запах дождя, который приносил с собой ветерок из приоткрытого в дальнем углу окна.

– Дуняша, – слабым голосом позвала я и она тут же встрепенулась.

– Что, Марь Иванна? Воды?

Я отрицательно помотала головой.

– Я всё ещё здесь? – растерянно пробормотала я.

– Да куда ж мы тебя денем-то, – растерянно пробормотала Дуняша. – Ты, царевна, последние три дня совсем плохая стала. Думали, Богу душу отдашь. Ан нет, как перестал твой желудок заморские порошки принимать, так ты вроде как на поправку пошла.

Я почувствовала, как желудок забурлил, и сразу ощутила, как голодна.

– Дуняша, неси пироги, блины, всё что есть съестного. Я готова слона проглотить!

– Кого? – не поняла девка, а я резко осеклась. Она не знает про слона. Самочувствие паршивое, но я не могу столько времени спать и видеть сны. Я что, реально нахожусь здесь, это не бред? А может быть, я в коме?

Пока Дуняша отдавала распоряжения вышивальщицам и те унеслись, сверкая башмаками, я старательно вспоминала, что я видела и чувствовала прямо перед тем, как проснуться здесь. Но голова была пустой и гулкой, в черепной коробке будто бы гуляло эхо и ни единой мысли не просачивалось сквозь музейную тишину. Я незаметно ущипнула себя под одеялом, и вздрогнула от боли. Нет, Маша, не спишь ты. Либо ты перечитала книг про попаданок, либо ты сама попала. И, судя по твоему самочувствию, попала по полной программе.

Я села в кровати и невольно поморщилась. Сил не было совсем. Осторожно спустила ноги и задела ногой деревянную ночную вазу, которая с глухим стуком откатилась к стене. В царских покоях нет достойного отхожего места?!

Мысль свою я не додумала, потому что дверь снова открылась и давешние девки внесли два подноса с едой.

Дуняша придвинула к моей кровати столик и прислужницы водрузили на него свою ношу. Мм, я почувствовала аромат рисовой каши и свежевыпеченного хлеба. Рука потянулась к кувшину и я увидела там мутную белесую желеобразную массу. Желудок протестующе заурчал.

– Овсяный кисель, государыня-царевна, – быстро пояснила одна из девушек.

Рядом с кувшином на серебряном блюде лежали блины и варёные яйца. Я сглотнула слюну. Тут же в маленьких мисочках золотился мёд и сметана. Боже, я в раю!

Пока Дуняша наливала кисель, я взяла рукой блин, но на полпути застыла, подумав о моих немытых руках.

– Дуняша, у вас тут руки перед едой моют? – спросила я. Та удивлённо на меня посмотрела.

– Сейчас велю принести, – пробормотала она, а я так и не поняла. Моют или нет? Если едят грязными, то неудивительно, что потом желудками маются.

Пока я ждала миску с тёплой водой, то нетерпеливо хлебала овсяной кисель. Он был безвкусной массой, пока я не догадалась добавить туда мёд. Вот так-то гораздо лучше!

Ну а потом помыла руки крошечным пахучим мыльцем, вытерла вышитым рушником и набросилась на еду. Подчистую съела и кашу, и яйца, и блины. А потом ещё кусочком хлеба вытерла миску и допила кисель. Думала, меня разорвёт, но нет. Никогда в жизни я не ела такой еды! Лучше, чем у бабушки в деревне!

Я довольно откинулась на кровать и почувствовала себя намного лучше. Теперь можно и подумать, на сытый-то желудок. Я сделала знак рукой, чтобы все вышли, и осталась в комнате с Дуняшей. Та села у окна и сделала вид, что вышивает. Я же прикрыла глаза и притворилась, что дремлю. Если бы ещё дверь не открывалась, как в метро, пропуская всех, кому не лень, я бы чувствовала себя намного лучше.

Итак, что я знаю про царя Михаила Фёдоровича. Его избрали на царство Земским собором в 1613 году, потому что он был молод, слаб здоровьем и удобен боярам. Те хотели править сами от его имени и не видели в том препятствий. Было ему тогда около семнадцати лет. Его мать, инокиня Марфа (так вот что за строгая чёрная женщина приходила в мои покои в первый день!) была против и отговаривала сына, опасаясь за его жизнь. Но потом смирилась и благословила на царство.

Марфа, Марфа… Что-то крутилось в голове связанное с ней, что-то личное… Ага! Когда я в институте изучала этот период, там была какая-то история, которая меня неприятно удивила. Потому что изначально судьба матери первого русского царя из рода Романовых казалась мне очень романтичной. Она вышла замуж по любви за Фёдора Романова, потом царь Борис Годунов разлучил их и сослал в монастыри, где обоих насильно постригли в монахи. Сделано это было для того, чтобы лишить Фёдора Романова прав на престол, потому что по закону монах не может претендовать не власть. Но в этом был и личная трагедия для супругов, потому что, будучи живыми и здоровыми, они не могли более вступать в супружеские отношения. И не могли вместе растить сына Михаила, будущего русского царя. И эта трагедия одной знатной семьи меня очень тогда поразила.

А неприятно стало тогда, когда я узнала, что инокиня Марфа сделала всё, чтобы разлучить своего сына с его невестой, которую он выбрал на больших официальных смотринах всех российских красавиц и в которую был сильно влюблён. И я тогда подумала, как коротка оказалась её женская память. Неужели она очерствела от жизненных невзгод и не захотела брака по любви для своего сына? И чем не угодила её будущая невестка?!

И звали эту неудачливую невестку, как раз, Марья Хлопова, дворянская дочь. И тут меня осенило. Вот оно! Марья Ивановна, которую нарекли Анастасией, – это и есть царская невеста Хлопова. То есть я. И, возможно, прямо сейчас Земский собор принимает решение о моей высылке в Сибирь!

Глава 2

Неведомая сила подкинула меня над роскошным царевниным ложем. Дуняша от неожиданности выронила рукоделие, воззрилась на меня, а я, хватая ртом воздух, никак не могла успокоить сбившееся дыхание и сказать, чего желаю.

– Одеваться, Дуняша! – только и выдавила сиплым горлом, а потом, почувствовав, что силы снова покидают, повалилась обратно на кровать. Да что за чёрт?! Чем меня опоили? Почему трое суток спала беспробудно, а потом сил нет на ногах стоять?

Дуняша кликнула сенных девок и они принесли ворох какой-то одежды.

– Да сдюжишь ли, царевна? – с опаской проговорила Дуняша, помогая снять пропахшую потом сорочку, в которой я в беспамятстве провалялась три дня.

– Сдюжу! Спасаться надо мне, а не тут разлёживать! – зло прикрикнула на неё и потянула руки вверх, чтобы девки накинули свежую, пахнущую травами и солнцем рубашку. Нежная ткань ласково облепила тело, а сверху уже накидывали красную рубаху с длинными рукавами до пят. Роскошно расшитые манжеты собирали рукав красивыми складками, и они создавали богатый объем от локтя до запястья. На рубаху, наконец, накинули последний предмет одежды – расшитый серебряными нитками летник, сшитый из белой и голубой ткани. Он напоминал длинное платье с рукавами до пола, в которых на уровне локтей были сделаны прорези. Получалось, что летник открывал рукава от красной рубахи с расшитыми манжетами, и сам был богато расшит от горловины до пят тесьмой, драгоценной нитью, жемчугами и бусинами.

Одеяние было свободное, но тяжёлое. Как в таком передвигаться? Я терпеливо ждала, когда сверху ещё накрутят три ряда тяжёлого белого жемчуга, и под конец не выдержала:

– Это всё? Я могу идти? – и даже притопнула ногой.

– Да куда ж ты с непокрытой головой, Марь Иванна, – запричитала Дуняша и начала споро расплетать мою косу. Я только вздохнула. Пока она бережно расчесывала и перезаплетала косу, я разглядывала свою одежду. Но не она меня поразила. Я поднесла к лицу свои руки и не узнала их. Вместо сухих от мела и воды коротких пальцев я увидела длинные тонкие пальчики, унизанные кольцами с кабошонами. Кожа на них была гладкая и бархатная, не знавшая ни стирки, ни тем более ученической доски. Какое же у меня лицо?

– Дуня, подай зеркало! – нетерпеливо проговорила я, а она вскинулась:

– Чего тебе, боярышня, подать?

– Ну зеркало! Куда смотреться! Я же должна знать, как выгляжу?!

– Зерцало тебе? – переспросила Дуня, и я кивнула. Ударение она ставила на букву «а», оттого и не поняла моего названия.

Одна из девок метнулась к сундуку и достала маленькое серебряное зеркало на длинной ручке, искусно украшенное чеканкой и витой проволокой. Я поднесла его к глазам и несколько минут изучала своё лицо. Мысли все выветрились из головы, и даже острое чувство опасности, которое владело мной до этого, покинуло. Даже в свои прекрасные двадцать лет я не выглядела так… изысканно.

На меня смотрели миндалевидные глаза глубокого янтарного цвета. Или медового… Тёплый золотистый оттенок радужки напоминал кошачий, как у бурманской породы. Светлая кожа напоминала топлёное молоко, а надо лбом гладкой тяжёлой волной лежали волосы цвета спелой соломы. И вся моя внешность была тёплой, золотистой, как сливки с мёдом. Я невольно залюбовалась. Тёмно-русые брови, длинные ресницы… Мария Хлопова, царская невеста, была чудо как хороша!

Сама я, к сожалению, к своим сорока годам приятной внешностью так и не отличилась. Серые мышиные волосы, водянистые голубые глаза и бледная кожа с постоянными кругами под глазами – вот и всё моё природное богатство. А школьная жизнь ещё и заставляла убирать волосы в строгий пучок, на глаза со временем пришлось надевать очки, а бесцветное лицо знало только тушь и иногда розовую помаду. Если бы я обладала такой внешностью, как Маша, то, может, и жизнь моя сложилась бы по-другому?

Я вздохнула и тут же вспомнила, что никакая внешность не помогла Маше оказаться на вершине этой жизни. Сначала её выслали в Сибирь, а потом и вовсе забыли, когда царь Михаил женился сначала на одной невесте, а потом, после её смерти, на другой. Так и сгинула в безвестности такая красота!

Но теперь эта красота – я, и покуда я тут, не желаю прозябать в неволе! И если я попала сюда с какой-то целью, то возможно, она в том, чтобы изменить не просто судьбу царской невесты, а целой династии Романовых? Или России? От такой перспективы захватило дух.

В любом случае, нельзя рассиживаться просто так. Мне на голову водрузили инкрустированный белым жемчугом по голубому шёлковому полю кокошник, и я порывисто встала со своей старинной кровати.

– Дуняша, проводи меня к царю Михаилу Фёдоровичу! – требовательно сказала я. Моя наперсница подала мне руку и осторожно повела вон из покоев.

За тяжёлыми деревянными дверями обнаружилась сводчатая гостиная. Там стоял большой стол, вокруг – деревянные резные стулья. Канделябры для свечей, резной шкаф с керамической и металлической посудой. Больше заметить я не успела, потому что двери гостиной распахнулись и двое стрельцов в красных одеяниях с поклоном застыли по обеим сторонам.

Тяжело ступая, я прошла в двери и оказалась в сводчатом коридоре, по обеим сторонам которого виднелись узкие полукруглые оконца. В самом конце по резным перилам угадывалась лестница. Я устремилась туда, с каждым шагом ощущая прилив сил. Глаза рябило от богато украшенных стен, от витиеватых росписей и цветных стёклышек на окнах. Где-то внутри меня трепыхала от восторга училка истории, но я решила полюбоваться всем этим великолепием позже.

После лестницы оказалась на первом этаже царского терема, и потеряла счёт переходам и поворотам. Ноги в мягких кожаных башмачках неслышно ступали по длинным ковровым дорожкам, а двери бесшумно распахивались и закрывались за моей спиной. Наконец, меня впустили в просторную залу и оставили с Дуняшей одну.

Я прикрыла глаза и приготовилась ко встрече с женихом. Руки мелко подрагивали, к горлу подкатила дурнота. Нет, соберись! Ты даже перед первым педсоветом так не робела, и в школе тебя боялись даже самые отчаянные засранцы. А тут человек, который четыреста лет уже как умер, и ты знаешь всю его судьбу. Ты справишься!

Где-то на задворках сознания мой ум корчился от хохота и ужаса, отказываясь принять ситуацию. Вот ты попала, Марьиванна! Но я загнала подальше любые мысли, которые могли мне помешать поправить собственное положение.

Двери распахнулись и навстречу мне поспешил невысокий мужчина в роскошных золотых одеждах. Под тёмными соболиными бровями ярко выделялись умные карие глаза, на лице красовалась небольшая тёмная бородка. Он быстрым шагом подошёл ко мне и взял в свои руки мою ладонь.

– Марьюшка, государыня-невеста, рад видеть тебя в здравии! – тепло приветствовал он меня, и тёмные, почти чёрные глаза тепло сощурились. – Всё ли хорошо у тебя?

Царь! Сам царь Михаил Фёдорович! Сердце заколотилось, тут же захотелось расплакаться. Встретиться с ним оказалось так просто! Не верилось, что я вживую вижу первого из Романовых.

– Царь-батюшка, Михаил Фёдорович! Не губи меня, не вели отсылать. Я здорова! – воскликнула я, от всей души надеясь, что мои речи выглядят уместными.

– Да кто же тебя отошлёт, душа моя? Ты царская невеста, тебя перед всем честным народом объявили будущей Государыней. Нечего тебе переживать! – он улыбнулся и повёл меня за руку к скамьям, покрытым мехами.

Я немного опешила, но всё равно решила предупредить его:

– Если будут тебе наговаривать на меня, на моё женское здоровье, не слушай их! Я совсем здорова. Не позволяй отослать меня! Стой на своём!

Михаил Фёдорович улыбнулся и сразу стало заметно, что никакой он не батюшка, а очень молодой парень не старше двадцати лет. Глаза его были добрыми, а улыбка – открытой.

– Марьюшка, ты же меня с детства знаешь. Мы и на смотре невест всех перехитрили, и сейчас выстоим. Как пройдёт положенный срок, повенчаемся и будет у нас всё, как предписано. И детки будут, и счастье. Что с тобой приключилось? Или кто что сказал нелестное?

Я смотрела в эти добрые глаза и не верила, что всё так легко решится. Судя по тому, что я изучала на курсе истории, царь Михаил Фёдорович во всём слушался свою матушку, инокиню Марфу, а та во всём советовалась со своей роднёй, с братьями Салтыковыми. Они-то и организуют ссылку для бедной Марьи Хлоповой.

– Пришли ко мне ещё лекарей, пусть хоть сто раз осмотрят! Ох, чую я беду, Мишенька, – уже чуть не плакала я, а что делать – не знала.

– Успокойся и пойди приляг. Не дам я тебя в обиду, – пообещал царь и встал. – А мне пора идти, Земский собор нынче собрали бояре, нужно совет держать. Как освобожусь, я к тебе приду.

Мы вместе поднялись со скамьи, и я проводила взглядом царскую спину, удаляющуюся в услужливо распахнутые двери. Увижу ли я тебя ещё раз? Но сердце молчало, даже ни разу не трепыхнулось.

Зачем я здесь? Не для того же, чтобы разделить судьбу царевны-изгнанницы?

Тем же путем, но уже гораздо медленнее, поплелись с Дуняшей обратной дорогой, в покои. Задыхаясь под тяжёлыми одеждами, я уже с вожделением смотрела на высокие двустворчатые двери, за которыми спрятались царские покои. Хотелось прилечь, глотнуть водички. Ноги не держали совсем.

Но внутри, на царевниной постели, восседала будущая свекровь – суровая инокиня Марфа. Поджидает, змеюка, – почему-то мелькнуло в голове. Она мне ещё ничего не сделала, но от всей её позы и нахмуренных бровей добра ждать не приходилось.

– Земским собором принято решение от звания царской невесты тебя освободить, Марья Хлопова, – надменно восстала она, поправив чёрные одежды и царственным жестом махнув прислуге. – Подарки царские можешь оставить себе, девки уложат в дорогу.

– Как? За что? – только и сумел выдавить я, чувствуя, как краска бросилась в лицо. Вот оно! Не уберегла себя!

– За то, что неплодна и в государыни-царицы не годна! – отчеканила непреклонная Марфа.

– Как неплодна?! Да кто это постановил? – вскрикнула я в отчаянии.

– Лекари, что тебя осмотрели, доложили царю, что ты не годишься для брака, – процедила сквозь зубы несостоявшаяся свекровь и припечатала взглядом. – Сегодня же выезжаешь в Тобольск с бабкой и тёткой Желябужскими. Сопровождать вас будет дворянский сын Елизар Орлов. Так постановили бояре, так и сделаем.

– Но как же… Царь Михаил Фёдорович обещал, что…

– Царь батюшка волен делать то, что соизволит! И не тебе его решения обсуждать! Обещал одно, а решил по-другому. Негоже ему царство без наследника оставлять, Смута только закончилась. Поэтому неплодной царице не бывать!

Я отвернулась, чтобы скрыть злые слёзы. Вот же сука! За что она так невзлюбила свою будущую невестку? Где ты, Марьюшка, ей поперёк горла стала?

– Могу я увидеть царя? – глухо спросила я, не оборачиваясь.

– Нет, ты больше ничего не можешь. Живи тихо, смирно, тогда царь женится на достойной, и тебя, быть может, помилует.

Сказала, как отрезала. Ненавижу.

– К чему такая спешка? Пусть меня осмотрят ещё лекари, пусть покажут под присягой, что я здорова! Оклеветали меня!

Чувствовала, что надобно преклонить колени, просить, умолять, целовать руки царственной стерве, но не могла. Ну не могла я переступить через себя! Не глупая семнадцатилетняя девица перед ней. Чувствовала, что мольбы не помогут. Я таких сук за свою школьную учительскую жизнь перевидала. Одинокие, лишённые мужской ласки, самоутверждающиеся за чужой счёт гадины живут ради вот таких моментов славы. Не дождётся!

Я сжала губы в тонкую полоску, подняла подбородок повыше и процедила:

– Это заговор. И я этого так не оставлю! Я докажу, что здорова и что лучше царицы, чем я, вам не сыскать!

Развернулась и на твёрдых ногах вышла в гостиную, услышав, как за спиной захлопнулись тяжёлые деревянные двери. Сердце колотилось где-то в горле, колени мелко подрагивали. Я подошла к окну и грудью оперлась о высокий подоконник. Внизу запрягали красный, расшитый золотистыми узорами, возок с крошечными оконцами. Я видела такие в Оружейной палате Кремля на экскурсии. Так значит, вот в таком и повезут меня в ссылку?

Мне, потомственной москвичке, и в двадцать первом веке Сибирь казалась необитаемой Вселенной. А сейчас, в веке семнадцатом, там вообще глушь. Без электричества, центрального отопления, без телефона и даже телеграфа! Любые вести из Москвы будут идти туда месяцами, и чтобы обменяться письмом хоть с кем-то, нужно будет ждать минимум год. Горячий лоб коснулся цветного витражного стекла, чтобы хоть как-то охладить голову. Если решение уже было принято на момент моей встречи с царём, значит, с этим пока ничего поделать нельзя. Остаётся только одно – бежать где-то на полпути. И?

Что дальше? Как в семнадцатом веке доказать своё плодородие? В моём времени есть УЗИ, анализы крови, врачебные консилиумы. Здесь же, чтобы доказать, что ты здорова, нужно родить ребёнка. И если я рожу его от кого-то другого, да ещё и не в браке, то путь в царицы мне точно будет закрыт. Куда ни плюнь – везде засада.

Значит, должен быть другой выход. Я и в своём времени не использовала свой шанс и не завела ребёнка до сорока. Может быть, я здесь для этого? Познать радость материнства? Но зачем так сложно? Не проще ли было в настоящей Москве толкнуть меня под колёса какого-нибудь миллионера, и я бы с радостью родила ему хоть десятерых. Но закидывать в семнадцатый век?!

В покои вошли два статных молодца с довольными улыбками. Увидев меня, осеклись, замолчали. Но веселье из глаз не исчезло.

– Здорова будь, Мария Ивановна, – сказал один из них. Кто они? Как ему отвечать?

Я холодно кивнула и отвернулась. Хорошо бы вместе с телом юной царевны мне бы досталась и её память. Но та молчала, и мне приходилось наощупь разбираться, кто есть кто.

А два придворных, судя по дорогой одежде, зашли в мою спальню и вышли оттуда с богато инкрустированными деревянными ящичками. Следом за ними уже спешили мужики покрепче. Двое тащили сундук, а третий – большой мягкий узел с чем-то объемным. Перина? Кровать? Шустро они.

Наконец, из покоев вышла Дуняша и за ней, торжественно чеканя шаг, инокиня Марфа. Она затворила двери и объявила:

– Возок уж собрали, изволь занять своё место, – и глаза радостно засверкали от удачной фразы, двусмысленно ставившей меня на место.

Я задрала подбородок и молча пошла по ковровой дорожке к выходу. Нужно успокоиться и покопаться в памяти. Что я вообще знаю про это время? Ну наверняка же есть что-то, что я могу использовать на пользу себе?

Дуняша подошла ко мне и попыталась подхватить под руку, чтобы я не упала. Но я держалась на гордости и бешеной злости, которую срочно надо было куда-то вылить. Когда мы дошли до возка и я увидела услужливо приоткрытую дверь, план в голове уже созрел. И я даже отточила прощальную фразу, которую намеревалась выплюнуть в лицо ненавистной Марфе. Надо же, а я когда-то сочувствовала её судьбе и романтизировала эту стерву!

Рядом с возком собралась небольшая толпа. Тут стояли два дюжих молодца, что тащили мои шкатулки, еще пара мужиков попроще. Поодаль прикрывали лица платочками сенные девки, которые вечно торчали в моих покоях. Но несостоявшегося жениха нигде не было видно. Струсил? Не вышел даже проводить свою Марьюшку? Я улыбнулась про себя и приготовилась кинуть в них свою гранату.

Поднялась на ступеньку возка, развернулась вполоборота, насколько позволяло просторное платье. Повела бровью, оглядела всех присутствующих и провозгласила:

– Как началось царствование Романовых с гибели невинно убиенного младенца, так и закончится гибелью их невинно убиенных отпрысков! И срок царствования уж отмерен! На небесах записаны все ваши грехи, погубите вы государство Российское и утопите в крови! Вот вам крест, так и будет!

Я с чувством размашисто перекрестилась и нырнула в возок. Сзади послышался шум и возня. Надеюсь, что это Марфа грохнулась в обморок и хорошенько приложилась головой! Аминь!

Глава 3

Я привалилась к твёрдой стенке возка и вздохнула. На ухабистых московских улицах эту тарантайку трясло нещадно, а вместе с ней и мои внутренности. Пусть она и была обита шёлком изнутри, и занавеси колыхались из дорогого плотного бархата, но никто о моём комфорте не озаботился. Никто не постелил мягкую перину на жёсткие деревянные сиденья, не приготовил мне воды и еды. Никому не интересна опальная царская невеста.

Но зато я злорадно улыбнулась, вспомнив мёртвую тишину в ответ на мои жуткие слова. И ведь не соврала я! Правду сказала. Эту легенду нам рассказывала преподша на третьем или четвёртом курсе истфака.

Марина Мнишек, венчанная русская царица, которую возвёл на царство Лжедмитрий Первый, оказалась той ещё пройдохой. Когда русские войска взяли Москву и её супруга убили, Марина улизнула из столицы и спряталась там, где её никто не найдёт.

Но вот поляки привели в нашу страну Лжедмитрия Второго. И уже никто не верил, что он истинный царевич Дмитрий, но под его знамёнами собрался разный сброд, который хотел поживиться с русских земель за чужой счёт. И тут объявилась красотка Марина, которая «узнала» убитого несколькими годами ранее мужа, и стала женой уже и этого самозванца.

От этих отношений родился сын – царевич Иван Дмитриевич. А в народе – «Ванька-ворёнок», по прозвищу его отца, которого обзывали «Тушинский вор». И когда царь Михаил Фёдорович, первый из династии Романовых, взошёл на престол, то распорядился убрать трёхлетнего «царевича», как возможного конкурента.

И всё бы ничего, но бедного малыша приговорили к повешению и казнили на лобном месте. Верёвка на тонкой шейке ребёнка не затянулась до конца, и еще несколько часов приговорённый мучительно умирал на глазах у всего города.

Когда об этом узнала его мать, Марина Мнишек, она, по преданию, прокляла всю царскую династию и сказала почти ту же фразу, которую я и произнесла на весь царский двор. Что убийством ребёнка царствование началось, детским убийством и закончится. И все мы знаем, что спустя 305 лет всю династию выкосили пули палачей в подвале Ипатьевского дома. И там было пять невинно убиенных детских душ, и среди них один маленький мальчик – царевич Алексей.

Это страшное проклятие довлело над семьей Романовых триста лет, а я озвучила его вслух, пустив волну, которая должна что-то изменить в ходе той истории, которую я знаю.

Я устало откинулась на спинку неудобного сиденья и снова вздохнула. Дуняша пялилась на меня во все глаза, но заговорить не решилась. Если уж и на эту болтушку я произвела впечатление, то уж проклятую Марфу и вовсе пронзила насквозь. Так ей и надо.

Тем временем мы выехали за границы города. Выглянув в мутное окошко, я убедилась, что вокруг расстилаются поля и вдалеке уже темнеют верхушки деревьев – любимые мною подмосковные леса, которые ещё не пошли под снос, уступая спальным районам и серым лентам МКАДа. Почему-то стало легче дышать. Но тяжёлые царские одежды всё равно мешали, тело затекло. Я спросила у Дуняши:

– Где моё домашнее платье? Попроще?

Та отмерла и сказала:

– Я сложила в сундук на самом верху. Переодеться хочешь?

– Да, душно мне, Дуняша…

Та стукнула в крышу возка, и через несколько минут тряска прекратилась. Дверь распахнулась и в дверь просунулась голова молодого мужчины:

– Чего изволите, Марья Ивановна?

Вот так значит, да. И не Анастасия я уже, и не Государыня царевна, а простая Марья Ивановна. Ладно хоть не Машка-холопка, и на том спасибо. Зубы об меня обломаете!

– Ножки размять хочу да по нужде, – с вызовом сказала я.

– Не положено. Государыня велела без остановок до ночи ехать, – спокойно сказал сероглазый стражник. Только… стоп… да не сероглазый он! Один глаз серый, другой зелёный! Надо же!

– Ну мне что теперь, в окно свои дела делать? – усмехнулась я, впившись в его лицо взглядом и разглядывая необычные глаза.

– Хорошо. Только я вас провожу, – не отвёл он прямого твёрдого взгляда.

– Проводи, – примирительно сказала я и со вздохом разогнулась, чтобы спуститься со ступенек. Пока шла до кустов, разминала рук и ноги. Махала восьмёрки, крутила головой. Потом остановилась и повиляла бёдрами. Им всё равно не видно, а у меня всё седалище затекло!

Пока я шмыгнула в кусты и оправлялась, Дуняша слазила в сундук, привязанный к возку, и достала какую-то одежду. Мы одновременно залезли внутрь и когда мой разноглазый спутник уже закрывал дверь, я осведомилась:

– Как звать-то тебя, мой тюремщик?

– Я не тюремщик. Я сопровождающий. А зовут меня Елизар Григорьевич Орлов, я состою на службе у бояр Салтыковых.

Я кивнула, а мозг уже перебирал, что я знаю о Салтыковых. Да ничего толком не знаю! Салтычиху кровавую помню, но она жила намного позже. Возможно, что-то ещё про них вспомню, но сейчас в голове было пусто.

Ладно, подумаю об этом потом, а пока нужно обзавестись минимальным комфортом. Я скомандовала Дуняше снять с меня тяжёлый царевнин летник и надеть лёгкое льняное платье, не предназначенное для посторонних глаз. Та снова вытаращилась на меня, но приказ исполнила. В итоге мой наряд полегчал на пару-тройку килограмм, коже стало легче дышать. А мне, если уж понадобится, будет проще улизнуть и затеряться среди людей.

Чтобы немного скоротать время, я расплела и заплела заново косу. Было очень приятно ощущать гладкий плотный шёлк волос между пальцев. Свои родные волосы я не любила, они были жидкие и пушистые, и я сначала вытягивала их щипцами, а потом гладко закалывала, чтобы не мешались. А тут я невольно залюбовалась медовыми прядями – в полумраке возка они поблёскивали приятным тёплым цветом, переливались и ласкали кожу. Приятно вдруг стать красивой!

Дуняша сидела, насупившись, и смотрела в окно. Небось не хочется со мной в ссылку! А куда она денется? Приказ есть приказ. Меня разобрал смех. Попала ты, конечно, Марья Ивановна, так попала. «Тайны Дворцовых переворотов» смотрела? Мечтала побыть там Елизаветой Петровной? Или, на худой конец, женой Петра Первого – Екатериной? Вот и получи все прелести пребывания около властного мужа. Промямлил что-то царственный подросток и спрятался за маменькину юбку. Эх, как же так!

Может быть, он сам не знал, что против меня затевается? Не ожидал, а Салтыковы уже дело обтяпали между собой? Что, если нежданно-негаданно явиться пред светлые очи да в ноги пасть, руки целовать? Просить повторного медицинского освидетельствования? Собрать врачебный консилиум?

Я громко вздохнула. Дуняша покосилась на меня и произнесла:

– Нам даже еды в дорогу не дали, – и в её глазах я прочитала обвинение. Ну а я в чём виновата? Меня вообще почти выволокли из покоев…

– Стучи Елизару, как там его, пусть кормит. Не было же у него приказа голодом нас морить! – приказала я ей.

Та неохотно стукнула, но ничего не произошло. Возок как мчался во весь опор, так и продолжал трястись по средневековому бездорожью. Может дождь призвать? Чтобы дорогу развезло да остановило наше продвижение к Тобольску?

Ясно одно – надо улучить момент и бежать. Пробираться к царю в Кремль, предавать огласке мою тёмную историю и просить заступничества у жениха. Насколько я помню по курсу истории, царь после ссылки Хлоповой долго не женился, влюблён был. Значит, надо это использовать!

Пока я размышляла, возок внезапно замедлил ход и начал останавливаться. Донеслись голоса, где-то прокричал петух. Мы у какого-то жилья! Интересно, как далеко уехали?

Дверь отворилась, и Орлов сразу же подал мне руку. Я осторожно оперлась на неё и спустилась по неудобным ступенькам складной лестницы. Хорошо, что у меня тело семнадцатилетней девушки, а не моё родное, сорокалетнее. Я бы точно неуклюже бухнулась прямо в грязь. А Марья лёгкая, как воробышек, скакать с её сноровкой легче лёгкого.

Прямо перед лицом был высокий деревянный забор и распахнутая калитка с двускатной крышей по верху – обвершкой. Я быстро оглянулась, но толком увидеть, где мы, не успела. Орлов невежливо ткнул меня в спину и пришлось прошмыгнуть в калитку, за которой открылся большой двор, в глубине которого виднелось много деревянных построек. Тусклый свет лился из окна избы, и дальние углы усадьбы тонули в темноте. Значит, здесь нам и предстоит ночевать?

Желудок громко заурчал, но, когда я вошла в горницу, сразу ухнул вниз от страха. Сзади громко хлопнула дверь, и я неожиданно подпрыгнула. В дальнем углу слабо освещённой лампадкой комнаты на коленях молилась знакомая чёрная фигура. А когда я вошла, она не торопясь поднялась, повернулась и я с ужасом узнала инокиню Марфу.

Что ей здесь надо?!

Как она успела тут очутиться? Не телепорт же, в самом деле, у неё в рукаве?

Между тем Марфа, нахмурившись, разглядывала моё лёгкое платье, а потом недовольно буркнула:

– Ты чего это разгонешалась?

На секунду мне показалось, что она приехала вернуть меня обратно, раз её волнуют условности и мой внешний вид. Но потом я поняла, что ею двигало не желание меня спасти, а вечная неприязнь будущей свекрови к невестке, пусть и опальной.

– И вам добрый вечер, – съязвила я. Ну а чего стесняться? Все всё тут уже знают друг про друга.

Внезапно чёрная фигура метнулась ко мне и сухие жилистые пальцы с неожиданной силой схватили меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза обманчиво спокойной монахини:

– Что ты там бормотала про невинно убиенных младенцев? – сквозь зубы прошипела она, и весь лоск божьей невесты враз слетел с её лица. – Кто рассказал? Где подслушала?

Я вытаращила глаза и впилась в неё немигающим взглядом. Так вот что тебя волнует?! То, что в моём времени может узнать любой ребёнок, пролистав Википедию, в твоём времени – государственная тайна? Хотя, если Марина Мнишек произнесла своё проклятие, будучи в тюрьме, откуда простому люду знать о том? Молодец, Марья Иванна, это ты её неслабо зацепила. Теперь она либо будет с тобой договариваться, либо прикажет убить тут же, у дороги. Хороша ты, нечего сказать!

– Ну?! – угрожающе крикнула она прямо мне в лицо, не выпуская его из своих лапок.

– Ни от кого не слышала! Никто не рассказал! Приснилось мне! – только и нашлась я, что сказать. А мозг тем временем метался внутри черепной коробке в поисках решения.

– Ворожила что ли?! – повысила голос милая свекровь.

А в этом веке уже казнили за колдовство? Все мои исторические знания провалились куда-то и упорно не хотели помогать выпутаться из идиотской ситуации. Язык всегда был моим врагом!

– Откуда я могла ворожить? Помилуйте, Марфа Ивановна! – взмолилась я, пытаясь выиграть время. – Во сне привиделось, как пани Марина проклинала всех и своей темницы! Вещий сон то был!

Марфа не сводила с меня глаз. Её чёрные зрачки перебегали с одного моего глаза к другому, выискивая проблески лжи. Но я смотрела прямо перед собой, в её страшные глаза, и представляла, что я на педсовете, а монашка – наша завуч по учебной части. Ох и грымза была! Но эта будет почище её.

Наконец, железные пальцы разомкнулись, и я отступила на шаг, потирая подбородок. Руки чесались врезать ей как следует, но я уже сделала один опрометчивый шаг, брякнув о словах Марины Мнишек. Несовершеннолетняя невеста царя не может поднять руку на его мать, поэтому нужно держать себя в руках. Хотя, признаться, я всё же струхнула. Даром что сорокалетний дух в этом тщедушном теле, а всё равно страшно.

Марфа быстро метнулась к двери за моей спиной, толкнула её и скомандовала:

– Позови Прохора, пусть тащит щипцы и дыбу!

Сердце пропустило удар. Как щипцы! Дыбу?! Она меня пытать собралась? Она серьёзно?! Я попятилась к тому углу в избе, где стояла икона и перед ней – зажжённая лампадка. В другом углу топилась большая русская печь. Марфа уловила движение и усмехнулась:

– Молиться собралась? Правильно, молись! Потому что скоро вряд ли сможешь хоть что-то сказать своим поганым языком!

Тем временем в избу притащили скамью, верёвки, деревянный короб с чем-то железным, бряцающим внутри. Дородный мужик с огромными лапищами поставил скамью прямо посреди избы, а потом поворошил огонь в печке огромной кочергой. Потом не спеша начал накидывать на верхнюю балку огромную серую верёвку.

Я решила схватить лампадку у иконы и устроить в избе пожар, но не успела. Неуловимым движением огромный Прохор метнул свою верёвку и заарканил меня, тут же затянув скользящий узел. Я почувствовала, что теряю сознание, и только успела подумать: «Хоть бы закинуло обратно домой!»

Но звонкий шлепок по щеке тут же привёл меня в чувство. Запах горячего металла разлился по избе, а страх гибкой змеей вонзился в сердце, не желая отпускать. Я открыла глаза и увидела, что вишу на руках посреди избы, рядом деловито возится Прохор с устрашающего вида железками. Прямо передо мной спокойно стоит Марфа и задумчиво щёлкает суставами пальцев. Терпеть не могу этот звук!

– Если будете так щёлкать, в старости даже ложку держать не сможете! – вырвалось у меня неуместное.

– Что?! – нахмурилась инокиня.

– Вредно пальцами щёлкать, государыня Марфа Ивановна, – почти шёпотом проговорила я. – Поберегите себя.

Та ухмыльнулась, а потом открыла рот и спросила:

– Сейчас ты мне расскажешь, откуда и от кого слышала последние слова Маринки. То большая тайна была, которая неведомо как долетела до твоих ушей. С кем заговор против царя устроила? Что затевали? Либо расскажешь, либо выйдешь отсюда одноглазой.

Её обманчивое спокойствие навело мысли о том, что всё происходящее мне только снится. Инокиня Марфа, мать первого русского царя, не могла быть столь безжалостной. Хотя, учитывая, что и её насильно лишили её судьбы, мужа, сына… Законы времени? Даже здесь твоя жизнь ничего не значит, если ты помешала кому-то влиятельному?

Я прикрыла глаза, мучительно соображая, что же ей ответить. Рассказать всю историю дома Романовых вплоть до 1917 года? Казнит меня за колдовство. Выдать кого-то наобум как сообщника? Так кого? Никого не знаю…

– Матушка, – жалобно проблеяла я. – Поклясться могу на всём, чём угодно! Опоили меня злобные завистники, кому я поперёк горла встала. Отравить хотели ядом сильным, и я пока в бреду лежала, слышала те слова от Маринки в темнице! Может быть, я на небе в то время побывала и всё могла видеть и слышать?

– А откуда вяла, что царствие закончится убийством младенца?! – грозно вопросила царственная монашка.

– Так тоже какой-то глас трубный произнёс над ухом. Не ведаю, кто это, – натурально захныкала я. Внутри сосало и тянуло от страха. Руки, вывернутые в суставах, болели.

– Брешешь, – уверенно проговорила Марфа Ивановна. – С чего начнём? Косу отрежем или сразу за глаз возьмёмся?

– Матушка-государыня, – внезапно вмешался низким басом великан Прохор. – Коли косу отрежем или глаз выколем, в гробнице прилично выглядеть не будет. Надо что-то другое отрезать, что из-под савана видно не будет.

– И то верно, – пробормотала Марфа. – Чего тебе меньше жалко? Палец на правой ноге или на левой?

Прохор тем временем взял раскалённую кочергу и вплотную подошёл к моей фигуре, висящей на манер окорока. А сам он, нацепивший грубый фартук, натурально походил на рыночного мясника. Жар от раскалённого металла я почувствовала даже сквозь платье.

– АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА, – заорала я дурным басом и вдруг всё перевернулось. Кто-то выбил дверь и набросился на Прохора. Тот выронил кочергу, она покатилась прочь и задымилась, прожигая деревянный пол. Чёрная фигура Марфы метнулась к окну, но нападавший подлетел ко мне с тускло сверкнувшим лезвием огромного ножа, и я позорно потеряла сознание. Наступила спасительная темнота.

Глава 4

Мне казалось, что кто-то рядом со мной прыгает на огромном батуте, а я подлетаю вверх и больно приземляюсь на пятую точку. Один раз мы с учителями пошли на день рождения нашей коллеги – молодой преподвательницы иностранного языка. Она организовала его в батутном центре и заявила, что «нам всем не хватает немного взбодриться». Инструктор в центре учил меня приземляться и тут же вскакивать на ноги, падать и вставать. А потом, когда я выдохлась и решила прилечь прямо на батуте, то испытала ровно такие же ощущения. Будто я подпрыгиваю по чужой воле.

Мгновенно вспомнив всё, что произошло в избе, я со страхом открыла глаза и обнаружила, что лежу без чувств на скамье в возке, который бешено несётся и подпрыгивает на ухабах. Вокруг темно и душно, воздух словно бы наэлектризован. Я руками начинаю ощупывать пространство вокруг себя и натыкаюсь на что-то неприятно влажное.

– Ай! – раздался Дунин крик. – Ты мне глаз выколола!

Дуняша! Слава Богу!

– Дуня, прости! Мне ничего не видно! Куда мы едем?

– А я почём знаю? Колдун этот оглашенный тебя приволок, меня затолкал в возок, и мы помчались. Небось мечтает быстрее до Сибири добраться, чтоб нас бросить, и скорее в Москву вернуться! – зло проговорила Дуняша.

– Подожди! Какой колдун? – не поняла я.

– Ну тот, с разными глазами! Мне мамка так говорила, что люди с глазами кошки либо колдуны, либо дети колдуна. А ты чего так орала-то? – перешла Дуня на шёпот.

– Ты про Елизара что ли? – облегчённо вздохнула я, игнорируя её вопрос. – Так это он нас везёт?

– Ну да. Телегу с вещами бросил, теперь у нас только то, что поместилось в сундук. Всё пропало, – продолжала сокрушаться Дуняша.

– Так куда он меня везёт?! Мне в Кремль надо! – закричала я в отчаянии.

– Всем в Кремль надо! – неожиданно съязвила Дуняша. – Мне думаешь охота с тобой в Сибири погибать?

– Ну так помоги! – сквозь зубы процедила я и стала нашаривать дверь рукой. Когда нашла деревянную ручку, стала сильно толкать от себя, и внезапно дверь распахнулась, запустив поток свежего воздуха в возок.

– Держи меня, чтоб не выпала! – скомандовала я Дуняше и положила её руку себе за горловину платья.

А сама, крепко держась за деревянный проём, высунулась из возка. Скорость оказалась вполне себе небольшой – на поезде было бы намного быстрее. Разбиться – не разобьюсь, если что.

– Стооой! – закричала я в сторону возницы. – Стооой!

Он меня не слышала, потому что стук копыт заглушал голос, который ветер относил назад. Сзади подключилась Дуняша – она начала колотить в крышу возка изнутри, и мы вместе смогли привлечь внимание Елизара Григорьевича.

Он оглянулся, мгновенно оценил обстановку и закричал:

– Куда собралась! Назад!

Но я высунулась из возка ещё сильнее и крикнула:

– Прыгать буду!

Тогда Елизар натянул вожжи и возок начал снижать ход. Не дожидаясь полной остановки, я поддалась панике и спрыгнула на землю. Прямо передо мной темнел лес, что по бокам тянулся вдоль дороги, и я отчаянно хотела в нём укрыться. Меня подстёгивал страх и нежелание подчиняться воле людей, которые оказались способны пытать юную девушку, кем бы она ни была. Случившееся не укладывалось у меня в голове. Как так?! Моя жизнь и здоровье внезапно оказались совершенно никак не защищены, и это потрясло меня больше всего.

Я бежала, спотыкаясь и хватаясь руками за ветви деревьев. Они хлестали меня по щекам, а ноги путались в просторном платье. Впервые в жизни я плакала навзрыд вслух, громко, с криком выпуская свой ужас наружу. Я всегда умела держать себя в руках, никто и никогда не видел моих слёз. Ну, невозможно было вести себя иначе с наглыми восьмиклассниками и даже с их родителями! Я гордилась своим самообладанием и умением одним словом уничтожить противника.

Сейчас же я была вся в соплях и слезах, а горло саднило от рыданий. Когда я выдохлась и остановилась у дерева, то меня накрыла такая волна отчаяния, что я тут же выплеснула её наружу:

– Господи, ну за что?! Зачем я здесь? Чтобы что? Дай мне хотя бы знак! Ну нельзя же так издеваться над людьмииииииииииииии, – выла я в голос, не боясь, что меня услышат. Вокруг было темно, и только полная луна освещала верхушки деревьев. Я не пугалась ночного леса, потому что в детстве много времени провела в прогулках с друзьями после заката. А вот людей начинала бояться. Всё перевернулось с ног на голову.

Сколько прошло времени – не знаю. Когда я обнаружила себя на коленях, обнимающую березовый ствол и тихонько всхлипывающую, то сил уже не было совсем. Я была совершенно одна в лесу. Кажется, психологи бы сказали, что у меня посттравматический синдром. Жаль, что я не психолог.

Мысли текли размеренно и вяло. Я, шатаясь, поднялась. В лесу пахло сыростью и травой. Лёгкий шум листвы создавал еле заметный фон, и я почувствовала родную стихию. Сделав два-три шага, я плюнула на условности и подняла длинные юбки, завязав их на талии. Ноги открылись до колен, идти стало намного легче. Тяжёлая коса змеилась по спине и мне захотелось её расплести. Хотелось максимальной свободы и комфорта. Поэтому я распустила ленты и тоже повязала их на поясе, чтобы не потерять. Теперь, чувствуя себя настоящей русалкой, я побрела наугад в ту сторону, откуда прибежала. Главное теперь – дождаться утра. А там я что-нибудь придумаю, соображу. Я выкручусь. Все сорок лет выкручивалась сама, и тут не пропаду.

Через несколько шагов я почувствовала запах дыма. Костёр? Пожар? Повернувшись в ту сторону, нюхала воздух, как дикий зверь, и пятилась, не решаясь выйти к людям. Но потом желание узнать, что там происходит, победило, и я устало побрела на запах дыма.

Недалеко от того места, где я выла и орала, оказалась полянка, а в середине её полыхал костёр. Настороженные лица Елизара и Дуняши были повернуты в мою сторону. Я мысленно ухмыльнулась – не такой они привыкли меня видеть. С задранной юбкой, распущенными волосами и наверняка вымазанная в грязи. Хороша, царевна.

Я молча побрела к костру и опустилась на траву прямо возле него. Елизар не мигая следил за мной своими разными глазами, Дуняша недовольно хмурилась. У нее в руках была длинная палка с насаженным на неё куском хлеба, который она совала прямо в пламя.

– Куда ты суёшь, дурында! – не удержалась я и отняла у неё палку. – Разве так жарят хлеб? Ты над углями держи.

И пока я показывала ей, как это делается, мой желудок громко булькнул. А потом ещё и ещё. Как же я, оказывается, хочу есть!

Дуняша голодными глазами следила за моими руками, а потом потянулась за палкой, чтобы отнять её. Но тут Елизар открыл рот и скомандовал:

– Оставь! Я тебе другой кусок дам.

Я же блаженно потянула носом и поворачивала аппетитно пахнущий кусок, мечтая только об одном – вонзить в него зубы. И когда это случилось, то я сама не поняла, почему он так быстро исчез. Раз – и не было уже никакого куска.

Я требовательно посмотрела на Елизара и произнесла:

– Дай ещё хлеба!

– Не извольте гневаться, боярышня, телегу с яствами не подвезли, – съязвил он, а я вытаращила на него глаза. – Я итак вам свой запас отдал. Больше нет. Утром пойду на охоту, может, птицу подстрелю. А сейчас – спать.

Я скорчила ему рожу, но осталась сидеть как есть, в позе Алёнушки у пруда. Не будет мне этот приказывать! Завесила лицо медовыми прядями, скрыла от него глаза. Думать буду.

А он-то хитёр! Зачем он меня спас? В чём его выгода? Марфа отправила меня конвоировать, потом задумала пытать, а этот отбил и увёз. Пожалел? Или расплаты побоялся? Царской-то мамочке ничего не будет, а ему головы не сносить. Наверное, так. Испугался ответственности.

Но вообще-то мужик хорош. Не стал меня по лесу догонять, не пошёл искать, силы тратить. Развел костёр, обустроил стоянку. Ждал, пока сама к нему выйду. Надо с ним поосторожнее, потому что непонятно, какие у него указания и чего он хочет.

Мягкие шаги раздались у меня за спиной и на плечи опустилось мягкое одеяло. Я обернулась и увидела Елизара, который нёс в руках ещё какой-то свёрток и вёл в поводу единственную лошадь.

– А где возок? – зевнув, спросила я.

– На дороге оставил, сюда он не проедет. Ложись, Марья Ивановна, прямо здесь. До утра немного осталось.

Елизар привязал лошадь, а потом взял оружие и ушёл в ночь.

Когда я проснулась, уже вовсю светило солнце. Ещё ночью я была уверена, что не смогу сомкнуть глаз. Но, видимо, у юной Марьи со сном было всё в порядке, потому что чувствовала я себя бодрой и отдохнувшей. Спиной ко мне привалилась Дуняша, видимо, пытавшаяся согреться холодным утром. Она тоже пошевелилась, а потом широко зевнула и села.

– Эх, сейчас бы велеть запалить самовару да с оладушками, – мечтательно произнесла она. Я мысленно с ней согласилась.

– И умыться бы, а то и зубы нечищены, и прыщи такими темпами появятся, – поддакнула я.

Воцарилась тишина. Дуняша застыла, а я выругалась про себя. Есть такое слово у них – прыщи?

– И пить охота, – пробормотала я. Организм звал по нужде, снова хотелось есть и пить. – Ты не знаешь, Дунечка, воды нам с собой не положили?

– Я. Не. Знаю, – отчеканила она. – Я даже о том, что возок собирают, узнала тогда, когда тебя и меня туда запихнули. Может быть, тебя голодом уморить хотели? А мне заодно погибать.

Я обернулась на неё, чтобы посмотреть ей в глаза. Не слишком ли борзая девка для служанки? Уже не в первый раз ноет, что я виновата в её бедах.

На меня с вызовом смотрели водянистые голубые глаза. Кожа у Дуни была белая-белая, а волосы светло-русые и тоже почти белые. Такая бесцветная водянистая порода, которая встречается к северу от Москвы. У таких людей, как Дуняша, кожа не умеет загорать, а сразу становится красной, чтобы через пару дней облезть. Ладошки и губы её были розовые, и сквозь пробор на голове просвечивала розоватая макушка. Моя мама про таких говорила: «Похожа на моль». Я же любовалась такими людьми. Мне они казались исконно русскими, не испорченными монгольской кровью, северными наядами. Но на моём фоне она, пожалуй, всё же смотрелась бледновато.

– А ты чего такая борзая? – вырвалось у меня сквозь зубы.

– Я борзая? Я не нанималась за тобой ухаживать! И тем более ехать в ссылку! Я вообще от тебя уйду сегодня же, до мамки-папки добираться буду. И ты мне не указ!

Я опешила. Не нанималась? Я ей не указ? Почему?

– А ты разве не девка дворовая? Ты же мне в услужение приставлена!

Дуня вскочила на ноги, её глаза расширились, и она начала ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Да ты в своём ли уме, Марья Иванна? Какая я тебе дворовая? Я урождённая Стрешнёва, дворянская дочь, как и ты. И на смотре царском наравне с тобою была! До свадьбы меня к тебе приставили, а там я надеялась и дальше при тебе остаться. Но тебя вон, в ссылку отправили. А причём здесь я?

Дунин визг слышали, наверное, даже белки в трёх верстах отсюда. Всё в лесу стихло. А я мучительно соображала, как выпутаться. Действительно, как я могла не знать таких тонкостей? Только если в моё тело вселился кто-то другой. Сорокалетний. Из будущего.

– Дуняша, я не помню ничего этого… Ни смотра, ни церковного освящения, – тихо сказала я. Самая лучшая ложь – частичная правда.

– Ну конечно, она теперь не помнит! А чего ещё ты не помнишь? Как дорогу перешла Салтыковым да Марфе Ивановне? Признавайся, чего ты такого натворила, что взъелись на тебя бояре? Зачем отстранили от царя?

– Хотела бы и я знать ответы на эти вопросы, – тихо пробормотала я.

Хруст веток отвлёк нас от этой беседы. Тяжёлым шагом на поляну пришёл Елизар. В руке у него болталась мёртвая белка, которую он бросил у потухшего костра. А потом он достал перекинутый через плечо полотняный узелок и высыпал из него целую кучу мелких зелёных яблок.

– Не удалась охота сегодня, всё зверье ночью распугали, – буркнул он. – Будем есть это.

Я поглядела на Дуню. Та со страхом и жалостью рассматривала белку, а потом нерешительно протянула руку и схватила зелёное яблоко. Откусив, тут же выплюнула.

– Горькое! – сморщилась она. А я усмехнулась. Ну ещё бы, начало лета на дворе. Какие ещё яблоки могут быть?

– Елизар… Григорьевич, а ручья поблизости нет? Пить хочется, – осторожно попросила я. Голодный и уставший мужчина мог отреагировать неожиданно.

– Есть, нашёл поблизости. Давайте провожу, – хмуро произнёс он.

Повесив белку на сук, чтобы никто не умыкнул, пока нас не будет, Елизар повёл нас к ручью. Он прятался между берёз на дне большого оврага, и только прислушавшись, можно было уловить его тихое журчание.

Шириной ручей был не более метра, а глубиной – по щиколотку. Я с наслаждением опустила в него руки и умыла лицо. Рядом Дуняша пила из ладоней холодную воду. Я последовала её примеру, понадеявшись, что выше по течению нет протухшей тушки какого-нибудь грызуна.

Елизар повернулся и ушёл. Я, оглядевшись по сторонам, скинула грязное, пропахшее потом и страхом платье и повесила его на сук так, чтобы он меня хоть немного закрывал от любопытных глаз. А потом опустилась на колени и наскоро обмылась. Липкая кожа благодарно реагировала на воду, хоть и покрывалась пупырками. Дуняша во все глаза смотрела на меня, но стянуть платье не решилась. Природная скромность? Хотя в этом времени, наверное, в принципе не выставляют напоказ голое тело. Я с сожалением вздохнула и натянула обратно грязное платье. Выбирать не приходится.

Елизар стоял на краю оврага и правда не смотрел в нашу сторону. Заслышав шаги, обернулся и молча пошёл к костру. Под глазами у него залегли глубокие тени, и сам он выглядел понурым и усталым.

Когда мы пришли ко вчерашнему кострищу, я отправила Дуняшу собирать хворост. Та недовольно поджала губы, но послушалась.

– Елизар Григорьевич, я не умею снимать шкуру с убитых животных, – робко обратилась я к нашему кормильцу. Я не зря робела – никогда не умела обращаться с мужчинами. Они были для меня неизведанной территорией. Может, поэтому я так и не вышла замуж?

– Я сниму, – сказал он.

– А котелка у вас нет? – поинтересовалась я, набрав в грудь воздуха.

– Нет, – буркнул Елизар, доставая белку с дерева и примеряясь к окрестностям. Где удобнее будет её освежевать?

Я же, шумно выдохнув, кивнула и спросила у него нож. Он странно посмотрел на меня, но протянул короткий кинжал с пояса. Настороженно смотрел вслед, когда я воинственно направилась к ближайшей берёзе и начала чертить на ней прямые линии.

Вырезав большой квадратный кусок, я отпилила четыре небольших палочки. Пока занималась этим нелёгким делом, улыбалась. Всё же не зря я водила в походы свой девятый «А». Навыки, полученные там, пригодились мне сейчас.

Затем, побродив по лесу и выйдя к ручью, нашла на самом дне большой плоский камень. Пока тащила его назад, вся вымокла, но захватила с собой ещё один большой ствол поваленного дерева. Волокла его, матерясь, по прелой листве, заработав недоуменный взгляд от Елизара.

Потом, когда Дуняша принесла хворост, а Елизар заново зажёг костёр кресалом, я отобрала у него кровавую тушку белки и уложила на камень. Мелкая, зараза, как всех накормить? Я быстро нарубала её на куски и кинула в берёзовый туесок. Мы делали такие с детьми в походе для ягод: защипывали по краям углы, скрепляли их расщеплённой надвое палочкой и собирали туда дикую малину. Но такой туесок также отлично держал воду. Поэтому я задумала потушить нашу белку, чтобы поесть не просто горячей, а ещё и жидкой пищи.

Принесла воды, бросила туда кролика и поставила на плоский камень, положенный прямо посредине костра. Конечно, металлический котелок и две рогатины сильно упростили бы мою задачу, но к концу всех этих манипуляций я была уже зверски голодная и злая.

Поэтому, наблюдая за Елизаром, подкидывающим дрова, и бездельничающей Дуней, я зло кромсала горькие яблоки и отправляла их в мою похлёбку. Нам всё сгодится!

Когда над лесом поплыл божественный аромат варёного мяса, на наш костёр вышел отряд из пяти хорошо одетых мужчин. Дуня взвизгнула, Елизар поднялся на ноги, а я грязно выругалась и спрятала нож за спину. Кого там нелёгкая принесла?!

Глава 5

– Здравствуйте, гости дорогие, – глумливо произнёс один из них. У него в руках был длинный стрелецкий топор и за спиной болталось какое-то оружие на перевязи. Никогда не любила изучать оружие на парах! Я всё больше по костюмам, да по нравам. А то, глядишь, и сообразила бы, что передо мной – пищаль или уже полноценное ружье?

Но хоть оружие и было стрелецким (я такое в Кремле у всамделишных служивых видала), а вот его владелец точно им не был. На нём были кожаные добротные сапоги, замшевые свободные штаны, серая рубаха и тёплый жилет из непонятной ткани. Именно в таком порядке я его и рассматривала: снизу вверх. Цвет волос на голове не поддавался определению: они были то ли грязные, то ли просто темные от пота и пыли. Примерно половина шевелюры у него была стянута на макушке в хвост на манер викингов, по последней моде метросексуалов в двадцать первом веке. Скулы его и брови стремились к вискам в едином геометрическом порыве, придавая лицу схожесть с волчьей мордой. Бесцветные серовато-голубоватые глаза, смотревшие с хищным прищуром, усиливали это впечатление.

За спиной у шутника маялись четверо мужчин, одетых по последней моде «что Бог пошлёт». Тут был черноволосый смугляш в яркой, явно цыганской одежде – красная рубаха, чёрные штаны, широкий пояс на тонкой талии. Он обладал грацией пантеры и притягивал взгляд. Рядом стоял совсем молодой парень в явно крестьянском обмундировании – лапти с обмоткой, широкие штаны, бывшая когда-то белой рубаха. Остальных я не смогла разглядеть за спиной у предводителя – да и не хотела. Рука покрепче сжала нож, а сама я оценивала намерения хищных гостей. Они не внушали доверия ни на грамм.

Обманчиво расслабленно шагая, вожак стаи приблизился к нашему костру и заглянул в мой самодельный берестяной котелок. Хмыкнул.

– Ребята, гляньте, тут баба в березовой коре крысу готовит, – насмешливо бросил в сторону своих оболтусов и заржал. Те загоготали в ответ.

Потом перевёл взгляд на Елизара, который исподлобья смотрел на него и тоже не двигался, оценивая шансы. Да нет их у нас, Елизарушка, нету никаких.

– Тебя, мужик, потравить хотят, ты хоть понял? – продолжал задираться он. – Это ваша там расфуфыренная тарантайка стоит?

Елизар непонятливо нахмурил брови, а я вдруг поняла, что всей гоп-компании не больше двадцати лет. Это ж как мои одиннадцатиклассники два года спустя! Поэтому всё-таки раскрыла рот и ответила:

– Наша, – и сделала паузу. По моему опыту, вовремя вставленная пауза всегда даёт преимущество. Собеседник пытается её заполнить, и выдаёт больше информации, чем собирался.

– Ну больше не ваша, – заржал он громче прежнего и повернулся к группе поддержки. – Ребята, тут нам кроме коня и тарантайки ещё две бабёшки перепали, поэтому объявляю сегодня официальный выходной! Празднуем!

С этими словами он сделал один большой шаг до Дуняши, схватил её за косу и быстро притянул к себе. Сидевшая на небольшом бревне девица сдавленно ойкнула, а потом, ощутив крепкую мужскую руку на талии, заверещала во весь голос. Поддельный викинг повернул её к себе, двумя руками схватил за затылок и звонко запечатал рот поцелуем. Дуня тут же обмякла и осела. Сознание, что ли, потеряла?

Елизар вскочил на ноги, но двое архаровцев уже прыгнули в его сторону и заломили ему руки назад. Оставалась только я, но мой нож нисколько не смутил предводителя. Да и я понимала, что битва проиграна, даже не начавшись.

Я молча позволила связать себе руки за спиной. Дуняша поехала впереди на плече главного, так и не соизволив прийти в сознание. Елизар шёл передо мной с кляпом во рту и полностью обезоруженный. У меня же на краю сознания билась какая-то мысль, но я из-за страха никак не могла за неё ухватиться. Что у меня есть в активе? Только мозг и язык. И тем, и другим я владела в совершенстве. Ещё умела пригвоздить взглядом, особенно вот таких оболтусов, как эти, которые в моё время мотались бы по подворотням и пили пиво за гаражами.

Только вот грубая сила не на моей стороне. В школе за моей спиной горой стояли директор, гороно, законодательство и ненавязчиво маячила детская комната милиции. А сейчас я в лесу, без оружия и понятных перспектив выживания.

Может, ну его? Если меня здесь убьют, то не окажусь ли я снова в своём времени и привычном теле? Или я умерла? Что произошло перед тем, как я очнулась в царских хоромах?

Пока нас вели запутанными тропинками, я судорожно пыталась вспомнить свой последний день в 2025 году. Это точно был май, уже прошли последние звонки, и в школе дети появлялись только на экзамены. Именно там, в пустом классе, я и помню себя в последний раз.

Был ленивый день. Один из тех, когда в открытые настежь окна долетают птичьи трели и по-настоящему жаркие солнечные лучи пекут руку, которая устала уже от школьной писанины. И ты, вместо того, чтобы заполнять дурацкие бумажки, бессмысленно пялишься на зелёные листочки, ярко-оранжевые бархатцы на школьной клумбе и практически чувствуешь их запах на кончике носа. Душа рвётся туда, в безоблачное небо, на свободу от обязательств, от гулких школьных коридоров и проникшей во все поры кожи усталости, накопившейся за прошедший учебный год.

Так. Я заполняла отчётность, окно было раскрыто. А что потом? Я выпала из него? Или меня-таки догнал инфаркт? Что произошло? В книгах попаданки всегда умирают в своём времени, но я не помню ничего, даже приблизительно похожего. Думай, Маша, думай. Что случилось с тобой там?

Я споткнулась об корень дерева и полетела кувырком, разодрав себе руку. Её будто бы опалило огнём и на моё светлое платье закапала кровь. Отбой, Маша, мы так с тобой и здесь не выживем, если будешь ворон считать. Я быстро вскочила на ноги, пока никто не решил мне помочь и не начал меня лапать. Фу. Шедший сзади меня смуглый цыган чуть обождал и стал дальше сопеть носом мне в шею. Да и чёрт с ним!

Чего хотят разбойники во все времена? Денег и свободы. Значит, мы им нужны зачем? Правильно, чтобы получить выкуп. Возок наш – с богатым приданым, одеты мы тоже не по-простому. Значит, люди знатные, и за нас можно стрясти солидный калым. Скорее всего, это и есть цель наших похитителей. Поэтому теперь у меня появился шанс выжить. Если я скажу, что в самой Москве за меня дадут выкуп, появится шанс попасть туда, куда мне очень надо. Только нужно правильно назвать имя того, кто готов за меня вступиться в любом случае.

Я тихонько хмыкнула себе под нос. Пока что выходило, что я нужна была только самому царю. Насколько помню из истории, он много лет не женился после провала нашей с ним свадьбы. Ждал, любил, не хотел никакую другую. Значит, надежда определённо есть. Только вот как разбойнику попросить за меня выкуп у самого царя? Так себе задачка.

Ноги мои уже заплетались от усталости. Дуняша внезапно отмерла и начала барабанить ногами по спине разбойника, который нёс её на плече. Кричала, извивалась и почти что упала на землю, но недовикинг всё же поставил её на землю и заломил руки назад. Ловко связал их шнурком, который вытащил откуда-то из жилета, и толкнул её назад. Он вёл наш скорбный отряд вперёд, за ним теперь шла Дуняша, за ней простоватый крестьянский парень, потом я, потом цыган и за нами двое вели Елизара.

– Скоро мы придём уже? – крикнула я вперёд, правда, без особой надежды на ответ.

– Пришли уже! – буркнул главный из-за плеча и свернул куда-то вбок. Я с облегчением вздохнула и обрадовалась. Куда б нас ни привёл этот лесной гопник, но шагать по корявой тропе со связанными за спиной руками было не самым лёгким делом. Я вдруг уловила запах дыма и некстати подумала об оставленном на горячем камне недоваренном бельчонке. Желудок уже давно присох к позвоночнику, а ещё очень хотелось пить.

– Сивый, принимай добычу! – негромко скомандовал вожак нашей нелепой стаи и я вдруг увидела, как от дерева отделился дозорный. На нём были натуральные лохмотья: нашитые прямо на одежду листья, палки, всё это перемежалось с пятнами грязи и рыжей глины. Древнерусский камуфляж?

Сивый свистнул и откуда-то из лесу к нам выбежали ещё несколько человек, которые схватили меня и Дуню за шею и повели скорым шагом куда-то вбок. Я и глазом моргнуть не успела, как мы все трое были привязаны к трём деревьям, но довольно далеко друг от друга. Это чтобы мы не смогли ни видеть друг друга, ни тихо переговариваться. Умно!

Немного вдалеке виднелся их лагерь: какие-то шалаши из веток, кострище, бревна вокруг. Очень напоминало обычный походный лагерь в моём времени, только без пластика и каких-либо следов цивилизации. Скорее всего это просто перевалочный пункт – а настоящее логово находится где-то в другом месте.

Первым увели Елизара, и назад больше не приводили. Через несколько часов, когда у меня уже совсем затекли руки, а от голода темнело в глазах, за мной пришёл черноволосый цыган с повадками пантеры. Оказалось, что потемнело в глазах не только от голода. На лес опустились сумерки, а блики дальнего костра костра играли на белых стволах берёз.

Посланец сорвал веревки и осторожно поднял на ноги. Вежливо спросил:

– Идти можешь? – на что я кивнула, и тут же почти осела на землю. Оказывается, ноги тоже затекли, а поясница не хотела разгибаться. Но он меня поддержал, а потом также аккуратно, под ручку, привёл к вожаку.

Тот сидел у костра и поигрывал ножом, отобранным у меня в момент похищения. Взглядом показал на соседнее бревно, а цыгану велел убираться. Пока я потирала красные от верёвки запястья, он внимательно осматривал меня. Стальной взгляд лениво скользнул по лицу, шее, потом прошёлся по замызганному платью. Захотелось подобрать ноги и выпрямиться. Но я усилием воли осталась неподвижно сидеть и лишь сверлила его взглядом.

– Значит, отвергнутая невеста, – заключил он. Елизар проболтался? Хотя, с другой стороны, зачем ему это скрывать? Он человек подневольный, служивый. Возможно, его и отпустят.

– Значит, так, – подтвердила я.

– Кто за тебя готов выкуп заплатить? – вкрадчиво спросил он.

– Царь, – бодро соврала я, не отводя глаз.

– Так он же тебя и сослал, – не поверил главарь, хищно сузив глаза. Сейчас его сходство с серым волком ошеломляло.

– Это не он. Это бояре и его мать. Они меня оболгали и увезли без его ведома, – в этом я была уверена. Потому что за несколько минут до высылки видела царя, и он ни сном ни духом не знал о готовящейся диверсии.

Неуловимым движением он схватил меня за волосы и рывком поднял вверх. Я вскрикнула, но он уже тащил меня в лес, совершенно не обращая внимания на мои вопли. Когда мы отошли на достаточное расстояние от лагеря, он толкнул меня к берёзе и, не разжимая кулака с волосами, прижал рукой к стволу. Мы оказались с ним лицом к лицу.

– Врёшь, сучка, – бросил мне в лицо. – Не выглядят так царские невесты. Космы распустила, подол задрала. Ни стыда, ни страха. Правду говори!

Я распахнула глаза и замолчала. Наблюдательный гаденыш!

– А что мне было делать в лесу? Листья рукавами подметать? Сам попробуй, побегай в царском платье! – огрызнулась из последних сил, но внутри уже билась жилка страха, и я ждала, что вот-вот отключусь.

– А в лес зачем побежала?

– Сбежать хотела. В Сибирь не хочу, – последние слова получились по-детски жалобными.

– Почему врёшь, что царь не знал о ссылке? – рука с моими волосами дёрнулась ещё сильнее, и я ойкнула.

– Потому что не знал! Не мог он меня прогнать! Любит потому что! Сам выбрал! – я уже почти рыдала, очень хотелось избавиться от боли. Ну или на худой конец от зажатого извергом пучка волос.

– Любит, говоришь? Тогда почему бумагу сам подписал? У охранника твоего за пазухой была! – угрожающе подвинул ко мне лицо и впился волчьим взглядом в глаза. – Не смей врать!

Я сдалась и закрыла глаза. И сделала то, о чём давно уже мечталось – расплакалась. Почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы и в носу предательски захлюпало.

– Я не знаааааю, – вырвалось у меня сквозь рыдания. – Чего ты от меня хочешь? У меня не никакой правды. Всё, что знаю – рассказала.

– Я хочу понять, как мне тебя лучше употребить. Самому, или продать кому, – еле слышно прошептал мой мучитель. Пальцем свободной руки провел по ключице, оголившейся в круглом вырезе платья.

Я замерла и раскрыла глаза.

– Ты глупостей-то не твори. Кому я буду нужна после… – не договорила, но мы оба поняли, о чём я. – Я виделась с государем перед тем, как меня схватили и вывезли из Кремля. Он точно не знал об этом. А подписал… ну, может, обманом заставили.

Он внимательно меня слушал, не отрывая взгляда от моего лица.

– Ты только представь, как наградит тебя царь, если ты меня к нему доставишь. Не лишай себя такой возможности!

– А если не наградит?

– А чем ты рискуешь? Ну, потратишь несколько дней впустую. И всё. А так… пропадёт твоя награда. Не бери грех на душу…

Он выпустил мои волосы, и я наконец смогла выпрямиться. Грязные пальцы схватили меня за подбородок, а их обладатель угрожающе прошептал:

– На сегодня уговорила. Но если я замечу какие-то странности, ты об этом пожалеешь. Попытаешься меня обмануть – и отдам тебя своей стае. Поняла?

Я кивнула, и он медленно отошёл от меня, а я беззвучно выдохнула. Мозги и язык. Спасибо, Господи, что умом не обидел.

Он пошёл обратно к лагерю, а я поплелась следом. Бежать было глупо, да и сил на блуждания по лесу в темноте не было. Я и до костра-то еле дошла. Запуганная, грязная, жалкая. Я решила, что на сегодня хватит бравады. Чтобы что-то придумать, мне нужно быть сытой и отдохнувшей. Поэтому я немного сдамся. Всего на чуть-чуть, только на сегодня. Чтобы вновь обрести силы. Поэтому я жалобно попросила его спину:

– Дай нам поесть, мы два дня уже голодные.

Тот кивнул. И мы молча добрались до костра.

Там уже сидели около десятка оборванных мужиков. Я осторожно присела к костру и протянула к нему ледяные пальцы. Отходить от пережитого потрясения, наверное, буду долго.

– Приведите тех двоих, – скомандовал вожак. – И не трогайте никого. За них будет большой выкуп. Не бить, не приставать. Усекли?

Кто-то согласно кивнул, кто-то ответил «Да». У меня немного отлегло от сердца. Спустя несколько минут мне подали деревянную миску с горячей кашей и выструганной самодельной ложкой. Она восхитительно пахла, и я проглотила всю порцию в одно мгновение. Голодными глазами обвела толпу, увидела, где стоит котелок. Громко вздохнула.

– Можно мне ещё каши?

В этот момент привели моих товарищей по несчастью. У Елизара было разбито красивое лицо, из губы текла кровь. Дуняша выглядела также, как при нашей последней встрече. Ну ладно, вроде все целы, не считая следов допроса моего конвоира. Терпимо.

– Каши нет. Может быть, ты хочешь съесть его порцию? Или её? – издевательских захохотал главный. Я покраснела и отрицательно помотала головой.

– Сухари есть. Будешь? И отвар, – пробасил кто-то слева. Я повернула голову и увидела упитанного мужика в чистой рубахе. Повар?

– Буду! Будьте добры, пожалуйста, – вспомнила я о хороших манерах.

И пока он наливал мне в кружку кипяток из котелка поменьше, кто-то вынырнул из тёмного леса и обратился к вожаку:

– Марадона! Дозорных выставил, – и присел к костру.

А у меня внезапно потемнело в глазах. Странные словечки – «официальный выходной», «охранник», «усекли». Модная прическа – викинговская «гулька» на голове. Кожаные штаны. Я медленно повернула голову к вожаку и спросила:

– Диего, ты ли это?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.