Артур Тон
Страшилки на один укус: Мы открылись

Предисловие

«Страх – самый эффективный яд. Он тих, невидим и для его принятия нужна всего одна доза… Всего один укус. Готовы ли вы его сделать?»

Один и тот же сон

Я открыл глаза. Снова. Над головой нависало все то же бурое небо, уродливо затянутое грязными, рваными облаками. Холодный ветер бил по изможденному лицу, трепал жирные, немытые пряди волос. Тело безвольно парило в пустоте, привычно ощущая бесконечное падение.

Внезапно – удар. Я врезался в одно из тех облаков. Мгновенно обдало леденящим ознобом. Кожа покрылась липкой, противной субстанцией, словно меня окунули в студенистую слизь.

Инстинктивно глянул вниз. Ничего не изменилось. Там, как и прежде, застыл каменный городок. Его гигантские, овальные дома, похожие на вздувшиеся каменные яйца, тянулись ввысь, к бурой мути неба. Скоро я смогу их коснуться. Песчаные улицы внизу сплетались в причудливый узор – то ли мертвый цветок, то ли забытая кем-то зловещая руна. Жителей пока не видел. Ни разу. Возможно, они прятались? А может это вообще не город.

– Эй! Рома! – гулко прозвучал мужской голос, раздаваясь одновременно со всех сторон.

Мир рухнул. В один миг исчезли и небо, и город, и ощущение падения. Передо мной возник Олег. Лысоватый, плотный мужик в застиранном сером комбинезоне. Старший смены. Добрый хоть и строгий.

– Ты что опять спишь?! – его голос был резким. – Какой раз за сегодня? Третий, я считаю!

Я ошарашенно огляделся. Лежал в куче пустых, смятых картонных коробок. Точно… Совсем забыл. Должен был перетащить эту макулатуру на другой конец склада. Но силы изменили. Уснул. В последнее время это случалось все чаще. Проклятый кошмар, преследующий меня уже целую неделю. Из-за него – ни сна, ни покоя. Всегда одно и то же! Падаю и падаю. Без конца.

И с каждым разом – все ниже.

– Эй, приятель! Ты опять там в отключке? – Олег наклонился.

Потом я почувствовал тупой толчок в бок – он подтолкнул меня ногой.

– С тобой все нормально?

Я лишь слабо кивнул. Нет ни сил, ни желания отвечать. Голова гудела от недосыпа.

– Не хочешь говорить – не надо, – буркнул Олег. – Только работу свою, будь добр, выполняй.

Он ушел, оставив меня наедине с давящей усталостью и назойливым эхом кошмара, уже подползавшим к краю сознания.

Несколько часов спустя смена, наконец, закончилась. Я выжал из себя все соки, но не уснул. Хоть какая-то победа.

Теперь сижу за кухонным столом. В окне догорал багровый закат. В потрепанный блокнот дрожащей рукой выводил мысли, пытаясь зафиксировать сонный бред. Домой пришел поздно. Пропустил остановку. Уснул в автобусе. Теперь внутри поселился настоящий страх. Панический. Я боялся сомкнуть глаза. Приснился тот же кошмар. На этот раз я был уже у самой поверхности. Совсем чуть-чуть оставалось. Разглядел город детальнее. Ни единой живой души. Лишь пустые, засыпанные серым, мелким песком улицы. Но было жуткое, необъяснимое ощущение. Ощущение пристального взгляда в спину. Оттуда, из темных глазниц круглых окон. Из глубин каменных домов…

Глубокая ночь. Я стою перед зеркалом в ванной. Отражение смотрело на меня запавшими, воспаленными глазами. Темные синяки под ними. Болезненно бледная, почти серая кожа. Призрак.

Плеснул ледяной воды в лицо. Вышел в зал. Опустился на диван. Моргнул.

И когда веки поднялись, захламленная комната исчезла. Я снова падал. Уже пролетал мимо верхушек самых высоких каменных домов, их гладкие, овальные стены проносились в периферийном зрении.

«Ну да ладно… – мелькнула сонная, покорная мысль. – Главное… хоть посплю…»

Спустя несколько дней полиция обнаружила тело Романа. Соседка с нижнего этажа вызвала их, не выдержав тяжелого, сладковатого смрада, просочившегося через вентиляцию. То, что они увидели в его маленькой квартире, повергло даже видавших виды оперативников в оцепенение. Тело молодого человека было страшно искорежено. Почти все кости сломаны, раздроблены, торчали из разорванной плоти под нелепыми углами. Казалось, он рухнул с большой высоты.

Под кроватью кто-то скребётся

Юный Стёпа вжался в подушку, съёжившись под одеялом. Уже третью ночь подряд ему чудилось, что в спальне он не один.

Первая ночь. Стук в окно. Легкий, но настойчивый, будто кто-то осторожно постукивал ногтем по стеклу. Ветка? Невозможно – он жил на десятом этаже.

Вторая ночь. Приоткрытая дверца шкафа, из которой, как ему казалось, за ним следили. Мальчик точно закрывал её накануне.

А сейчас…

Скр-р-реб… скр-р-реб…

Звук раздавался прямо под кроватью. Медленный, будто кто-то осторожно водил когтями по дереву.

Стёпа сглотнул. Сердце колотилось так громко, что, казалось, оно его слышит.

– Па-а-а-па! – вырвалось у него хриплым шепотом, но тут же он вдохнул полной грудью и закричал: – ПАПА!

Спустя несколько секунд дверь в спальню распахнулась, и на пороге возник сонный отец в нелепой пижаме.

– Что случилось? – голос его был хриплым от сна, но в нём тут же прорвалась тревога. Он щёлкнул выключателем, заливая комнату жёлтым светом. – Стёпа, ты в порядке?

Мальчик вынырнул из-под одеяла, бледный, с широкими от ужаса глазами.

– Монстр… – прошептал он, и голос его дрожал, как лист на ветру.

Отец тяжело вздохнул, напряжение в плечах понемногу спало.

– Опять? – он провёл ладонью по лицу. – И где на этот раз?

– Там… – Стёпа дрожащим пальцем указал под кровать.

Мужчина молча взял фонарик с тумбочки, присел на корточки и осветил пространство под кроватью. Пыль, пара забытых игрушек – ничего необычного.

– Всё чисто, – твёрдо сказал он, поворачиваясь к сыну.

– Точно…?

– Хочешь, сам посмотри?

Стёпа лишь помотал головой, вцепившись в край одеяла.

– Ладно. Тогда спи. А я пойду.

Мальчик не хотел, чтобы отец уходил, но понимал, что должен быть таким же храбрым.

– Хорошо…

Отец выключил свет. В комнате остался гореть лишь ночник, отбрасывающий мягкие оранжевые тени.

Стёпа медленно опустился на подушку, закрыл глаза…

И тут – холодная, липкая капля упала ему на лоб.

Мальчик резко распахнул веки – и сердце его остановилось.

На потолке, распластавшись, как паук, висело оно.

Огромная голова. Без ног и тела. Лишь человеческое лицо. Но искажённое до неузнаваемости. Слишком широкое. Слишком много волдырей, неровно рассыпанных по липкой, бледной коже. В глубине глазниц угадывались крохотные чёрные глазки. Из развороченного лба торчали тонкие, скрюченные пальцы, цепко впившиеся в потрескавшуюся штукатурку. А из виска, будто проросшая сквозь кость, высовывалась крохотная ручонка.

Её пальчик медленно поднялся к перекошенному рту.

«Тсссс…»

Туманность

На заброшенном холме, в сумраке забытой обсерватории, Регина, прильнув к окуляру, вглядывалась в бездны космоса. Ее проводником в этот ночной час был чудом уцелевший древний четырехметровый телескоп. Хрусталь его линз, помутневший от времени, все еще оставался вратами в непостижимое.

По субботним вечерам она приходила сюда, чтобы до самого рассвета, с трепетным восхищением, любоваться звездным полотном, раскинувшимся над спящим миром.

В тот вечер дрожащий взор телескопа уловил на задворках Млечного Пути, одинокое шаровое скопление – призрачный сгусток света, плывущий в пустоте.

«Невероятно! – мысленно воскликнула Регина. – Все звезды такие молодые…»

Их окружала слабая, едва различимая газопылевая туманность, кокон, окутывавший несколько десятков ослепительно-голубых гигантов.

«Но как? Так далеко от всех известных областей звездообразования? Их спектр… они должны быть древними красными карликами…»

Девушка на мгновение оторвалась от холодного металла окуляра, поправила очки и дрожащей рукой занесла наблюдения в потрепанный полевой журнал.

«Эх… получить бы доступ к спектрографу в современной обсерватории…»

Она снова приникла к инструменту. И вдруг ее лицо исказила гримаса недоумения.

«Не может быть…»

Регина отпрянула, судорожно протерла стекла очков и снова заглянула в окуляр. Сомнений не было: несколько звезд в сердце скопления изменили свой спектральный класс. Их голубоватое свечение теперь было холодным, неестественно белым.

Она неотрывно наблюдала за аномалией, затаив дыхание, и вдруг одна из тех звезд резко вспыхнула, и так же внезапно погасла, будто ее и не было. В тот же миг Регину отбросило от телескопа с такой силой, что она едва не рухнула со стула. Из носа потекла густая капля крови. А в сознание, словно игла ледяной шприца, вонзилось Нечто – безобразный, непостижимый образ, разрывающий саму ткань разума. Мозг, не в силах вынести это откровение, предпочел незамедлительно избавиться от чуждого знания.

«На сегодня хватит, – резко бросила она, отгоняя наваждение. – Переутомление. Просто переутомление…»

Регина надела рюкзак и направилась к выходу, но на пороге замерла, будто наткнувшись на невидимую стену.

«Взгляну еще разок. Всего один раз…» – прошептала она, уже не в силах противостоять мучительному влечению.

Вернувшись к телескопу, девушка увидела, что скопление преобразилось вновь. Теперь его ядро пульсировало адским калейдоскопом: некоторые звезды излучали кроваво-красный свет, глубокий и зловещий, как угли в пепле, другие же мерцали с четким ритмом.

Спустя несколько секунд Регина отползла от окуляра. Из ее ушей и носа струйками стекала кровь. На лице застыла невыразимая гримаса первобытного ужаса, граничащего с безумием.

– Я… я слышу… – пробормотала она. – Голос… хор голосов… это скопление… оно говорит со мной… Или нечто, что скрывается в его сердцевине…

Мысль о внегалактической цивилизации показалась ей наивной и жалкой. Это было нечто бесконечно древнее…

– Но… это невозможно. Расстояние в десятки тысяч световых лет… Ничто не может его преодолеть так быстро. Значит… Значит, всё, что мы знаем, – ложь?

С последними проблесками рассудка она вновь прильнула к окуляру, уже с не восхищением, а с жутким, мазохистским трепетом наблюдая, как звезды пульсируют, переливаются всеми цветами спектра, сливаясь в гипнотизирующую, бредовую симфонию света.

Спустя минуту Регина с трудом оторвалась от телескопа. Ее очки упали и разбились о бетонный пол. Взгляд, потухший и пустой, уставился в никуда. Кожа приобрела мертвенно-бледный, сероватый оттенок и начала покрываться сетью мелких трещин, похожих на высохшую глину.

– Я – ничто! – вдруг вырвалось у нее хриплым, чужим голосом. – Человечество – ничто! Земля – ничто! Все наши знания, наша наука – жалкий лепет на пороге Вечной Бездны!

Она схватилась за лицо, истерично смеясь и рыдая одновременно, а по ее щекам текли густые, кровавые слезы.

– Есть только Тьсон'Намут! Оно вечно! Оно живет между вспышками сверхновых и рождением планет! Оно зияет в межзвездной пустоте!

В припадке безумия Регина в последний раз припала к окуляру телескопа и замерла, словно в молитвенном экстазе. Ее тело закоченело, больше не подавая признаков жизни.

***

На следующее утро скрипнула ржавая дверь обсерватории. На пороге стоял старый вахтер с густыми усами. За его ногами в проём робко выглянула серая кошка с бездонными голубыми глазами.

– Эй, Регина, ну как? Что-нибудь новое разглядела в своих звездочках… Ох, черт возьми!

Он замер, в ужасе взирая на жуткую статую, в которую превратилась девушка. Ее кожа почернела и окаменела, а голова в буквальном смысле срослась с объективом телескопа, став его частью. В местах, где были трещины, изнутри извергался пульсирующий, многоцветный свет, от которого стыла кровь в жилах – свет далеких, безумных звезд, пришедший из непостижимой бездны.

Зеркало

Уже полгода, как у Нины появился свой вечерний ритуал. Она дожидалась, когда последний сотрудник театра скроется за тяжелой дверью, и в опустевших залах воцарялась тишина. Лишь тогда девушка позволяла себе то, ради чего и оставалась – репетировать. Но всегда – только после того, как будет закончена уборка.

Сцена была ее детской мечтой, самой яркой и несбыточной. Жизнь распорядилась иначе, но театр Нина все же покорила. Пока что – шваброй и тряпкой, но это были лишь временные мелочи. Она верила, что однажды главный режиссер заметит ее игру. И обязательно примет в труппу. На любую роль. Без разницы. Хоть деревом, что стоит на сцене безмолвно и недвижимо.

Закончив мыть полы, девушка направилась в гримерку главной примы. Там ее ждало большое старинное зеркало в резной раме, купленное недели две назад на блошином рынке. Оно было в человеческий рост и казалось порталом в иной мир.

Девушка машинально взяла со столешнице сценарий, пролистала и отложила. Все пьесы знала наизусть. С легкой дрожью она подошла к зеркалу. На его раме, висела записка: «Пожалуйста, не трогать и не открывать».

Нина, как всегда проигнорировала предупреждение, откинула деревянные створки… и замерла. Прищурилась. Зеркало было одновременно прекрасным и пугающим: причудливая вязь символов, инкрустированные разноцветные камни, которые мерцали в тусклом свете.

Ее беспокойство было не беспочвенным. С момента появления зеркала девушке казалось, что ее отражение живет собственной жизнью. То оно улыбалось, когда она играла трагедию, то вдруг подмигивало. Становилось жутко, но ничего поделать было нельзя – перед этой таинственной поверхностью Нина играла лучше, чем когда-либо.

«Просто усталость», – отмахнулась девушка от тревожных мыслей и, глубоко вздохнув, начала репетицию.

В этот вечер, закончив сложный монолог, Нина хотела было отойти за водой, но вдруг застыла на месте. Мышцы не слушались. Она посмотрела в зеркало и почувствовала, как ледяной ужас сковывает тело. Ее двойник широко и неестественно ухмылялся.

Затем он медленно поднял руку и сжал ладонь в кулак, оставив торчать один указательный палец. Нина, против своей воли, точь-в-точь повторила жест. Она пыталась сопротивляться, кричать – но была лишь пленницей собственного отражения. В ее глазах застыли страх и беспомощность.

Двойник другой рукой схватил выставленный палец…

И прозвучал голос. Ее голос, но искривленный, полый, как скрежет по стеклу.

– Теперь моя очередь…

Раздался отвратительный, мокрый хруст.

Лифт в никуда

Напротив лифта стоял Толик. Типичный офисный планктон: в белой рубашке, слипшейся от пота на спине, и в черных брюках, отполированных до блеска бесконечными часами сидения. В одной руке – потертый кожаный портфель, другой он яростно долбил по кнопке вызова, уже потускневшей от миллионов таких же прикосновений.

– Ну же… – прошипел он сквозь зубы, – Быстрее…

Настроение было ниже плинтуса. Естественно. Его, против воли, приковали к «любимому» офису допоздна. Теперь здание стояло пустым и безмолвным. Все сотрудники растворились в вечернем городе. Даже уборщицы с их вечно гудящими пылесосами давно смылись. Остался только он, да старый охранник, который наверняка уже храпит в своей каморке.

– Сколько можно ждать?! – рявкнул Толик.

Как по волшебству, двери лифта с глухим шипением разъехались.

– Ну наконец-то… – пробормотал он, вваливаясь внутрь.

Внутри пахло чужими духами.

Мужчина с силой ткнул кнопку первого этажа. Лифт дернулся, словно нехотя, и пополз вниз.

35… 34… 33…

Этажи мелькали один за другим. Толик постукивал носком туфли по полу и сверлил взглядом табло.

– Можно быстрее? – прорычал он, хотя знал, что лифт в этом дряхлом здании никогда никуда не торопился.

1 этаж.

– Ура! – Толик шагнул к дверям, уже предвкушая запах свежего воздуха.

Но лифт не остановился. С легким толчком он двинулся дальше… ВНИЗ.

– Что?! Я же нажал первый! Проклятая железяка!

Двери открылись на -1. Перед ним раскинулась пугающе пустая подземная парковка. Тусклые лампы кое-где мигали, отбрасывая длинные, искаженные тени от одиноких бетонных колонн. Толик яростно забил по кнопке «1». Двери захлопнулись.

Лифт снова дернулся и остановился на -2.

– Да чтоб тебя…! – Толик пнул стенку кабинки.

За дверями та же парковка. Только… не совсем. Вдалеке, в полумраке, угадывались контуры офисных кабинок. Такие же, как наверху, но почему-то здесь, под землей.

– В жопу этот лифт! – решительно заявил он. – Пойду пешком! Где тут лестница…

Он сделал шаг вперед, и в этот момент из темноты между колоннами донеслось:

Клац… Клац… Клац…

Звук каблуков по бетону. Четкий, размеренный, леденящий. Он эхом раскатился по безжизненному пространству.

Мурашки побежали по спине. Толик отпрыгнул назад, в кабинку.

– Ладно… Ладно… – прошептал он. – Даю еще один шанс… Первый этаж! Первый!

Двери медленно, слишком медленно, со скрипом сходились.

Клац… Клац… Клац…

Звук не умолкал, казалось, приближался. Толик впился взглядом в щель между дверями, но в полутьме парковки не было видно никого. Только тени колонн казались слишком густыми, слишком высокими.

Лифт тронулся. Вверх? Вниз? Он не понял. Остановился.

-3 этаж.

– Не может быть… – прошептал Толик, леденея. – У нас нет минус третьего… Это… шутка?

Двери распахнулись. За ними было офисное пространство. Обычное, казалось бы. Ряды кабинок, стулья, мониторы на столах. Но свет горел тускло, едва разгоняя мрак, а воздух был спертым и пахнул пылью и затхлостью, как в запертом подвале.

И снова:

Клац-клац-клац!

Знакомый стук! Но теперь он звучал громче, отчетливее и… быстрее. Толик впился глазами в лабиринт кабинок. Никого. Но звук был реальным.

Он ударил по кнопке второго этажа.

– Что здесь происходит?

Злость испарилась. Осталось только холодное, липкое чувство, подползающее к горлу.

-10 этаж.

Офис постарел. На столах толстый слой серой пыли, паутина висела тяжелыми гирляндами между перегородками, некоторые стулья опрокинуты.

А шаги…

Клац-клац-клац-клац!

Звук каблуков теперь отдавался почти в такт бешеному стуку сердца Толика. Мужчина трясущимися руками начал хаотично нажимать на кнопки.

-17 этаж.

Разруха. Кабинки были сломаны, перегородки снесены, словно здесь пронесся ураган. Офисная мебель лежала грудой мусора, бумаги, словно осенние листья, покрывали пол. Сквозь выбитое окно вдалеке тускло светил уличный фонарь, отбрасывая длинные, зловещие тени.

Клац-хруст! Клац-хруст! – стук превратился в бег по битому стеклу и хламу!

Толик с воплем бил кулаком по кнопке «Закрыть», молясь, чтобы двери сомкнулись быстрее.

-24 этаж.

Стены, пол, потолок – все было испещрено диковинными, пульсирующими в тусклом аварийном свете, символами, написанными чем-то темным и липким, от чего шел сладковато-медный запах.

КЛАЦ!-КЛАЦ!-КЛАЦ!-КЛАЦ!

Кто-то несётся к лифту.

Толик вжался в угол кабинки, поджав ноги, зажмурив глаза, сжимая портфель как щит. Панель кнопок была залита темной жижой. Он тыкал в нее пальцами, визжа от ужаса.

-31 этаж.

Тишина. Глубокая, абсолютная, звенящая тишина. Толик, весь дрожа, сжавшись в углу, медленно открыл глаза. Лифт стоял. Табло показывало -31. Он боялся дышать. Двери… медленно разъехались.

За ними не было этажа. Не было стен, пола, потолка. Только бесконечная, густая, абсолютная Тьма. Она не была просто отсутствием света; она казалась живой, осязаемой субстанцией, холодной и вязкой, словно черная нефть. Ни звука. Ни шагов. Ничего.

– Не… не может… – хрипло прошептал Толик.

Он приподнялся. Прислушался. Тишина была оглушительной. Мужчина вглядывался в Тьму, пытаясь разглядеть хоть что-то, хоть намек на форму, на движение. Минуты тянулись, как часы.

Затем, он медленно вылез из тесной кабинки.

Двери лифта спокойно, почти нежно, захлопнулись за его спиной. Кабинка, легонько звякнув, тронулась, оставив Толика наедине с блаженной тишиной.

Кукловод

Арина замерла посреди жуткой комнатушки, до боли впиваясь пальцами в амулет из ниток – подарок бабушки. Свет полной луны, просачивавшийся сквозь разбитое окно, выхватывал из мрака устрашающие детали: бревенчатые стены были уставлены полками, а на тех – марионетки. Словно сделанные из дерева, они застыли в немом ожидании. Большинство почти сгнили, рассыпаясь в прах вместе с домом, но те, что уцелели, леденили душу. Слишком большие, в человеческий рост, слишком детализированные… Одна из кукол, мальчик, сидела в углу, будто бы увлеченно катая игрушечную машинку. Напротив, на проржавевшей кровати, спали еще две – женщина, навеки застывшая в объятиях деревянной дочери.

– Эй, Арина! – донесся снаружи тонкий, насмешливый голос. – Ты там надолго?

Это были её подруги. Именно их издевки и фраза «да она трусиха!» заставили Арину зайти внутрь, чтобы совершить дурацкий обряд – призвать «Кукловода».

Странное прозвище, но на удивление подходящее.

Легенда была известна всем в округе. Лет сто назад семья местного столяра погибла в автокатастрофе. Не вынеся горя, мужчина потерял рассудок. Он выстругал точные копии жены и детей и стал с ними играть, пародируя голоса, привычки, ссорясь и мирясь, пытаясь убедить себя, что ничего не случилось.

А затем в поселке начали пропадать люди. Первым делом подозрение пало на столяра-отшельника, но власти ничего не нашли. После очередной пропажи терпение лопнуло – местные жители устроили самосуд. В полнолуние они ворвались во двор, схватили мужчину, игравшего с куклами, и повесили во дворе на старой яблоне.

Но похищения не прекратились.

Настоящим маньяком оказался… староста поселка, тот самый, что громче всех клеветал на столяра. Осознав свою чудовищную ошибку, люди в попытке загладить вину стали приносить к яблоне деревянных кукол.

Жизнь в поселке шла своим чередом, пока десять лет спустя не случилось ужасное: пропал ребенок. Его так и не нашли. Позже друзья мальчика признались, что играли в доме «Кукловода». А еще через некоторое время жители стали замечать в окнах заброшенного дома новую марионетку – точную копию пропавшего.

И вот теперь, полвека спустя, Арина стояла в центре этой самой комнаты, пытаясь доказать подругам, что она не трусиха. Сердце колотилось где-то в горле, но нужно было стереть с их лиц насмешливые ухмылки.

Для обряда она расставила по углам четыре свечи (откуда они у детей – вопрос к ее предприимчивым подругам), нарисовала в центре мелом круг, покрутилась десять раз по часовой стрелке и десять – против. Затем, чиркнув спичкой, подожгла клок своих волос и щепку, отломанную от одной из кукол.

Вот зачем все эти сложности? Рисовать круги, крутиться… Достаточно просто сжечь часть моего творения в полнолуние.

Внезапно из ниоткуда подул ледяной ветер, разом задувший все свечи. Но это так для драматизма. Настоящий спектакль начнется потом.

Арина вздрогнула и крепко зажмурилась, сжимая в ладони амулет. Так она простояла несколько минут, пока снаружи не донесся знакомый голосок.

– Арина! С тобой всё в порядке? – прозвучало он, но какой-то… деревянный.

Девчонка открыла глаза и пулей вылетела из дома.

Во дворе, у родного крыльца, стояли ее подруги в светлых ветровках.

– Что-нибудь произошло? – произнесла одна из них, и ее голова резко, по-кукольному, дернулась.

– Да вроде бы нет, – выдохнула Арина, переводя дух. – Вот видите, я не трусиха!

– Это да, – откликнулась вторая и тоже неестественно вздрогнула всем телом. – Теперь мы видим.

– Точно… точно… – поддержала первая, ее движения стали еще более резкими и угловатыми. – Мы были не правы. Прости, что дразнили.

– В следующий раз я придумаю испытание, и кто-то из вас пойдет его выполнять.

– Справедливо… Все честно… – проговорили они хором и синхронно развернулись. – Ладно, Арина, пока. Мы пошли домой.

Они резко развернулись с механической точностью и ровным шагом направились обратно в тёмный провал двери моего жуткого пристанища, оставив Арину одну в полном оцепенении. Только сейчас она заметила, что их движения были слишком странными, дерганными, будто у марионеток. И если бы не лунный свет, она бы не разглядела тонкие серебристые нити, тянущиеся от их рук, ног и затылков к черному окошку на втором этаже.