Марина Медведева
Вернись и начни сначала

Глава первая. Аня

Каждую ночь мне снится сон. Я на станции метро. Время позднее, вокруг пусто. Лишь голые стены, мрачные в тусклом свете ламп да грязный пол в черных следах. Мой восьмилетний сын Димка стоит рядом и увлеченно смотрит на экран телефона, там мелькают кадры его любимой анимации. Я любуюсь его кудрявыми волосами, тонкими запястьями. Он смешно дует на челку – прядки взлетают, плавно опускаются и снова лезут в глаза. Димка морщит нос, откидывает волосы назад. Глядеть на сына – такое счастье! Сейчас вернемся домой, поужинаем макаронами с сыром и будем смотреть кино. Мне спокойно и хорошо. Мягко шуршит эскалатор, черные ступени скользят вверх – вниз. Мои глаза потихоньку слипаются. День был непростой, как и все мои дни. Хочется скорее забраться в вагон, сесть и вытянуть уставшие ноги.

Издали доносится шум, хохот, и на эскалаторе появляются стройные девушки в длинных сапогах и коротких платьях. Звонкие голоса эхом разносятся по станции. Девушек много, они щебечут, смеются, жестикулируют. Их ярко накрашенные лица сияют радостью. Они похожи на пестрых, экзотических птичек. Я с улыбкой гляжу на них, отвлекаюсь и вдруг краем уха улавливаю стук железных колес, скрежет, а после истошный крик: «Мама!». Вздрагиваю, оборачиваюсь, бросаюсь вперед. Поезд отчаянно скрипит по рельсам, пытаясь затормозить. Кто-то за моей спиной пронзительно визжит. Я не вижу сына, сердце неистово бьется в груди. Где Димка? «Мальчик бросился под колеса!». Глаза застилает тьма…, и я просыпаюсь.

Сегодня три месяца, как погиб мой сын. Все это время я не выходила из дома. Просто лежала на кровати с открытыми глазами. Закрыть боялась – видела окровавленное лицо Димки. Боже, за что мне это? Пережить своего ребенка – самое страшное, что есть на свете. Чувство вины опутало мое тело, сковало мозг. Не успела, не сохранила, не уберегла. От этого еще больнее, хуже. Пыталась уйти из жизни. Набрала ванну, опустилась в горячую воду, приготовила острый нож. Всего одно движение отделяло меня от сына, а я струсила, не сумела. Не могу умереть, но и жить больше не в силах. Остается одно. Мне сотрут воспоминания, и я навсегда забуду о Димке.

***

– Больно не будет! – журчит приятный голос медсестры нейроцентра. – Мы наденем вам на голову шлем. Доктор просмотрит вашу память и заблокирует плохие воспоминания. Операция займет сорок минут. Я включу приятную музыку, чтобы вы расслабились.

Лицо медсестры склонилось надо мной. Ласковый взгляд, милые черты. Меня охватывает злоба. Эта дура собирается убрать из моей головы сына! Сорок минут – и я навсегда забуду Димку. Она подносит к моей голове серебристый шлем с длинным шлейфом проводов. Я дергаюсь, толкаюсь, кричу:

– Стойте! Я передумала. Не нужно стирать память.

Медсестра открывает рот, хлопает круглыми глазами:

– Я не могу отменить. Вы пережили трагедию и должны стереть плохие воспоминания. Это не больно, вы ничего не почувствуете. А после будете радоваться жизни, помнить только хорошее.

Вскакиваю с кресла, смотрю на нее. Меня колотит нервная дрожь, руки трясутся. Говорю медленно, отчетливо – чтобы поняла:

– Я ничего не хочу забывать. Ясно?

Бегу по коридору и слышу, как ревет сигнал тревоги. Скорее убраться отсюда, пока не схватили. За спиной слышится топот, резкие крики. Подбегаю к стеклянной двери, толкаю. Закрыта. Поворачиваюсь и вижу равнодушные лица охранников. Все пропало. Мне не спастись.

***

Все наши проблемы липучим хвостом тянутся из прошлого. Насилие в семье, травля в школе, дурные компании, несчастная любовь, болезни и смерть. Наш мозг задавлен тяжкими воспоминаниями. Они мешают жить, беспокоят, ранят. В прошлом ментальные расстройства лечили психотерапевты. Порой на это уходили годы и требовались неимоверные усилия врачей и пациентов.

А потом была Межконтинентальная война. Жестокая, затяжная. Насилие захлестнуло мир. Унесло жизни миллиардов людей, погубило, разрушило семьи. Война закончилась, но оставила ощутимый след в памяти тех, кто выжил. Тревоги и страхи одолевали, мучили, истязали. Мешали жить, любить, радоваться. Психологов не хватало, впрочем, они были не в состоянии справиться с нескончаемым потоком душевнобольных людей.

И тогда появились нейрохакеры. Гений создал устройство, способное заблокировать травмирующие воспоминания. Получилось. Заново отстроили города, восстановили заводы и фабрики, засеяли поля, создали семьи. Гордо высились новые дома, сверкали чистотой шумные улицы. Лица выживших озарили счастливые улыбки. Жизнь налаживалась.

Но боль не исчезла, не ушла навсегда. Как и прежде, болезни, старость и смерть подкрадывались к людям, ломали, крушили беззаботность и счастье. Для смертельно больных был лишь один путь – эвтаназия. Мертвые не нуждались в помощи. Помогали их близким, охваченным горем и сожалениями. Они попадали в руки нейрохакеров. И забывали умерших. Продолжали жить дальше. Беззаботно и счастливо. Что бы ни случилось плохого – завтра ты об этом не вспомнишь. Чувствуете подвох?

Меня зовут Аня Дивинская. Мне тридцать три. Или я просто так помню. Я живу в возрожденном из пепла Хоупфул-Сити, городе, полном надежды.

Граждане Хоупфул-Сити не имеют права тревожиться. Муки совести не для нас. Свет и радость – наш посыл миру. У нас все хорошо, мы всем довольны и никогда не грустим. Ощутил страх, тревогу – тебе помогут. Клиника «Новая надежда» – твой выбор!

Я – психотерапевт. Все равно, что динозавр. Моя профессия больше не нужна. Зачем тратить дни, месяцы, годы на терапию, если можно просто вычеркнуть из памяти все, что мучает и начать жизнь заново? Большинство так и делает. Но есть и те, кто не желает забывать. Это мои пациенты. У меня нет лицензии, я работаю тайно. Вы никогда обо мне не узнаете, не найдете меня. Если вам не подскажут.

Трудность в том, что и мне приходится чистить память. Раз в год нейрохакер вгрызается в мою голову и блокирует все, что считает тревожным, опасным, способным привести к девиантному поведению, разрушить стабильность и покой Хоупфул-Сити. Я выхожу из клиники с ощущением, будто родилась заново. Возвращаюсь домой, вижу записку на столе. Два слова: «Найди дневник».

Дневник – созданный мною код, способный разблокировать спрятанные глубоко в недрах памяти воспоминания о сыне. Ярлычок кода всегда на рабочем столе моего компьютера. Я активирую код, и на меня обрушивается поток воспоминаний о смерти сына. И мне становится трудно дышать.

Мой сын Димка погиб, когда ему было восемь. Под колесами поезда метро. Уронил телефон на рельсы, спрыгнул достать – и все. Я отвернулась. Всего на минуту. Это случилось пять лет назад. Говорят, с годами боль утихает. Не верьте. Все, как раньше. Только хуже. Потому что я этого не помню. Пять лет я позволяла стирать воспоминания о сыне. Больше этого не будет. Я хочу сохранить эту боль. Это мое. Навсегда.

Глава вторая. Сэм

«Как они меня выследили? Откуда узнали, кто я? Черт, придется делать огромный крюк, иначе приведу их на станцию».

За спиной уже слышится топот шагов. Он нервно оглядывается и видит двух патрульных. На ярко освещенной улице их черные фигуры выглядят зловеще, устрашающе. Разворачивается, переходит на бег, бежит что есть сил. Главное – оторваться, запутать следы. На перекрестке сворачивает налево, в узкий проулок, потом еще в один. Выбегает на шумную ночную улицу, забитую кафе и ресторанами. Здесь многолюдно, легко затеряться. Бросает взгляд через плечо – кажется, оторвался. Это ненадолго. Скоро они его догонят. Что делать? Он нервно оглядывается по сторонам и видит сияющую вывеску китайского ресторана. Бросается вперед, толкает дверь и окунается в море ярких запахов и звуков. Озирается по сторонам – где черный ход?

– Друг, идем скорее, – его хватает за рукав желтолицый парень, тянет за собой в подсобку, затем в коридор, выталкивает через дверь на грязную улицу с мусорными баками.

– Спасибо, – бросает официанту и, быстро оглядевшись, бежит по этой улице в сторону массивного здания с темными окнами. Дышать тяжело, но губы невольно расползаются в улыбке. Ушел!

Он ускоряется – дыхание рвет грудь, пробегает сотню футов и ныряет в зияющий дверной проем заброшенного склада. Здесь почти темно, но он уверенно огибает ржавые бочки, разломанные стеллажи, бросается в узкий коридор, несется прямо к невзрачной двери с надписью «Только для персонала». Толчком отворяет дверь, входит. Он тяжело дышит, изо рта вырывается пар. Внутри холодно, стекла в длинных, узких окнах давно выбиты. В рваное окно струится холодный свет уличного фонаря. Он переводит дыхание, цепляет взглядом царящий вокруг беспорядок. Почерневшие от влаги деревянные ящики, несколько паллет, в углу ржавый упаковочный станок. Рядом с ним едва заметная дверь, выкрашенная в цвет стен. Он спешит к двери, оглядывается, дергает за ручку. Дверь не заперта. Достает фонарь и направляет тусклый луч света вниз, на ступени. Это вход в подвал. Шагает за дверь, аккуратно закрывает ее за собой, спускается вниз.

В подвале темно и сыро. Свет фонаря выхватывает стопку кирпичей, обломки мебели. Пол густо покрыт кирпичной крошкой. Он проходит вперед, освещает путь фонарем. В углу мостится здоровенный кусок пластика. Наклоняется, убирает его, видит чугунную крышку люка. Дергает за крышку, открывает. Прямо от люка вниз тянется ржавая лестница. Он заползает внутрь, запирает люк изнутри. Его поглощает густая темнота. Чувства обостряются. Он ничего не видит, но слышит далеко под ногами мягкое шуршание крысиных лапок, журчание воды. Ощущает мерзкие запахи канализации. Выдыхает и начинает осторожно спускаться вниз, цепляясь руками за холодные прутья лестницы.

Здесь он в безопасности. Это его территория. Он – Сэм Воткин, невидимка, изгой. В числе других несогласных он отказался стирать память. И теперь ему нет места в чистеньком Хоупфул-Сити. Разрушенные кварталы Трущоб, подвалы, канализация – вот его среда обитания.

Он цепляет фонарь на лоб. Лицо в отблесках света потное, усталое. Выцветшие голубые глаза, крупный нос, впалые щеки. Под глазами и возле губ – глубокие морщины. Он одет как все в это время года: джинсы, невзрачная куртка с капюшоном. На ногах крепкие ботинки. За спиной черный рюкзак.

Он направляет фонарь вперед и пристально вглядывается в темноту. По обе стороны узкого прохода тянутся длинные ряды труб. Повсюду отвратительно пахнет сыростью, гнилью, мочой. Сэм идет по проходу вслед за трубами. Проходит пару сотен футов, сворачивает, открывает железную дверь, прыгает вниз, на рельсы. Затем медленно и долго идет по рельсам. Дыхание выравнивается, адреналин спадает, настигает усталость.

Луч фонаря дергается при ходьбе, скользит вдоль темных стен, густо опутанных толстыми кабелями, цепляет светом снующих под ногами крыс. Наконец туннель выводит его на открытое пространство заброшенной станции, освещенное холодными полосками света. На стенах облупившаяся плитка, с потолка свисает старая люстра без единой лампы. Свет поступает лишь от тонких диодных светильников, растянутых вдоль одной из стен. На рельсах его дожидается электровоз с одним обшарпанным вагоном. Когда Сэм по приставной лестнице забирается на платформу, из вагона выскакивает худая фигура, укутанная в серую одежду с капюшоном. Кристи Перкс, тоже изгой. Она бросается к Сэму, крепко обнимает его за плечи, беспокойно оглядывает:

– Сэмюель, почему так долго?

У Кристи бледное лицо и широко распахнутые тревожные глаза. Ее темные волосы коротко острижены, неровные пряди торчат из-под капюшона.

Сэм прижимает ее, неловко целует в щеку:

– Рад видеть тебя, Крис. Меня едва не схватил патрульный. Выследил в магазине электроники. Еле успел сбежать через запасной выход.

– Запчасти купил? Все по списку? – глаза Кристи горят нетерпением.

– Купил, – улыбается Сэм и снимает с плеч увесистый рюкзак. – Расплатился кредиткой того парня с заправки.

– Ставлю доллар, что этот несчастный даже не понял, кто украл его деньги, – обиделась Кристи. – Мозгоправы превратили людей в тупых марионеток. Хорошо, если те помнят, как их зовут и где их дом. Еще пара лет чисток – и по улицам станут бродить идиоты, пускающие слюни.

– Надеюсь, этого не случится! – вздохнул Сэм – Мы запустим Машину, и все изменится.

– Думаешь, у нас получится? – волновалась Крис. – Вдруг в расчеты закралась ошибка? Человек сядет в машину – и распадется на атомы.

Они забрались в тесный электровоз. Сэм включил фары, дернул рычаг, электровоз тронулся и дергано покатил по рельсам в мглистый туннель.

– Я не собираюсь испытывать Машину на человеке, пока не буду уверен, что все сработает, Крис. В любом случае, сначала испытаю на грызунах.

Он почти орал, перекрикивал стук железных колес.

– Скорее бы у тебя получилось! – крикнула в ответ Кристи. – Тогда я смогу вернуться и спасти родителей.

Сэм бросил на девушку тревожный взгляд. Все их надежды и помыслы были связаны с Машиной. Каждый ждал, когда можно будет вернуться в прошлое и все исправить. А что, если у них не выйдет? Как они будут жить дальше без этой веры в счастливое будущее?

Поезд долго трясся по пустым туннелям, заброшенным станциям. Сэм рассеянно смотрел вперед, думал о своей Машине. Здесь, под землей, можно было расслабиться. В этом месте им не грозила неожиданная встреча. Ветку метро, что вела в Трущобы, забросили еще в годы войны после того, как некоторые станции разрушились под бомбежкой.

Приближаясь к Конечной, рельсы плавно бежали вверх – станция располагалась на поверхности. Сэм и Кристи издалека увидели желтое пятно света – луч жизни в мрачном подземелье пустынного метро. Поезд выехал на станцию, пронзительно скрипнул колесами, затормозил.

Под самым потолком Конечной виднелись окна, плотно заложенные кирпичами. Внутреннее пространство станции надежно укрылось от посторонних взглядов обитателей Трущоб, рыщущих по окрестностям в поисках наживы. Правда, без окон на станцию не проникали солнечные лучи. От того ее потолок и стены пришлось затянуть сетью диодных ламп, погружающих все пространство в теплый желтоватый свет.

Конечная разместилась в разрушенной части Хоупфул-Сити, именуемой Трущобами. Здесь не было красивых домов, ярких афиш кинотеатров, нарядных ресторанных вывесок. Вместо этого – искалеченные бомбами здания, грязные улицы, хмурые лица. Даже днем «беззаботики» сторонились этих кварталов. А ночью на Трущобы опускалась непроглядная тьма. Электричество обеспечивалось дорогими топливными элементами. Их вечно не хватало, и освещать улицы казалось ненужным расточительством. К тому же темнота помогала преступникам, которых среди изгоев было немало, проворачивать темные дела. Порой темноту улиц разгоняли лишь огни проезжающих машин. Но их здесь было немного. Топливо дорожало с каждым днем, а деньги таяли, как мартовский снег.

В основном жители Трущоб перемещались по улицам на велосипедах или пешком. Хотя со времен войны минуло уже десять лет, не все дороги расчистили. Да и власти Хоупфул-Сити отнюдь не стремились приводить в порядок Трущобы – убежище бунтарей и преступников. Так что местные сами, как могли, убрали улицы, но до глянцевой чистоты и блеска центральных районов им было еще далеко.

Когда правительство Новаторов объявило всеобщую коррекцию памяти, несогласные тут же стали изгоями. Протестовали не все – большинство поддерживало радикальные меры Новаторов. Они согласились, что чистка воспоминаний необходима. В войне погибли миллионы сограждан. За пределами Хоупфул-Сити на всем североамериканском континенте до сих пор зияли руины бывших городов, взрытые бомбами поля. Когда-то густые леса сгорели в пожарах и теперь угрюмо маячили черными скелетами искалеченных деревьев. Люди не хотели жить тяжелыми воспоминаниями. Желали стереть из памяти ужасные страницы прошлого.

Многие, но не все. Нашлись и те, кто восстал против насилия над памятью. Когда приняли новый закон, в городе вспыхнули беспорядки. Недовольные собирали марши протеста, бросали в патрульных бутылки с горючей смесью. Два месяца здание мэрии окружала толпа протестантов. Они скандировали гневные лозунги: «Долой мэра Буллсмита!» «Новаторы, прочь от Хоупфул-Сити!» «Нет чистке мозгов!».

Власти бросили все силы, чтобы усмирить бунт. В городе начались уличные бои, пожары. Горели административные здания, гибли люди, больницы переполнились ранеными. Хоупфул-Сити вновь окунулся в кошмар былых лет. Только на сей раз не враги атаковали его, а «мирные» граждане нового города. Наконец, спустя полгода боев и схваток, Новаторы с помощью армии усмирили протесты. Разжигателей беспорядков бросили в тюрьмы и подвергли насильственной коррекции памяти. Часть из них успела бежать и скрылась на улицах Трущоб. Новаторы увеличили число патрульных и опутали улицы города сетью зорких видеокамер.

Когда обезглавили бунт, волна негодований заглохла и откатилась в Трущобы. Каждый житель Хоупфул-Сити попал под строгий надзор. Любая попытка собрать граждан на демонстрацию или пикет обрубалась на корню. Те, кому еще не стерли память, боялись и прятались. А «беззаботики» просто не понимали, зачем нужны перемены. Новаторы, как партия власти, владели армией, полицией, прессой. Они не оставили ни малейшей лазейки для проявления несогласия. Не желали рисковать. Но все же не стали преследовать беглецов в Трущобах. Просто загородили въезд в Хоупфул-Сити и выставили патрульных. Изгои оказались отрезанными от благ цивилизации нового «Города надежды». Их надежды умерли. Возврат к благополучной жизни был возможен только через нейроцентр.

Сэм Воткин был одним из участников протестов – его жена Джулия пострадала от чистки памяти. Не смогла смириться со смертью дочери и добровольно сдалась в руки нейрохакеров. Ей не повезло – процедура «чистки» еще только проходила тестирование. Ошибка в программе стерла не только негативные воспоминания. Она уничтожила всю память Джулии. С тех пор та проживала в закрытой клинике для умственно неполноценных людей.

Сэм отвез жену в клинику, а на другой день забрал из своей лаборатории в Институте экспериментальной физики нужные файлы и материалы и поджег то, что осталось, чтобы замести следы. Огонь поглотил весь этаж с лабораториями, кабинетами, хранилищами. Власти долго и тщательно искали виновных, но так и не нашли, и отнесли случившееся на дефекты электропроводки. Профессор Воткин с тех пор считался пропавшим без вести. Его фото мелькали в базе розыска. Новаторы упорно искали Сэма Воткина. За его поимку была объявлена награда – все-таки Нобелевский лауреат в области физики. Но Сэм, хитрый, как лис, и скользкий, как угорь, каждый раз ловко скрывался от патрульных и прятался в огромной и запутанной системе канализации Хоупфул-Сити.

Сэм понимал, что протестная волна больше не сможет поднять отрубленную голову. Ее крепко вдавили в землю, не оставили даже крошечного шанса на новую попытку. Долгими бессонными ночами он размышлял над тем, что ждет их в будущем. И боялся того, что уготовили Новаторы. Чистка воспоминаний повредила когнитивные функции людей, запустила процесс деградации. Пройдет десять лет, и в Хоупфул-Сити исчезнут ученые, инженеры, программисты. Сэм не желал такого будущего своему городу и знал, как это изменить. Его работа – Машина, способная перемещать материальные вещи во времени и пространстве, теперь обрела новый смысл.

Семь лет назад, когда Сэм выбирал место для своей Машины, ему приглянулась Конечная. Здание стояло в одном из самых тихих кварталов Трущоб. И главное – соединялось подземной железной дорогой с другими районами старого и нового города. На станции до сих пор сохранилось водоснабжение, а в метро – кабели электропроводки. Электричества, которое поступало из городской сети метро, хватало для движения поездов, но было недостаточно для запуска Машины. Требовался ядерный реактор.

В свободной продаже ядерных реакторов не было, и Сэму пришлось нарушить закон, чтобы обеспечить энергией свою тайную лабораторию. С помощью приятеля из Управления энергосетями Сэм купил небольшой модульный реактор на быстрых нейтронах.

Нейтроны высоких энергий, порождаемые в активной зоне реактора, нагревали теплоноситель первого контура охлаждения – жидкий натрий – до полутысячи градусов Цельсия. Жидкий натрий передавал тепло натрию во втором контуре охлаждения через теплообменники.

Этот реактор был одним из самых безопасных. Атомы с легкими ядрами эффективно замедляли нейтроны. Потому что попадание водяного пара в активную зону реактора привело бы к немедленному взрыву. Но реактор был надежно изолирован от воды двумя натриевыми контурами охлаждения. Теплоноситель второго контура охлаждения, в свою очередь, превращал в пар воду из третьего контура охлаждения, создавая давление до ста пятидесяти атмосфер.

Мощное давление пара вращало турбину, вырабатывая электричество. Сэм выбрал этот реактор в первую очередь потому, что он не требовал специально обогащенного ядерного топлива, взять которое было неоткуда. Реактор Сэма был способен «съесть» даже отработанное ядерное топливо, добыть которое в послевоенные годы не составляло особой трудности. Реактор установили в бывшей подстанции метро, рядом с Конечной. Защитная оболочка реактора надежно оберегала его опасное содержимое от утечки.

Тем временем в городе продолжались беспорядки, и Сэм пользовался царящей неразберихой и доставал все, что нужно для создания Машины. Затем грузил в электровоз и перевозил на Конечную. Наконец, когда Новаторы покончили с оппозицией и крепко закрутили гайки – ввели строгий учет материальных ресурсов, у Сэма уже была собственная тайная лаборатория.

На Конечной было два этажа. На первом солидную часть пространства занимали рельсы для электровоза. На платформе тесно расположились промышленные 3D-принтеры для изготовления деталей Машины. За ними, вдоль боковой стены, тянулась железная лестница. Она вела к помещениям второго этажа. В самом просторном из них строили Машину. В остальных отдыхали и жили люди. На станции работали водопровод, канализация, вентиляция. Конечная отлично укрывала и обеспечивала удобствами своих обитателей.

Когда Сэм и Кристи остановили поезд и сошли на станцию, уже наступила глубокая ночь. Безмолвные принтеры тускло поблескивали в приглушенном ночном освещении. На ступенях лестницы сидел крупный мужчина с пластиковой чашкой в руке и время от времени подносил ее к губам. Едва поезд затормозил, и из кабины выбрались Сэм и Кристи, он улыбнулся, поставил чашку и бросился к ним.

– Сэм, дружище! Я уже собрался идти вам навстречу. Почему так долго? Крис, малышка.

Он шутливо сдернул с Кристи капюшон. Она в ответ фыркнула и толкнула его в бок. Оба рассмеялись. Кристи подхватила рюкзак Сэма и бросилась в сторону своего рабочего места – разбирать покупки.

Сэм тепло улыбнулся. Иван Быков – голубоглазый красавец с точеными скулами и русыми волосами, короткими и жесткими, был давним другом Сэма. Способный инженер—конструктор он раньше трудился в крупной автомобильной корпорации. Когда началась война, воевал в спецназе. Потерял руку. Теперь вместо левой руки у него стоял бионический протез. Что отнюдь не мешало его обладателю в ежедневных силовых тренировках. Иван, как многие другие изгои, привык полагаться только на свой ум, силу и ловкость. В случае нападения на Конечную он должен дать отпор и защитить друзей.

– За мной была слежка. Я не мог привести их к люку возле станции. Пришлось сделать крюк через китайский квартал. Надеюсь, мне удалось сбить их со следа, – пояснил Сэм и расстегнул куртку. На станции круглый год было прохладно, но Сэму после дикой гонки от патрульных, стало жарко, и он вспотел.

Иван с укоризной взглянул на друга:

– Это я должен ездить в город. Ты – самый ценный из нас. Без тебя мы не сможем закончить Машину.

– Серьезной опасности не было, – пожал плечами Сэм. Он сделал несколько шагов к лестнице, взял чашку друга и отпил солидный глоток. Зажмурился от удовольствия. – Они бы не осмелились лишить меня памяти. Мои знания слишком важны. В худшем случае посадили бы за решетку и заставили работать на них.

– Они могли выудить из твоей головы информацию о Машине. Нам бы пришлось бросить оборудование и бежать. Годы работы насмарку, – резонно заметил Иван.

– Ладно, – Сэм примиряюще похлопал друга по плечу. – Обещаю быть осторожнее и не попадаться на глаза патрульным.

Подошла Кристи. Она уже успела вынуть из рюкзака Сэма нужные детали и разложить их на свободном пространстве стола, притулившегося в углу, возле мигающих серверов. Рабочее место Крис выглядело как запущенный склад электротоваров. Полки вокруг стола были густо утыканы коробками с ресиверами, материнскими платами, процессорами, вентиляторами, жесткими дисками и прочими нужными любому компьютерщику вещами. На столе и даже под столом торчали лаконичные корпуса системных блоков.

– Иди спать, Сэмюель, – сказала Кристи, – мне все равно нужно апгрейдить комп. Подежурю вместо тебя.

– Я посижу с тобой, – поддержал Иван. – В последнее время одолевает бессонница.

– От Терезы нет вестей? – спросил Сэм. Тереза, подруга Ивана, инженер-технолог, ушла с Конечной месяц назад.

– Мы поссорились, и я сильно обидел Терезу. Сам не знаю, что на меня нашло, – нахмурился Иван. – Временное помутнение рассудка. Мы же с ней два года были вместе.

– Найди ее, извинись. Тереза – добрая душа, непременно простит, – Кристи сочувственно глядела на друга.

– Ты еще мелкая – понимать в этом, – фыркнул Иван.

– Мне семнадцать, – гордо заявила Кристи и тише добавила: – Будет через два месяца.

– По законам Хоупфул-Сити ты несовершеннолетняя, – уточнил Сэм.

– Я живу не в Хоупфул-Сити, а в Трущобах. У нас здесь другие законы, – Кристи гордо вскинула голову и направилась к кофейному автомату. Она обожала работать по ночам. Да и место ей выделили по соседству с шумными принтерами. Днем особо не наработаешься.

Иван прошел к своему столу, который разместился неподалеку от места Кристи, сел на железный табурет, пощелкал мышью, открыл чертеж. Сэм окинул рабочее пространство Конечной усталым взглядом и начал подниматься по лестнице. Сейчас умоется и до утра поработает над конструкцией Машины. Нужно кое-что проверить.

***

Когда Сэм возвращался домой, Джулия всегда ждала его на пороге. Завидев ее, Сэм улыбался, широко, счастливо. Даже теперь, спустя тридцать лет, как поженились, она оставалась для него самой красивой и желанной. В темно-русых волосах еле заметно блестели седые пряди, синие глаза удивленно и печально глядели на мир, тонкая, порывистая фигура сохранила гибкость и стройность. Сэм неустанно благодарил судьбу за встречу с Джулией и желал лишь одного: прожить с ней бок о бок до самой кончины.

Наступила осень, и в Хоупфул-Сити пожелтели редкие деревья. Сквозь их прозрачные кроны проглядывало густо-синее небо, свет был такой пронзительный и яркий, что хотелось зажмуриться. Прохожие переоделись в модные тренчи и с радостными, беззаботными улыбками спешили в кафе и рестораны на встречи с такими же беззаботно счастливыми людьми.

– С годовщиной, любимая, – Сэм подарил жене букет орхидей и тепло поцеловал ее в зарумянившуюся щеку.

– Ты не забыл, мы идем к «Свану»? Сегодня играет знаменитый пианист. В программе твой любимый «Лунный свет» Дебюсси.

– Думаешь, стоит идти? – Сэм открыл дверь, впустил жену в дом и тревожно оглянулся. – В городе беспорядки. На улице Возрождения снова манифестация.

– Мы возьмем такси, – Джулия поставила цветы в старинную вазу Тиффани и теперь задумчиво поглаживала нежные лепестки. А ее мысли витали где-то далеко отсюда.

– Что ты решила? – радость на лице Сэма вытеснила тревога. – Поедешь в нейроцентр и сотрешь воспоминания об Элизабет? Не стоит так рисковать.

Джулия оставила цветы, повернулась к мужу. Упрямо сжала губы. В ее глазах появился стальной блеск.

– Мы договорились, что в этом случае каждый решает за себя. Ты не возражал. Мои воспоминания принадлежат лишь мне. И я решаю, оставить их или стереть.

– Я не могу с этим согласиться, – вспылил Сэм. – Ты обо мне подумала? Я же люблю тебя и не хочу, чтобы ты пострадала. Риск слишком велик. Программа еще на стадии испытаний.

– Герберт и Марта Стелз стерли воспоминания о сыне. И теперь живут счастливо.

– Им повезло. Я слышал про другие случаи, когда пациенты лишались всей памяти и становились инвалидами. Я не хочу для тебя такой судьбы.

– Все будет хорошо, милый! Сегодня мы идем на концерт, а завтра утром ты отвезешь меня в нейроцентр. И заберешь уже свободной и счастливой. Тебе понравится счастливая жена. Мне больше не будут сниться кошмары, я не буду впадать в депрессию, уйдет тревога.

Во время концерта Сэм не обращал внимания на музыку и не сводил глаз с тонкого профиля жены. Любовался, впитывал каждую черточку, каждую морщинку, желал запомнить ее такой. Тревожное предчувствие мучило его всю ночь – он глаз не сомкнул. А наутро взял такси и отвез жену в ведущий нейроцентр Хоупфул-Сити. В операционную его не пустили, и он нервно топтался в коридоре, пока, наконец, не открылась дверь и он не увидел глаза хирурга, растерянные, слегка виноватые. Еще до того, как тот произнес жестокие слова, Сэм понял: Джулия уже никогда не будет с ним. Он опустился на пол, спрятал лицо в ладонях и горько заплакал.

Глава третья. Кристи

Кристи помнила, как провожала маму и папу. Они стояли на пороге белоснежного дома в богатом районе Хоупфул-Сити. Мама беспрестанно глядела то на часы, то на дорогу – ждала такси. Папа прижимал к себе Кристи и вполголоса давал наставления:

– Когда выходишь, запирай дверь. У нас спокойный район, но мало ли что.

– Хорошо питайся. Мать наготовила тебе кучу еды. Не забывай обедать.

– Не выключай телефон. Для нашего спокойствия.

– Хоть изредка отлипай от компьютера и ходи в парк. У тебя синяки под глазами от недосыпа и нехватки свежего воздуха.

– Джон, хватит учить ее, – вмешивалась мама. – Она уже взрослая, скоро пятнадцать. Должна понимать, что нужно есть, спать и запирать дверь, когда выходишь на улицу.

Кристи обнималась с папой и глядела на маму восхищенным взглядом. Стройная, белокурая, в элегантном костюме, Фелисити Перкс с легкостью перешагнула сорокалетний возраст и не собиралась стареть. Одноклассники Кристи считали ее мать красоткой, а их папаши невольно подтягивали животы и выпрямляли спины, когда Фелисити приходила на родительские собрания. Отец Кристи, доктор экономических наук, казалось, не замечал взглядов, которые на его жену бросали посторонние мужчины. Они с Кристи, темноглазые и темноволосые, на фоне ослепительной жены и матери выглядели подкидышами. Будто случайно прибились к златовласой богине, а не состоят с ней в родстве.

Когда родители сели в такси, Кристи вышла на дорогу и долго смотрела им вслед. Она решила не ходить в школу и устроила себе ленивый выходной с любимой игрой и пакетом вредных чизбургеров из ближайшей закусочной. На следующее утро позвонила родителям. Те успешно выступили на парижской конференции и собирались на вечерний спектакль в «Гранд Опера». Днем позже они сели в самолет, поднялись в небо и рухнули на взлетно-посадочную полосу. В новостях сказали: террористический акт. Кристи крепко спала и ничего не знала. Узнала гораздо позже. Когда родители не приехали в назначенное время, и она открыла сайт авиаперевозок, чтобы узнать о причине задержки рейса…

Кристи в отчаянии выбежала из дома и бросилась, куда глаза глядят. Не могла поверить, что их больше нет. Бежала по улицам, вглядывалась в улыбчивые лица прохожих. Ей казалось, стоит лишь приглядеться, и она разглядит в незнакомой толпе маму и папу.

На город опустился вечер, повсюду ярко горели огни рекламы. Гремела музыка, которую часто прерывал нежный женский голос:

– Нейроцентр «Светлое будущее» ждет своих пациентов. Счастье здесь, оно рядом. Приходите и будьте счастливы.

– Серена Вудроф только что прошла процедуру коррекции воспоминаний и чувствует себя отлично. Никаких побочных эффектов!

Кристи не слушала, бежала дальше. Нельзя отвлекаться. Они где-то здесь, поблизости. В том ресторане с джазовой певицей и нарядными людьми? Или в закусочной на углу, там, где самая вкусная пицца? Мама обожает пиццу с морепродуктами, а папа с колбасой. Кристи подбегала к окнам, всматривалась в лица, искала и не находила. И неслась дальше.

Город жил своей привычной жизнью. По дорогам мчались беспилотные такси и старинные автомобили с водителями. Улицы были запружены надушенными, разодетыми людьми. Все, как один, выглядели счастливыми, беззаботными. Высокая блондинка в красном заливисто смеялась над шуткой пожилого спутника. Кристи пригляделась – со спины похожа на маму, только выше и сильно моложе. Чуть поодаль девушка в коротком платье, усыпанном блестками, обнималась с темноволосым парнем. Крупная дама с улыбкой на пол лица горделиво шагала в окружении троих детей. Кристи со слезами на глазах наблюдала такую знакомую, уютную жизнь, которая еще вчера была и у нее тоже. До тех пор, пока не случилось ужасное.

Поздно ночью, когда уже еле плелась от усталости и боли, она услышала:

– Эй, девчонка! Ты заблудилась?

Кристи с надеждой повернула заплаканное лицо – снова не то. Перед ней стоял невысокий, худой подросток в джинсах и потрепанной куртке, с отросшими до плеч темными волосами.

– Я – Майк. Тебя как зовут?

Кристи сказала. Не хотелось реветь при незнакомце, она вынула из кармана мокрый платок, кое-как вытерла лицо и осмотрелась. Странное место. На улицах темно, а вдалеке, на другом берегу, маячат яркие огни Хоупфул-Сити.

– Как я сюда добралась? Это же…

– Трущобы, детка, – хихикнул Майк. – Ты сбежала из дома?

Кристи вспомнила про дом, родителей и еле сдержалась, чтобы не заорать.

– Я туда не вернусь, – буркнула она и медленно пошла вдоль темной улицы, не зная куда. Лишь бы сбежать, скрыться, забыть. В Трущобах полно преступников. Ее убьют – и все закончится.

– Здесь лучше не бродить в одиночку, – заметил Майк. Он теперь шел рядом с Кристи. Она молчала.

– У нас убежище неподалеку. Можешь переночевать там. Если тебе некуда пойти.

Убежищем оказался подвал в разрушенном здании. Кристи вслед за Майком пролезла в разбитое окно и очутилась в полутемной комнате с острыми запахами мочи и пота. Она брезгливо сморщила нос. В лицо ударил свет фонарика. Кристи зажмурилась.

– Кого ты привел? У нас и так мало места, – голос звучал грубо, но Кристи показалось, что говорит подросток.

– Это новенькая, Дез. Прячется от патрульных. Ты же не хочешь, чтобы девчонке прочистили мозги? Она только переночует, а утром я отведу ее в Центр.

– Ладно, только еды нет. Пусть не рассчитывает. Чет и Тэмми еще не вернулись из города. Ты встретился с Чарли?

– Да, он дежурит через два дня и пропустит наших через мост.

Кристи стояла в темноте и пыталась разглядеть, сколько здесь людей. Время от времени мелькали тонкие лучи фонариков, скользили по темным фигурам, беспорядочно разбросанным в подвале. Приглушенные голоса жужжали со всех сторон. Иногда слышалось чирканье зажигалки и быстрый огонек освещал бледное лицо и настороженный взгляд.

– Кристи, пойдем со мной, – Майк потянул ее за руку и увлек куда-то вглубь. Она шла, осторожно ступая, боялась задеть кого-нибудь из местных. Страха, что ее убьют или изнасилуют, не было. Отчего-то в этой темноте, среди незнакомых подростков Кристи чувствовала себя в безопасности. Майк усадил ее на пол, Кристи привалилась к стене и тут же уснула.

Проснулась, когда уже было светло. Ровный серый свет заливал невзрачную обстановку подвала. Повсюду – на полу, ящиках, старой мебели спали люди. Майка не было, и Кристи с опаской разбудила черную девушку.

– Чего тебе? – хрипнула незнакомка.

– Где здесь туалет? – прошептала Кристи.

– На улице, – девушка завернулась в куртку и снова уснула.

Кристи встала – тело жутко ломило после неудобного сна. Она осторожно пробралась мимо спящих и вылезла через светлое окно на улицу. Шел дождь, и мелкие капли приятно освежали и холодили лицо. Кристи огляделась и, не обнаружив поблизости туалета, забралась за груду плит и быстро пописала, опасаясь, что ее увидят. Вышла на дорогу и всмотрелась вдаль, туда, где серебрилась река, опоясанная мостом. Железные фермы моста упругим ритмом бежали вперед, сплетались в тугую ленту, перекинутую через Ист-Ривер. Громада моста словно обрезала жизнь Кристи на две части. Старую – в Хоупфул-Сити, в теплом, уютном родительском доме. И новую – в Трущобах, с туалетом на улице, холодом и темнотой.

– Хочешь вернуться?

К ней неслышно приблизился Майк.

– Если передумала, иди на мост. На той стороне патрульные. Сдашься, признаешь вину. Тебя отправят в нейроцентр. Сотрут плохую память и будешь, как новенькая.

Кристи знала про стирание памяти. Ее родители прошли через это, чтобы стереть воспоминания о войне. Сама Кристи войну не помнила – когда все закончилось, ей было шесть лет.

– Если сотрут воспоминания, я забуду родителей, – тихо сказала она. – Будто их и не было. Не хочу.

– Здесь трудно, – сказал Майк. – Часто нечего есть, зимой холодно, а летом жара. Вымыться можно лишь в школе. И приходится воровать, чтобы выжить. Ты когда-нибудь воровала?

– Нет, – мотнула головой Кристи. – В детстве подруга Хлоя уговаривала меня стащить шоколадку в супермаркете, но я так и не решилась.

– Теперь придется, – усмехнулся Майк. – У нас не любят бездельников. Каждый должен приносить пользу. Если хочешь остаться – будь, как мы.

– Я хочу есть, – вздохнула Кристи. Когда она в последний раз ела? При жизни родителей?

Майк достал из кармана шоколадный батончик, снял обертку и отломил половину. Протянул Кристи. Та с жадностью проглотила шоколад.

– Спасибо! – она улыбнулась Майку. Тот в ответ хмыкнул. – Знаешь, у меня дома, там за рекой, есть еда и еще много полезных вещей. Во дворе папина машина. Я слышала про Чарли, что он пропускает наших через мост.

– Я поговорю с Дезом.

Он бросил обертку от батончика на землю, ее тут же подхватил ветер. Майк внимательно посмотрел на Кристи, потом сказал:

– Идем. Отведу тебя в школу. Жасмин подберет тебе какие-нибудь шмотки и покажет, где умыться.

– Разве здесь есть школы? – удивилась Кристи. – Зачем вам образование? Вы же никогда не поступите в университет.

– Здесь с этим строго, – вздохнул Майк. – Не ходишь в школу – тебя снимут с учета в Центре. Не получишь паек и загнешься от голода.

– Вы же воруете! Разве этого мало?

– Все, что украли, сдается в Центр. Там распределяют на всех. Свою долю забирают люди Эла – они здесь все контролируют. Еще приходится содержать школу, медпункт, давать взятки патрульным, чтобы пропускали машины.

Взбудораженный мозг Кристи не мог объять всю сложность жизни Трущоб. Раньше она лишь в новостях слышала об этом районе, когда патрульные с гордостью отчитывались о поимке очередного преступника. Ей казалось, что за мостом, там, где заканчиваются чистые, нарядные улицы Хоупфул-Сити, начинается что-то ужасное. Трущобы – прибежище наркоманов, преступников. Как могут власти города закрывать глаза на ужасы, которые творятся в Трущобах? Давно пора арестовать всех преступников, а на месте Трущоб построить новый, благополучный район. Кристи и в голову не приходило, что здесь есть подростки. Такие, как она, несчастные, лишенные дома и надежды на будущее.

Умная и ловкая Кристи быстро научилась драться, курить вонючие китайские сигареты без фильтра и воровать. Когда в Центре не хватало припасов, она вместе с другими изгоями шныряла по людным улицам Хоупфул-Сити, грабила дома и прохожих. Кристи видела, как отважно эти ребята борются за место в жизни и решила, что ни за что не даст стереть себе память. Она нашла свое место в банде Дезмонда Харриса, рыжего семнадцатилетнего парня из «порядочной» семьи граждан Хоупфул-Сити.

Полгода Кристи, Майк и другие изгои—подростки грабили дома в Хоупфул-Сити. Пока однажды их не замели патрульные.

Кристи и Майк как раз обчистили один из домов в спальном районе и уже вылезали через гаражную дверь, как вдруг оглушительно завыли сирены, к дому подъехала машина. Кристи не успела опомниться, как ее бросили лицом на траву, а ее руки больно сцепили браслетами наручников. В то утро она видела Майка в последний раз. Их заперли в разных камерах. Кристи всю ночь не спала – беспокоилась о себе и Майке. Наутро ее посадили в фургон и повезли в нейроцентр для подростков, где, по слухам, так крепко прочищали мозги, что даже хороших воспоминаний не оставалось.

И тут жизнь Кристи вновь сделала резкий кульбит. На одном из перекрестков в патрульный фургон врезалась длинная фура. Кабину расплющило, у фургона снесло часть корпуса. Немного дезориентированная после удара Кристи выбралась наружу и поняла, что она свободна. Она юркнула в толпу, окружившую место аварии, и отошла подальше. И встретила Сэмюеля.

– Здорово тебе досталось? – спросил худощавый старик с умными серыми глазами. Кристи в ее пятнадцать все, кто старше тридцати, казались глубокими старцами.

– Голова кружится, – рассеянно ответила она, глядя, как в сторону искореженного фургона бегут полицейские в серой форме с желтыми полосами на спине.

– Идти можешь? – спросил старик. Он понимающе глянул на ее скованные наручниками запястья.

Кристи удивленно подняла глаза. Он пояснил:

– Здесь скоро все оцепят. Нужно выбираться за пределы квартала. Я знаю короткий путь, – он снял шарф и быстро замотал ее руки – скрыл наручники.

Впоследствии Кристи удивлялась, что так быстро доверилась незнакомцу и безоговорочно пошла за ним. Они торопливо миновали здание нейроцентра, пересекли площадь Победы и вышли на многолюдную улицу Возрождения. Двигались быстро, опустив глаза, стараясь быть незаметными, пока не выбрались в бедный индийский квартал.

Улицы здесь были густо усеяны пестрыми лавками, источающими то густой запах благовоний, то терпкий аромат пряностей. Кристи впервые попала сюда и всю дорогу с любопытством оглядывалась по сторонам. Женщины на этой улице были такими нарядными, в расшитых золотом сари. Их запястья звенели множеством браслетов, а черные, густо обведенные глаза, загадочно поблескивали из-под длинных ресниц. Кристи вспомнила мамину подругу Дипику, с которой они раньше жили по соседству. У Дипики был муж Саджив и маленький сын Радж. Дипика не работала и Кристи, возвращаясь из школы, иногда заходила к ней: пообедать ароматными лепешками и вкуснейшим рисом с пряностями.

Кристи вздрогнула, когда старик взял ее за плечо, чтобы не потерять в уличной толчее. Они ускорили шаг и вскоре миновали торговые ряды и вышли на узкую улицу, так тесно забитую домами, что, жители верхних этажей вполне могли из окон здороваться за руку с соседями.

Старик привел ее на окраину квартала. В разгар дня здесь было тихо, безлюдно. Ветер гонял по тротуару редкий мусор. Окна и двери домов были заперты. Вокруг ни души. Лишь на чугунном люке канализации сидел полосатый кот и хитро жмурился под холодным осенним солнцем.

Кристи решила, что это нежилая улица и спросила об этом у старика.

– Сюда часто наведываются патрульные. Местные, хоть и живут в Хоупфул-Сити, все же не слишком рвутся стирать память. Днем здесь все заперто, будто никого нет дома.

Он подошел к люку, легонько согнал кошку, наклонился и потянул на себя крышку. Кристи подошла ближе и заглянула. Вниз, в темноту, убегали тонкие прутья железной лестницы.

– Лезь первая, я закрою за нами люк, – скомандовал старик и подтолкнул Кристи.

На миг ей подумалось, что он заманит ее туда, вниз, а потом изнасилует и убьет. Но потом она вспомнила равнодушные взгляды патрульных, угрозу лишиться памяти и решительно полезла в канализацию. Порадовалась, что патрульный, сопровождавший ее в клинику, пожалел ее и сковал руки перед собой. Иначе Кристи пришлось бы гораздо труднее.

Старик подождал, пока она спустится, и двинул следом. Оказавшись на лестнице, подтянул рукой люк и аккуратно прикрыл за собой.

Внизу было темно – будто она лишилась глаз. И вдруг вспыхнул белесый луч фонаря. Осветил серьезное лицо ее спасителя.

– Кстати, я – Сэмюель Воткин, бывший ученый, а теперь изгой, – представился он.

– Кристина Перкс, – хрипло ответила Кристи и подумала: раз назвался, может, не станет ее убивать. – Куда вы меня ведете?

– В Трущобы, куда же еще? – хмыкнул старик и уверенно направился вперед.

С того дня Кристи и Сэм стали друзьями. Сэм привел ее на Конечную, отдал свою комнату, а себе поставил старую кушетку в подсобке возле лаборатории. Некоторые из обитателей Конечной возмущались, что он притащил к ним девчонку, но, когда узнали, что Кристи – отличный программист, приняли ее. В Трущобах не любили иждивенцев. От каждого ждали пользы.

Так Кристи Перкс стала членом команды физиков—подпольщиков и включилась в создание Машины. Компьютерная программа возврата в прошлое – дело ее рук и мозгов. Когда Сэмюель познакомил Кристи со своим проектом, в ее душе загорелся огонек надежды. Она вернется в прошлое и спасет маму и папу. И все будет по-другому.

Глава четвертая. Аня

В тот день после полудня у меня был лишь один клиент. Высокий, темноглазый Курт Парсонс, бывший финансист, жена которого полгода назад умерла от рака. Курт похоронил жену и решил бежать в Трущобы. Незадолго до смерти они с Элен обсуждали: стоит ли ему сохранить воспоминания. Элен настаивала на стирании памяти. Хотела, чтобы Курт все забыл и начал сначала. Он отказался. Но предвидел, чем ему грозит этот шаг и заранее подготовился. Обналичил свои накопления, прибрал в доме, ценную часть семейного архива упаковал в рюкзак, остальное сжег в камине. Рюкзак и кое-какие вещи положил в багажник, и, когда гроб с телом Элен опустили в могилу и забросали землей, сел в недавно купленный за наличные «Форд» и отправился в Трущобы.

Первое время Курт отрицал, что нуждается в помощи. Обустройство на новом месте, страх быть пойманным захватили его. Но однажды он осознал, что Элен больше нет. Он остался один после без малого двадцати лет в браке. И на него нахлынуло отчаяние, такое сильное, что мысли о суициде неустанно преследовали и днем, и ночью. Жил он в блочной многоэтажке с узкими темными коридорами, маленькими квартирками и неработающими лифтами. Здесь часто не было электричества – его включали лишь на несколько часов в сутки, чтобы жильцы могли приготовить еду и кое-как вымыться под еле теплым душем. Днем, когда в грязные окна светило солнце, еще можно было согреться, но по ночам холод пронизывал до костей. Не спасали ни толстые одеяла, ни захваченные из дома шерстяные носки. Каждую ночь Курт ворочался на старом матрасе, брошенном прямо на пол, вспоминал худое, обтянутое кожей лицо Элен, ее измученный взгляд и хотел умереть. А утром шел на работу с красными глазами и затуманенной головой.

Курт работал бухгалтером в Центре помощи нуждающимся. Центр создали жители Трущоб. Сюда поступала половина всего награбленного, заработанного и найденного изгоями. Каждая вещь, упаковка крупы или булка хлеба записывались в толстый журнал. А после все распределялось строго по списку: поровну на всех.

Однажды коллега Курта щуплый, бородатый Аарон Фейт заметил, что тот стал делать ошибки в расчетах и вытянул из него правду насчет смерти жены и давней бессонницы. Выслушав рассказ Курта, он украдкой оглянулся по сторонам, затем приблизил лицо и прошептал:

– Дам тебе адрес. Мой психотерапевт.

– Толку от них, – недоверчиво пожал плечами Курт. – Такие же стиратели памяти.

– Аня не будет стирать твою память. Она сделает так, что ты сможешь с ней жить, – ответил Аарон и назвал адрес. Психотерапевт жила в спальном районе Хоупфул-Сити с уютными домами и зелеными лужайками. Когда-то они с Элен мечтали поселиться здесь.

Так Курт попал ко мне и, надо сказать, оказался крепким орешком. Не доверял, не желал говорить, отвечать на вопросы. Первые несколько сеансов мы просто сидели и смотрели друг на друга. Порой я рассказывала о себе. Немного. Просто, чтобы сломать крепкую стену недоверия между нами. Он равнодушно слушал. С каменным лицом, сжатыми губами. Карие глаза смотрели напряженно, с опаской. Однажды он пришел и сказал, что это в последний раз. Больше он ходить не будет. Бесполезно. И тогда я рассказала ему о сыне. О том, как забывала его после чисток. А потом вспоминала снова. И с каждым разом мне казалось, что из воспоминаний о Димке ускользает какая-то часть, пусть небольшая, мимолетная, крошечный осколок разбитой чашки. Но с каждым потерянным осколком безвозвратно исчезала частица души моего сыночка. Я сказала Курту, что больше не буду стирать воспоминания, а когда подойдет срок, и мне нужно будет явиться в нейроцентр, сбегу, уеду отсюда. И тогда он заговорил:

– Элен не хотела, чтобы я помнил. Мы из-за этого поссорились.

Курт открылся мне, и все изменилось. Стена рухнула, и отныне мы работали четко и слаженно. Через месяц к нему вернулся сон. А затем у меня подошел срок в очередной раз стирать память. И я решилась.

– Следующий сеанс мы проведем уже в Трущобах, – улыбнулась я Курту. Он встал, потянулся за курткой.

– Давайте я провожу вас. Как вы найдете дорогу? Вы запомнили, что нужно ехать через Восточный мост? Там как раз дежурит мой знакомый патрульный. Я договорился – он вас пропустит.

– Я все запомнила, Курт. Не заблужусь, – улыбнулась я и глянула в окно. На улице уже смеркалось, и вдоль дороги зажглись фонари с холодным неярким светом.

– Мне нужно кое-что сделать. Обещаю, что приеду еще до полуночи.

Курт нашел мне квартиру в том же блоке, где жил сам. Перед уходом он окинул мой кабинет растерянным взглядом. Длинные, во всю стену шкафы, плотно набитые книгами. Большинство из них на русском языке. Внушительный стол, на нем компьютер, рядом два кресла, посередине низкий столик, у стены небольшая софа. Пол застелен толстым ковром. Я жила в доме, оставленном мне бабушкой Верой, и здесь каждая вещь имела свой смысл, свою историю.

– Трудно переезжать из такого места в Трущобы, – с улыбкой заметил он.

– Как-нибудь справлюсь, – отмахнулась я. Я приняла решение, и уже не жалела, что бросаю этот дом. Хотя с ним были связаны мои самые лучшие воспоминания. Здесь когда-то мы жили вдвоем с Димкой. Его комната до сих пор осталась такой, как пять лет назад. Я ничего там не трогала, лишь смахивала пыль. Сейчас, когда решилась уехать, больше всего меня терзала мысль, что кто-то займет комнату сына. Будет трогать его вещи, рыться в шкафах, играть его игрушками. Этому не бывать.

Я проводила Курта и занялась подготовкой. Часть вещей, совсем немного, я уже давно отнесла в машину. Делала это постепенно, чтобы соседи, если выглянут из окон, ничего не заподозрили. Доносы и жалобы вовсю процветали в Хоупфул-Сити, и каждый честный гражданин жаждал послужить общему благу, сдав патрульным знакомых или соседей.

Мне жаль было оставлять дом моей бабушки. С этим домом было связано столько воспоминаний! Еще до войны, моя бабушка Вера Яшмина – ученый – астрохимик уехала из России в Штаты вместе с дочерью Еленой, моей будущей матерью. Долгие годы мы с матерью не знали, почему бабушка бросила деда, которого горячо любила. Лишь перед смертью она рассказала мне, что ей пришлось уехать. Она была ученым, а еще шпионом на чужой, враждебной территории. Ее усилия помогли отсрочить жестокую МКВ (Межконтинентальную войну). Она заплатила за это высокую цену. Сколько помню, отношения между мамой и бабушкой были натянутыми, полными застарелых обид. Когда Штаты охватил пожар войны, нам пришлось нелегко, и мама обвиняла бабушку в том, что та оборвала связь с отцом, с Россией.

Бабушка меня любила – окружила теплом и заботой, которых мне недоставало в родительском доме. Я обожала приходить к ней в гости, часами разглядывать корешки книг на русском языке, который знала очень плохо. Когда я выросла, бабушка часто брала меня к себе на работу – в химическую лабораторию в одном из районов Хоупфул-Сити. Там бабушка изучала кусочки метеоритов – небесных странников. В годы войны лабораторию эвакуировали на юг. Бабушка уехала, а мы с родителями жили в лагере для беженцев, где не хватало еды, теплой одежды, одеял, не было электричества, и люди грелись у костров, как сотни лет назад.

Как ни странно, дом моей бабушки уцелел при бомбежке. И в конце войны она вернулась сюда и позвала нас к себе. Это было трудное время. Мама и бабушка без конца ругались, и, как только появилась возможность, мы переехали в собственный дом.

Бабушка умерла, когда Димке было пять, за год до прихода к власти Новаторов. Ее смерть причинила мне горе, но теперь, годы спустя, я думаю, хорошо, что она не дожила до тех страшных дней, когда людям пришлось жертвовать своей памятью, чтобы жить дальше…

Большинство вещей оставалось в доме. Так надо. Если будут расследовать – возможно происшедшее сойдет за неосторожность. Я собрала немногие личные вещи в рюкзак, повесила его за спину, надела самые крепкие ботинки и взяла в прихожей небольшую канистру. Быстро прошла по комнатам и облила все вокруг бензином. По дому разнеслась едкая вонь. Пустую канистру спрятала в кладовку. Открыла настежь окно в гостиной. Надела куртку, шапку и вышла на улицу. Дверь заперла на ключ, а ключ забросила на газон. Подошла к открытому окну, вынула из кармана спички, зажгла одну и бросила на влажный, пропитанный бензином ковер. Вспыхнуло пламя, на меня дохнуло жаром. Мгновение я смотрела, как горит моя прошлая жизнь, потом отвернулась и зашагала в проулок, где оставила машину. Вскоре я уже мчалась по вечерним улицам Хоупфул-Сити и слышала за спиной пожарные сирены. Сердце колотилось в груди, а на душе было легко, словно я сбросила тяжелые оковы и вырвалась на волю после долгих лет в заточении.

Глава пятая. Сара

– Говоришь, сведения из первых рук? Вдруг твой информатор солгал?

Серые глаза мэра Буллсмита пристально следили за Сарой. Она упруго выпрямилась, встала с кресла, подошла к небольшому бару, взяла бутылку, стакан и плеснула на два пальца коричневого виски. Ни льда, ни содовой. Сделала большой глоток и с улыбкой взглянула на мэра. У Буллсмита в кабинете всегда имелся отличный бурбон. Не иначе, коротышка брал его в качестве взятки за пропущенный таможней контрафакт.

– Машина действительно существует, сэр, – кивнула Сара. – Мой источник сообщил, что скоро начнутся испытания на людях.

Голос Сары, глубокий, с хрипотцой, вызвал на лице Буллсмита едкую ухмылку. Такой голос был бы впору джазовой певице, а не хладнокровному агенту Саре Прешис, привыкшей выслеживать и безжалостно расправляться с врагами Хоупфул-Сити. А враги в это нелегкое время были повсюду. Десять лет, как закончилась война, в которой рухнули прежние границы. Повсюду в Штатах царила анархия, посреди которой редкими островками всплывали новые города-государства. Хоупфул-Сити одним из первых на континенте сумел восстановить порядок, принять новые, жесткие законы и передать власть Новаторам. С помощью нейрохакеров люди, наконец, обрели желанное счастье. Правда, еще оставались непокорные Трущобы. Думы о них неустанно тревожили покой порядочных граждан. Но вскоре и с ними будет покончено.

Мэр Буллсмит хитро улыбнулся и потер маленькие аккуратные руки.

Сара в который раз удивленно глянула на коротышку. Ростом пяти с небольшим футов, с гладким лицом и белокурыми волосами, он походил на ребенка. Увидев мэра впервые, она изумилась: как тому удалось победить на выборах? Но когда Сара услышала, как он говорит, ощутила на себе его невероятную внутреннюю силу и магнетизм, она перестала удивляться и преисполнилась уважения к первому лицу Хоупфул-Сити.

– Прешис, ты отправишься в Трущобы и добудешь для меня эту машину. Хочу, чтобы время, как и все остальное в этом городе, подчинялось только Новаторам.

– Мне придется разыграть измену, сэр, – спокойно ответила Сара Прешис. – Боюсь, мое лицо слишком часто мелькало в новостях, меня могут узнать. Тогда мне и близко не подойти к заговорщикам.

Буллсмит окинул Сару оценивающим взглядом. Высокая, с широкими плечами и узкими бедрами, упругая, сильная и гибкая, Сара походила на тигрицу. Рыжие волосы, гладко зачесанные в пучок, и прищуренные зеленые глаза усиливали эффект. Сара, как и все агенты, прошла выучку в морской пехоте. Превосходно стреляла из всех видов оружия, владела приемами рукопашного боя, обладала выдержкой и силой. Мэр считал ее опасным противником и радовался, что они оказались по одну сторону конфликта. Если машина существует – Сара добудет ее во что бы то ни стало. Он слегка кивнул:

– Делай, что хочешь: заяви об измене власти, преступи закон, но машина должна быть у нас.

– В какой срок провести операцию, сэр?

– Чем скорее, тем лучше. Найди машину и привези ее в Отдел секретных разработок. И ее создателя тоже. Он нам понадобится.

– Что делать с остальными свидетелями, сэр?

– Убей их. Никто не должен знать, что машина у нас. Высшая степень секретности.

– Слушаюсь, сэр, – отчеканила Сара и направилась к выходу. На ее губах сияла довольная улыбка. Новое секретное задание сулило хорошие деньги. А деньги Сара любила очень сильно, больше всего на свете.

Сара Прешис была сиротой. Сорок лет назад ее нашли на крыльце окружного госпиталя. Завернутую в одеяло, кричащую от голода и холода. Два месяца Сара пробыла в госпитале, пока ей подыскивали приемную семью. Бумажка с именем «Сара» была вложена в одеяло. Фамилию ей выбрали врачи. «Прешис» – драгоценная. Девочка была хорошенькой: с зелеными глазами и густыми черными ресницами.

Сару удочерила медсестра клиники Мария Санчес. У Марии и ее мужа Пабло не было своих детей, и они горячо полюбили рыжеволосую малышку. Пабло работал на стройке, жили они в уютном доме в пригороде Хоупфул-Сити. Сара провела у них восемь лет и все эти годы купалась в любви и заботе.

А потом случилось несчастье. Пабло сорвался с огромной высоты строящегося дома. Несчастный случай – сказали Марии – и выплатили страховку. Будто деньги способны заменить родного человека. Мария долго не могла прийти в себя – горевала по мужу, с которым они прожили без малого тридцать лет. Горе тому виной или что-то иное, но спустя год после гибели мужа у нее обнаружили рак в неоперабельной стадии. Мария потратила на лечение все сбережения, но толку не было. Болезнь медленно пожирала ее изнутри, вытягивала жизненные силы, вела к смерти. В последние недели она уже не вставала с постели. За Сарой присматривала соседка Джейн. Она приводила девочку к постели больной матери, и Сара не узнавала ее. Красивая, огненная Мария, с пылким блеском сливовых глаз и густыми черными волосами превратилась в бледную иссохшую тень с лысой головой и ввалившимися глазами. Когда Сара подходила к ее постели, Мария плакала. Слезы текли по исхудавшему лицу, мочили подушку. Костлявая рука Марии гладила ручку Сары. Она бормотала по-испански: «Дитя мое, как мне жаль, как жаль». Сара оглядывалась на Джейн – та мотала головой и всхлипывала, не в силах сдержать рыдания. Девочке казалось, что это сон. Мама поправится, и они вернутся домой.

Однажды Джейн разбудила Сару рано утром. Девочка увидела, что лицо ее покраснело от слез. Джейн велела ей одеться, накормила хлопьями с холодным молоком и сказала, что мамы больше нет. Сара не поняла: как это нет? А потом были похороны с толпой «черных» фигур, и все плакали и вспоминали, какая Мария была замечательная, трудолюбивая, как ее любили пациенты. После похорон Сару забрала сухопарая дама в очках, мисс Паркинс. Она посадила девочку в машину и отвезла в другой дом. В новую семью.

Хейли и Алекс Грейнорсы, агенты по недвижимости, вечно пропадали на работе. В этот раз Сара была не единственным ребенком в семье. Близнецы Дик и Крис сильно разозлились, когда родители привели в дом новую «сестру». Они и между собой не ладили. Более мягкий, податливый Крис был любимчиком матери. Хейли говорила, что любит сыновей одинаково, но Дику вечно казалось, что Крису достается больше объятий, поцелуев, ласковых слов. И он ревновал. Нещадно лупил брата, получал нагоняй от отца, обещал исправиться. А завтра все начиналось сначала. Один теплый материнский взгляд на Криса – и Дик взрывался.

Когда привели Сару, маленькую худышку с испуганными зелеными глазами, рыжими волосами и веснушками, братья будто сговорились. С того дня все тумаки, издевки, ругательства доставались ей одной. При родителях близнецы сдерживали себя, но стоило остаться одним – вовсю измывались над «сестрой». При виде Сары даже обычно мягкий Крис зверел и бросался на нее с кулаками. Сара орала, умоляла отстать от нее, пряталась от них по всему дому, но близнецы каждый раз находили девочку и били еще сильнее. Сара не говорила родителям. Думала, ей не поверят. Ведь она – не родная, приемыш. К тому же парни грозили, что, если расскажет – отведут ее на реку, привяжут камень и утопят. Плавать она тогда не умела и жутко боялась воды.

Занятые работой и личными отношениями, Хейли и Алекс, казалось, ничего не замечали. Синяки на теле Сара объясняла своей неловкостью. Много раз, оставшись наедине с Хейли, когда та отвозила девочку в школу, Сара пыталась ей признаться. Но смелости не хватало. Понимала, что Хейли уйдет на работу, а она останется в доме с жестокими близнецами. И никто не придет ей на помощь. Тогда Сара не понимала, откуда в мальчиках из «хорошей» семьи столько агрессии. Но впоследствии решила, что виной тому были непростые отношения между родителями. Алекс иногда поднимал на жену руку. Бил ее, когда думал, что дети спят и ничего не видят. Сара видела. По ночам, когда все расходились по спальням, она выскальзывала из своей комнаты и тихо бродила по дому. Трогала вещи, заглядывала в оставленные телефоны, ноутбуки родителей. В семье Грейнорсов она быстро научилась хитрить, лицемерить, скрывать свои чувства, подглядывать и подслушивать.

Когда Алекс и Хейли дрались, а потом занимались любовью за стенами спальни, Сара стояла под дверью и ловила каждое слово, каждый вздох, скрип кровати. Жадно впитывала эмоции и страсти этого дома. Она не любила новых родителей, ненавидела близнецов и решила, когда вырастет – отомстит за все зло, что причинили ей Грейнорсы. Однажды ночью, когда девочка собиралась выйти из комнаты, она услышала в коридоре тихий скрип шагов. Осторожно выглянула и увидела, как Дик на цыпочках подкрался к двери спальни родителей и приложился к замочной скважине. Уже став взрослой, Сара поняла, что близнецы издевались над ней не со злости. Они годами наблюдали, как отец избивает мать, и считали, что это в порядке вещей.

Через два года после ее появления в семье Грейнорсов, наступил перелом. Привычка Сары красть чужие секреты едва не стоила ей жизни. Однажды, когда Дик и Крис играли с компьютерной приставкой, Сара стащила их телефоны. Парни вечно бросали рюкзаки у входа, и она часто обшаривала их в поисках секретов и компромата. Но в этот раз Дику понадобился телефон, и он застал Сару у своего рюкзака. Она так увлеклась чтением его переписки с одноклассницей, что не услышала шаги, не успела спрятаться. В тот день парни били ее особенно жестоко. Повалили на пол и долго пинали ногами. Чтобы соседи не услышали криков, ей заткнули рот грязными носками. Сара дергалась, пытаясь вырваться, а потом потеряла сознание. Когда родители приехали домой, они нашли девочку на полу в гостиной с разбитым в кровь лицом, стонущую от боли. Они вызвали скорую. Сару увезли в больницу, и, когда она пришла в себя, врач сказал, что она едва не лишилась почки. Больше в ту семью она не вернулась и до шестнадцати лет жила в городском приюте. А потом сбежала оттуда.

После разговора с мэром Сара решила заехать к знакомой журналистке Стейси Валевской. Стейси начала журналистскую карьеру еще в годы войны, когда ездила по зонам боевых действий и освещала события для официального новостного канала Хоупфул-Сити. Когда закончилась война, и Новаторы пришли к власти, они первым делом занялись чисткой информационного пространства города. Стейси показала себя лояльной и умной журналисткой, и ее пригласили занять пост главного редактора новостного сайта. Она была «голосом» мэра Буллсмита, связующим звеном между мэрией и гражданами города. Говорила и писала то, что было выгодно Новаторам, и вела борьбу с нелегальными каналами и сайтами бунтарей, через которые те пытались призвать граждан восстать против чистки памяти, провести новые выборы и сместить Новаторов.

Стейси неоднократно ездила в Трущобы. Снимала самые неприглядные стороны жизни изгоев, делала акцент на криминальных наклонностях, которые те прививают своим детям. В ее роликах Трущобы были язвой на теле благополучного и приятного Хоупфул-Сити. Вирусом, с которым нужно бороться и опухолью, которую нужно вырезать и уничтожить. Она призывала власти разрушить Трущобы, взрослым изгоям очистить память, а детей передать в исправительные учреждения для коррекции их девиантного поведения и неправильного воспитания.

С Сарой их связывало давнее знакомство, которое с годами переросло в дружбу. Встретились они много лет назад посреди Тихого океана на авианосце «Громобой», где Сара отбывала службу в рядах морских пехотинцев. Стейси мнила себя хитрой и проницательной, способной раскусить любого и заставить выдать самые тайные подробности своей жизни. Но Сара с ее непроницаемым лицом и спокойным взглядом оказалась достойным противником. Стейси заранее подготовилась к интервью с лейтенантом Прешис, которая недавно отличилась в бою и захвате базы противника. Она выяснила, что Сара – воспитанница системы, выросла без родителей. В восемнадцать вступила в армию, стала лейтенантом в двадцать три. Имела награды и благодарности за отвагу. И все. Ни слова о личной жизни, семье, увлечениях и слабостях. Но Стейси не привыкла сдаваться. Она пригласила Сару в свою каюту, достала бутылку виски и рассказала о себе. Лучший способ вызвать на откровенность – поделиться личным. Сара пила неразбавленное виски, слушала, кивала и на все каверзные вопросы давала односложные или уклончивые ответы.

В тот раз Стейси Валевская уехала, не солоно хлебавши, и лишь годы спустя, когда они стали подругами, узнала, что у Сары был неудачный роман с сослуживцем, она сделала аборт и теперь никогда не сможет стать матерью.

Стейси встретила ее в светлом офисе на пятнадцатом этаже стеклянной высотки. Весь этаж был отдан «Вестям Хоупфул-Сити», и у Стейси был просторный кабинет с видом на город, кварталы которого обвивала тонкая лента реки, разрезанная массивными железными мостами. День подходил к концу, и город окутал густой серый туман, сквозь который просвечивали огни рекламы и скользили лучи фар проезжающих машин.

– Мне нужна твоя помощь, – начала Сара, усаживаясь в удобное кресло, обитое коричневой кожей. Кабинет босса «Вестей» украшала дорогая мебель, в вазах красовались живые цветы, а бар предлагал богатый выбор напитков на любой вкус. Стейси выросла в трейлерном парке маленького городка и всю жизнь жаждала удобства и роскоши. Хороший дом с лужайкой и бассейном на заднем дворе, спортивные автомобили, дизайнерская одежда. Все, чего ей так не хватало в детстве и юности, она пыталась наверстать. И ей всегда казалось, что этого мало. Что у соседей дом и машина лучше, на банковском счете больше денег, что отдыхают они чаще и на более дорогих курортах. Сара отчаянно пыталась избавить подругу от этой неуемной гонки, но потом махнула рукой. Сама она жила в скромном таунхасе с минимумом вещей и почти без мебели. Она не придавала значения материальным ценностям. За исключением автомобилей. Сара обожала спортивные авто. Скорость давала ей ощущение свободы, полета, уносила прочь от тяжких воспоминаний.

– Хочешь выпить? – спросила Стейси, направляясь к бару. Сегодня на ней был бежевый костюм из кашемира и крупные золотые серьги. На стройных ногах – изящные туфли с ремешками. Светлые волосы до лопаток, сдержанный макияж и ухоженные ногти. Стейси отлично вписывалась в обстановку кабинета. Сара невольно перевела взгляд на свои руки с коротко остриженными и местами обкусанными ногтями и усмехнулась. И одета она была не столь изысканно. В удобные черные брюки, джемпер с воротом и кожаную куртку–косуху. На ногах ботинки с рифленой подошвой. Под мышкой кобура с пистолетом. Сара никогда не выходила из дома без оружия.

– Я уже выпила в офисе мэра, – ответила Сара. – Налей мне содовой со льдом.

– У меня полчаса, а потом встреча с финансистами. Нам снова урезали бюджет, – не оборачиваясь, бросила Стейси. Она налила себе белого вина, а подруге стакан содовой. Уселась в другое кресло, протянула напиток и быстро сказала:

– Выкладывай, что у тебя.

Сара не стала рассказывать подруге о планах мэра по захвату машины времени. Сказала лишь, что для особого задания ей необходимо внедриться в общество изгоев. Убедить всех, что она предала Новаторов.

– Думаешь, они поверят, что ты решилась на измену? – недоверчиво прищурилась Стейси. – Все знают о твоей преданности Новаторам и о преследованиях изгоев. Ты же в прошлом месяце схватила одного из них, наркоторговца Мендозу, и собственноручно сдала его в полицию. Стоит тебе появиться там – и они с радостью прикончат тебя.

– Вот для этого мне и нужна твоя помощь, – спокойно ответила Сара. Допила воду и поставила стакан на деревянный столик с витыми ножками. – Помоги разыграть мою измену. Я уже продумала план, но ты со своим журналистским опытом и чутьем, наверняка подскажешь, как придать ему достоверности.

Стейси пригубила вино, положила ногу на ногу и с улыбкой глянула на свои туфли.

– Это будет опасно и увлекательно! – протянула она. – Обещай, что, когда все закончится, ты дашь нам эксклюзивное интервью. Мы даже сделаем фильм о твоем мнимом предательстве.

– Все, что угодно, – махнула Сара. – Слушай, что я придумала…

Глава шестая. Аня

В холле школы, где я теперь работала, висел старый телевизор, там постоянно крутили новости Хоупфул-Сити. В новостях часто мелькали лица тех, кто в розыске. На этой неделе появилось и мое лицо. Все видели, но молчали. Ни один не подошел и не спросил: что я натворила? Все и так было ясно. Изгоями не становятся от хорошей жизни, а в Трущобы не переезжают от скуки. Это место – последнее убежище для не согласных, отверженных и здесь все держатся друг за друга, ибо в сплоченности и молчании – наш шанс уцелеть. Я знала, что и дети, и взрослые узнали мое лицо, но ни один из них не донес на меня патрульным. Предательство здесь не прощали. Единожды предав, ты перестаешь быть «своим» и тогда лучше тебе убраться подальше отсюда. Хотя, наверняка были «тайные» предатели. Которые за деньги и поблажки от Новаторов тайком сдавали изгоев. Но я о таких не слышала.

– Не бойся! Пара месяцев – и они о тебе забудут. Появятся новые лица. На всех сбежавших не хватит патрульных, – успокаивала меня темнокожая Жасмин Дженнингс, моя соседка. – Учителя физики Айзека Голдвина перестали показывать уже через месяц, других – еще быстрее. Никто из наших тебя не выдаст. Если поедешь в Хоупфул-Сити и увидишь патрульных – переходи на другую сторону, носи капюшон и темные очки. В твоем лице ничего особенного. Нелегко опознать. Камер в Трущобах нет. И вообще у нас здесь свои законы.

Я невольно глянула в круглое зеркало на стене учительской. Тревожные серые глаза, короткие темные кудри, бледное лицо, будто с него стерли румянец. Спрятать волосы, закрыть глаза темными линзами очков – и мое лицо будет походить на тысячи других. Невысокая, тонкая, как мальчишка—подросток, я кажусь моложе, и это радует, ибо тоже позволяет затеряться среди сотни тысяч изгоев.

Квартира, которую мне подыскал Курт, состояла из двух маленьких комнат. В одной даже была крошечная электроплита, чайник, раковина с холодной водой. В другой – кровать, стол и кресло. Кровать была узкой, вместо матраса – старое одеяло. Кресло сильно обтрепанное. Но я не унывала. С помощью Курта прибила к стене полку – поставила немногие книги, которые прихватила с собой. Стол украсила ноутбуком, а кровать застелила бельем. Санузла в квартире не было. Общий туалет находился в конце коридора. Душ в подвале. Теплая вода шла только ночью. Впрочем, меня это устраивало. Ночью я почти не спала.

– Со стиркой придется туго, – заметила Жасмин, которая в первый же вечер принесла пакет кексов и газировку. – Внизу есть прачечная, но очередь туда – на месяц вперед. Если ты привыкла к чистоте и уюту, Трущобы не для тебя.

В голосе Жасмин слышалось недоверие. Она сомневалась, что я справлюсь. Я вежливо улыбнулась.

– Старые привычки остались в прошлом. Все привыкают, и я смогу.

– Все – не ты. Я, к примеру, выросла здесь. Мы жили в похожем блоке в паре кварталов к северу. Мы с сестрой с ранних лет привыкли ухаживать за собой. Мать вечно была под кайфом или в отключке, отца я не видела. Когда мне стукнуло шестнадцать, и я переехала к Тэтчеру, ничего не изменилось. Иногда у нас водились деньги. Он подарил мне цацки и модные шмотки, должно быть, стянул из богатого дома в Хоупфул-Сити. А потом его убили, и я все продала, чтобы выжить.

– Зачем? В Центре дают еду и вещи. Немного, но прожить можно, – начала я и, увидев насмешку на ее лице, добавила: – Мне Курт сказал.

– Что он понимает? – усмехнулась Жасмин, вынула из кармана сигарету, зажигалку, чиркнула пальцем и жадно затянулась. Глянула, куда сбросить пепел, подошла к окну и рывком открыла скрипучую раму. – В иные дни у меня не было ни цента. Я не могла заплатить за квартиру, и старый Фрэнк грозился выкинуть меня на улицу. Вдобавок, тогда я еще «торчала», и мне каждый день нужны были деньги на дозу.

«Наркоманка! – решила я. – Этого еще не хватало».

– Осуждаешь? – сморщилась Жасмин и выдохнула дым в распахнутое окно. – Я уже год как чистая.

Я присмотрелась: красивое лицо с шоколадной кожей, блестящими глазами и крупными винными губами. Черные волосы упруго курчавятся вокруг головы. Джинсы и рубашка не новые, но чистые. Вроде не врет.

– Как я могу осуждать? – я пожала плечами. – Каждый справляется, как может. Но знай, если тебе будет трудно или плохо – можешь прийти ко мне. Я – психотерапевт.

Жасмин недоверчиво глянула на меня и вдруг звонко расхохоталась:

– Живой психолог? Ты не врешь? Я думала, вас давно уничтожили нейрохакеры. Выжгли вам мозги.

– Как видишь, не всех. Я осталась и собираюсь продолжить работу. Знаешь место, где можно недорого снять офис?

– Офис в Трущобах? – Жасмин вновь рассмеялась, выбросила окурок и захлопнула окно. – Да у нас такого отродясь не водилось. Здесь тебе не Хоупфул-Сити.

– Если не офис, то комнату. Два кресла, стол. Ничего лишнего.

Она прищурилась, почесала ногтем затылок и неуверенно сказала:

– Можно в нашей школе. Там полно места. Найдется и для тебя.

На другой день, выяснив, где находится эта школа, я поехала туда.

Правительство Хоупфул-Сити не выделяло деньги на школы, расположенные в Трущобах. Ибо Трущоб в городских законах и актах не существовало. Все, что находилось за пределами городской черты – уже не относилось к Хоупфул-Сити. У жителей Трущоб был выбор: уехать, получить гражданство Хоупфул-Сити и отдать детей в «хорошие» городские школы. Либо сдать детей в систему опеки. Или оставаться в Трущобах и учиться, как придется. Без надежды поступить в колледж.

«Кто родился в Трущобах, здесь и останется». И это было правдой. Редко кому из детей удавалось преодолеть высокий барьер, отделяющий жизнь изгоя от «светлого пути» гражданина Хоупфул-Сити. Правда, были те, кто не желал мириться с нищетой и бытовой убогостью и сбегал в благополучный Хоупфул-Сити. А после, пройдя сеанс в нейроцентре, забывал, откуда он родом и кто его родители.

Я оставила машину на пустой парковке и направилась к серому двухэтажному зданию, одной стеной прилепившемуся к унылому кирпичному дому с узкими щелями—окнами. Тяжелая железная дверь школы протяжно скрипнула, когда я потянула ее на себя, будто попросила смазки. Я вошла, отпустила дверь, и она с лязгом закрылась.

В школе тускло горел свет. Напротив входа висела широкая черная доска, на которой мелом писали расписание уроков. В тот день на краю доски кто-то прилепил бумажку с адресом школьной вечеринки. Я подошла ближе и слегка потянула за край – жвачка. Звонков с уроков не было, но, когда я свернула в полутемный коридор, двери классов распахнулись и пространство быстро заполнилось учениками всех возрастов. Запахи дезодоранта, сигарет, дури забили мои ноздри и мне вспомнилась школа моего детства. Чистые белые стены, темные глаза Ника Брэвиса и резкий голос мисс Симмонс, вызывающий меня к доске. Я медленно прошла сквозь журчащую толпу и нашла дверь с надписью «Учительская».

На другой день я приступила к работе. Мне выделили стол и кресло в глубине библиотеки на втором этаже. Окна библиотеки покрывал толстый слой грязи, а пыльные и ветхие книги имели такой забытый вид, будто о них не вспоминали со времен войны.

– Здесь мало кто бывает. Библиотека – не самое посещаемое место в Трущобах. Хотя книг здесь достаточно. Во время войны сюда доставили книги из городской библиотеки, в которую попал снаряд. Потом в Хоупфул-Сити хотели построить новое здание и вернуть книги обратно, но к власти пришли Новаторы, а им ни к чему старые книги из Трущоб. У них, знаете ли, цифровая эра, и всю информацию можно получить, нажав пару клавиш.

Эльза Тейт, директор школы, седовласая, полная, в тонких очках, проводила меня в мой новый «офис». Она же помогла найти пару стульев, которые вкупе с крепким, тяжелым столом и узким креслом, обтянутым виниловой кожей, украсили мой новый «кабинет». Кресло для пациентов я поставила спинкой к двери, а сама устроилась за столом. На другой день Курт объявил в Центре, что в Трущобах появился новый психотерапевт, и ко мне потянулись пациенты.

***

Он пришел однажды вечером, когда школа уже опустела, и лишь в библиотеке еще теплился живой огонек настольной лампы. Меня поразили его глаза. Красивые, небесно-голубые, но полные гнева и боли. Будто он видел все, много пережил, и в его сердце больше не осталось места для надежды и радости.

– Я не хотел приходить, – вместо приветствия сказал он. Его лицо, словно выточенное резцом талантливого скульптора, исказилось усмешкой.

– Но вы пришли, – возразила я и слегка кивнула в сторону кресла. – Присядете на минутку?

Он был высокий, не менее шести футов. Худощавый, но сильный. Я заметила, что вместо левой руки у него бионический протез. Наверное, воевал.

– Как вас зовут? Я – Аня, – начала я.

– Иван, – выдохнул он, сел в кресло, и старая мебель возмущенно скрипнула под его весом.

– Что привело вас ко мне, Иван?

– Нужна помощь, – он пристально смотрел на меня, словно хотел что-то увидеть, в чем-то убедиться. Я не отводила взгляд. Первый контакт очень важен. Потому что следующего может не быть.

– Расскажите о себе, – я постаралась улыбнуться.

Он возмущенно поднял руки!

– Я не сказал, что помощь нужна мне. У меня все норм. Вы должны помочь моему другу.

Я глядела на него, пытаясь прочесть в его лице, позе, движениях тела что-то о нем. Все в нем было слишком, чересчур. Недоверчивый взгляд, тело напряжено, будто готово в любой момент отразить удар. Губы плотно сжаты. Пальцы здоровой руки крепко вцепились в ручку кресла. Кажется, он тоже нуждается в помощи.

Я бросила мимолетный взгляд на его левую руку и тихо спросила:

– Вы служили в армии? Во время войны или после?

– И во время и после, – выдавил он. – Морская пехота. Уволился в запас два года назад.

– Вам приходилось убивать?

– Да. И не раз. Война есть война.

– Как вы себя чувствовали, когда впервые сделали это?

– Какое вам дело? Я пришел не за тем, чтобы вы копались у меня в мозгах.

Он вскочил и смерил меня гневным взглядом. Я подняла глаза. С такой точки обзора он казался грозным великаном, способным раздавить меня, как букашку.

– Простите. Я лишь хотела немного узнать вас.

– Я тут ни при чем. Вы поможете моему другу или мне искать другого мозгоправа?

– Помогу, – вздохнула я. – Сядьте и расскажите, кто ваш друг и почему ему нужна помощь?

Он сел – снова скрипнуло кресло. Я про себя улыбнулась. Пара таких посетителей – и придется искать новое. Не знаю, как долго мы молча смотрели друг на друга. Наконец, он заговорил. Медленно, отрывисто. Будто после каждой фразы ему нужно вдохнуть глоток воздуха, чтобы продолжить.

– Моя подруга Кристина еще совсем девчонка. У нее пару лет назад погибли родители. Она ничего не рассказывает, не хочет говорить об этом. Храбрится, что все в порядке. Но я вижу, что ей плохо. Она почти не спит, работает сутки напролет. Кроме работы ее мало что волнует. Мы все пытались ее растормошить. Звали прогуляться, включали кино. Но ей ни до чего нет дела.

Я слушала Ивана и думала. Странно. Ему на вид лет сорок. Где он познакомился с этой Кристиной и что у них общего? Хотя ничего удивительного. Здесь, в Трущобах, судьба свела совершенно непохожих людей, которые в прошлой жизни летали на разных, далеких друг от друга, орбитах, и никогда не пересекались.

Я посмотрела на него. Он ждал моего ответа. Настороженно, даже с опаской. Боится, что откажу?

– Хочу познакомиться с Кристиной. Чтобы решить, как ей помочь.

Облегченно выдохнул.

– Только не говорите ей о вашей профессии. Иначе из нее слова не выдавишь. Нужно соврать.

– Не в моих привычках врать пациентам, – возразила я, глянула на него, подняла руку. – Ладно. Давайте я встречусь с девочкой, посмотрю, какая нужна помощь.

– Окей, док! – он снова встал и направился к двери. Я изумленно глядела вслед. Это все? Он уходит? У двери Иван обернулся, и широкая улыбка озарила его лицо:

– Завтра приду за вами в шесть и отведу к Крис. Будьте готовы!

Я не успела ответить, как его шаги уже гулко застучали по коридору. Вскоре послышался отдаленный скрип железной двери и наступила тишина.

Мое сердце громко колотилось о ребра. Что это? Неужели меня так взволновал визит красивого мужчины? Я немного подышала, чтобы успокоиться, и открыла книгу по психоанализу. Пыталась читать и не понимала ни слова. Строчки в бешеном темпе плясали перед глазами, а губы невольно растягивались в улыбку.

***

Когда я впервые попала на Конечную, мой мир перевернулся. Все, что я знала о времени, оказалось неверным. А вновь узнанное ошеломило, взорвало мозг, вырвало из сердца отчаяние и заполнило мое существо теплыми водами надежды.

Мы отправились туда тихим ноябрьским вечером. С мутного серого неба медленно падали редкие снежинки и неслышно ложились на искалеченные Трущобы. Мы долго шли узкими улицами, загроможденными разрушенными домами. Возле некоторых домов на корточках сидели грязные, оборванные люди с такими осоловевшими глазами, будто они пребывали в другой реальности.

– Торговля «солью» здесь процветает, – злобно ощерился Иван при виде очередного наркомана. – Здесь нет счастливых. У каждого свои плохие воспоминания, своя боль. А подонки вроде Могучего Эла наживаются на чужих бедах.

– Могучий Эл – кто это? – спросила я и чуть не споткнулась о камень. Иван резко схватил меня за руку – удержал. Идти было нелегко. Эту улицу не расчистили от последствий бомбежки, и она была густо завалена обломками плит, осколками кирпичей, битым стеклом, кусками мебели, тряпками и бог знает каким еще мусором.

– Элайджа Гилрой – бывший боксер—тяжеловес. Здесь ходят слухи, что на жизнь он зарабатывал не боксом, а более прибыльной торговлей дурью. Когда народ массово повалил в Трущобы, хитрый Эл быстро смекнул, какие здесь открываются возможности и перенес свой грязный бизнес в эти кварталы. Хотя перед этим пришлось застрелить парочку местных боссов и устроить кровавую бойню. Зато теперь он рулит всеми местными бандами. Любой владелец незаконного бизнеса подчиняется Элу. Говорят, он в сговоре с властями Хоупфул-Сити и вовсю пользуется своими связями, когда хочет стереть кому-нибудь память.

– Разве власти Хоупфул-Сити не борются с преступностью в Трущобах? В новостях ежедневно отчитываются об арестованных здесь беглецах, о поимке и наказании преступников, омрачающих светлый облик «Города надежды».

Иван насмешливо глянул на меня:

– Удивительно, что ты, док, такая наивная. Властям Хоупфул-Сити выгодно иметь под боком Трущобы. Это близкий, знакомый враг, на которого всегда можно оттянуть внимание электората. К тому же, я уверен, что Буллсмит и его банда Новаторов имеют свою долю прибыли с незаконного бизнеса в Трущобах. Политика – грязная и вонючая сука. Не удивлюсь, если Могучий Эл лично знаком с мэром Буллсмитом.

Иван замолчал, а у меня на душе стало мерзко и гадко. Лицемерие властей Хоупфул-Сити в который раз больно ударило по моей гордости. На всех углах кричат о правах и свободе, а сами тайком покрывают злодеяния таких, как Эл.

– Жалеешь, что перебралась в Трущобы? – спросил Иван.

Я на миг задумалась, хотя уже знала ответ:

– Лишь о том, что не сбежала раньше, а целых пять лет позволяла стирать себе память. Как бы здесь не было плохо, я хочу помнить все. Это моя жизнь, и не им решать, что делать с моей памятью.

Разгневавшись, я шла, не разбирая дороги, и, когда в очередной раз споткнулась и чуть не рухнула на остатки какой-то арматуры, Иван схватил меня за плечи, выругался и дальше вел под руку, словно беспомощную старушку.

Мы подошли к развороченному зданию, стены которого сложились карточным домиком и теперь выглядели грудой обломков. Местами среди плит виднелись отверстия – входы. Видно, их раскопали мародеры, любители быстрой наживы. Иван подтолкнул меня к одной из дыр и тихо сказал:

– Лезем внутрь.

Я посмотрела на груду плит: казалось, стоит нам залезть под нее, и все это рухнет на наши головы. Зачем нам туда? Разве можно через эту дыру попасть на станцию Конечную? Или это не развалины, а эдакий волшебный портал? Войдешь туда – и переместишься в сказочное царство.

– Торопись, пока вокруг никого. Не хочу, чтобы нас выследили.

Я выхватила из кармана фонарик и полезла в дыру. Луч осветил грязный цементный пол, на котором лежала куча старого тряпья. Рядом виднелась железная печурка, давно остывшая. Чье-то убежище.

Иван забрался следом за мной, прицепил на голову фонарь и быстро направился к круглому люку в углу.

– Мне стоит опасаться, что ты привел меня сюда, чтобы изнасиловать и убить? – я решила пошутить, чтобы избавиться от колких иголочек страха, впившихся в тело. Я жутко боялась темноты.

– И для этого тащил тебя пять кварталов. Ближе не нашлось места, – съязвил Иван, наклонился и открыл люк.

– Здесь лестница. Спускайся осторожно.

Сперва я порадовалась, что надела перчатки – прутья были грязные, осклизлые. Но быстро пожалела – это были мои любимые перчатки, и теперь, после встречи с канализацией, их придется выбросить.

Иван тоже спустился и закрыл за собой крышку люка. Дергающийся луч его фонаря осветил мрачные стены, вдоль которых змеились толстые черные кабели и ржавые трубы. Холод этого подземелья пробирал до костей. Я поежилась и подняла воротник своей кожаной куртки.

– Почему мы идем этим путем? В ваше убежище можно пройти по верху? – спросила я Ивана. Мой голос и наши шаги звонко разносились по длинному подземному коридору.

– Мы не хотим, чтобы шпионы Хоупфул-Сити проведали о нашей мастерской. Наши разработки слишком секретные и важные, чтобы отдать их в руки Новаторов. Надеюсь, и ты, док, будешь молчать о нас.

– Если ты опасаешься, что я могу вас выдать, зачем ведешь меня туда? – хмыкнула я. Странно, как быстро мы стали говорить друг другу «ты».

– Не опасаюсь, – фыркнул Иван, а затем пояснил: – Вначале, когда ты только появилась в Трущобах, многие подозревали в тебе агента Буллсмита. Здесь таких не любят. Поэтому за тобой следили. Некоторые, самые дотошные даже отважились навести справки в Хоупфул-Сити.

– И как убедились, что я – не агент?

– Тебе и правда стирали воспоминания. Пять раз. Все агенты Буллсмита с нетронутой памятью. До поры до времени. Пока он не захочет избавиться от них. Но тогда они уже перестают быть агентами. Чистка памяти – верный признак, док. Поверь мне!

– Весомый аргумент. Что насчет тебя? Неужели тебе ни разу не чистили память?

– Упаси бог! Когда все началось, я был на службе. Военным не чистят память. Иначе какой от них толк? Едва уволился в запас и понял, что меня ожидает, быстро свалил в Трущобы.

Он посмотрел на меня. Его лицо в ореоле желтого света фонаря было серьезным и немного мрачным.

– Почему ты позволила стирать себе воспоминания, Аня? Целых пять раз.

Я съежилась под его строгим взглядом. Словно нашкодившая школьница перед директором. Мы стояли и смотрели друг на друга. Мне хотелось убежать, провалиться сквозь землю, скрыться. Я опустила глаза – не могла смотреть на него, и тихо ответила:

– Было слишком больно помнить.

Он вздохнул, взял меня за руку, и мы пошли дальше.

Шли мы долго, несколько раз сворачивали то в одну, то в другую сторону. Я с опаской оглядывалась назад и думала: сумею ли найти путь обратно? Вряд ли. Когда мы закончим, попрошу отвести меня домой. Подумав о своей квартирке в старом блоке, усмехнулась. Теперь это мой дом. Неказистый, неудобный, без излишеств. Зато можно не опасаться, что ночью ко мне ворвутся патрульные и насильно увезут в нейроцентр для чистки мозгов.

– Пришли! – выпалил Иван и постучал в массивную железную дверь.

Дверь выглядела новой и явно была установлена не так давно.

Пару минут мы ждали, потом лязгнул засов, и в подземелье хлынул поток света.

– Привет, Люк, – сказал Иван и вошел в дверь.

Я щурилась от яркого света, разглядывая невысокого, щуплого парня, густо заросшего черной бородой. Над бородой угольками блестели живые, умные глаза. Темные волосы Люка были слегка растрепаны, будто он только проснулся. В правой руке он держал пистолет. При виде оружия у меня по спине пробежал едкий холодок. Что за тайны они охраняют за толстыми дверями?

Люк тщательно запер за нами дверь. Сначала на замок, потом на засов. Когда меры безопасности были соблюдены, посмотрел на меня и протянул руку. Левую, без оружия.

– Люк Чапман, физик—экспериментатор, – голос у него оказался приятным. Глубоким, бархатным.

– Аня Дивинская, – ответила я, умолчав о профессии. Иван просил не говорить, зачем привел меня на Конечную. Иначе Кристина откажется со мной разговаривать.

– Где Кристи? – спросил Иван, когда мы поднимались по гладким ступеням.

– Рядом с Машиной. Они с Сэмом вносят изменения в программу. С самого утра не отходят. Пару раз звал их обедать – ни в какую. Принес им сэндвичи.

Лестница закончилась. Люк толкнул еще одну дверь, и мы выбрались наружу. Я удивленно замерла. Знакомая мне с детства станция метро Конечная походила на корабль, потерпевший крушение. Стены пузырились лопнувшей краской, штукатурка на сводах потрескалась, вот-вот посыплется на голову. На серебристых рельсах уныло застыл электровоз с одиноким вагоном, местами покрытым пятнами ржавчины. Почти все свободное от рельсов пространство было заставлено оборудованием. Сверху над ним натянут полог – от осыпающейся штукатурки. У одной из стен мигали разноцветными датчиками корпуса серверов и компьютеров. В дальнем углу виднелась железная лестница на второй этаж. Оттуда слышался ровный, приглушенный шум. Все пространство станции освещали желтые диодные лампы, отчего Конечная напоминала пещеру с сокровищами. И, полагаю, здесь хранились истинные сокровища. Иначе их бы не прятали так хорошо.

– Постойте здесь, я приведу Кристину, – скомандовал Иван и оставил меня наедине с Люком.

– Будете кофе? – спросил Люк, когда я сняла, наконец, грязные перчатки и расстегнула куртку. На станции было довольно тепло.

Люк провел меня к кофейному автомату и нацедил стаканчик дымящейся жидкости. Я с наслаждением пригубила пахучий напиток.

– Для девушки Ивана вы слишком молодая, – заметил Люк. Я чуть не поперхнулась.

– Иван сказал, что я – его девушка? – спросила я, пожалев, что не узнала раньше, что за «легенду» он мне придумал, лишь бы не спугнуть Кристину.

– Сказал, – ответил Люк, с любопытством разглядывая мое лицо. – Похоже, вам тоже стирали память. И не раз.

– Это так заметно? – спросила я. Хотя сама привыкла к некоторой растерянности, внезапному погружению в себя на лицах пациентов, перенесших эту процедуру.

– Вы смотрите так, будто пытаетесь что-то вспомнить, но не можете. Меня чистили один раз, после чего я долго не мог работать. Хорошо, Сэм нашел меня и привез сюда. Иначе после очередной чистки вместо физики мне пришлось бы заниматься уборкой помещений.

– Я была здесь. В детстве, с отцом. Еще до войны. В квартале отсюда был парк развлечений, и мы приезжали сюда по воскресеньям. Катались на аттракционах, стреляли по воздушным шарам, плавали по реке на лодке. Мать не любила такое времяпровождение и обычно оставалась дома. А мы с отцом были здесь счастливы.

– Ваши родители живы? – нахмурившись, спросил Люк.

– Да. Но теперь все иначе, – мне не хотелось говорить об этом. И он не спросил. Лишь тихо сказал:

– Теперь у каждого все иначе.

Мои отношения с родителями не назовешь теплыми и дружелюбными. Сколько помню, мама вечно ко мне придиралась, винила то в неряшливости, то в недостаточных способностях к точным наукам (она всю жизнь занималась математикой). Отец был нейрохирургом, обладал слишком мягким характером и не мог достойно противостоять властности и напору моей матери.

Родители не одобрили мой выбор колледжа, и мне пришлось зарабатывать на учебу своим трудом. По вечерам я трудилась официанткой, а в выходные работала курьером. Я поступила в колледж в 2142-м году, когда подписали мирный договор. Хоупфул-Сити еще только начал отстраиваться. В городе повсюду были стройки, метро не работало, и мне приходилось добираться до колледжа на велосипеде.

Благодаря своему упорству, которое мать считала вредностью, я хорошо училась. Но родители по-прежнему считали мою профессию «никчемной блажью», а мои стремления наладить личную жизнь – жалкими потугами дурнушки.

Все изменилось, когда родился Димка. Сыночек у меня получился красивый, смышленый, добрый. Родители сменили гнев на милость и теперь часто приезжали к нам в гости. Помогали деньгами, дарили подарки. Я видела, как мать ласкает моего сына и чувствовала, как теплые лучи ее любви согревают и мое сердце. И ошибалась. Когда не стало Димки, они вылили на меня целый ушат гадостей. Я – эдакая росомаха, не смогла уследить за единственным ребенком. Убила их любимого внука. Вместо любви и поддержки я получила злобу и ненависть. И такое их отношение в те дни лишь обострило мою депрессию.

– Вы не жалеете, что оставили прежнюю жизнь? – спросила я Люка. – Дом, родных, карьеру.

– И да, и нет, – нахмурился Люк. – Мой выбор был не тяжелее, чем у других.

Десять лет назад тридцатилетний Люк Чапман работал вместе с Сэмом Воткиным. Люк тогда был молодым ученым, только окончившим университет, а Сэм – маститым доктором наук, обладателем наград и званий. Люк был горд и счастлив трудиться под эгидой Сэма. Институт хорошо платил за работу, Люк купил дом в пригороде Хоупфул-Сити, женился на Элис. А потом все рухнуло.

В год, когда у Люка и Элис родилась дочь Миранда, к власти пришли Новаторы. Открыли нейроцентры, ограничили права и свободы граждан Хоупфул-Сити. У Люка был выбор – остаться в Хоупфул-Сити и работать на Новаторов или бежать. Решить было непросто. Побег в Трущобы ставил его семью вне закона. Если сбегут, Люк никогда не станет доктором наук, не сможет опубликовать свои работы на научных сайтах, не получит признание. Жизнь в Трущобах сделает его невидимкой для научного мира. Изгоем для бывших друзей и знакомых. Его жене Элис придется отказаться от уютного дома с лужайкой, покинуть родных, забыть о легкой и комфортной жизни. Их дочь не сможет учиться в хорошей школе, не поступит в колледж. Над ними всегда будет висеть дамоклов меч закона. В любой момент их смогут арестовать и подвергнуть принудительной чистке памяти.

Но Люк не одобрял законы Новаторов, их стремление насильно загнать граждан в нейроцентры, подчистить их воспоминания, превратить в покорных марионеток, «беззаботиков». Люк, как и Сэм, участвовал в протестах оппозиции и, когда все закончилось, и протестная волна захлебнулась, бежал в Трущобы.

– Не сказать, что я был плохим семьянином, – усмехнулся Люк. – В последний вечер в Хоупфул-Сити я предложил Элис остаться. Знал, что им с дочкой будет лучше в городе, где жили родители Элис. Где все привычно и знакомо. Но тогда, семь лет назад, Элис еще любила меня и последовала за мной. Хотя в тот момент мы даже не представляли, с какими трудностями придется столкнуться. Знай об этом заранее, возможно, решили бы по-другому.

Я внимательно слушала. Странно. Люди часто были откровенны со мной, когда не знали о моей профессии. Но стоило им узнать – замыкались в себе, закрывались, словно моллюск в раковине.

Откуда-то сверху послышались голоса. Я поставила пустую чашку на край стола и подняла голову. По лестнице спускался Иван, за ним шла тоненькая девушка с забавно торчащими прядками волос. Будто кто-то взял ее за волосы и обрезал концы тупым ножом.

– Так вот ты какая, – приветствовала меня Кристина, оглядывая с головы до ног. – Интересно, где вы познакомились?

Не зная, что ответить, я бросила сердитый взгляд на Ивана. Он стоял, облокотившись на перила лестницы, и явно потешался над моим замешательством.

– Мы познакомились в Трущобах, Крис. Где же еще? Получали одеяла в Центре, помнишь, те, из синтетики. Аня стояла за мной в очереди, и мы разговорились.

– Раньше с девушками знакомились на вечеринках, а теперь в очереди за одеялом, – раздался новый голос. Я подняла голову и увидела, что к нам спускается еще один обитатель Конечной. Невысокий, но крепкий, с гладко выбритым подбородком и внимательными серыми глазами. Его голову прикрывал капюшон толстовки. Глаза – линзы очков в тонкой оправе.

Он протянул мне бледную руку, и я машинально ее пожала. Рука оказалась сухой и теплой.

– Я – Сэм. А вы, должно быть, та самая Аня?

Я представила, что нетактичный Иван мог рассказать им обо мне, и поняла, что краснею.

– Аня Дивинская, – сухо сказала я, бросив еще один гневный взгляд в сторону Ивана.

– Очень приятно, Аня. Надеюсь, этот повеса не разочарует вас.

Он подошел к Ивану и негромко сказал:

– Мне нужно, чтобы ты взглянул на пару чертежей. Не поднимешься со мной? Кристи и Люк пока угостят Аню чаем.

– Да, конечно, – бросил Иван и посмотрел на меня долгим заговорщическим взглядом.

Я подошла к Кристине, которая уже присела за стол, заставленный компьютерами.

– Скажи, что у вас здесь? Зачем эти станки и поезд и почему вы прячетесь в метро?

– Разве Иван тебе не сказал? – удивилась Кристина. – Ты же теперь его девушка, и он привел тебя сюда.

Она приблизила лицо и зашептала:

– Сэм изобрел машину, способную переместить живое существо во времени. Пока только в прошлое и лишь на очень небольшой срок, но мы продолжаем работу.

В ее голосе звучали волнение и трепет, словно Машина была живым существом, притом, требующим к себе особого уважения.

– Аня, послушайте, – я не заметила, как подошел Люк. Его лицо было серьезным. Он бросил на Кристину строгий взгляд и резко сказал: – Об этом никто не должен знать. Даже ваши друзья из Трущоб. Машина – лакомый кусок для Новаторов. Если они добудут ее, все станет еще хуже. И у нас ничего не получится.

Моя голова вскипела от услышанного. Я не хотела это принять, не могла поверить. Это походило на бред, фантазию чокнутого ученого. Машина времени. Фантастика, ни дать ни взять. Я посмотрела на Люка, потом на Кристину. Не похоже, что у них явные психические отклонения. Тогда что это? Как они могли создать такое сложное устройство на заброшенной станции метро? Я снова оглядела пространство станции и, наконец, поняла, зачем нужны станки. Они все сделали сами. Где-то раздобыли и доставили на станцию материалы, инструмент, оборудование. Привезли сюда на этом ржавом поезде. Собрали команду физиков. Значит, Иван – не просто бывший военный. А Кристи – не обычная девушка—подросток. А Люк сразу сказал, что он – физик. Здание Конечной – не рядовая заброшка, каких полно в Трущобах, а маленькая научная станция, центр революционных разработок. И Машину они создают не только ради науки, иначе не прятались бы.

– Зачем вам путешествия во времени? – вырвалось у меня.

– Мы хотим переместиться в прошлое и не допустить, чтобы к власти пришли Новаторы. Все еще можно изменить, если вернуться назад и кое-что исправить.

И тут передо мной будто разверзлись райские врата. К горлу подступил ком, и я разрыдалась. Я могу спасти Димку. Мой сын будет жить!

Глава седьмая. Люк

Люк возвращался домой после суточной смены на Конечной и чувствовал приятную усталость. Они с друзьями хорошо поработали и, наконец, добились неплохих результатов в удержании стабильности временной червоточины. Он немного передохнет, увидится с Элис и Мирандой, и вернется на Конечную со свежими силами.

Люк привычно заглянул в Центр – посмотреть нет ли чего полезного. В центре с утра было пусто. Лишь бородатый Аарон Фейт бродил с планшетом между каких-то паллет и делал пометки.

– Сегодня есть мыло и стиральный порошок, – сообщил он Люку. – Будешь брать?

– Нам пока не нужно, – Люк помотал головой и с надежной спросил: – Молоко, сахар, масло? Мне бы совсем немного, только для дочки. Она не любит кашу без молока, капризничает.

– Ничем помочь не могу, – вздохнул Аарон. – Вчера раздали последнее. Ты же знаешь этих черных. Плодятся, как кролики. Никаких продуктов не хватит. Если у тебя есть деньги, я могу купить в городе, когда поеду в следующий раз.

Он пристально взглянул на Люка. Тот усмехнулся:

– У кого сегодня есть деньги, Аарон? Где в Трущобах можно хорошо заработать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.