Екатерина Владимировна Белоусова
Самое ценное во мне

© Белоусова Е., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Свет и тени

Женя никак не могла привыкнуть, что стуки, скрип, тени так быстро растут, так быстро обживают дом. Они обступали ее острова – рабочий и кухонный стол, диван, кровать. Стоило ей уйти, как неуют ложился на скатерть и плед, на синий ковер, на стены. Она храбрилась, громко хлопала дверью, включала свет.

Денежная беспомощность, торопливая злость на сочувственные слова, произнесенные некстати, не так. Первое время чувства доходили до Жени через заглушку, но все равно тревожили, теребили. Затем и это пропало. На новой работе знали двое – подруга, которая помогла устроиться, и Авросин.

– За сколько снимаешь? – спросил он, вешая мокрое пальто в прихожей. В руках держал зонт и еще не решил, можно ли раскрыть его на паркетном полу. – Можно?

– Да, конечно. Не снимаю. Наследство, – коротко объяснила она.

Авросин присвистнул. Хотел пошутить, но, глядя на Женю, в которой сломалось и не могло сложиться обратно обычное приветливое выражение, осекся.

Женя пошла на кухню найти штопор.

Просторная квартира была куплена родителями по ипотеке. Жене осталось доплатить миллион. Палатку родителей, разбитую по недосмотру инструктора в опасном месте, накрыло лавиной в прошлом году.

Она не была уверена, какие бокалы подойдут для его вина.

– У тебя красное или белое?

– Красное.

Достала новые. Авросин поставил бутылку на кухонный стол. В носу защекотало несерьезным, чем-то вроде засахаренной мяты или зефира. Слышала этот запах давно, в первую встречу, у лифта. Потом он пропал, или она перестала замечать?

«Пустая коробка из-под сладостей». – Женя вспомнила, как сегодня, в обеденный перерыв, девочки пробовали конфеты-ассорти, подаренные Авросиным, и спорили, кому достанется вишневая. Вишневая досталась ей.

В офисе Авросин слыл ловеласом. Цветок, открытка, плитка редкого шоколада или лакрица в прозрачном пакете – он был, казалось, сделан из сувениров, знаков внимания. Сыпал ими, не разбирая, зачем и кому. И все же он ей нравился. Может быть, тем, что одевался со вкусом. А может быть, праздной легкостью, которая была ему присуща и, как дымка, окутывала все близ него.

Между ними установился полудружеский, полушутливый тон. Авросин почти никогда не задерживался у ее стола, не задевал комплиментами. Оставлял короткие записки с рисунками. Смешные и незлые шаржи.

Она сама предложила выпить. Думала, откажется. Он согласился.

– Тогда у меня.

Сама удивилась: авантюра. Или осень.

По дороге домой смотрела поверх его уха на разряженные, в медальках листьев, деревья. Воздух готовился: то ли к дождю, то ли к снегу, то ли к грозе. Жене была непонятна природа, она никогда не знала, чего от нее ждать. Она сказала это Авросину, а он усмехнулся, пожал плечами.

– Я ничего не жду.

Руки и плечи оказались у него в веснушках, таких частых и светлых, что в полутьме превращались в золотую кольчугу. Звон дисков перекочевал в Женин сон и разбудил утром: она завтракала одна.

«Музыка», – вспомнила Женя. Порылась в прихожей. Наушники лежали рядом с обувным кремом. Ехала в метро и слушала Бетховена, чего не делала, наверное, со школы. Пальцы сами собой бежали по перилам, по капроновым коленкам, стучали по столу и клавиатуре – с новым звучащим смыслом: «Все устроится…»

Что устроится? Как устроится? Можно сменить работу. Снова заняться музыкой.

Легко заполнила давно висевший отчет. Удалила две старые папки. За делами не искала Авросина, но вечером вспомнила минувшую ночь и удивилась, что не поздоровалась с ним сегодня. Набрала сообщение и спустилась в метро. Снова шел дождь.

Открыв дверь квартиры, замерла: тени лились серебристыми волнами, как вода. Не включая света, поставила «Лунную сонату». Сняла пальто и ботинки, села на стул напротив стены и смотрела, пока дождь не кончился.

Авросин приезжал к Жене еще три или четыре раза. Спроси ее, изменились ли их отношения, она бы не поняла: не было отношений.

– Ла-ту-к. Одна «ка» между прочим, – сказал Авросин во вторую встречу. На четвертой извинился, что разбил бокал, и обещал подарить новый. Ей бы ответить «на счастье», но не ответила.

С Игорем познакомилась на свадьбе подруги.

– Обрати внимание. Крёз! – указала невеста.

Крёз был высоким, почти бестелесным, а по пятам за ним ходила тоже высокая девушка в красном платье. Не успев окрестить ее подходящим прозвищем, поймала взгляд. За несколько секунд блондинка превратилась в сто лет назад потерянную однокурсницу.

Подхватив Крёза, уже летела навстречу.

– Знакомься, Игорь, мой друг.

Он стоял перед Женей уже не тенью в конце зала, а другом друга, почти своим. Речь зашла о театре: оказалось, могли сидеть на соседних рядах на недавней премьере. Однокурсница отошла, пообещав принести еще шампанского, а они продолжали говорить, уже о кино.

Никакой развязки между Женей и Авросиным не было, как и не было завязки. В четверг она отказалась от предложения проводить до метро. Авросин ничего не спрашивал и, как прежде, ухаживал за коллегами. Тон его, шутливый и доброжелательный, не менялся. Два новых бокала в картонной упаковке оставил на столе с запиской: «За причиненные разрушения».

Игорю было двадцать семь. Он работал заместителем директора банка, любил конную езду и музеи. Начитан, чуть-чуть нудноват. Мысль завести семью пришла ему отдельно от Жени, как самоцельная мечта или план. До Жени у Игоря было несколько серьезных романов и столько же несерьезных. Отношения заканчивались, как бы высохнув, потеряв блеск, и, бесцветные, тяготили, отвлекали от работы, наступали на пятки будущему. Женя не наступала, держалась независимо, но рядом. С ней было легко. В сентябре он сделал предложение.

Свадьба переставила Женину жизнь: долги и нелюбимая работа остались в прошлом. Глухая офисная зима понемногу стиралась из памяти. Подвернулся интересный проект, Женя наконец устроилась по профессии. Бокалы «за причиненные разрушения» затерялись при переезде.

Она встретила Авросина в метро, по пути из бассейна. Обычно ездила на машине, но сегодня карта была сплошь красной. Знакомое серое пальто. И новый, синий, шарф. Спросила про работу – Авросин покачал головой. Все гниет. Пошли вместе по переходу, продолжая обсуждать офис. Может быть, чаю?

На улице замешкалась. Густое темное небо наваливалось, плыло, подминало под себя улицу. Плотно стянутые фасады держались сановито, но казалось, если тьма надавит сильнее – осыпятся, картонные.

– Ты знаешь что-нибудь поблизости?

Авросин кивнул и уверенно зашагал вперед.

– Кормят здесь отвратительно, – сказал он, толкая зеленую дверь.

– Дорого. – Снял с Жениных плеч пальто, отряхнул шарф.

– Но атмосфера!

В небольшом зале, соприкасаясь спинками стульев, стояли разномастные столы. Поблескивающие стены сначала показались Жене разукрашенными стеклом и камешками, потом пригляделась – ключи. Людей почти не было.

Заняли черный стол с белой эмалевой рыбой. Хвост ее касался руки Жени, а голова – локтя Авросина.

– Так что ты? Счастлива и беззаботна? – спросил, подзывая глазами официанта.

«Да, – хотела ответить Женя. – Да, все отлично», – хотела сказать она, но поняла, что соврет. У вранья, как говорила мама, есть вкус. Металлический, горьковатый, будто под языком холодный латунный шарик. Если человек много врет, он медленно превращается в истукана.

– Ты спросил, а я вспомнила страшилку, которую мне в детстве рассказывали. Странно, да?

Он засмеялся:

– Неужели я такой страшный?

Она еще ничего не сделала, даже заказа: только сидела с ним за одним столом. Но уже вернулся прежний тон, слабый, но узнаваемый – сладкий, зефирно-мятный запах.

– Закажем солнечный чай. Солнечный чай нам. Самый солнечный!

Веснушки блеснули на ладонях. «Если он предложит, я поеду к нему», – поняла Женя.

– Поедем ко мне?

Кивнула.

Авросин жил в двухкомнатной квартире. Ремонт в подъезде, незаконченная, но отделанная прихожая.

На кухне четыре стула, квадратная черная ваза.

– Располагайся, – предложил он. Женя села. На черной эмали увидела свое отражение. И только в этот момент испугалась.

Еще немного, подумала она, и столкнутся, и опрокинутся. Два набора вещей, предметов, пространств. И останется нагромождение сломанной музыки, искалеченные, как перетянутые смычки, минуты. Почему я пришла сюда? В знакомое. Нежеланное, не свое. Повторение.

Торопливые и непонятные разговоры по телефону, дни, когда мама надолго уходила гулять, на маникюр, на укладку, всегда легко одетая, всегда с одной и той же прической. С вазы смотрела угловатая домашняя тайна. Впервые, не уворачиваясь, не мерцая, пришла целиком и просила – смотри.

– Нет, я передумала. Поеду домой.

Авросин пожал плечами. Пока ждали такси, успел налить воды и поцеловать в щеку.

Женя вдруг вспомнила, когда видела ее точь-в-точь такой же, в похожей яркой помаде. В тот раз отец стоял полуодетый, в одних брюках, а мать была в платье с высоким горлом, уже на каблуках. И у нее горела щека. Мать заметила Женю и закричала, чтобы она собиралась, – они уедут из этого дома. Женя ушла в комнату и собрала вещи в коробку, потому что не могла найти чемодан. Они не уехали. «Папа, – сказала мама, – очень нас любит».

Образы накладывались, мешались, теряли границы: переезд, общие ужины, походы в кино. Маленькие горькие горошины, в них посеянные, прорастали с невероятной быстротой, пускали корни, распускались широко и алчно. Тяжесть, неудобство. Распустившись, набравшись цвета, широко и вызывающе смотрели, придавливали, не давали дышать.

– Я открою окно? – спросила она и, не расслышав ответ, нажала на кнопку.

Женя не могла понять, что это: болезненный поворот воображения или вдруг ставшая очевидной явь.

Мы лжем. Я лгу. В горле и носу кололо, воздух нес колючие искры.

Он хотел жениться на ком-нибудь. Я хотела расплатиться с долгами. Такси подъехало к дому.

Надо сказать ему.

Муж вышел из темной гостиной.

– Привет! Не промокла?

Женя покачала головой.

– А глаза красные.

– Ветер. Что со светом?

– Ничего. Сейчас покажу. Иди сюда.

Женя медленно разулась и сняла пальто. Как начать? Пошла вслед за Игорем в комнату. Ковер нарезан на свет и тьму.

– Слушай, нам надо…

Скользнула взглядом стене. «Не скажу, – поняла она, – никогда».

По белой стене лились знакомые тени.

– Это от окна, – почему-то шепотом сказал Игорь.

В комнате темно, а на улице – фонари, витрины, фары и, тише всего, луна. Высокое, почти от пола, окно собирало дождевые капли. В комнату бросало оттиск. Тени танцевали невесомо, бестелесно: мимика без лица. Красота убеждала, что задержать и запутать ее в фотопленку, в любой искусственно остановленный момент – убить, и даже хуже, чем убить. Нельзя. Не надо.

– Ты что-то хотела сказать?

– Здесь должно стоять пианино.

Капкан

Ванна наконец наполнилась. Олег завернул кран и прислушался. В комнате тишина. Может быть, спит или вышла на балкон? Звук закрывающейся двери он бы услышал – хлопает по ушам. Но нет, только наверху немецкая новостная речь, а в соседнем номере играет ребенок.

Он сидел на краю ванны, в джинсах, с босыми ногами, пробовал температуру. Сначала было слишком холодно, потом слишком горячо. А сейчас кажется, что слишком много. Много налил воды. Сядешь туда, водопадом нарушишь края.

Подумать только, приехал сюда не один. Поймал себя на этой мысли, когда, приобнимая Лизу, выходил из аэропорта. Русые волосы, запах мандарина. За день до вылета не знал ни ее лица, ни звука и цвета этих волос.

Они встретились в баре, куда Олег зашел отметить начало отпуска. Билеты на самолет, купленные полгода назад, распечатал накануне. С удовольствием думал, как соберет небольшой чемодан, сколько потратит на выпивку и как обустроит ближайшие дни. Он любил планировать. Может быть, поэтому работа финансового аналитика была, упрощая, любимой.

Толкнул синюю дверь, кивнул бармену. Виски здесь наливали в низкие стаканы с толстым стеклом и ставили на зеленые пробковые подставки.

Кирпичная стена и грязно-желтый диван. Она сидела напротив, как точка провала, изменения пространства, другой кривизны, другой фактуры и цвета. Живая на мертвом. Ничего необычного не было в этом моменте, но – было.

– Лиза.

Сказала и протянула руку. В лице удалось ухватить широкие брови, серые, как туман. Немножко пьяна, читала лабуду.

– Вы случайно не занимаетесь цигун?

Так и сказала, не склоняя: цигун.

– Да, – соврал Олег.

– А я нет. Но вот в книжке говорят – необязательно. Главное – путь…

Включили музыку, и Олег не узнал, что главное. «Не суть», – отмахнулась Лиза, а он услышал – «несусь».

И действительно, понеслось. Из бара шли по мосту, она то и дело норовила свалиться в воду.

– Хочу на море.

– Поедем завтра?

В аэропорту, уже на паспортном контроле, Лизе стало плохо.

– Ты что?

Оказалось, упал самолет, она услышала обрывок новостей, расстроилась. Потом в гостинице истерила: попросила сменить покрывало. Оно было оранжевое, а она просила зеленое. Где возьмешь зеленое? А она настаивала – зеленое. В конце концов сняли рыжее, оставили кровать незастеленной. Да и зачем оно было нужно, покрывало, когда ночью и днем, двое суток, она была с ним, целиком с ним, его, вот тут, у лба, во лбу, вся его, и утром еще, когда она спала, а он нет – близко.

На кране собирается капля. Олег протягивает руку, бусина не выдерживает давления, расплывается в жирный эллипсоид, падает в ванну.

Кафель в гостинице, конечно, белый. Почему они всегда так делают? Белая, на крылья насекомого похожая занавеска. «Скрючилась», – думает о ней Олег, хотя знает, что так о занавесках не говорят. Зеркало – большое, но повесили неудобно. Ей, чтобы увидеть себя в полный рост, приходится вставать на табуретку. Мелкая.

Мысли о ней всегда запускали одно и то же перемежение планов и сцен. Сначала она появлялась отчетливой тенью, почти осязаемой, такой же, как тени предметов вокруг. Потом декорации расплывались, и она шла, перепрыгивая их обломки, к его межбровью. И сейчас шла, размером с ладонь, и, легче перышка, легла на его лоб.

«Она поехала просто потому, что представился случай», – решил он, но, оглянувшись на свое отражение (худой и хлипкий, и солнце не отогрело – как будто бумажный), не смог уговорить себя раздеться и лечь в ванну.

Застывший воздух, кафель, свет без окон. Нет, надо просто пойти на пляж, там солнце, жара, соль, там кричат, тесно наступают – звуки, коврики и мячи. Дети – не через стенку, рядом – почти ползают по ее ногам, чужие, они почему-то любят Лизу, и, пока она спит, какой-нибудь ребенок окажется обязательно рядом, а потом ищи ему родителей.

Олег вытащил затычку. Открыл дверь в комнату. Белая кровать. Как пустой лист? Или что там бывает пустое, тревожное, без ее загорелого теплого тела, без солнца, разлитого не на одного? Пусто было уже вторые сутки, но он пытался уговорить себя, что Лиза вернется, возьмет ключ на стойке и зайдет, ляжет спать, и будет это днем, потому что она после обеда спит, как ребенок.

Вспомнил: когда был маленький, брат пугал огромной ящерицей, золотой и ядовитой, которая живет в норе в саду и показывается в пруду. Она размером с собаку, клялся брат. Олег не верил, но, заходя в комнату, не мог не ждать, что увидит золотую ящерицу на кровати, с раскрытым ртом, драгоценную и смертельную. Так же было и с Лизой. Страшно хотелось ее увидеть. И еще понять, каким и как она видела его. Пусть бы пришла и сразу – прозрачная, такая, чтоб разглядеть в стеклянной голове понятным почерком составленные сводки.

Попытался посмотреть на себя ее глазами, но споткнулся, поняв, что не знает, откуда смотреть. Координаты ее мира были ему неизвестны. Была ли она умна? Избалована? И вообще – была ли? Он перебрал детали, удивляясь, что запомнил. Кольцо на мизинце – то ли стекляшка, то ли бриллиант. Когда спросил про любимое вино, сказала название, которое он не слышал и которого не знали и в магазине через дорогу. Жалко, не записал, теперь не вспомнить. Говорила что-то про университет, но он не уточнял, какой – гуманитарная специальность. Вспомнил чемодан: десятки бирок, дорогой бренд.

– Много путешествуешь? – спросил.

– Ты про чемодан? Одолжила.

Расспрашивала, и все о ерунде, но так, что хотелось рассказать: о брате и цирке, о даче, о том, как строил воздушный шар. «А ты, значит, мечтатель, – своровала из его тарелки картошку. – Так сразу не скажешь».

Вчера долго собирались на пляж. Олег пошел первым: «Куплю фруктов». «Иди», – рассеянно расчесывала волосы. Решила ли она тогда? Олег уже искупался и загорал. Посмотрел на часы, еще без беспокойства и, кажется, без всякой цели. Отметил, что прошел час. Море было в меру тихим, просторным, вольным, пока не запруженным туристами – свежим. Кожа в холодной мелкой капле после заплыва нагревалась. Где она? Пошла в магазин? Заболела? Читает?

Начало припекать. Песок больше не лип к коже, еле слышно пролетала слабая песчаная пыль. Закрыл глаза, чтобы вздремнуть, но солнце будто проникло под веки и поселилось пятном на внутренней стороне затылка. Пятно ширилось и светило, прогоняло успокаивающую внутреннюю тьму. Олег потянулся рукой за кепкой, не успел, в этот момент резиновый мяч упал ему на затылок. Золотое пятно, подскочив, рухнуло ниже горла, куда-то между ребер – отозвалось там колокольным языком.

Это был болезненный толчок под дых, боксерский удар от неожиданного противника и в то же время – цикада и трель. Олег проснулся. Кожа на руках покраснела и ныла, кружилась от перегрева голова. Решил вернуться в номер. Заодно узнать, что там у Лизы. Нашел на белой кровати, застеленной горничной и потому притворившейся новой, записку. «Я решила уехать, не волнуйся».

Оставила изрисованный гостиничный блокнот. Перелистал. Стишки (не разобрать из-за почерка) и цветные каракули (привезла карандаши): солнце, похожее на картофелину, цеппелин на страусиных ногах.

Вечером не выдержал: совсем по-мальчишески порвал и сжег на балконе. Было что-то обидное в цеппелине, но особенно в картофелине.

Олег сел на кровать. Был бы сейчас перед ним этот блокнот, не сжег бы. Уничтожив, он понял это сейчас, – проиграл. Надо вернуть. Записать, поверх того, что там, все свидетельства ее преступления, подлости, яда. И это не поздно, нет. Олег представил, что кровать, на которой он сидит, – белый лист, а сам он – симпатические чернила. Проступят, как только он догадается. Ведь если не через слова, то как доказать, что она была, что расплывалось и соединялось над ней пространство, что пугает ее оранжевый цвет и что брови ее – туман и чад.

Раздается скрип. Открывается дверь. Лиза кивает и кладет на стол блокнот, голубой, с золотой хитрой ящерицей. Ящерица трогает лапкой воздух за границами бумаги, будто замыслив побег, но, прижатая ее мизинцем, не может уйти.

Чужая речь

Интересно, а если бы мама не умерла, он бы не рассказал? Так и жил бы дальше на два дома? А Надя осталась бы дочерью половины экрана и никогда не поняла бы, что живет в таком тесном пространстве, и только чувствовала бы, что давит, и не знала, что так нормально: ведь это кино.

Слева – насупившийся, примелькавшийся диван и мама. В халате в зеленый цветочек, штопает его носки. Слюнявит нитку, чтобы продеть в ушко. Справа, отделенная условностью, его любовница – японка, худая, как бамбук, собирается на прогулку. Примеряет маленькую синюю шляпку. Отчим входит к маме, надевает носок, проходит как ни в чем не бывало через разделительную полосу. Приобнимает японку, щекой касается ее щеки. Крупным планом их лица. А теперь только лицо японки. Счастливое.

Микуро приехал в августе.

– Я ваш брат.

Очень изящный, с почти женским подбородком, Микуро ничем не выдавал сына своего отца. На четыре года младше, наверное, еще ходил в начальную школу в Саппоро, когда она начала называть отчима папой.

В первый же вечер он купил настольную лампу и высадил на маленький стол свой гарнизон: Достоевский, Чехов, Толстой.

– Надо утопить в языке, – пояснил Наде, когда она спросила, зачем ему столько книг. – А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Я выросла, я учительница.

– А хотела?

«Наверное, проходит прошедшее время», – подумала Надя. Хорошо бы тоже повторить времена. Всего три: прошедшее, настоящее, будущее, но какая наука.

– Это глупо.

– Мне интересно услышать. Если невежливо, я понимаю. Но мне говорили, русские открытые.

– Я не открытая.

И закрывалась – за дверью.

Когда его запас книг иссяк, он отправился исследовать городские рынки. Принес полное собрание Панаева; в другой раз – Бенедиктова. Но больше всего радовался старому, дореволюционному Гоголю. Ходил с ним на голове по квартире, как фокусник, и смеялся: «Нос не убежал».

– Я собираю язык, а потом пойду в университет.

Язык он собирал в клетчатый блокнот, загонял в квадратные кавычки звуки.

Начался учебный год; Наде, кроме обычной нагрузки, дали классное руководство. Сидела в школе до девяти. Приходила домой и видела за закрытой дверью тонкую полоску света. Не заглядывала, но знала: включил лампу, окружил себя светлым защитным пятном, срисовывает, как картину, аккуратно и точно, прописные русские буквы с учебников, «чистописные».

Может, японка и не худая. Толстая. Крашенная в блондинку. В круглых очках. Без очков. Неважно. Вернуться к экрану. Новая серия: теперь по левую сторону мама и отчим, гуляют по парку. Он срывает ветку сирени, дарит маме. Слева – больница, простыни, врачи. Японка берет на руки ребенка. Тот истошно кричит. Отчим слышит, а мама нет. Машет рукой, посылает воздушный поцелуй. Мама садится на скамейку и смотрит на небо. Отчим перелезает через кусты, снимает разделительную полосу, ставит ее обратно, отряхивается, заходит в палату. Дарит Той сирень, берет на руки Того. Застывает. Титры.

В декабре, как нарочно, в школьные каникулы, Надя заболела гриппом и сидела с Микуро дома.

– Зачем ты ничего не ешь? И не пьешь.

– Пила. Чай. Закончился уже.

Микуро приподнял круглую крышку.

– Врешь. Полон половину.

– Не вру. Смотри. Пустой.

Надя наклоняет чайник. На секунду они застывают над столом, как будто ожидая, что из носика выйдет ответ.

– Чаинки. Если чайник полон, не всегда можно пить. Иногда носик забивают чаинки.

Микуро уходит и возвращается, приносит хурму, солнце на белой тарелке.

– Красиво, да?

– Дрессировщицей. Я хотела стать дрессировщицей, – сдается Надя.

– А я поэтом. Или режиссером.

Через несколько дней Микуро собрался на прогулку в городской парк. Закидывая в бездонный рюкзак термос, спросил: «Пойдем?» И Надя, в первый раз после болезни, вышла из дома.

Брели по длинной аллее, мимо детских площадок. Он шел медленнее, чем привыкла ходить она. Остановились на набережной. За спинами оставалось кольцо обозрения. На Островах, говорил он, недостаточно говорят. Меня называют болтливым, говорил он, люди звали даже чуть-чуть дураком, немножко идиотом. Камушки речи он проглатывал, не замечая. Рассказывал о Чехове, а Надя пыталась вспомнить, читала ли то, о чем он рассуждает, и вспомнить не могла: оттого ли, что вовсе не читала, или от языка, в котором и знакомое становилось неузнаваемым. Микуро достал термос.

– Сладкий. Без чаинок.

Дорога домой тоже была с ним, как язык, – неузнаваемой.

– Знаешь, с тех пор как он уехал, я все смотрю как кино. Мне даже странно слышать свой голос в этом кино. Я только в прошлом могу взять и вытащить что-то настоящее, что происходило, нет, происходит, по-настоящему. Я не видела. А теперь вижу. Понимаешь?

– Зачем ты с ним не говоришь? Он любил тебя.

– Любит, – механически поправляет она и плачет. – В настоящем… времени… я люблю… он любит… она любит.

И голос, и щеки у нее в слезах. Микуро кивает.

– Скажи ему. В будущем.

Тройка

Как встать? Как выйти из квартиры? Никак. Никак. Никак. Ответ был ясный, цельный, тяжеленный. Максим не стал предпринимать попыток. Так и пролежал часа три, игнорируя будильник и звонки с работы. Эти попискивания были что тонкие лески, которые уходят в воду на метр, два, десять, но ничего не знают о километровых впадинах и тех существах, которые там обитают.

Максим чувствовал себя одним из тех глубоководных чудовищ, о которых недавно прочел глупую статью в интернете «Цари тьмы». Только дебил мог бы назвать их царями. Там были уродцы с раздутыми головами и громоздкими клешнями, там были черви с щетинками на лопастевидных придатках, там были плотоядные кораллы, несущие на каждом своем отростке мешочки семени для размножения.

Максим лежал под белой чистой простыней на двадцать седьмом этаже нового дома, нового настолько, что в лифтах не сняли картонные щиты, защищавшие нежные зеркала от неосторожных царапин ремонта. Но, несмотря на высоту, несмотря на новизну, Максим лежал на дне океана, испытывал на себе его мощь, его злость, его смерть. Вы готовы, дети? В голове некстати заиграла мелодия из «Спанч Боба». От нее стало еще хуже: будто килотонны воды вмиг превратились в мочу.

Еще три недели назад Максим был энергичен и, поднимаясь на лифте по пять раз в день и спускаясь на нем, просто так, из баловства, немного из нарциссизма, отгибал картонки в лифте, чтобы посмотреть на непыльные, ясные свои глаза. Глаза свои ему тогда нравились, голубые, аки море.

А сейчас он не то что не находил в себе сил совершить закономерный спуск на работу, но с трудом наблюдал даже собственное дыхание, и каждый выдох и вдох тяготили его, как работа, как налоги, как серое небо за окном. И белые чистые простыни, которые вчера казались дружелюбными, сегодня были недружелюбны к его телу, и от соприкосновения с ними он чувствовал и зуд, и грязь, и бессилие.

Спустя пару часов, когда первое оглушение спало, Максим попытался пошевелиться. У него получилось сесть, надеть брюки и встать. Последнее оказалось лишним: вертикальный мир был враждебен гораздо больше, чем горизонтальный.

Вернуться в кровать значило бы потерять завоеванное, к тому же кровать хранила слишком много запаха и формы, поэтому он пошел на компромисс: сел. На полу он почувствовал себя лучше.

Мир приобрел новую перспективу. В нем появилось что-то приятное, что-то интригующее. Стало видно изящную, немного кокетливую ножку дивана. Максим вспомнил, как впервые наткнулся на крупную фотографию этой ножки, листая бесконечные интернет-каталоги мебельных магазинов. Тогда она, как сейчас, пробудила в нем интерес и любопытство. Возможно, именно из-за ножки он купил и диван, и идущий к нему журнальный столик, и гармонирующие с ними светильники. Не успев до конца додумать эту мысль, он заметил проездной, еще не потерянный, но, вполне вероятно, потерявшийся бы, если бы не смена ракурса.

Максим не ездил на метро. Ему никогда не нравились скопления людей, а с началом ковида этой причуде можно было перестать искать оправдания.

Проездной оставил кто-то из недавних гостей. Оля, Ира, Маша. Наверное, одна из них. Интересно, подумал Максим, значит, она приехала на метро и вернулась на такси? Или просто носила проездной с собой на всякий случай, так что и не заметила пропажи?

Оп потянулся за проездным и, взяв в руки, стал рассматривать, будто ожидая, что на нем будет имя владельца. Но нет. «Тройка» ничем не выдавала себя. Куаркод с одной стороны и белые лошади – с другой. Животные резво мчались вперед, оставляя позади синюю даль. Они тоже, подумал Максим, бегут по дну океана, как я раньше не замечал.

Ему показалось забавным, что «Тройка» смогла зацепить и понести его мысли, еще минуту назад неподъемные, куда-то вперед, к сравнениям, к мечтам. Может, обзвонить девочек? Сказать, что вот убирался в квартире и нашел. И может, случится разговор, не короткий, не формальный, а настоящий. И мысли станут еще легче, и пройдет голова. И станет тепло.

Сначала набрал Оле, но у нее было занято. Сбросив, Максим занервничал: что он делает? Так ли ему нужно знать, чей это проездной?

Но, не дав ему шанса передумать, телефон зазвонил сам. «Маша», – высветилось на экране.

– Привет.

– Представляешь, как раз хотел тебе звонить.

– Все так говорят.

– Нет, честно.

– Ладно, я что хотела спросить. Я у тебя не оставляла…

– Проездной? Да, я как раз прибирался, нашел.

– Не, не проездной. Брошь такую, с русалкой.

– Сейчас посмотрю.

Максим отстранил телефон от уха, будто это могло помочь ему лучше разглядеть комнату. Полки с книгами, растения в бетонных горшках, пустая рабочая поверхность кухни. Он зашел в ванную. Шампунь, полотенце.

– Нет, слушай, нет.

– Ладно, наверное, у брата забыла.

– Все-таки интересно, что ты позвонила. Я вот держал в руках «Тройку» и думал: может, Маша забыла?

– Да я «Тройкой» вообще не пользуюсь. Только такси. С ковидом этим, сам понимаешь. Настроение сегодня отвратное такое, думаю, нарядиться, что ли. А броши нет. Сам как?

– Похожее про настроение.

– Короче, ладно, сил тебе там, а я пошла спасаться. Попробую глиттер на глаза.

– Фотки присылай!

Он еще немного послушал гудки. Вспомнил, как они с Машей танцевали здесь. Она положила голову ему на плечо, волосы ее пахли апельсином. Вспомнил, как он хотел что-то сказать и засмеялся, услышав свой голос и поняв, что в этот же момент что-то решила сказать и Маша. Первые слова фраз смешались, превратившись в неразличимое скопление звуков…

Телефон зазвонил снова.

– Звонил?

Связь была нечеткой, голос накладывался на шум города.

– Не оставляла у меня «Тройку»? Нашел, думаю, чья.

– Нет, нет, моя при мне.

– Ты никогда ничего не забываешь?

– Если только специально. Ты как, голос убитый какой-то?

– Да приболел что-то.

– То самое?

– Непонятно пока.

– Ну аккуратно давай, сообщай, как самочувствие. Мне пора спускаться, на связи.

Максим положил трубку первый. Как они в последний раз расстались? Он попробовал вспомнить, какой она была. Синий свитер, длинные сережки. Темное каре, волосы убраны за уши. Трогательные, оттопыренные уши. Утром она быстро оделась и, не дождавшись кофе, полетела на работу. Она работала в «Роскосмосе», их на карантин не переводили.

Остался всего один номер, номер Оли. Он не был забит в контакты, так что его пришлось искать в переписке. Глупо как-то, подумал Максим, можно было бы просто всем написать и получить короткое нет, а он звонит, слушает их голоса, как попрошайка, собирает их «привет» и «не болей».

Оля взяла трубку с шестого гудка. За это время он попытался вспомнить, из-за чего они все-таки поссорились. Вспомнил, как она кричала, выходя из такси, что он мудак. И подумал, что она не ответит.

– Привет, – сказала она, и голос у нее был уставший.

– Знаешь, я тут эксперимент устраиваю.

– Какой же?

– Звоню по телефонной книге всем подряд и задаю идиотские вопросы.

– А, теперь моя очередь. Ну, зачет. Какой вопрос на меня запасен? Или это импровизация?

– Предположим, у меня в руках «Тройка». Не теряла ли ты свою?

– Слушай, вполне возможно. У меня их целая туча, одни с деньгами, другие без. Вчера ездила в банк, пришлось класть, хотя вроде бы недавно пополнила.

– То есть твоя?

– Ну, может быть. Я бы забрала, да. Это было бы очень даже здорово, только я болею. Ну как болею. Ни температуры, ничего такого, просто очень все достало. Хочешь, приезжай? Заодно проездной привезешь. И отпразднуем вместе.

– Да я… Хотя да, слушай, я бы мог бы.

– Ну класс, жду.

Максим вызвал такси, быстро оделся, взял из холодильника вино и сыр, так кстати припасенные. Спускаясь на лифте, он по привычке отогнул картонное заграждение. На секунду ему показалось, что глаза его стали зеленее, но он сморгнул наваждение, нет, нет, голубые, ясные. Он снова себе нравился.

Невеста

По вечереющему саду гуляют тени, но ягоды смородины не блекнут – к их парадному цвету разве только прибавилось разбавленной молоком синевы. Гроздья черной и белой так и просятся в руку.

«Не надо, платье светлое, сейчас испачкается», – уговаривает себя Аня, но уже идет вдоль дощатого забора и собирает азартно, как в детстве, смородину в ладонь. Из открытого окна слышно, как звенят приборы, кто-то смеется, хлопает дверьми. Реальность прочна. Но стоит опустить взгляд на ягоды, и звуки стушевываются, уступают явь сну.

Витя выходит на террасу. Ему хочется то ли улыбаться, то ли плакать, то ли – это самое верное – бесконечно танцевать. Кузнечики стрекочут до смешного пронзительно. Аня замечает Витю и машет, мол, подходи.

– Будешь?

Он берет несколько ягод.

– Мне все здесь как-то странно.

– Если хочешь, пораньше уедем. Я могу сказать, что у меня работа. Хочешь?

– Нет-нет, не обращай внимания, так, погода, наверное.

– Уверена?

– Да.

Ане двадцать три. После университета искала работу – устроилась ассистентом в архитектурное бюро. Думала, начальник будет старый хрыч. А оказался – Витя.

Два дня невеста и все никак не может привыкнуть к взрослому торжественному слову. Невеста. Они успели договориться, что свадьба будет после Нового года. Воображение осваивало – снег, загс, пышное платье, мантилью. Но и легкие мысли, и более практичные планы только чуть обретали фактуру – и тут же таяли в летнем воздухе. И даже поездка к друзьям была размытой, с разной плотностью краски, как плохо написанная акварель.

Джедай, хозяин дачи, сидит во главе стола: бутылки ставьте сюда, штопор, куда подевали штопор? Леша, у тебя есть тарелка? Девушка Джедая, тощая блондинка с бриллиантами на каждом пальце, только пожимает плечами, но штопор находится, тарелки приземляются – стол собирается сам собой.

– А я не могу сказать, что верю, но признать, что в мире может быть что-то, не постигаемое умом, необходимо.

Джедай, разобравшись с тарелками, повернулся к Вите и ведет теологический спор. Они с Витей поступали на философский. Витя перешел после первого курса на архитектурный, а Джедай два года сочинял трактат, потом плюнул, занялся бизнесом. Держит уйму торговых точек по Москве – корм для домашних животных.

– И как быть с этим непостижимым, а? Ведь не назовешь, не постигнешь – так и не будет его.

Голос Вити режет Ане слух. Она поворачивается к соседям. Леша, бородатый гик, рассказывает, как поднимался с Ингой на Килиманджаро. Там не холодно, но из-за недостатка кислорода немеют пальцы. Показывает фото на телефоне: темнота, только фонарики и начало рассвета.

Инга качает головой.

– Хвастаешься, как маленький.

Она чуть старше Ани, нет в ней никакой особой красоты, говорит глухо – но всем сразу слышно. Вместо обручальных золотых они с Лешей носят белые индийские кольца.

– Леша говорил, ты ходишь на хатху? Что это дает?

– Свободу.

Без тени иронии. «Чудная», – думает Аня про Ингу. Леша как-то пошутил, что жена так долго занималась йогой, что ушла от него в нирвану. Ане не хочется ни пить, ни есть – взяла апельсин и долго очищала его. Делила на дольки и, разделив, не съела. «А люблю я его?» – подумала вдруг. И сама не поняла: об апельсине или о Вите.

– Вить, я выйду на секунду.

– Подожди, я с тобой.

Вышли в сад. Она представила: уже. Террасу обняли гирлянды праздничных огоньков. Красные, зеленые, желтые. На месте кустов с волшебными ягодами стоят темные снежные валы, звенят светом в мелкий осколок, а к калитке протянулась глубоко утопленная тропинка.

Витя кладет руку ей на плечо. Он не видит битое стекло, только парус, сквозь который просвечивает солнце.

– Как быстро время летит, да?

Аня хочет согласиться, что не заметила, как будущее подлетело метелью. Встало ледяной горкой. Скоро очередь скатиться, а она передумала.

Но сказать не может. В горло пустила корни холодная мурава. Перехватывает дух. Аня не отвечает, спускается к калитке.

– Давай наперегонки!

Бежит вниз по проселочной дороге. Витя, смеясь, обгоняет в два шага. Высокая, красивая, в длинном платье, она кажется ему то ли призраком, то ли сном, не отпущу, говорит он, поднимая ее от земли, и вдруг застывает, чему-то пугаясь в ее лице.

– Все нормально?

У Ани кружится голова. Немеют пальцы. Вертится и звенит небо. Ей страшно, ей весело, она его не любит.

– Да, – говорит она. – Все нормально, да.

Я пришла к поэту в гости

Я опоздала – было пятнадцать минут второго. В просторной комнате тихо, меня, казалось, не ждут.

– Оля, ты? – вырастает солнцем ясный, только что от книги, мальчик Митя.

– Все-таки зря ты без телефона, нельзя же так.

– Ерунда, зачем? Ты же пришла.

– Но ты мог уйти.

– И куда?

Возразить нечего. Митя – двадцати семи лет, а как древний старик-затворник. Зато письма писать настоящий мастер. И вообще – писать мастер. Приглашать меня, так целой повестью.

Ключ от его квартиры с прошлого года кочует по моим карманам. Но просто так не прихожу. Такой уговор: он мне повесть, я ему гостья.

– Ты забыл мои приметы.

Говорю и стряхиваю снег с шапки. Помогает снять пальто. В узких жилистых руках, в тонкой коже, бледной, как у ребенка, есть неуверенное, теплое, смешное.

– Чем занимаешься, Митя?

– Ничем.

Пожимает плечами. Так он все время, сколько знаю его, улыбается и пожимает плечами.

– Ничем, говоришь, а я ужасно по тебе соскучилась.

Целую его в совсем неколючую щеку. Снимаю ботинки и иду на кухню. Пятна света гуляют по пустому столу. «Воля и представление» на подоконнике, открыта на сто восьмой странице. Духом питается человек.

– Как тебе?

– Да как сказать…

Пока он говорит, достаю чашки с верхней полки, ставлю чайник, ищу сухари, но вместо них нахожу, о чудо, свежий хлеб с семечками, руками испеченный.

– Что это?

От удивления спрашиваю невпопад, потому что не знаю никого, кто бы был таким же ретроградом привычек, как Митя.

– Это так, гостинец.

Смущается и спешно продолжает оборванную речь. Я завариваю чай и отламываю хлеб. Настоящий эльфийский хлеб, решаю я, и принесли Мите этот Хлеб эльфы. Правильно, давно пора им навещать Митю. Он этот мир расскажет как надо и никого не обидит.

– А ты?

– И я ничего.

Рассказываю, что читаю Фромма, в садике ставят Гамлета, а Юра, чудак, носит теперь свитера, как у Стива Джобса.

– Надо же! – искренне удивляется он и тоже отламывает хлеб. – А я познакомился с реставратором. Они в мастерских слушают классическую музыку. Белые мастерские, представляешь, чисто-чисто, и играет Бетховен, Брамс, Шуберт. Руки у всех – чудо. А она еще и красавица.

В руках он держит изящную, мне знакомую фарфоровую кружку.

– Смотри, помнишь, здесь было отколото?

– Да.

– А теперь?

Кружка действительно цела и совершенна. Смотрю пристально на кружку и на его лоб, там не стало одной морщинки. Да, все совершенно ясно.

– Митя, пришли мне свои новые, хорошо?

– Хорошо.

За полночь, дома, оставшись одна, нетерпеливо пропустив прозу длинного письма, запоем читаю двадцать листов верлибра. Ложусь в три часа, и мне снится, что пью из фарфоровой кружки теплые слезы, свои, неожиданно сладкие, как теплый эльфийский хлеб. Просыпаюсь от колокольчика за левой лопаткой. Тихо встаю, чтобы не разбудить Юру. Подхожу к окну – распахиваю. Там белым-бело, там уже понедельник. Холод ударяет в лицо. В лопатках звенит; я уже знаю, что это осколок починенной чашки. И так хорошо, и так страшно, и я так боюсь за всех – за себя, за Юру, за детей, за тебя, Митя, за тебя я очень боюсь.

– Не спишь? – проснулся Юра. Шаги за спиной, рука на плече.

– Как же все-таки красиво, да?

– Красота в глазах смотрящего, – отвечает мудрый Юра.

И мы не уходим. Стоим и смотрим, в сущности, на обычный утренний снег обычного понедельника. Тикают часы, бьется пульс, снег тает на щеке – живые.

Цветы № 3

Полсекунды внимательного взгляда хватит – с лиц начнет спадать шелуха. Вера смотрела и знала, что боги не должны расцветать на лицах убийц и пьяниц, но, тысяча чертей, они там цвели. Даже сквозь еще не собранное лицо – много, много первых богов, целым садом, тесня друг друга.

Последней школьной зимой, когда родился Боря, Вера любила декупаж и оригами. Исход тоненькой пленочки с лиц напоминал аллергию на коже четырехмесячного брата, неосторожно пролитый жидкий клей на руке, побрызганные ожесточившимся снегом перила в парке. Ей нравилось облокачиваться на них, есть мандарины и кидать рыжие кожурки на лед. Про уток она не думала. Мандарины ела по три штуки в день, а хлеб не ела – скармливала воробьям.

Как бумагу, но торопливее, увлеченно складывала в живой силуэт и раскрашивала: мужской шарф, развязный вязаный свитер, сигарету и шутки про Сэлинджера и Онегина.

– В театрах меня всегда привлекал… – говорил шарф.

– …буфет! – хохотал свитер.

– У меня три образования, – хвастался шарф.

– Или образа, – поддакивал свитер.

– Богослов, искусствовед и политик, – говорил один.

– Два неоконченных и опыт работы в управе, – подхватывал другой.

Впервые услышала этот оркестр в костеле на Китай-Городе.

– Я и звонарь, кстати. – Играл орган. Перчатка бесенком постукивала пальцами по деревянной скамейке. – Ценю артефакты и музыку. В вещах и искусстве скрыты мистика, тайный смысл, можно сказать – душа. Все относительно: и возраст, и время, и любовь, и нравственность. Все неопределяемо и сложно, а вещи – их можно хотя бы проверить на подлинность.

Бродили по рождественской ярмарке. Вокруг вертепа – толпа. Только Вифлеемскую звезду и увидели, электрическая.

– А здания! Здания – это история о том, в какие условности мир загоняется.

За широкими шагами и быстрой речью Вере приходилось идти быстро-быстро, потому что было в ней два вершка.

Родители опаздывают на свой Новый год. Верин праздник ждет, пока закроется дверь.

– Страшно тебя одну оставлять.

Борю укутали – только глаза и видно.

– Ну ладно, цветы поливай, одевайся теплее. Деньги на тумбочке.

Ананас, бутылка шампанского, томик Камю и лебедь из серебряной фольги – неслась с этим через парк. Чудом не оступилась. А когда шла обратно – без всего, с пустыми руками – обидно упала на жесткий лед. Ногу до крови. Ноет, нет – горит.

Дома закрыла глаза на двое суток. Наверное, грипп. И все один и тот же сон: китайская ваза, прозрачной воды доверху, поет и тихонечко танцует на тоненькой серебряной пластине. Тинь-тинь-тинь. Смешная такая, маленькая. Из леса приходит ботинок. Тинь-тинь-тинь. Она ему. А он ничего. Подошел и пяткой. Вода проливается, но не вода – то кровь, то саранча, то клубок змей. Раз за разом снится. И каждый раз что-то новое там умирает.

На третий день проснулась. Поняла – бабушкины часы остановились. Одеваться было тяжело, нашла телефон сестры. Прилетела, отпаивала бульоном. В ромашковом меду плыл жар. Смешило деловое в трубку (самой двадцать пять!) «у ребенка». По «Культуре» на каникулах крутили «Вишневый сад» снова и снова, Чехова за Чеховым.

Стихло не сразу. Первый раз после болезни выбралась в парк погулять с братом. Шла с коляской по черно-белой, как карандашом затушеванной, дороге. Живые елки расступились перед мертвой. Вся в мишуре, покойница. Царапнуло. Выбрала ободранную березу с тоненькими руками. Повесила трех бумажных лебедей на второй снизу ветке. Даже промочила ботинки. Зато держались до весны, измокли, ссутулились, но ни один не слетел. Бойцы!

Вчера Вера открыла окно, чтобы накричаться вдоволь, но так и не крикнула – одернуло что-то. Ночь все-таки. Звездная. Всмотрелась в темноту: глаза, нос, подбородок. От щеки ко лбу летят три крошечных лебедя, подхватили и несут – не сон ли? А ниже, у самой земли – осколки вазы, из которых растет ветвистый, как дерево, небосвод.

Грузия, любовь моя

Июль, побег из Москвы – в белый низкий дом в глухом южном городке. Перекресток двух центральных улиц, нырнуть в арку, ступить в заповедный двор. Дикая трава через булыжник, пластиковый белый стол и два стула. Часто ставим на стол цветы, на рынке они стоят копейки.

Хозяйка, тетя Наташа, путешествует по побережью с новым кавалером. Мы с Отари на правах племянников делим обязанности по дому: он прогоняет гусей, я хожу на рынок за помидорами. Телефонной связи и интернета нет: в оглушающей свободе разбираем старые полки, моем полы в гостиной, гоняем солнечных зайцев.

Отари – сын другой маминой сестры, красавицы Дары. Ему пятнадцать, он худой и длинный, сидит с книжкой в нашем тенистом раю, цитирует Мамардашвили. Он здесь уже третье лето, я – первое. Ведет меня по длинной дороге прочь от города, там есть высокий старый карьер с камешками разных цветов. Лежим там спинами и загораем, будто на море. Настоящее море, он говорит, далеко – двести километров, надо брать машину.

Мне восемнадцать. Высокое небо слишком мне высоко, московская жизнь отпускает не сразу. Первые дни обхожу все сорок домов, пугаюсь громких соседей, но сплю крепко и долго. До часу, до двух.

В Москве я просыпаюсь всегда в полшестого утра, вот уже полгода. Даже когда никуда не надо. А мне кажется – надо.

Отоспавшись, оглядываюсь смелее: захожу во дворы, торгуюсь за мандарины. Для помидоров нашла большой нож, едим их с солью и оливковым маслом. Дольше прогулки. Вкуснее вода.

Сначала ходили на ручьи по очереди, каждый день, потом вместе, раз в два дня, я две бутылки и он – канистру. Над землей пар. Обжигает горячие руки – такая ледяная. Обратно чуть не бежим, скорее прячем в подпол. Пьем из старых дедушкиных стаканов. Плотное цветное стекло держит прохладу.

Узнаю в лицо мальчишек на велосипедах и женщин за прилавками. Соседей уже не боюсь: качаю ребенка, пока близнецы ищут мне соду. Отари зовет их гулять с нами, и они убегают через окно – мать не любит, когда они приходят поздно.

Возвращаемся уже к рассвету, глотая хохот. Близнецы не пустили нас даже до гравиевой дорожки – под чужими ногами она хрустит. Зовут, как проснемся, на море: у Джамиля есть права и отцовская машина.

– Кошки, настоящие кошки! – смеется Отари.

Наша краюха неба, двором вырезанная, светлеет.

– Колодец вечности, – говорит он.

– Небесный суп, – поддакиваю я.

Ресницы у него длиннющие, девичьи, и глаза из-под них блестят лукаво. Кладет ладонь мне на шею.

– Хочешь, поцелую?

Снимаю руку и медленно иду к себе. Прислушиваюсь – скрипит половица в соседней комнате, и все замолкает. Молчит долго. Звездным колоколом мигают окна, вымытый пол гоняет лунные пятна. Решаю, что поеду на целый день купаться, скажу, что передумала.

Будят бродячие гуси. Га-га-га под окнами, не поспишь. Три шажка по лестнице, чтобы на четвертом споткнуться. Остаться. Посмеивается, предлагает ампутировать, но собирается за льдом. Выносит на руках, сажает на стул во дворе.

– Подожди, – останавливаю. – Поцелуй.

Смеется звонче, целует легко и уходит.

Слышно, как окна в доме стучат крыльями. Ветрено – а в запруде двора даже хвосты занавесок спокойны.

Подставила цветной стакан под дорожку света. Собрал, празднично разбросал по столу лучистый узор. Зажегся ярко и вдруг поблек. Посмотрела наверх. Краешек солнца зауглен. Какая-то треть, даже меньше, ушла в темноту, а показалось, – целое небо украли.

Смог

Горит Шатура, торфяные болота. Как будто на это лето мало едкого дыма первой любви. Еду на трамвайчике от Ромы, вглядываюсь в смог. Под Шатурой был наш старый деревенский дом. Родители продали его лет пять назад. А кажется, что все сто.

Белый деревянный дом на отшибе; ступени, между которыми страшно провалиться; чердак с покатыми стенами, качели во дворе. Лес за забором.

Неужели горят мои ели и убежище в лопухах? Смог об этом не говорит. Он выдает только носы ближайших машин, глаза светофоров, брови балконов и лбы витрин. Москва в театральном гриме. Москвичи не отстают: в один день надели маски – аптечные. Кажется, открытые лица носят только алкаши и влюбленные. Одни – чтобы пить, другие – чтобы целоваться.

Школа моих поцелуев – Шатура. «Да не пихай язык мне в горло, я задохнусь», – поучал рыжий внук соседки, местной ведьмы Марины. Прятались на бревнышке за баней. Бабка его оборачивалась кошкой, он сам видел.

Я Марину не боялась. Кажется, ей нравилось, что я дружу с Ритой, ее глухонемой племянницей. Когда я заходила, Марина заваривала васильковый чай и рассказывала сказки.

Мы с Ритой ходили на речку, качались на качелях, собирали венки. Свои я дарила Ване. Ритины обычно тут же расплетались и оставались в песке, сваленном за домом. Ваня больше гулял с ребятами из деревни. Каждый день, в пятом часу вечера, забирался на велосипед. Поднималось облако пыли, и он исчезал за поворотом. Возвращался за полночь. Иногда немножечко пьяный – и пел. «Ой, мороз-мороз». Всегда почему-то ее.

Однажды он перелез ночью к нам через забор и громко стучался в дверь.

– Губы-мед! Мне губы-мед!

Бабушка моя, тугая на ухо, перепугалась до смерти этим «пулеметом».

Я многого боялась в деревне. Но страх этот был чудесной породы. Например, как-то утром вместо цементной серой лестницы на улице я нашла живую гору, сплошь покрытую черными живыми икринками. Из дома, пока не разогнали муравьев кипятком, можно было выйти только через окно. До конца того лета замирала, открывая эту дверь.

На следующее лето боялась Серого Волка, который кусает бочок, потом – Ивана Купалу, которого представляла лешим; а уже потом, до заиканья – чтобы бабушка не застукала нас с Ваней. Строгая и древняя, она не снимала платочек, молилась на образа. Я бы умерла со стыда.

Она ушла весной, когда я поступала в лицей. Экзамены, кружки́, подружки. Даже не помню, как это было. В том же году и продали дом. Вместе с домом рассеялись Марина, Ваня и Рита.

Рома как-то показывал мне фотоальбом. Я тогда отобрала шесть его карточек и не могла поверить: разные люди. От коротко стриженного блондина с жесткими, как ножом намеченными, чертами, до кудрявого серафима. Где-то между: искатель истины разлива 90-х, форменный школьный пиджачок, любовник девочки-наркоманки. Здесь очень похож на Ваню: на фоне радуги, лет четырнадцать, еще не все портреты собраны.

Сходство, если подумать, неудивительно. И Рома ведьминой крови: «Я впервые увидел их, когда мне было лет пять. Они играли со мной, могли привести, кого попрошу. Рассказывали про всякие целебные травы».

В его квартире засушенные цветы пахнут не целебным – больничным. Зачем я к нему ходила? Кукла-вуду на санках в прихожей, книжки про каббалу. Он же псих.

Когда сказала, что не могу его больше видеть, – расплакался. Господи, сделай что-нибудь, помоги мне. Разве я не права, что это невозможно? Ругал мою маму, бабушку, говорил про родовое проклятье и прошлые жизни.

– В городе, – еще говорил, – энергия покорежена. Ты ничего не понимаешь, они тебя заставили так увидеть.

Потом успокоился, взял книги, которые принесла ему отдать. Всучил самодельный амулет и неловко поцеловал в щеку. Попросил не выбрасывать.

Моя остановка. От проклятого смога раскалывается голова. Быстро иду домой. Дома все пройдет, там все проходит быстро. Лифт цокает и журчит, несет наверх. Я свободна, я больше им не связана.

Свет гаснет. Лифт останавливается. Я застряла.

Не хочу бояться, не боюсь, но, как дура, плачу от страха.

– Вытащите меня, быстрее, пожалуйста.

Простуда

Простуженное октябрем море. Завидую тем, кто идет по берегу неспешно, в обнимку или один – вчера и мы так гуляли. Когда было время побыть по эту сторону земного шара и не думать о том, что по ту. Белые и синие ветровки с крупными карманами – самый распространенный здесь фасон, дома такую нигде не найдешь.

Сидим на камушках. Греет нас несмелое солнце и одна на четыре плеча индийская шаль – мягкая, красная, пахнет инжиром. Женя торговалась до хрипоты – двести рупий, последние деньги. Сейчас кажется – нет вещи роднее. Я бы не разглядела через ряды узорчатой ткани – шелк, шерсть, плотнее, тоньше, глуше. Взгляд запутывается в красоте, не успеваешь за ней – потяни за одну нить, за бахрому платка, за узор парео, пойдет зацепка, новый узелок, другая нить.

Женя хлюпает носом. Я и вовсе дышу ртом: догнал напоследок насморк. Хитрость не спасает: горло тоже болит. Надо бы идти к отелю – быстрого ходу до него час, скоро станет холодно. Но невозможно прервать начавшееся непонятно когда: кто-то стирает темным ластиком прочерченные утром линии, выключает медленно горизонт, очертания тех берегов.

– Женя, давай купаться?

Ресницы белые, и тени от них темнее бровей.

Качает головой.

– Мы ведь простуженные.

– Ну и что, когда еще море?

Через четыре часа уедем, и в следующий раз, страшно подумать, август – может быть. И то с оговорками – если останемся живы, богаты, счастливы, дружны. Если, если, если – как плавники акул вокруг на воду посаженных младенческих яслей.

Но пусть август, пусть случится. Сколько месяцев без этого широкого выхода рук – не просто в большую воду, в бродячий вселенский эфир.

Скидываю шаль, быстро-быстро иду по воде. Пятка, лодыжка. Холод к животу. Набраться смелости, занырнуть.

– Нет, слушай, я не могу! – Это Женя. – Не могу на тебя смотреть.

Тепло – инжирный запах, красный цвет – оставлено на берегу. Догоняет и окунается с головой.

– Фух, ну и водичка.

Голос у нее уже охрип, страшно подумать, что будет позже.

– Давай до коня, а?

Конь – это в море сидящий крупом валун.

– Хочу сесть ему на уши.

Попала на спину, дальше не полезла. Заливается последней краской берег, выступ под ногой.

– Женька, а что, если мы тут умрем?

Оскалился ветер, дрожу. А зубы стучат, как в шутку: дзен-дзен-дзен.

– Я с удовольствием.

Отвечает из невозмутимого белого пятна. И прыгает в воду солдатиком. Зовет из темноты:

– Давай, пора, а то опоздаем.

Завернулись в промокшую ткань. И бок о бок чуть-чуть теплее. Так и идем. Маленькими шажками. В автобусе колотит еще полчаса, в трех свитерах, между прочим. В горле свербит причудливо резная рана.

Сплю всю дорогу. В аэропорту прощаемся без слов – у обеих голос пропал. Две недели лежу под тридцать девять, потом еще дней пять лунатиком. Удивляюсь скупой палитре ощущений: легкой вдруг голове, холодному лбу.

Звоню ей, перебираю вещи в шкафу – столько купила ненужного тряпья. А шаль не купила – дорого показалось. А теперь? Достаю ветровку с карманами, накидываю на плечи.

– Ты уже говоришь?

– Говорю.

Бережно несу молчание к окну. В нем тепло и всякий вкус – и инжира, и соли. Сажусь на подоконник, пальцами пробую резьбу молнии, а потом окно – не ледяное, нет, комнатное стекло.

– Женька, а что, если мы тут умрем?

Дом

Света и Максим никогда не вставали раньше восьми, тем праздничнее был этот утренний въезд в город. В пятнах свежего солнца дрожала река, воздух стоял прозрачен, безлюден, бездвижен. Только редкие машины встречались на дороге.

Их общий синий чемодан плясал в багажнике, водитель расспрашивал: «Надолго? Откуда?» А они смеялись и отвечали по очереди. «Москва», «покупаем дом», «навсегда». Оба сели на заднее сиденье, чтобы украдкой держаться за руки и чувствовать рядом плечо. Шел второй месяц их брака. Не только в этот момент, но и в будущем им авансом было обещано счастье – красивые, умные, веселые, они нашли друг друга по свободному, танцующему строю мысли, сказать бы «родству душ», но таких выражений они избегали.

Приехали смотреть и покупать «имение», как говорил поэтичный Максим. «Семейную собственность», – как поправляла деловитая Света. Дом на обрыве, с широкой белой террасой, окнами от пола до потолка.

Свободный дом. Танцующий дом.

Бредили в один голос и любовались, почти нечаянно, собой и друг другом. Света работала программистом, Максим – хозяином переводческого бюро. Обоим не было еще тридцати, а уже заработали – на волшебный дом и, главное, свободу. Не на отпуск, на жизнь. На то, как жить. Еще во время первых свиданий делились об этом словами. И вот наконец можно делиться взаправду.

– Пить и танцевать. Читать. Не отвечать на звонки. Никаких офисов и пластиковой еды, – говорил Максим. Света вторила:

– Всегда мечтала о большом доме с открытыми дверями. Чтобы большой стол и много гостей. Чтобы люди всех возрастов. Никакого ханжества.

Месяц понадобился, чтобы уладить дела в Москве. Максиму пришлось нанять еще одного управляющего, но вычет в доходах не огорчал. Что деньги по сравнению со сбывшейся детской мечтой? В Тбилиси Максим жил первые четыре года, до того, как развалился СССР. И возвращался каждый год, сверял город со временем и с собой. Когда встретил Свету, понял – пора. Впереди мерещилось не просто счастье, а совсем другая, еще никому до них не известная встреча. Их ждали восхождения, картины, танцы, тексты – сахар жизни, ее вино, сыр, мед.

За смехом и разговорами не заметили, как прошла дорога. Красная крыша едва виднелась из-за густой зелени, а каменный берег, сизо-серый, упадал в речку, совсем как на фото.

– А вид, вид!

Максим успел пробежать вверх по улице до смотровой площадки и вернуться обратно.

– Да, вид – это подарок. А двери! Ты видел? Только лестница, конечно, портит. Если купим, ведь переделаем, да?

– Конечно.

Максим взъерошил короткие Светины волосы. Скрип ограды, и большой мужик, заспанный, угрюмый, вышел навстречу.

– Здравствуйте! А мы дом договаривались смотреть. Вы Игнат? – спросил Максим.

– Покупатели приехали! – позвал мужик по-русски.

– Погляди, какие молодые! – добавил по-грузински, но Максим понял, сказал Свете, и она улыбнулась.

Залаяла собака, открылась и закрылась дверь, звон тарелок. В окне показалось два детских лица – кудрявые, темные, глазастые.

– Чудные! – шепнула Света. – Рассматривают нас, как дикарей.

Наконец из дома вышел пожилой мужчина в пыльном сером пиджаке.

– Игнат, – представился он.

Жестом позвал зайти. Облупившаяся штукатурка волнами уходила за разросшийся виноград. Стекла отдавали радугой, из щелей между ступенями пробилась трава. Зашли внутрь. Сломанная дверь в прихожей, белый деревянный стол и четыре стула, гостиная в пузырчатых обоях, скрипучий пол. Ветхо, запущено. Но дом – удивительно – дышал, говорил, отзывался.

– Непримиримое обаяние, – шепнул Максим Свете на ухо.

«Чеховское», – подумала она, но промолчала. В отличие от Максима, у нее не было деревенского детства. Скрип под ногами и старая мебель казались ей ожившей картиной, декорацией в цвете и в звуке, в которую ей вдруг предложили войти.

Когда поднимались на второй этаж, столкнулись с заплаканной старой женщиной. Громко ругалась, быстро сходя по широкой лестнице. Вся в черном, с кольцами на каждом пальце. Задела Свету локтем, даже не окинув взглядом. Рядом с Максимом остановилась. Красные опухшие глаза. Гаркнула резким и хриплым голосом – то ли на Игната, то ли на него. И ушла в сад, хлопнув напоследок дверью.

– Мать, – пояснил Игнат. – Не хочет уезжать. Простите.

Света посмотрела на Максима, ища объяснения сцены. Он неопределенно передернул плечами – мол, вот сумасшедшие. «Чудные» ввернул, когда они поравнялись. Его задел этот женский усталый взгляд, хриплый голос и непонятное слово. Очень хотелось спросить у Игната, что же сказала мать, но он знал, что это неловко, некстати, и отогнал мысль. Две спальни и детская. Здесь можно покрасить белым, снести стену. Получится большой лофт. Три картины: аляповатый натюрморт с виноградом, портрет пожилого мужчины и маленькая угольная ваза – стояли на полу у открытой двери туалета. Игрушки, сложенные в картонные коробки, громоздились в коридоре слепыми пирамидами и не давали свободно пройти.

– Будет просторнее, – обещал Игнат. – Дети в коридорах играют в футбол, честно вам говорю.

Остальную часть дома – чердак, подвал и небольшую пристройку вроде гостевого домика – показывал молча. Потом угощал гостей теплой лепешкой на разбитой кухне. Прямо над ними в крыше зияла дыра. Света села на подоконник. Кошка, пробегавшая по саду, на секунду остановилась и настороженно измерила взглядом новую тень. Махнула хвостом. Сделала шаг. И уже быстро-быстро побежала дальше по улице. Признала? Приветила? Или наоборот?

Когда въехали в опустевший дом, то Максим, то Света еще неделю-другую находили следы стихийного выезда: дневник за второй класс на грузинском языке, сломанная кукла, буханка плесневелого хлеба в комоде, надпись на стене детской рукой «Love forever», томики пожелтевших книг. Многое предстояло выкинуть, покрасить и сломать, чтобы начать в старом доме новую жизнь.

Велимир

Она стояла на линейке с букетом астр. Новенькая из одиннадцатого «А». В тот год она носила длинные розовые дреды. На ней была большеватая и неуклюжая школьная форма, но в том, как она носила ее, уже проглядывала взрослая небрежная манера. Звали ее бумажным, невыбранным именем Ира.

Игра – эта кличка не прижилась, как не приживаются любые слишком благозвучные прозвища, но в Д. попала точно. Где-то лет через пять она назовет себя Ингой, и Д. будет казаться, что он всегда произносил, обращаясь к ней, этот затерявшийся на первых порах носовой звук.

Ира верила в рейки и энергию космоса, курила самокрутки. Ездила автостопом на Казантип. Ее лицо и имена он носил в себе контрабандой, потому что ему только пару дней назад исполнилось четырнадцать.

Он – в тот год очкастый непопулярный девятиклассник – толком даже не был определен в имени, Денис или Дима. Первое из имен проступало в нем чаще, но иногда, то ли от робости, то ли от попытки найти компромисс, суть его усекалась до лаконичного Д., которое могло, при стечении обстоятельств, стать чем-то совсем неожиданным – Владимиром или Гошей.

В середине сентября она притащила в школу Велимира – толстого нервного хомяка с маленькими глазами-пуговицами. На уроках прятала его в сумке, на переменах их обступала толпа поклонников. Девочки-пятиклассницы, которым повезло прикоснуться к Велимиру, тут же становились королевами класса. Даже жестокое школьное хулиганье не покушалось украсть или помучить Велимира, будто его будущие страдания создавали над ним ореол неприкосновенности.

Денис, проклиная себя за банальность, тоже был среди тех, кто приносил Велимиру морковку, умилялся его короткой шерстке и смышлености. Хомяк ему не нравился. Принадлежностью к мышиной породе, желтоватым зубом, запахом. Но, гладя Велимира, он получал право стоять к хозяйке непозволительно близко, так, что ее подбородок почти касался его лба. Денис мог, как бы случайно, задеть ее запястье, плечо, спину. И через десять лет он будет помнить, как на перемене между математикой и химией хомяк перебежал с ее плеча на грудь, и Ира с хохотом доставала его из квадратного выреза спортивной майки.

К концу сентября маленькие острые лапки животного, его вытянутая глупая морда вызывали у него физическое омерзение. Подступала тошнота. Диму колошматило от волн истомы и отвращения.

Ночью ему снились эротические кошмары: в первой части сна приходила Ира, садилась или ложилась на пол, перебирала волосы, смеялась, затем приближалась к нему, живая, теплая, совершенная, и в этот момент, когда его рука уже искала ее бедра, прорывался ад. Его ладонь, секунду назад накрывавшая лобок, оказывалась в зубах Велимира, и хомяк отгрызал ее, покрывая кровью его одежду; пальцы запутывались в дредах, и те отваливались, оборачиваясь большим хомячьим гнездом, плохо пахнущим, кишащим маленькими полумертвыми Велимирами.

Иногда первая часть сна растягивалась, и Диме удавалось завладеть Ирой, она стонала и извивалась под его руками, но по мере нарастания удовольствия ее лицо вытягивалось и превращалось в хомячью морду. Просыпаясь в мокрых простынях, он с ужасом вспоминал выступивший желтый зуб, тонкие лапки, врезавшиеся в его спину.

Все это могло бы быть смешно, если бы не доводило Диму до бессонницы и слуховых галлюцинаций. Ему стало казаться, что он слышит то смех Иры, то поскребывающий звук лапок Велимира, то стоны суккуба.

В октябре Ира перестала приносить Велимира в школу. Денис испытал облегчение и досаду. Пропал предлог, искусственно схлопывающий дистанцию между ней и обычными смертными, такими как он. Но может, это случай, чтобы выделиться, стать из безвестного поклонника Велимира ее собеседником?

В среду он стоял за ней в буфетной очереди, в четверг видел, как она переобувается в сменку. Черная юбка и ноги в голубых колготках.

Наконец в пятницу, благословляя глупое столпотворение у выхода из школы, радуясь и подыгрывая тяжести чужих спин и рюкзаков, прижимавших их друг к другу, он снова оказался рядом, лицом в ее волосах.

– Ебать, нельзя поаккуратнее?

– Прости, тут вообще еле можно дышать.

– Ой, да я не тебе. Тут какой-то мудила мне ногу отдавил.

Наконец очередь растаяла. Они оказались вдруг на заваленном золотыми листьями школьном дворе, полном воздуха и простора. Из школы все еще выходили люди. Младшеклассники играли в считалочки. Самокаты и велики проносились мимо. Но они были одни. Дима остро чувствовал это, как чувствовал каждый сантиметр между ними, каждую отведенную на интимность секунду. Их было ровно три.

– Я мог убить его.

Он сам удивился, как ненависть к маленькому зверьку прорвалась в эту тоненькую, еле заметную прорезь для слов.

– Кого?

– Ну, того мудака, который отдавил тебе ногу, – нашелся он.

– Он вообще охуел и даже не извинился перед тобой. Пусть только попробует еще появиться.

– Да ты крутой, я смотрю.

Ира очевидно смеялась над ним.

– Джеки Чан и Дарт Вейдер в одном лице. Я вообще-то против насилия. А майка у тебя классная, кстати. Мы ведь встречались уже, да?

Денис покраснел. На нем была черная майка с маленькой белой звездочкой на груди. Он никому бы не признался, что сам приклеил ее с помощью утюга и тонкой пищевой пленки.

– Да ладно, ладно. Помню я тебя. Денис, да? Из девятого Б? Пойдем.

И он, не веря удаче, пошел. У входа в парк Ира купила два пива. «Угощаю», – сказала она, и Дима почувствовал себя маленьким, будто Ира была его тетей. Ира рассказывала про учителя математики, которому сегодня на уроке стало плохо, и его увезли на скорой.

– Жизнь вообще хрупкая штука, – решил вставить Денис. – И в то же время иногда удивляешься, насколько много занимает места. У нас дома, например, вся гостиная с фотографиями покойников. Папа делает рисунки на надгробиях. И вот родственники, они часто приносят целые альбомы, хотя их просят только одну фотографию. В мастерской уже места нет.

– Ебать.

Ее невинные матерки вызывали у Димы волны мурашек. Он внимательно посмотрел на ее лицо. Глаза с мягкой поволокой. Совсем не как в кошмарах. Никаких призывных улыбок и блеска. Все матовое, будничное и светящееся изнутри приглашающим светом.

– Ты чем-то расстроена? Такая задумчивая, как в тумане.

– Бля, ну ты и выражаешься, Пушкин прямо.

Она улыбнулась и по-новому прямо посмотрела на него.

– Пойдем ко мне? Только никому не рассказывай, ладно?

Первый раз за все время, которое он знал ее, Дима не думал о сексе, а только о том, что Ира делится с ним секретом и что у нее охуенные, бездонные глаза.

– Тут на трамвае три остановки. Пойдешь?

Ира переспросила уже иначе, тоже заметив и торопясь погасить всполох близости. Дима попытался ответить, но поперхнулся. Сошедшее с ума сердце распухло до горла и пульсировало, не давая произнести ни звука.

Ира отвернулась, выбрасывая пустую банку в мусорку, и Дима наконец зацепился за первое, что пришло в голову:

– Да, конечно. Велимира навещу. Как он?

Ира пожала плечами, поправила сумку, встала.

– Сдох.

Она окончательно возвратилась в привычный, холодноватый тон, и «сдох» вышло у нее звонким и даже задорным, как матерщина.

– Поможешь мне клетку выбросить как раз. А то я не соберусь.

Дима кивнул. Хомяка ему было не жалко.

Налаженный и незагруженный ход трамвая, мягкий осенний свет, заливавший салон, еще не примелькались ему и придавали поездке неуловимую праздничность. Праздничность сна, в котором все интересно настолько, что спящему не нужно ни логики, ни торжества.

Они сели на последние сиденья. Д. достал из сумки забытое печенье. Стесняясь, предложил Ире. Ира отказалась, но отломила четверть. От нее чуть-чуть пахло пивом, чуть-чуть печеньем и еще вдобавок чем-то школьным. Отдельные эти ноты, как и отдельные краски ее образа – светло-голубая джинсовая свободная куртка с карманами, розовые дреды, зеленые ногти, красноватый прыщик в уголке носа, – каждую секунду сливались для него в рассыпающийся и собирающийся трип.

– У меня бабушка дома. Она немножко того, – предупредила Ира, когда они уже подходили к низенькой пятиэтажке. Завизжал домофон, первый этаж, квартира слева. В подъезде отчетливо пахнет мочой. Д. не успел ничего подумать: дверь открылась мгновенно, будто с той стороны ждали, прислонившись к глазку.

– Галочка с женихом приехала! Ах же шь!

Маленькая, ниже Д., старушка с крашеными платиновыми волосами размахивала длинными, словно от другого тела доставшимися, руками. На ее пергаментных пальцах был такой же, как у Иры, зеленый маникюр.

– Бабушка, я Ира.

Ира быстро сняла куртку и потащила ничего не успевшего ответить Д. в свою комнату.

– А она что, тебя вообще не узнает?

– Ну, иногда бывает. Но чаще нет, только то, что сто лет назад было, помнит. Хочешь, спроси ее, сколько хлеб при Хрущеве стоил и где можно помаду было достать классную, – ответит. А куда ключи положила час назад – не знает. Хорошо, что она хоть не готовит, а то бы давно погорели.

– Не готовит? – полумашинально переспросил Д.

Внимание его было уже проглочено Ириной комнатой: огромной, странной и тоже, как хозяйка, живой, состоящей из ускользающих нагромождений.

– Да. Она сама из деревни, приехала после войны поступать в техникум в Москву и, представь, тут же, в семнадцать лет, прямо из техникума, выскочила замуж за шишку в партбюро. Ничего себе социальные лифты были, да?

Ира суетливо прибиралась: набросила на постель пестрое одеяло, открыла тяжелые занавески, одним движением смахнула со стола в ящик ворох бумажек.

Что-то изменялось в это время и в ней. Не было грубой джинсовой куртки, придававшей ей мальчишеского удальства, розовая мятая футболка делала ее мягче и проще. Помада стерлась. Д. отметил, что даже голос ее и речь здесь звучали иначе, чем в парке, – уютнее.

– Ну и с тех пор, конечно, домработницы, водитель, все дела. Сестру к себе из деревни перевезла. Галу, вот которую сейчас вспоминала.

– А потом?

Ира засмеялась и легко уселась на пол по-турецки.

– Что, думаешь, посадили бабушкиного партийца? А вот хуй. Не посадили. Она сама от него убежала. К французу. Музыканту. Представь.

Д. присвистнул.

– Ты что истуканом стоишь? Пуфик есть – вон там.

В темноте комнатного угла, зажатый между шкафом и стенкой, действительно притаился бесформенный алый пуф.

– Не, я так.

Он тоже сел на пол, хотя ноги и спина сразу почувствовали себя неловко.

– Только тот женат оказался, ага. А бабушка уже все, залетела от него. Но партийный товарищ не оставил в беде, не такая сволочь он был. Вместе уже не жили, но так даже, по-моему, лучше получалось: сослал ее с ребенком на дачу, посылки-сверточки-обслуга у них до его смерти были. Маму мою, правда, не любил, уговорил бабушку ее в интернат устроить. Зато потом поступила вообще без проблем.

Она хотела сказать что-то еще, но из соседней комнаты запела Эдита Пьеха, перебиваемая хрипловатым низким голосом бабушки.

– Можно я тебя поцелую? – неожиданно спросил Дима, когда Эдита допела свой первый куплет, а лучи солнца сделали свет между ними тише.

– Только никому. Ладно? – еще тише, чем опустившийся полумрак, ответила Инга. – И ничего серьезного не думай, пожалуйста.

– Такая игра, – с готовностью согласился Д., в котором с каждой секундой набирала вес значительная, перебивавшая и Пьеху, и собственный ответ тишина.

Он неуклюже передвинулся ближе, так, что дреды ее вновь, как на заднем сиденье трамвая, как в давке у школьных дверей, оказались перед самым его лицом, и не только дреды, но и глаза, и нос ее в темноте были близко, в миллиметре.

– Жанночка! Где же Гера?

Дверь комнаты со скрипом отворилась, и Д. от неожиданности вздрогнул, отстраняясь на невосполнимые сантиметры. Момент рассыпался.

Бабушка стояла в дверях, в зеленке по локоть.

– Что случилось? – Ира встала и направилась к двери.

– Гера опаздывает.

– Нет, я про руки.

– Ах это? – Бабушка удивленно посмотрела на руки. – Я пролила?

– Тебе помочь? – спросил Денис.

– Я сама.

Ира ушла мыть бабушке руки, а Д. сидел в темнеющей комнате. Эдита пропела еще пять песен, но без бабушкиного аккомпанемента это было, конечно, совсем другое.

Он не понимал, нравится ли ему, хорошо ли ему быть здесь, но точно знал, что не может уйти, пока Ира не вернется. Раздался звонок. В прихожей послышался женский голос, вздохи. «Мама, она опять…» Музыка оборвалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.