Сергей Юрьев
Дорога на расстрел

Посвящается Оле и Даше Черкуновым

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 286

© Сергей Юрьев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава первая

Вениамин Моисеевич Михновский пришел в себя в ведре. Взгляд уперся в оцинкованную стенку, вода была совсем близко от подбородка, вода стекала по лицу, по волосам. Шея и ниже тоже ощущались подмоченными, и отчего-то пришла мысль о том, что еще там у него подмокло. И развивать эту мысль было страшно. Но еще страшнее: кто посадил его в ведро и за что? Лживое и подлое подсознание отреагировало паническими ощущениями, про которые старые романисты написали бы так: «Ужас объял его до глубины души». Или «леденящий холод наполнил все члены». Не менее лживое и подлое сознание тем не менее отразило то, что в ведре он пребывает в основном лицом. Из чего следовало, что все не так страшно, его не посадили в гигантское ведро и не сделали маленьким для ведра обычного. А то, что он стоит на коленях перед ведром и мордой лица в нем – ну, и такое бывает. Перепил, а потом рвешь, чем еще есть внутри. Да, как на прошедший Первомай, но не хватит ли этого ведра, ибо совсем не рвется?

Вениамин Моисеевич распрямился и обнаружил, что он у себя в кабинете. Рядом с ним этот обалдуй Мармач и кто-то из милиционеров. Да еще и с ведром, растудыть бы его! И перед ним еще одно ведро, почти полное, но там следов рвоты нет, вода чистая или почти такая.

– Что здесь со мной и с ведрами случилось, бог Авраама, Исаака и Иакова?! – последние слова вовремя спохватившийся Михновский сказал себе в рукав гимнастерки, отчего их никто не разобрал.

– Товарищ оперуполномоченный, к вам зашел товарищ начальник городского отдела, что-то хотел спросить насчет румынского шпиона, но вы воткнулись мордой в столешницу и не отвечали ничего. И даже на стусаны не отзывались, но вроде бы были живы, и на припадок падучей похоже не было. Он нас и покликал, и велел привести до тямы! А лекпома сейчас нет, его в тюрьму вызвали, и он там третий час сидит! Ну вот мы вас над ведром устроили и аккуратно стали водой голову поливать, чтобы вы весь мокрый не были! Ну и добились, что только воротник намок, а вы очуняли!

Помощник оперуполномоченного Мармач культурой речи не славился, а когда писал протоколы допроса, то мог так завернуть, что сам черт не разберет, что именно Мармач хотел сказать. Но ошибок в словах почти не допускал. А с запятыми… Не только он их забывал поставить. Но в этом случае он сработал хорошо, и намокло мало, и помогло. Но что это с ним вышло? Неужели, как у дяди Саула – эпилепсия? Ой-вей, не хотелось бы, ведь тогда уволят по болезни или на техработу переведут.

– А что товарищ Боряин сказал насчет меня?

– Только чтобы мы привели в чувство, а боле ничего!

– Ну, тогда ты, Филипп, сходи к начальству и скажи, что все нормально, и вы, товарищ милиционер, идите продолжайте службу, и эти… ведра отнесите, откуда их взяли!

Он с трудом удержался, чтобы не покрыть безвинные ведра матом. Но душа еще от прихождения в себя в оцинкованном гробу не отошла. Да, наверное, так, потому он и испугался того, что в нем очнулся, в гробу то есть. Еле дождался, когда гости выйдут, и оглядел себя поподробнее. На галифе только пара капель на левой ноге, а того, что бывает после припадка – нет.

Достал из ящика стола зеркальце, глянул на себя: волосы немного растрепались, но ничего. Ушибов и ран нет, значит, мордой, то есть лицом, к столу не приложился! Воротник мокрый, есть потек на грудь, но не весь же мокрый! Удостоверение и пропуск при себе, ключи от кабинета тоже, и слава тому самому, которого учили в детстве славить, а теперь нельзя вслух это делать. «Маузер» в правом кармане галифе – совсем хорошо! Сейф закрыт и ключ в замочной скважине торчит – прэлестно, как говорил тот же дядя Саул! Протокол допроса Чобручу лежит сверху следственного дела, он его собирался подшить туда, когда… ну, что-то случилось. И листочек с планом завтрашнего допроса тоже.

Когда его учили чекистской работе, тогда так дела и оформляли: планируешь допросить и заранее пишешь план, о чем ты подследственного хочешь спросить. Конечно, если в процессе работы мысль придет, что надо еще и про брата тещи, куда именно он делся, сказать, то и спросишь, но если ты запланировал узнать, где служил имярек в Белой армии, а в его ответах про службу ничего нет, то тебя же и спросят: почему это так? Полезная вообще вещь для молодых следователей, но со временем это требовать перестали. Того же Мармача этому не учили. И, кстати, он куда-то делся и не возвращается.

Придется идти самому и получить втык за мокрую одежду на службе. Ладно, первый раз, что ли!

Вениамин Моисеевич спрятал «маузер» в сейф и отправился, яко пророк Даниил ко львам, к начальству. Боряин требовал, чтобы к нему начсостав ходил без оружия. На конвоировавших арестантов милиционеров это не распространялось. С чем это было связано… Вениамин Моисеевич здесь себе друзей еще не нажил, чтобы с ними доверительно разговаривать о бзиках начальства. Его предупредили, что тут так принято, и все. Вот и думай, то ли Боряин вообразил себя Кировым, то ли раньше у кого-то из оперов или следователей браунинг из кармана вывалился и от удара об пол выстрелил.

Но начальник его не принял. Он заседал там с ребятами из межрайонной группы, пока же сказал, чтобы Михновский пришел завтра с утра, а пока пусть подумает, что можно из Чобручу сделать. Чего там думать – в протоколе явные показания еще на двух грузчиков пристани, тамошнего кладовщика и бухгалтера. Бухгалтер еще и бывший белый офицер. Если прокурор Федоряк не упрется и санкционирует их арест, жариться им как мититей на рашпере. Это тоже выражение дяди Саула, но хоть сегодня оно прояснилось. Оказывается, это румынское блюдо – говяжьи колбаски с чесноком, на решетке зажаренные. Ион Чобручу об этом рассказал. Рекомендовали раньше при допросе, как один из способов его размягчить, когда арестант упирается, раза три спросить про что-то опасное для того, выслушать ответ, что он тут совершенно ни при чем, а потом задать такой вот невинный вопрос. А приготовившийся бороться до последнего арестант может и «поплыть», ибо его настрой сопротивляться этим сбивается. Вот и мититеи Иона сбили с глухой обороны.

Но, коль начальство приказало, и вот до конца рабочего дня Михновский вертел в руках протокол, пытаясь еще что-нибудь из него извлечь.

Ничего не смог больше и оставил пять сшитых листов в покое, но периодически возвращался мыслями к сегодняшнему эпизоду. Вообще-то, если честно, в этом году у него такое уже было, как только-только переехал в Среднереченск. В выходной день сидел он на открытой веранде Клуба имени Шести и там явно отключился от окружающего. Пришел он туда в одиннадцать, а вернулся в мир около пяти пополудни. Буфетчик сказал, что он в буфете заказал бутылку «Бархатного», выпил со стакан, а потом сидел неподвижно и безучастно ко всему все последующее время. Другие посетители его о чем-то спросили – он не отреагировал, сам буфетчик подходил и состоянием интересовался, а он не реагировал! Как будто глубоко ушел в думы и никак не вернется. Тело теплое, жилка на шее бьется, глаза открыты, но сидит, как статуя. Если бы он со стула упал или лицом в стол себя уронил, то вызвали бы карету и отвезли в Первую Советскую больницу, а так ну кто его знает, что с ним? Может, и ничего, просто устал, а может, и не устал. Поскольку был он в форме, то за столик никто не присел, и все прошло тихо. То, что планировавшееся свидание с Эсфирью сорвалось, как и развитие романа дальше, уже не так нервировало, как факт внезапного выключения из мира. А знакомого медика тут не было, чтобы рассказать, что с ним происходит. Собственно, и в Кирово тоже не было, и в Камышнянском районе.

Но из Кирово можно было поехать в Одессу, вдруг там у матери или ее сожителя есть знакомый медик, может даже и профессор в университете. Вот он мог бы и помочь. Да, когда он в прошлом году гостил у нее, мама намекала, что несмотря на запрет абортов, кое-кто из докторов их делает. Мама к ним относилась двояко, сама для себя отвергала, а другие – как хотят. Потому что-то сделала, чтобы помочь паре дальних родственниц. Более подробно в эту историю Вениамин не влезал, ибо тоже должен был стоять на страже законности, но делал вид, что незаконные аборты – это не по линии ГУГБ и оттого его не касаются. Возможно, у тети Хаи или сестер Бромверта (это был сожитель матери) есть тоже знакомые и родные в клиниках Одессы. И, коль такое множится, надо бы все-таки кому-то себя показать. Придет домой и письмо напишет, только надо продумать формулировку, чтобы и она не пугалась, и правильно искала специалиста. Или сходить к милиционерам, узнать, на кого из местных докторов есть материал по левым абортам, и прижать его. Взамен же доброго отношения к их фокусам потребовать сведений, кого абортмахер знает из специалистов по человеческой голове, пусть даже не здесь, а в области или Харькове, к примеру. А если можно, то и протекцию составить. Пожалуй, оба пути надо проходить одновременно. В медицине, насколько он понимал, все сильно зависело от того, что думает это светило, а другое светило этого небосклона может думать совсем про иное и быть более точным, чем первое.

Но если бы он знал, что явилось причиной этих двух случаев…

Как сказал Олег Чухонцев: «Узнаешь – содрогнешься».

Спал Вениамин плохо и снился ему странный сон. Впрочем, это даже сном назвать нельзя, потому что во сне ты что-то видишь. Звуки тоже есть, но они как масло на бутерброде, могут быть, а могут не быть. Потому про сон говорят «видел сон», «видел в нем что-то и кого-то», а не «слышал сон». Михновский же слышал: «Жандеверт», «жандеверт», снова «жандеверт»[1]. Все это перемежалось вообще нечленораздельными воплями, скрежетом стали по стали и непонятными разговорами. Языка этого Михновский не знал, хотя на немецкий было немного похоже, причем больше интонациями, что ли. Так разговаривали немецкие офицеры во время оккупации, грубо и рычаще. У австрийских офицеров даже немецкий так не звучал. Видимо, это были не австрийские немцы, а чехи или кто там еще был из жителей. Должно быть, в его ночном кошмаре участвовали немцы из какой-то дыры, которых обычные немцы с трудом понимают. Да, кажется, ему немецкий коммунист рассказывал про немцев с каких-то Кашперских гор, которых тоже было сложно понять. А где эти Кашперские горы – кто их знает…

Глава вторая

Но от ночного концерта с участием жандеверта он чувствовал себя тошно и душно и с большим удовольствием не пошел бы на службу, но не пойти туда – это из области несбыточной мечты. Поэтому бледным видом и холодными ногами терзал взор Боряина и начальника отделения Богатькова, но они не имели возможности придраться: из рта вчерашним-то не пахло! Значит, дело в болезни, а раз следователь не у врача живот и язык показывает, а здесь, значит, все еще не так тяжко.

Богатьков про вчерашнее и не знал, а Боряин отчего-то не вспомнил. В общем, они руководящие установки сделали, втыка не дали, потому как не за что, и отправили всех выполнять порученное дело. Вениамин к середине дня мог быть задействован на задержании, поэтому был готов к этому, а пока вызвал из домзака арестованного позавчера техника-интенданта Трахтенбергера. А когда прокурор подпишет ордера, то и поедет по адресам. Мармач оформлял дело и ругался под нос на что-то ему не нравящееся.

Трахтенбергера привели. Надо начинать протокол допроса. Поскольку его дело Вениамину дали только сегодня, то конспект допроса он составить не мог. Дело пока жидкое: постановление о начале следствия, об избрании меры пресечения, ордер на арест, протокол обыска. Так, 54-1Б, 7, 8, 11. Уже чуть-чуть понятнее, это герой с артсклада. Но что-то бумаг маловато, вроде как из столицы должны были прислать выписки из дел уже осужденных за военно-троцкистский заговор. Саша об этом говорил, и, скорее всего, этот вот Зюзя Маркович из тех, кого арестованное столичное начальство назвало. И анкеты арестованного нет. Ладно, он про это Боряину скажет, а пока надо самому заполнить, чтобы тот же Боряин не увидел и не посчитал, что виноват не цудрейтер-дежурный, а он.

Так, протокол обыска: ничего интересного, партбилет старого образца, пропуск на склад, ключи, заметки и восемь нагановских патронов. Ну, это обычное дело, у всякого со склада дома патроны лежат. А, у него еще охотничье ружье и всякое к нему. И кто у них на складе рекордсмен по патронам дома? Военинженер 3-го ранга, рыжий такой, имя – Аркадий, а фамилия вроде как Мослов, у него патронов было аж 26. Ладно, начнем с неожиданного вопроса:

– Арестованный, вы знаете служащего на вашем складе военинженера Аркадия Мослова?

Арестованный аж дернулся, но довольно быстро восстановил спокойствие и ответил, что у них такого нет. Есть военинженер Аркадий Мосальский, бывший начальник мастерской «Литер Б». Его он знает, поскольку до его приезда из Москвы сам Зюзя Маркович временно руководил мастерской.

– Знаете… А для чего он дома держит двадцать шесть нагановских патронов? Если бы у него был служебный наган, то другое дело, а у него ведь ТТ, там совсем другой патрон.

Зюзя Маркович догадался, что вопрос как бы не совсем ему, а как в пьесах пишется: «В сторону», поэтому промолчал.

Пошла рутина.

Трахтенбергер Зюзя Маркович 1906 года рождения.

Адрес: г. Среднереченск, улица Училищная, 7, квартира 6.

Начальник оперсектора склада № 27.

Паспорта не имеет как военнослужащий.

Из семьи лесоторговца.

До революции жил при отце.

До 1928 года служащий. После военнослужащий РККА.

Исключен из ВКП(б) в 1937 году за сокрытие соцпроисхождения.

Служба в белых армиях, бандах – не участвовал (оно и понятно).

Репрессиям при советской власти не подвергался.

Отец и мать умерли, Брат Наум – живет в Радомышле,

Другой брат служит на Дальнем Востоке, где именно – он не знает, жена Рива Бенционовна, 30 лет, домохозяйка, сын Марк шести лет.

– Зюзя Маркович, подойди сюда и распишись в том, что твои данные записаны с твоих слов.

Арестант неверной походкой подошел, расписался. Карандаш дрожал в руках, грифель чуть не сломался.

Ага!

Дальше три строчки уже он заполняет – приметы, кем арестован, где содержится. Дата.

– Ну что, арестованный, будем признаваться или праотца Онона изображать, который с семьей брата семенем поделиться не хотел, а все изливал на землю?

А дальше все куда-то исчезло на некий период времени. Словно бы Вениамин на пяток минут отключился, а потом снова глянул на мир удивленным взором – где это я, что я делал последние пять минут и почему все вокруг такое? Э, нет, не пять минут, а, пожалуй, с час, судя по солнцу в окне. Трахтенбергер, бледный, как луна в ночи, подписывает четвертый лист протокола, впереди еще два листа, Мармач смотрит на него взглядом, в котором смешалось дикое восхищение и дикое офонарение в одной посуде. Что-то тут не так, но что?

Так, техник-интендант закончил подписывать, что тут у нас? Да нет, ничего непонятного, полное и безоговорочное признание, хотя и не без слабого сопротивления в начале.

«Ответ:

– Вынужден признаться, что в конце 1935 года, работая на складе № 27, я был завербован в военно-фашистский заговор бывшим начальником артсклада № 27 Булгаковым. С этого времени я стал на путь контрреволюционной изменнической деятельности против Советской власти.

Вопрос:

– При каких обстоятельствах вы были вовлечены Булгаковым в заговор?

Ответ:

– В конце 1935 года Булгаков вызвал меня в кабинет и затронул вопрос о буржуазном происхождении, указал, что из-за этого меня не продвигают по службе. В дальнейшем перспектив продвижения не следует ожидать. Булгаков указал на мое плохое материальное положение, обещая свое содействие и помощь. В дальнейшей беседе Булгаков высказывал свое недовольство существующим в СССР строем.

Будучи по своей идеологии как выходец из буржуазной семьи, я был враждебно настроен в отношении Советской власти, я искал возможности установить связи с антисоветским подпольем. Когда Булгаков предложил мне войти в состав антисоветского подполья, я без колебания дал свое согласие.

Вопрос:

– Какие задачи ставила перед собой контрреволюционная организация?

Ответ:

– Булгаков мне говорил, что основные задачи контрреволюционной организации – свержение Советской власти и реставрация капитализма в СССР, путем диверсий и вредительства ослабить обороноспособность нашей страны. Одновременно Булгаков сообщил, что руководство контрреволюционной организации находится в надежных и авторитетных руках и исходит от человека, работающего в артотделе округа, не назвав его фамилию».

Ну ладно, потом протокол покажут Боряину и Богатькову, чтобы решить, куда и насколько глубоко копать и как увязать с остальными деятелями на складе.

Ах да, у Саши надо спросить, кого он там со склада ведет и что интересного Зюзя про них сказал.

Вениамин нажал на кнопку звонка, пришел милиционер и отвел Трахтенбергера в комнатку на первом этаже. Там арестованные накапливались, чтобы не водить их по одному в следственную тюрьму. А кто это выдул полграфина воды? Наверное, Трахтенбергер между вопросами. Или он сам?

Теперь к Мармачу:

– И чего ты на меня глядишь, как пьяница на зеленого змея в бутылке или поп на воскресшего Христа?

Из неистового потока восторгов Мармача удалось понять, что когда с заполнением форм все было закончено, то он, то есть сам Вениамин, начал сеанс того, что Мармач принял за чревовещание. Сначала устами Михновского заговорил какой-то тип вроде как на немецком (ему это показалось похожим на разговор немецких офицеров, каких юный Мармач видел в восемнадцатом). Арестант от такого аж был готов сквозь землю провалиться, затем Вениамин внезапно перешел на польский язык и довел беднягу до признания во всем, и даже в подготовке террористического акта в городе, причем не лично, а по заданию начсклада, которого на это настропалили лично Якир и Киселев, правда, не сейчас, а по мере надобности, во время войны или когда придет команда от Якира. Мармач утверждал, что, говоря по-польски, Вениамин употреблял слово «Zyd» и еще какие-то слова, чем окончательно сломил сопротивление Трахтенбергера, и из того признания аж полились.

Кто такой Киселев, ни Мармач, ни Михновский не знали. Но пока не суть важно, важно, что военно-троцкистский заговор на складе однозначен. Мармач попросил его научить такому, но его ждало разочарование. Михновский и сам не догадывался о своем таланте чревовещания, и управлять им, естественно, не мог.

Вот тут Вениамин вспомнил ночной «сон» с жандевертом и ощутил себя совсем разбитым. Поэтому он решил сходить в соседний Дом Красной Армии и выпить кофе или чаю двойной заварки, чтобы малость взбодриться.

Он оставил Мармача на хозяйстве и пошел стимулироваться. В случае нужды он будет совсем близко. Кофе в буфете не было, пришлось ограничиться какао. Стало немного легче, и голова перестала болеть.

Мармач несколько обиженно сказал, что заходил Богатьков, сказал, что сегодня операция отменяется. Прокурора вызвали в область, будет не раньше, чем послезавтра.

Ну ладно. Вениамин сел и стал перечитывать трахтенбергеровские признания:

«Ответ:

– Прямых заданий к подготовке диверсионных актов на военскладе № 27 я ни от кого не получал.

Вопрос:

– Вы говорите неправду. Требую от вас правдивых показаний.

Ответ:

– …Вынужден сознаться, что являюсь участником подготовки диверсионных актов по заданию Булгакова.

Вопрос:

– Какие диверсионные акты на складе № 27 приготовлялись вами и каким способом?

Ответ:

– В 1936 году мною были обнаружены три патрона без капсюльной втулки, о чем я доложил Булгакову и получил от него ответ: «Пусть лежат». Что я и выполнил, положив их в хранилище, заранее зная, что они могут самовозгореться, чем вызвать пожар хранилища, а затем неизбежный взрыв, который привел бы к взрыву артсклада.

Второе задание диверсионного характера я получил от Булгакова – скапливать на пороховой площадке большое количество пороха, что мною и было сделано. Я умышленно скопил на площадке до 9 вагонов пороха разных марок, часть которого изготовления 1916–1917 годов, и в силу своих физико-химических свойств оно быстро разлагаются и самовоспламеняются.

Пороховая площадка располагается на расстоянии в 12–15 метров от железнодорожной ветки, и от проходящего паровоза по ней свободно может попасть на площадку искра и вызвать пожар на ней. При возникновении пожара в обоих случаях грозило складу взорваться близко расположенным хранилищам с боеприпасами.

Других заданий диверсионного характера я не получал.

Вопрос:

– Кто вам известен из участников антисоветского военного заговора?

Ответ:

– Из участников антисоветского военного заговора мне известны следующие лица:

1. Булгаков Н. И., бывший начальник склада № 27, который являлся руководителем заговорщической организации на складе № 27.

2. Попов, бывший помощник начальника склада № 27.

3. Кузьмин Ф., бывший плановик склада № 27.

4. Мосальский, бывший начальник мастерской «Б».

5. Дробленов М., бывший начальник цеха мастерской «Б».

6. Белоконь, бывший начальник цеха мастерской «Б».

7. Шляпников И. Т., бывший начальник цеха.

8. Ходосько Е. В., бывший начальник операционного отдела склада № 27.

9. Фостий Ф. Д., начальник 1-го отдел. склада № 27.

10. Коннов А. Н., начальник отдела техконтроля склада № 27.

11. Погребной Е. М., начальник 4-го отдела склада № 27.

Вопрос:

– Где находятся и работают в данное время указанные вами участники военно-фашистского заговора?

Ответ:

– Мне известно, что Попов, Кузьмин, Дробленов, Мосальский в 1936 и 1937 годах арестованы органами НКВД. Белоконь работает в артотделе Х.В.О. Шляпников был вызван в Москву, в распоряжение АУ РККА, где точно находится, мне неизвестно. Ходосько работает на военскладе № 72 в городе Полтаве. Фостий, Коннов и Погребной работают на складе № 27 в указанных выше должностях.

Вопрос:

– Вы всех участников заговора, известных вам, назвали?

Ответ:

– Нет, я не показал о Королькове П. М., помощнике начальника склада № 27, который также является участником заговора.

Вопрос:

– Кто лично вами был привлечен для выполнения диверсионно-вредительских актов по складу № 27?

Ответ:

– Мною лично были привлечены в контрреволюционную заговорщическую организацию следующие лица:

1. Немченко – имя и отчество не помню, надзиратель хранилищ склада № 27.

2. Мирный Артем – надзиратель склада.

3. Бондаренко Анна Никитовна – надзиратель хранилищ склада № 27.

Вопрос:

– Когда и при каких обстоятельствах вы вовлекли в контрреволюционную организацию указанных вами лиц?

Ответ:

– Немченко, Мирного и Бондаренко я вовлек в военно-фашистский заговор в 1936 году при следующих обстоятельствах.

Учитывая, что все завербованные мною крайне нуждались, так как были вольнонаемными и получали низкую зарплату, воспользовавшись этими обстоятельством, я в беседе с каждым из них говорил, что могу с целью повышения их зарплаты военизовать и перевести в кадр, а Бондаренко из старшего рабочего перевести на должность надзирателя, взяв их под свою зависимость.

Я поставил перед ними условие – выполнять безоговорочно все мои задания, на что последовало их согласие. Спустя короткое время я свое условие выполнил.

Вопрос:

– Вы посвятили Немченко, Мирного и Бондаренко о наличии заговорщической организации на складе?

Ответ:

– Нет, об этом я им ничего не говорил, так как не находил нужным.

Вопрос:

– От кого вам стало известно, что Корольков, Коннов, Погребной и Фостий являются участниками антисоветского военно-фашистского заговора?

Ответ:

– Лично мне об этом никто не говорил. О том, что они являются участниками заговора, стало известно из совместных присутствий на совещаниях, проводимых Булгаковым, на которых он давал вредительские установки, которые выполнялись всеми участниками, как в отдельности, так и совместно со мной, указанные совещания были завуалированы под видом технических совещаний.

Вопрос:

– Укажите о конкретной деятельности диверсионно-вредительского характера Королькова, Фостий. Погребного, Коннова.

Ответ:

– Мне известно об их диверсионно-вредительской деятельности следующее:

1. Фостий – принимал от мастерской «Б» имущество на хранение явно вредительского изготовления, о чем ему было заранее известно, в частности он принимал 107-миллиметровеу заряды 1910/1930 года, собранные без тесьмы на крышках, что не давало возможности при стрельбе стрелять с уменьшенным зарядом.

Гранаты 152 мм сталистого чугуна принял непокрашенными, ржавыми в количестве 8500 штук, которые без исправления хранил целый год.

Гранаты 152 мм со вложенными детонаторами, в которых имелась воздушная пробка. Результат чего – отказ от разрыва снаряда.

Произвел отправку на завод двух гранат окончательно снаряженными вместо неокончательно снаряженными, что не дало возможности заводу проверить партию в качестве снаряжения.

В 1937 году принял от мастерской «Б» 76-миллиметровые патроны с порохом марки «СП», в то время как указанный порох подлежал освежению, в силу этого патроны были некачественными.

В 1936 году отправил по специальному назначению тротиловые гранаты вместо аматоловых.

Забивал имуществом проходы в хранилищах, что в случае пожара не давало войти в хранилище, чем грубо нарушал в противопожарном отношении существующие правила.

В течение 1936 и 1937 годов умышленно задерживал отправку образцов на физико-химические испытания, чем специально замедлил разгрузку пороховой площадки, подготовляемой как объект для совершения диверсионного акта.

Также задерживал отправку образцов порохов от патронов и зарядов. С целью порчи имущества производил бесцельные переброски из одного хранилища в другое.

2. Коннов А. Н. – принимал от мастерской «Б» вредительски изготовленные боеприпасы, оформляя актом, что имущество доброкачественное, в то время как ему было известно, что оно вредительски изготовлено.

Разрешал сборку 76-миллиметровых патронов из пороха марки «СП», который подлежал освежению. Такие патроны являлись недоброкачественными.

Разрешал исправление брака посредством удара молотком по находящемуся в камере патрону, что приводило к тому, что из незначительного брака патроны превращались в негодные.

Давал распоряжения о принятии зарядов без тесьмы, гранаты 152 мм с воздушной пробкой, заряды 122 мм с неправильным клеймом, патроны к 76-миллиметровой пушке с большим браком.

Смешивал пороха разных марок и годов изготовления, благодаря чему нельзя было определить качество такового и безопасность хранения.

3. Погребной Е. М. – изготовлял и хранил патроны без капсюльной втулки, что может повлечь за собой самовозгорание пороха, а следовательно, привести к пожару и взрыву хранилища.

Им были собраны заряды 122 мм из недоброкачественного пороха, которые военсклад № 22 признал негодными, требующими переделки.

Заведомо неправильно подготовлял образцы порохов и зарядов для отправки на физико-химические испытания, что тормозило разгрузку пороховой площадки и создавало угрозу самовоспламенения пороха.

4. Корольков П. М. – в 1936 году являлся ответственным за работу мастерских, с ведома его мастерские изготовляли вредительскую продукцию, которая сдавалась на хранение, а затем рассылалась по войсковым частям. Разрешал мастерской смешивать пороха разных марок, а потом сдавал их на пороховую площадку, что угрожало порчей пороха и угрозой его воспламенения.

Привел в запутанное состояние учет и отчетность по мастерским, благодаря чему нельзя установить точное наличие выстрелов и элементов.

Корольков, являясь помначальника склада, присутствовал на совещаниях, проводимых Булгаковым, где последним давались вредительские установки, что Корольковым проводилось в жизнь, и следил за их выполнением их другими участниками военно-фашистского заговора.

Вопрос:

– Какие задачи вредительского характера давали вы Немченко, Мирному и Бондаренко и что ими было выполнено?

Ответ:

– Специальных заданий я им не давал. Целью втягивания их в диверсионную работу преследовал создать благополучные условия для моей подрывной контрреволюционной работы, которая, возможно, была очевидной для них, чтобы они молчали.

Вопрос:

– Что вам известно о диверсионно-вредительской деятельности на складе № 27 Шляпникова, Ходосько, Белоконя?

Ответ:

– О диверсионно-вредительской работе на складе Ходосько, Белоконя и Шляпникова мне известно следующее.

1. Шляпников и Белоконь, будучи работниками мастерской «Б», умышленно выпускали вредительски изготовленную продукцию, заранее зная, что она будет принята согласно данным установкам Булгаковым.

В 1936 году ими были выпущены полевые шрапнельные выстрелы 76 мм в количестве 190 000 штук, из которых 30 % с явным браком.

В 1937 году Белоконь, будучи начальником цеха мастерской «Б», продолжал выпускать указанные патроны с еще большим процентом брака.

Также ими ремонтировались патроны к полковой пушке 76 мм, которые выпускались негодными.

Производили сборку патронов с порохами марки «СП», благодаря чему патроны не являлись доброкачественными.

Смешивали пороха разных марок, сдавая их на пороховую площадку, чем загружали таковую, этим подвергали порох порче и возможности самовоспламенения с вытекающими отсюда последствиями – пожара и взрыва хранилищ с боеприпасами.

Ходосько – давал распоряжения об отправке в войсковые части имущества из мобзапасов, чем искусственно снижал запасы на мобпериод. Запутал учет и отчетность, благодаря чему не представлялась возможность учесть наличие имущества и полную комплектность, а также и качественное состояние имущества.

Ходосько выполнял все вредительские установки Булгакова по работе склада, знал о вредительской деятельности других участников заговора, принимая участие в выполнении заданий Булгакова.

Вопрос:

– Следствию известно, что со склада № 27, благодаря вредительской работе участников заговора, создались благополучные условия к хищению артимущества. Что вы знаете об указанных выше фактах хищений?

Ответ:

– О случаях хищения со склада артимущества мне не известно. За все время моей работы на складе расхитителей не обнаруживали.

Подписи Михновского и Трахтенбергера».

Чисто, как на акварели! Весь набор статей для Зюзи Марковича готов, разрезан на порции и подан! И на других найдется! Булгаков из города уехал к новому месту службы, вроде как с понижением, а вот те, помельче, скоро дождутся стука в дверь и ордера под нос.

Вениамин встал и пошел в гости через два кабинета, где помянутый Саша, он же Александр Иосифович, курил четвертую папиросу и раздраженно глядел в бумаги. Гость решил изобразить Изабеллу Юрьеву и начал:

Сашка, сорванец,
Голубоглазый удалец,
Саша! Ты помнишь наши встречи
В приморском парке, на берегу?[2]

Голоса от природы, как у Вадима Козина, Вениамину не досталось, но в узком кругу родных и близких, а также девушек получалось неплохо.

Но Саша только кисло хмыкнул и пожаловался на военсклад, что они прислали пару актов проверки, которые нормальные люди понять не могут, и предложил Вениамину оценить и сказать, что там понятно. На тонкой кальке, сильно пострадавшей от ударов пишущей машинки, которая пробивала ее насквозь на каждой четвертой-пятой букве, а кое-где и целые слова истребляла, ему удалось разобрать:

РАССЛЕДОВАНИЕ

…2. 1937 г. на осн…вании Вашего распоряжения мною. Нач… № 3 инте…дантом 3-го ранга тов. Чик…ным прои…ведено рас…ледование по случаю неп…авиль…ости отпр…вки на пра…тику 45-мм пат…онов с оско…очно-тро…иловой грана…ой с очком…од взры…атель КТ-1 ста…ого черт…жа без допол…ительн…х дето…аторов, то есть не…омплект…ых по наря…у ОАС КВО за ном…ром № Р810 от 28.1. 1937 года кома…диру 22 мех. бриг…ды.

Из расследования выяснилось:

1. Вышеупомянутые 45-мм патроны в количестве 11 902 шт. взяты с военного склада № 29 13 ноября 1936 года врид. нач. 1-го отдела(?) тов. Трахтенбергером. Все под взрыватель КТ-1 нового чертежа, для… как военный склад № 29 выслал вышеупомянутое имущество, указав в накладной, что 8011.гранат с очком под взрыватель КТ-1 нового чертежа, со взрывателем КТ-1 нового чертежа завода № 15 1935 г… партии № 29 …400 шт. и партии 59/50 6600 шт. и 8888 шт. гранат с очком под взрыватель КТ-1 старого чертежа со взрывателем КТ-1 …старого, завода № 15 1933 года, партии № 14 – 719 шт., партии № 16 – 3080 шт., партии № 9 – 220 шт.

После приема все упомянутые патроны были выделены тов. Трахтенбергером в запас, не проверив взрыватели, укомплектовав патроны взрывателями как якобы нового чертежа, фактически же было взрывателей нового чертежа 8000 штук, старого чертежа 3902 без дополнительных детонаторов.

И так неправильно скомплектованные патроны лежали в запасах до отправки таковых интендантом 3-го ранга тов. Фостием.

2. Отправку вышеупомянутого имущества различным войсковым частям в том числе и командиру 22-й мехбригады производили зав. хранилищем тов. Бондаренко, технически малограмотная, которую контролировал сам начальник отдела тов. Фостий.

Начальник отдела № 1 интендант 3-го ранга тов. Фостий недостаточно уделил внимания своего контроля и допустил грубейшую ошибку при отпуске имущества, невзирая на то, что в наряде было ясно указано о необходимости отправки взрывателей КТ-1 только нового чертежа, тов. Фостий произвел отправку 45-мм патронов со взрывателем КТ-1 старого чертежа, ссылаясь на то, что пометок на ящиках «какой чертеж» не было, и что он считал, что взрыватели в цинках все нового образца, как принято складом.

ВЫВОДЫ

Вследствие неправильной приемки 45-мм патронов, поступивших от военного склада № 29 тов. Трахтенбергером, а также неправильно закомплектованных при выделении в запас, ввело в заблуждение тов. Фостия при отпуске вышеупомянутого имущества в войсковые части.

Начальник отдела, интендант 3-го ранга тов. Фостий, отпуская имущество, еще более усугубил свою вину в действии недостаточного контроля (поверки) отпускаемого имущества, не проверив ни одного ящика путем вскрытия от каждой партии взрывателей, отпускаемых в часть.

П/п начальник отдела № 3 интендант 3-го ранга Чикин.

Копия верна: старший бухгалтер техник-интендант 1-го ранга Амельченко.

Облегчение прочтения со второго абзаца произошло не по вине машинки, это автору надоело следовать машинистке Тасе и ее «Ундервуду». (Далее автор неполиткорректно выразился по поводу девственности обеих. Оттого здесь его отзыв по поводу обеих не приводится.)

Там, где стоят троеточия, в бумаге были пробитые дырки, читая же текст с этими лакунами, Вениамин вслух матерился. Получалось что-то вроде: «вотр маман, партии № 29, ерш твою медь, 400 штук, иттить за ногу», но более нецензурно.

– Ну и что ты понял?

– То, что долго руки у нас до них не доходили, до этого троцкистского гнезда! А так – ни хрена собачьего не ясно! Жандеверт! – сказал и не понял, что и зачем сказал. Саша принял «жандеверт» за какое-то ругательство, добавил на более понятном языке «брандахлысты» и стал снова всматриваться в строчки и дырки.

А вот у Вениамина отчего-то в голове появился ответ, что старая модель взрывателя КТ-1 склонна срабатывать не при ударе в неприятельский окоп или что там у него, а при выстреле сразу за дульным срезом, а что еще хуже: при перевозке, переноске и толчках, то бишь в обиходе, отчего и сказано, чтобы взрыватели старой модели в войска не выдавать, пока не решится вопрос о его переделке.

А вот откуда мысль пришла и кто сказал ему про эту особенность – непонятно. Не учили его боеприпасному делу. Вот жандеверт какой! Это он сказал не вслух, а про себя. Последствием этого стала другая мысль, что в механизированной бригаде есть танки и броневики, которым этот снаряд с этим же взрывателем нужен. Но танки и броневики едут к месту боя по неровным проселочным дорогам. Начался бой, и танки поехали в атаку вообще как придется, в том числе через воронки и ямы. И вот тут КТ-1 от толчка и удара может взорваться. Прямо в запасах других снарядов. Вениамин с боеприпасами знаком был слабо, но о существовании детонации знал.

В итоге что мы имеем? Танки будут взрываться как до боя, так и во время него, причем в последнем случае никто не догадается, отчего, а подумают, что это польский снаряд в танк попал и его взорвал.

И получается, что у нас прямой умысел на диверсию и измена Родине, так как это «любые действия, которые наносят ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории». Поскольку Трахтенбергер военнослужащий – 54-1Б только по этой причине. А вот Фостий? Может, тоже 54-1, может, 193.

Но фокус в том, что и 193-я статья имеет вилку вплоть до высшей меры соцзащиты: чем больше ляпов, тем наказание строже. Но если боец потерял винтовку стоимостью полторы сотни рублей и пять патронов в магазине (пусть даже еще десятку), то там санкция может быть и невелика, но вот даже десяток погубленных танков – это больше, чем полмиллиона рублей. Там уже пахнет расстрелом.

И Вениамин изложил эти соображения товарищу. Тот бросился записывать и даже поблагодарить забыл. А Михновский пошел к себе, мучаясь от двух вещей: как запомнить то, что сейчас пришло к нему, и откуда он знает про фокусы КТ-1 и цену танка в рублях? Он что, кольцо царя Соломона надел?

Быстро добравшись до кабинета, он записал про то, что надо колоть Трахтенбергера на рассказ про КТ-1 в свете 54–11, а то и похуже, как план на завтрашний допрос его, но тут искуситель рода человеческого задал вопрос: а зачем это? Уже есть признание в подготовке теракта, зачем второй выход на это же? Он пораздумывал и решил, что чем больше крючков, тем надежнее рыбу удержит. А то вдруг на выездную военную коллегию Зюзю Марковича приведут, а он скажет, что не планировал подрывать склад, дескать у меня семья недалеко живет. Вообще-то километрах в двух, но Вениамин не мог достоверно сказать, долетит ли до Училищной что-то опасное или нет. Диввоенюристы с ВК проникнутся и исключат этот пункт из обвинения. Так что лучше понадежнее, а то еще напишут, что следствие проведено недостаточно тщательно. А кому нужно такое определение про себя? Врагу – и никому другому.

Глава третья

Закончив трудовой день доведением до истерики и признанием еще одного шпиона, Вениамин отправился домой. Ему сильно, аж до неприличия сильно, хотелось спать, так что он даже ужинать не стал, а только привел в порядок обмундирование и обувь для завтра и свалился на диван. Расстилать кровать тоже не было сил, и даже укрываться не стал, легкомысленно понадеявшись на то, что на улице не зима. Это было опрометчиво, но пока что Михновский забылся неглубоким тревожным сном.

Ему бы еще менее глубоко спалось, если бы Вениамин знал, что за документы лежат на столе у Боряина и что именно в них написано. Первый документ из области требовал проверить, есть ли в городе лица корейской национальности и случаются ли среди них организмы, подозрительные по шпионажу и террору. В случае наличия их от Боряина требовалось представить список таковых, план оперативных мероприятий по работе с ними. Наум Мойшевич употребил пару определений, запомнившихся ему с речицкой юности. Их тогда произносил Хаим Гершковер в адрес сына, который захотел учиться в Питере и для того крестился.

Насколько Боряин помнил, в городе корейцев вроде бы не было. Корейские имена и фамилии ему не попадались в местных оперативных материалах. И вообще он с корейцами никогда не встречался, а информацию о них воспринял из пары прочитанных книг про гражданскую войну. Кажется, одна из них называлась «Бронепоезд 14–69», и там некий кореец-партизан, чтобы остановить бронепоезд белых, лег на рельсы перед ним, а чтобы не струсить и не удрать от путей подальше, застрелил сам себя. Но точно ли это был кореец, а не китаец и не монгол? Боряин точно не помнил, а из другой книжки узнал, что корейцы едят как-то приготовленную капусту, именуемую кимчи, которая, если протухла, то воняет до небес.

Ничего более специфического про корейцев он сказать не мог. Вот про китайцев – еще многое, начиная с воспоминаний о гомельском мятеже девятнадцатого года. Лежали их трупы вокруг отеля «Савой», который они охраняли от восставших полков бывшего царского генерала Стрекопытова[3]. Даже когда городская Советская власть в отеле сдалась, они отказывались сдаться и были убиты. Впрочем, сдавшимся капитуляция не сильно продлила жизнь. Пока коммунары шли к тюрьме, их всякая сволочь била, плевала в лицо, а потом, когда мятежники из города уходить начали, в тюрьме убили. Потом, при похоронах, люди пересказывали жуткие подробности убийства: одному так ударили прикладом по голове, что мозг вылетел наружу, а женщине, что в ЧК работала, сорвали скальп вместе с волосами.

Это же как нужно было рвать волосы вместе с кожей, чтобы обнажить череп! На заводах такое случалось, если работница волосы не подберет под косынку и приводной ремень от мотора их затянет, но одно дело мотор, а другое дело – вручную в тюремной камере. Или среди мятежников был гад с силою, как у вола? Скоро уж двадцать лет тем событиям, а до сих пор от них мороз по коже. Хоронили их, конечно, не в таком виде, как нашли, но жуткие подробности у всех были на устах. Поэтому, когда председатель ЧК Синилов приволок одного мятежника и застрелил прямо у свежей могилы, народ это воспринял с пониманием. В могилу легли трое изуродованных чекистов, так что один расстрелянный их убийца вполне свое заслужил.

Боряин усилием воли оторвался от воспоминаний и сделал в рабочем блокноте пометку, что завтра надо будет проверить по картотекам, есть ли в наличии корейцы на разных учетах. Кроме того, надо было уточнить у участковых милиционеров, живут ли такие люди в городе.

Вот вторая бумага вызывала ощущение, что когда ее берешь в руки, то это не бумага, а «гремучая, в двадцать жал змея двухметроворостая». Хотя это срабатывало чутье, а в ней всего-навсего предлагалось сообщить о компроментирующих данных на оперуполномоченного горотдела Михновского, обратив особое внимание на наличие родственников за границей, возможное участие в белых и иных антисоветских армиях и бандформированиях. Формально это только информация, но из-под нее, как из-под оттаявшего снега весной, может много чего вылезти. И не только для Михновского, но и для него.

Боряин полез за портсигаром, раскрыл его, героическим усилием удержался и захлопнул крышку. Жена его, Хава Бенционовна, регулярно прорабатывала мужа за то, что он не бережет свое здоровье и оттого может вскоре оставить ее безутешной вдовой, а Розочку и Сарочку сиротами. Поэтому каждая выкуренная им папироса удостаивалась отдельного спектакля, и Боряин старался дома не курить, а вдыхать никотин на работе или по дороге домой. Но он не мог не начать день без хоть пары затяжек, оттого утренняя проработка неминуемо происходила. Наум Мойшевич как-то попробовал утром не закурить, а дотерпеть до выхода из дома. И дотерпел, но лучше было слушать Хаву Бенционовну, чем терпеть без табака!

Новая пометка – «кадры». Участие Вениамина в белых армиях в силу 1906 года рождения сомнительно, участие в бандформированиях тоже… Ну какой еврейский мальчик пойдет к батьке-антисемиту в отряд? Если бы он оказался немного больным на голову и таки сделал это, то сейчас не служил в «органах», а лежал бы в земле. Но вот родственники за границей… С этим было сложно, и даже очень сложно. Многие родственники в поисках лучшей жизни либо спасаясь от погромов оказались за границами и океанами, а их родной штетл тоже утром мог проснуться в совершенно другой стране по итогам мирного договора.

* * *

Если бы Боряина спросил в тот момент кто-то, лгать которому он не решился, про его отношение к Михновскому, то Наум Мойшевич бы сказал, что когда тот пришел в городской отдел, то к Вениамину отношение было настороженное из-за строгого выговора за почти что троцкистские высказывания, допущенные Вениамином по прежнему месту службы, отчего тот загремел на бюро райкома и из рядов чуть не был изгнан. Но еврейское счастье Вениамина отчего-то пронесло его корабль мимо опасных рифов. Постепенно холодок растаял, ибо непозволительных высказываний тот больше себе не позволял и работать стал хорошо. А когда, как из мешка горох, посыпались национальные операции, то Михновский как следователь оказался на высоте, добившись сознания уже шестнадцати лиц по шпионажу.

Лучше получилось только у тех следователей, что доделывали дело «Священного союза партизан», где число арестантов уже было за полсотни. Но там сильно помогла межрайгруппа, а Вениамин работал сам. Но Наум Мойшевич судии неублажимому мог сказать, что никакие заслуги Михновского не спасли бы того. Боряин нутром чуял, что заступаться за Вениамина нельзя. Как и за других, которые должны были последовать тем же путем. В том числе тот же Сашка-сорванец, которым очень интересовались в конце минувшего года по линии шпионажа. Тогда тому повезло, сведения о родственниках за границей оказались либо вообще недостоверными, либо слегка протухшими, ибо с возможными родственниками под Ригой у его семьи связи не было аж с 1913 года. То есть их могло не быть в живых или они при эвакуации Прибалтики переехали и живут где-то в СССР. А информатор, якобы видевший Александра с оружием в 1918 году и где-то служившим (то есть при какой-то нехорошей власти), позорно об… делался, сообщив недостоверные сведения, ибо Александр родился в 1906 году.

Кто бы взял двенадцатилетнего хлопца на службу с оружием! Увы, такое случалось. Недавно на совещании в облцентре разбирали подобный случай. По оперативной информации, жила там мадам, отец которой при царе и Деникине был генералом, а потом смылся за границу. А еще носил фамилию фон Горниерр (именно так, с двумя «р») и из богатой семьи. Эдакая гидра контрреволюции, ныне живущая в фашистской Болгарии и ведущая переписку с дочкой. Сама же мадам дочка в молодости в Белой армии служила, а сейчас рассказывала, как хорошо живет отец в Болгарии и как плохо здесь живут.

Протоколируй и привлекай ее по десятой части статьи – не ошибешься! Так сделали товарищи в области. И что вышло – фон барон не генерал, а военный медик, богатство в семье было, пока жила мать, муж сестры которой действительно был богат и своим родичам денежку подкидывал. А как умер, так и достаток вместе с ним канул в нети, что случилось еще в 1912 году. А информатор пересказывал пьяные сказки бывшей прислуги, а следователь полдела заполнил несущественностями. Со службой у белых тоже не учтена амнистия 1927 года и живая практика работы, что медики, которые при белых в военных госпиталях служили, за то не карались, а продолжали свое дело уже при красной власти. Им только намекали, что не надо раненому краскому говорить «господин поручик», господа поручики уже уехали.

Поэтому сестру милосердия Горниерр (ныне по мужу Ганчирка) за службу в деникинском госпитале не притянешь. Ну, и по антисоветской агитации информатор тоже накуролесил, заставив беспартийную женщину, не склонную к философии, рассуждать почти как на лекции по философии об ошибках Деборина и его уклоне в «меньшевитствующий идеализм». Как выразился докладчик, опохмеляться нужно правильно, а не так, как этот вот секретный сотрудник Таврический, тогда ахинею не придется ни писать, ни читать. Ну и оргвыводы по виноватым. А остальным предупреждение, чтобы учились на чужих ошибках. На своих – это очень больно выходит.

Вернувшись к отношению Боряина к Михновскому, то Наум Мойшевич сейчас ничего против того не имел, но лишний раз пальцем не пошевелил бы для помощи ему, а с учетом возможных перспектив привлечения Вениамина за причастность к заговору – еще меньше. Как матерый бюрократ и человек с развитым чутьем на неприятности.

В данном случае чутье Боряина не подводило, потому что новый начальник облуправления четко ориентировался на столичные веяния. Начали там кампанию по борьбе с бывшими меньшевиками и эсерами – и в области этим сейчас же займутся, как только дойдет информация об этом. Опережать начальство не следует, но отставать тоже нельзя. И явно вскоре пойдет поиск заговорщиков в НКВД, ибо в столице уже началось. Очередь за ними.

Вот только с меньшевиками в Среднереченске было откровенно плохо, то есть по всем картотекам ни одного. Несколько бывших эсеров нашлись, а вот меньшевиков не было. Но кандидат на получение спецзвания Каршенбаум оказался на высоте. Читая пересланную из Москвы жалобу группы рабочих с табачной фабрики на имя наркома товарища Микояна, что мастер цеха Левин не только бывший цепной пес прежних хозяев, который при капитализме из них все соки выжимал, но и сейчас с рабочими ведет себя не лучше, он выявил небольшой, но важный штрих, а именно: «цепной пес прежних фабрикантов» Левин когда-то заявлял, что в 1906 году состоял в партийной ячейке на фабрике, но были ли это меньшевики или большевики – он не знал. Потом двух организаторов кружка посадили, а Левина назначили мастером, сильно подняв его заработок, оттого Левин от подпольной деятельности отошел и сосредоточился на эксплуатации подчиненных ему работников. Это было менее опасно, но более прибыльно. Из трудов юного дарования вытекало то, что если взять Левина за… вымя, то можно одновременно выполнить две задачи. Мастер Левин пойдет как бывший меньшевик, даже нынче не оставивший вредные привычки времен царизма. Старые работники и наркомат будут удовлетворены, ну и Среднереченску быть с меньшевистским подпольем. Пусть пока Каршенбаум и попробует сделать из одного Левина организацию, благо для ее рождения не нужно ждать девять месяцев кряду.

Но надо будет спросить наверху, посчитают ли Каршенбаума достойным самому вести дело, или все же надо хотя бы официально назначить для ведения дела более опытного товарища.

Наум Мойшевич размышлял о делах своих и следственных, жадно курил одну за другой папиросы, набираясь никотина впрок, пока его Хава этого не видит.

Михновский же, как птичка божия, ходил по тропинке бедствий и не знал, что уже происходит с ним и что еще грядет. С ним пока происходил странный сон, впереди же, как айсберг по курсу, вырастала неиллюзорная возможность оказаться в числе участников правотроцкистского заговора в НКВД. И даже более, он уже был намечен как грядущая жертва. А все прежние труды в районе, бюро райкома и троцкистские высказывания…

Тем временем, пока Пилат-Боряин мысленно умывал руки, тот, от которого уже отреклись, спал и видел сон, формально не абсурдный, от которого можно тоже отречься, дескать, чушь приснилась и пусть идет туда же, куда ушла ночь. Он прямо не угрожал спящему «Я» оперуполномоченного, но тревожил, ибо подсознание что-то чуяло, но вот что именно? Ни подсознание, ни дремлющее сознание не давали ответа.

Был только диалог, да еще и на иностранных языках, которых Михновский не понимал. Заговори собеседники на современных ему вариантах языков, он бы понял, хотя бы в оcновном. Но они разговаривали на старых формах языков, верхнегерманского и польского, иногда используя латынь и другие языки вроде вендского, который шел в ход, когда один из двух пытался донести свою мысль на языке, знания которого у собеседника были недостаточными. Вот и получился винегрет: персона А говорила на верхнегерманском, поскольку считала, что персона Б с нижнегерманским не справится, когда же собеседник не понимал, использовала застрявшую со школьных времен латынь и вендский язык. Еще она отчего-то полагала, что это чешский. Персона Б тоже пыталась говорить по-немецки, но получалось очень средне, да еще и регулярно перескакивала на родной польский. Латынь она знала лучше, но выговаривала слова со специфическим местным произношением. Ну и оба щедро пользовались словечками из военного жаргона тех лет.

В общем, если бы Джойс при этом присутствовал, то смог бы поставить новый языковый эксперимент, написав роман «Реквием по Бенджамену» на языке А и Б. Полусонное сознание Михновского тоже не понимало, определив лишь, что один говорит скорее на языке, похожем на немецкий, а второй – на скорее похожем на польский. И немудрено, ведь только в плохих романах про попаданцев их герой, попав в прошлое, легко понимает чужую речь на языках, которые он учил спустя столетия. Если вообще учил.

Вениамин за незнакомством со всеми языкоформами смысла беседы не понял, но не оценил разговор как опасный лично для него. В общем-то он и действительно таковым не был.

Разговор шел между психоматрицей Иоганна де Верта и психоматрицей пана Леона Волка-Леоновича из имения Собольковщина, которые путем разных манипуляций были вырваны из привычного им места, а именно царства Аида. Они были удостоены чести пить из реки Мнемозины, а не реки Леты, из-за чего сохранили память о том, что было прежде с ними.

За что они были удостоены ее – не является сведениями для всеобщего доступа. Почему же христиане после смерти оказались в подземном царстве языческой религии – это тоже закрытая информация. Но автор намекнет, что есть обстоятельства, могущие этому помочь. В частности, пан Леон оказался там, а не во втором круге по Данте, потому что заставший его в спальне обманутый муж убил Леона не баторовкой, а висевшей на стене копией секиры-лабриса. Лабрис же – это священный предмет, контакт с которым в момент смерти способен изменить ожидаемое место посмертия на царство Аида.

С Иоганном все было несколько сложнее, в дело вмешалось проклятие блаженной Фелицитаты после его рейда на Сен-Дени, то, что Фелицитата разразилась проклятием лишь на основе темных слухов о бесчинствах Верта и ряд других факторов. В итоге Верт был поставлен перед выбором наказания и предпочел быть покаранным пребыванием на лугах, где растут асфодели, нежели в западноевропейском Аду. Потом он понял, что недооценил ужас пребывания там, решив, что раз его не жарят и не варят, то и хорошо, но триста пятьдесят лет тоски и асфоделей – это тоже тяжело.

Попали же оба в голову сержанта госбезопасности Михновского искусственным путем. Потомок одного жителя Среднереченска в среднем возрасте занялся писанием романов в жанре альтернативной истории и выкладкой их в интернете, на сайте «Литпрожектор». Тут тоже много тайн, но по секрету скажу, что де Верт появился в Михновском после выкладки романа «Прозрачная кровь богов», в котором альтернативная Российская империя владела островом Тайвань и использовала его как место добычи минерала анселия силами каторжников с последующим фторированием его для магических нужд страны. Фторированием тоже занимались каторжники по приговорам специального суда. И вот по воле автора «Прозрачной крови богов» на эти шахты и фторировальни попал взятый в плен граф де Верт, на старости лет нанявшийся на службу Речи Посполитой после 1654 года и плененный в сражении на речке Полонке. Такое изнасилование музы Клио и имело эффектом перемещение психоматрицы Верта в Михновского.

Как туда попал пан Леон Волк-Леонович герба Тромбы – автор не получил согласия на раскрытие деталей этой удивительной истории. Намекну лишь на то, что причина была тоже литературной.

* * *

Когда оба безбилетных пассажира в чужой голове осознали, что они тут не одни, не считая хозяина головы, они слегка поскандалили. Будь оба в полной силе и не в чужой голове, а в реале, то быть бы там грому и молнии, а также славному бою на мечах. В пределах же одной головы они сначала устроили кошмарный сон, потом отключение и приход в себя в ведре, потом сеанс «чревовещания» с разговором на чужих языках. Вот откуда в Михновского пришли некоторые умные мысли по боеприпасному делу – сказать сложно.

Наверное, когда открываются каналы меж временами и мирами, кое-что переходит с места на место внепланово. Про то, как меняются местами души и тела, многие слышали и читали, и логика подсказывает, что раз переселяется душа (или психоматрица), то отчего бы не проскочить сведениям о цене на бронетехнику в еще не успевшую закрыться дверь, только что пропустившую душу? Это действительно логично, ибо многие наблюдали, как в помещение просачивается порыв ветра и уличный кот вслед за вошедшим в него человеком. А происходит ли это с информацией, может, когда-то и узнаем.

Так что к вечеру мысленного отречения от Михновского два случайных гостя в его голове уже поняли, что они попали в явно малознакомое им время, вокруг происходит нечто непонятное, но опасное для хозяина их «квартиры», и то, что надо жить дружно, в том числе и с хозяином. Последнее далось тяжелее всего, ибо они привыкли в прежней жизни презирать тех, к кому явились на постой, и наплевательски относиться к их собственности и желаниям. Да и с платой за постой случались неудобства от нежелания ее платить принципиально до коллективного обнищания войска, когда хоть и хотели бы, да нечем.

Это, кстати, переломило нежелание пана Леона делать добро нынешнему хозяину. В споре с графом Иоганном он вспомнил про свои мытарства в войне со шведами за Инфлянты, когда, разбив очередной раз шведов, не получавшее который месяц жалованье войско гетмана Ходкевича начинало разбегаться. Потом являлась очередная шведская армия, которую приходилось бить тем, кто остался в лагере или не успел далеко уйти от него. Отчего пан Леон заключил, что, хотя пребывание в голове еврея могло бы считаться для него чем-то вроде Лимба, то есть минимальной мукой Ада, но что будет вслед за этим? Не случится ли так, что если пан Леон доведет хозяина «квартиры» до нехорошего исхода, то его обвинят в уклонении от божьего наказания за прегрешения в земной жизни, и не отправят ли в более жаркие места на потеху чертям? Поэтому он решил для себя, что пока пребывает в аналоге жалкого замка, который тем не менее надо оборонять против тех, кто решит его взять, каким бы жалким не был тын вокруг и дома за этим тыном.

К тому же выпитый давеча напиток (то есть какао) ему понравился. В «жалком замке» удовольствий было не так много, и пан Леон резонно полагал, что если как-то навредить квартирохозяину, то их может стать еще меньше вплоть до полного отсутствия. Ergo, «жалкий замок» нужно защищать, как родные Сырое и Собольковщину. Давно покойный преподаватель логики отец Домициан поаплодировал бывшему ученику призрачными костями рук: «Bene!»

Перед обоими обитателями встала дилемма, как взаимодействовать с хозяином тела. Оба они допускали метемпсихоз, а пан Леон даже читал Апулея. Вообще-то можно было для простоты понимания считать себя взятыми в плен. Кстати, такой опыт был у обоих. А Волк-Леонович попадал в плен дважды, к повстанцам и к шведам. Пребывание в Вениамине ощущалось легче, чем в шведском плену.

Верт тоже мог сказать, что на новом месте явно лучше, чем в адском пламени. Поскольку люди военные знают, что обстановка вокруг них способна резко поменяться, и то, что кажется тяжким сейчас, может ощущаться перышком по сравнению со свинцовой тяжестью того, что наступило через час, оттого они пришли к выводу, что жить надо по-союзнически, и по-союзнически поддерживать свою твердыню.

В их взаимодействии меж собой были свои тонкости, что и как можно. Верт не понимал языков, на которых говорят в Среднереченске, но пытался их освоить. Пану Леону было несравненно легче, хотя понимал он тоже далеко не все. Но у обоих была возможность запрашивать владельца тела, и он им отвечал. Правда, его ответ тоже надо было понять. Кстати, Михновский этих вопросов и своих ответов не замечал. Это окружающие слышали и видели сосредоточенное выражение лица и бормотание себе под нос. Детали: как, что и каким образом – от читателей будут скрыты, ибо разрешение на обнародование тонких механизмов бытия автор не получил.

Как выяснилось, гости могли ощущать то, что и Михновский, от еды, напитков и дам, что постепенно примирило их с пребыванием в сержанте госбезопасности. Все варианты известных им адских мук удовольствий не предусматривали. С чистилищем было несколько сложнее, потому как рассказывавшие им о загробной жизни патеры достаточно подробно говорили про Ад, чуть менее про Рай, а про Чистилище – очень ограниченно. Отчего так вышло – кто его знает.

К тому же гостям было интересно самим, что творится вокруг них. То, что время и жизнь совсем не те, стало понятно быстро, но можно было наслаждаться деталями и путаться в них тоже.

Точное время свое они так и не определили, но сошлись на том, что это будущее и явно не через пару лет после их кончины в привычном мире. Место с грехом пополам определили, поскольку окружающие говорили про знакомые пану Леону города, совсем недалеко расположенные. С государством возникли сложности, но Волк-Леонович все же решил, что это явно московские владения. Дошел он до этого косвенным путем. Польская речь как язык в обиходе среди сослуживцев владельца тела не использовалась, по-польски иногда говорили допрашиваемые, но тут же переходили на другой язык, который пан Леон определил как московский вариант русского. Хотя Польша упоминалась, как существующая и даже враждебная часть мира, Литва отчего-то практически не всплывала.

Окончательным признаком московской власти оказался вид закрытого и используемого как клуб костела неподалеку от места службы хозяина тела. Поскольку православный храм и синагога были и службы проводили, то Волк-Леонович решил, что мятеж Хмельницкого закончился удачей, восточные земли отошли к Москве, а граница с Польшей проходит западнее, где-то за Житомиром, поскольку его упоминали как своей для здешних город. Чей сейчас Дубно или Бар, по какой речке идет граница – уточнить не удалось. Вот татар увидеть не удалось ни одного, да и никто их в разговорах не упоминал как часть здешней жизни.

Пан Леон сделал вполне достойный ученика отца Домициана вывод, что если татары в Крыму и сохранились доселе, то уже не ходят набегами сюда. Это подтверждалось тем, что в немалом городе нет ни стен, ни валов, ни башен. Он совершил еще один подвиг научного мышления и вывел заключение, что раз мятежные земли Хмельницкого перешли к Москве от Речи Посполитой и явно долго удерживаются Москвой, то цари, сильно продвинувшись к Крыму, получили возможность ходить походами на татарское логово. Должно быть, они либо завоевали его, либо истребили всех татар и некому теперь ходить за ясырем. Этому пан Леон даже обрадовался, поскольку раз некому ходить на Москву и ближе, то некому это делать и на Варшаву, и Краков. Истребление же татар вообще его совсем не взволновало. Он совершенно неполиткорректно, но в духе своего времени, счел это достойным воздаянием крымцам за многие беды, что несли чамбулы на Речь Посполитую. Если честно, то он порадовался бы даже одновременному поражению всех татар от мала до велика огнем небесным или чем-то земным.

Верт с татарами не сталкивался, но знал, что крымцы входят в состав турецкой армии и с нею ходят в походы, а от пана Леона услышал, что они и отдельно творят разные поругания. Поэтому был также неполиткорректен по вопросу о татарской погибели.

Гости в чужой голове сложно осваивали статус хозяина в незнакомом мире, но путем разных натяжек и спекуляций пришли к выводу, что он кто-то вроде приграничного чиновника, который занимается разведкой или противодействием чужеземной разведке. Землевладельцы на беспокойных границах и коменданты крепостей либо сами этим занимались, либо держали специального человека, чтобы тот служил глазами и ушами власти. Пану Леону Вениамин напоминал еще коронного комиссара по умиротворению бунтовщиков или его помощника.

Так определившись с градом и миром, они подошли к выводу о том, что лично делать им самим. В общем-то они могли ничего не делать, мирно спя или наслаждаясь тем приятным, что есть в жизни Вениамина. Можно было рассказать друг другу о пережитом. Но профессиональные военные, конечно, знают толк в отдыхе, но не менее четко знают грань между восстановлением сил и разлагающим влиянием безделья на себя и подчиненных. Эту диалектическую грань способен понять даже совершенно не знакомый с понятием «диалектика», но послуживший и повоевавший человек.

Оттого они и стали искать приключений, поскольку к моменту смерти не потеряли еще вкус к деятельности. Что же касается незнакомства со здешними реалиями, так и военная служба приучает к готовности ко всему. В любой момент может произойти необычное и то, чего не было час назад, и дело чести, чтобы с честью же выпутаться из ситуации. Может, конечно, не повезти, но они не первые и не последние кавалеристы, которым не повезло или не повезет.

Итак, их хозяин борется с вражескими лазутчиками. И им это не незнакомо. А лазутчики и прознатчики, виденные ими, разделялись на две большие группы. Те, кто этим на жизнь и всю жизнь зарабатывает, и те, кто занялся только сейчас, желая подзаработать или по принуждению. Вторых большинство. Встречались им также изменники, и за деньги, и из каких-то других соображений. Стойкие люди среди них в любом случае редкость, поэтому, чтобы лазутчики заговорили, нужно их хорошенько напугать. И не просто хорошенько, а чем сильнее, тем лучше. Тогда, пронятые до глубины души, они не только расскажут, кто их послал, и о прочем, но могут и сами на службу быть приняты поймавшей их стороной, хоть и противно с такими дело иметь.

Гости и постарались, воспользовавшись тем, что при одновременном проявлении активности особым способом, Михновский как бы отключался, и тогда от его имени говорили они. Если отключение Михновского длилось недолго, он мог этого не заметить, но если долго, то, придя в сознание, понимал, что нечто непонятное с ним было, как это вышло с ведром или в кафе. Подобное состояние при эпилепсии называется абсансом, но здесь сходство с эпилептическими явлениями было чисто внешним. Но, собственно, и абсанс больным и его окружением не всегда обращает на себя внимание. Так, задумался человек, а потом не сразу включился снова. И без абсансов такое происходит.

Так постепенно гости осваивали искусство управления квартировладельцем. Не стоит думать, что это было очень легким делом. Вениамин поддавался далеко не всегда, а по хитрому графику, вне этих периодов податливости хорошо срабатывали лишь внушения, что хорошо бы выпить чего-то. Гости, кстати, не очень ценили местный алкоголь, особенно вина, а вот к напиткам типа «ситро» и «дюшес», да и к какао с молоком относились очень благосклонно. Михновский легко шел на поводу у безбилетных пассажиров, принимая их желание за свое. Герр Верт, впрочем, еще уважал пиво «Карамельное», а пан Леон с трудом терпел любое пиво. Но тут был виноват скорее он сам, чем напиток, поскольку на заре его туманной юности вышел казус, когда оголодавшие кавалеристы из его хоругви ворвались в деревню в Инфлянтах и там нахлебались еще не дозревшего пива. Несколько дней всем было кюхельбекерно и тошно, а шляхтич Леон герба Тромбы на всю жизнь заработал отвращение к пенному напитку. В гостях он еще был с трудом способен одолеть кружку из уважения к хозяевам, но самостоятельно его заказать и пить – лучше тогда воды из лужи! В голове же Михновского пришлось договариваться с Вертом, когда тот будет склонять квартирохозяина к пивной эскападе, а когда нет, и когда наступало время Иоганна и «Карамельного», Леон освоил некое состояние, позволявшее ему не страдать от мерзкого вкуса напитка, а потом от Иоганнова пения козлетоном. Де Верт петь не умел, но любил, особенно под пиво, оттого Леон отключался. Когда же Волк-Леонович желал «Крем-соды», который Верта совершенно не воспламенял, наступала его очередь уходить в себя, пока пан Леон наслаждается.

Словом, все было достаточно интересно и увлекательно, но оба гостя ловили себя на мысли, что «хозяину квартиры» угрожает некая опасность, пока только интуитивно ощущаемая обоими. Они поделились ощущениями и удивились их совпадению. Но оба они покинули мир в изрядном возрасте: Верт в шестьдесят с небольшим, а пан Леон в пятьдесят пять. Чтобы дожить до таких лет, повоевав не на одной войне, требовалось многое, в том числе и чувство опасности, и способность предвидеть ожидавшее их. Разумеется, человек предполагает, а бог располагает, поэтому Верт бывал разбит и в плену, а пан Леон закончил свою жизнь вскоре после битвы под Пилявцами, ибо не смог предвидеть паническое ночное бегство всего войска и то, что хорунжий из соседнего шатра заденет его копьем, очередной раз оправдав прозвище «Казимеж leworęczny – обе лапы левые». После ранения он отлеживался в имении знакомых, поддался там Амуру и… Но, если быть совсем честным, то, как ни старайся, а всего не предусмотришь. Поэтому следует делать задуманное и уповать на то, что этому ничто не помешает.

Еще обсудив свои предчувствия, обитатели пришли к выводу, что опасность грозит со стороны начальства. Здешняя жизнь и нюансы работы Вениамина им не были знакомы и понятны, но оба были командирами, хотя и разного ранга, воевали в очень непростых войнах и об интригах знали не из постановок античных трагедий на сцене. Особенно о судьбе Валленштейна. Начальник Вениамина им сразу же не понравился. Верт, как более религиозный, определил Боряина как аналог Понтия Пилата, а пан Леон – «за грош в божьем храме… испортит воздух». Автор должен сказать, что обоих явно занесло, прямо аж даже до абсурда. Ну просто вообразите себе еврея, который за грош пойдет в костел портить воздух! Или параллель между прокуратором Иудеи и представителем ее населения!

Но вектор угрозы был определен правильно. Они также правильно определили, что предлога утопить Вениамина у Боряина сейчас нет, но новый «Пилат – осквернитель воздуха» радостно ухватится за подходящий. Из чего они вывели то, что пока Вениамин должен быть хорошим и даже образцовым подчиненным, для чего они тоже приложат усилия, а когда Пилат-Боряин начнет продавать Михновского оптом и в розницу, тогда тоже помочь. Что конкретно они смогут сделать – время покажет. Игра на опережение была невозможна из-за специфики работы Вениамина. Значит, действовать придется от обороны, реагируя на действия противника. Им, как кавалеристам, такая тактика, присущая больше пехоте, не нравилась, но… В молодости пана Леона был эпизод, когда так и пришлось воевать. Татарский отряд окружил их, и почти двенадцать миль пришлось идти, отражая частые наскоки татар ружейным огнем. Но дотащились до речки Каменки, а на том берегу был виден польский лагерь. Татары поняли, что добычу надо искать в другом месте, и отстали. Так обоз и дотащили. А не выдержали бы этого марша, побежали, думая лишь о спасении, быть им бы побитыми или тащиться в Крым как добыче.

Так вот и тут следовало не трусить, а следовать своим путем, отгоняя помехи от него.

Итого составился третий триумвират: Иоганн фон Верт, пан Леон Волк-Леонович и Вениамин Михновский. Всего за несколько лет о подобном были сказаны слова: «Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания!»

Третий член триумвирата о своем членстве не догадывался, но ведь и роль Лепида тоже была меньшей, чем Октавиана.

Первой жертвой союза пал Зюзя Маркович Трахтенбергер, обеспечивая высокую эффективность Михновскому как следователю. Все три члена триумвирата поняли, что Зюзя Маркович – человек неустойчивый и склонный к паникерству. В помянутой эпопее с маршем к реке Каменке он явно бы не смог твердо идти и отбиваться, а побежал бы, спасая себя и роняя все, что мешало ему бежать. Конечно, если бы кто-то тогда взял его на службу и с оружием в строй поставил. Зюзя Маркович не выдержал сначала издевательского сомнения в том, что он сын своего отца, ибо если сын богатого лесопромышленника устроил в своем оперативном секторе бардак такого масштаба, что любой предприниматель, имея подобный хаос в делах, разорится сразу же, не дотянув до богатства, то в кого он пошел? Это сказал Вениамин до отключения, потом на огорошенного техника-интенданта обрушился Верт на немецком языке (Зюзя Маркович большую часть его выражений понял, а те, где были незнакомые слова – догадался, на что там намекали). Затем пан Леон излил на него ведро антисемитских высказываний – антисемитские выражения на польском из уст следователя еврея его почти что добили. Завершающим ударом стала машинописная копия показаний одного вышестоящего товарища, прямо обвинявшая Зюзю Марковича в заговоре.

«Тем не менее Трахтенбергером было принято отремонтированных 76-мм выстрелов свыше 500 тысяч штук, явно вредительских, из них 30–40 процентов негодных к боевому использованию. Одновременно Трахтенбергер эти вредительски отремонтированные выстрелы принял и направил в мобилизационный запас склада и части КВО.

Непосредственным исполнителем диверсионного акта был воентехник Трахтенбергер, который по моим указаниям в мастерскую должен был завести большие запасы пороха, как необходимого для сборки артвыстрелов и поджечь путем…

Наличие двух-трехдневного запаса пороха и такого же количества годной продукции было вполне достаточно для того, чтобы поднять мастерские на воздух. Хранящие же запасы готовой продукции при пожаре должны были взорваться и путем детонации взорвать остальные близлежащие хранилища с боеприпасами. Уничтожение хранилищ мыслилось также путем самовозгорания порохов. Для этого в непосредственной близости от хранилищ с огнеприпасами было сложено до семи вагонов пороха, который под влиянием атмосферных явлений постепенно разлагался, должен был самовозгореться и вызвать взрыв и пожар».

Плотину прорвало, и показания полились бурным потоком через ее край. Всего Зюзя Маркович дал показания на пятнадцать человек заговорщиков, в том числе на трех своих подчиненных, которых он вовлек в заговор, не ставя их в известность о его существовании, а сведя вопрос к тому, что он им поможет улучшить их материальное положение, а они взамен будут делать то, что он велит.

«Немченко, Мирного и Бондаренко я вовлек в военно-фашистский заговор в 1936 году при следующих обстоятельствах.

Учитывая, что все завербованные мною крайне нуждались, так как были вольнонаемными и получали низкую зарплату, воспользовавшись этими обстоятельством, я в беседе с каждым из них говорил, что могу с целью повышения их зарплаты военизовать и перевести в кадр, а Бондаренко из старшего рабочего перевести на должность надзирателя, взяв их под свою зависимость.

Я поставил перед ними условие – выполнять безоговорочно все мои задания, на что последовало их согласие.

Спустя короткое время я свое согласие выполнил».

«Вопрос:

– Вы посвятили Немченко, Мирного и Бондаренко о наличии заговорщической организации на складе?

Ответ:

– Нет, об этом я им ничего не говорил, так как не находил нужным».

Забегая вперед, нужно сказать, что это бы трех завербованных втихую бы не спасло, если бы на них обратили внимание. А так Мармач не туда подшил сообщение о их роли, и отправилось оно в архив вместе с делом. Трое заведующих хранилищ остались в неведении об этих показаниях, и, когда через тридцать лет их допрашивали по вопросу о реабилитации Трахтенбергера, то говорили о нем только хорошее. Еще бы!

Еще надо сказать, что позднее Трахтенбергер понял, что наговорил слишком много, и сначала аккуратно, а потом не очень, стал отрицать свое участие в заговоре. На его беду, он так заговорил, когда его привели на очную ставку с другим арестантом не по своему делу. А его дело уже было закончено и ждало Военной коллегии Верховного Суда. На самом же заседании Коллегии Зюзя Маркович свою вину признал, попросил сохранить ему жизнь и не дождался этого.

Подписанные и подшитые протоколы с признанием украсили его дело, а машинистка Розочка сейчас стучала по клавишам «Ундервуда», перепечатывая рукописные протоколы для начальства и для подшивки в другие дела. Сейчас по складу было только три дела по участию в заговоре.

Начальника мастерской «М» Белова и его подчиненных обрабатывали на предмет шпионажа на поляков. Им в дела данные об участии в военно-троцкистском заговоре не требовались. Если же потом понадобится, то перепечатывать машинописный текст легче. Михновский же настоящей опасности для себя не замечал, а беспокоился из-за странных моментов в своем поведении, которые принесли собой попаданцы в него. Это было менее опасно, чем обвинение в заговоре, но кто знает, к чему могут привести еще два духа других людей в одной голове и душе? Пусть даже за два месяца[4] с ним ничего страшного не случится, но что потом? Никто не мог сказать, что выйдет из этого, ибо предмет был больно темен, как и положено голове. Как писалось в одном документе, «все были уверены в том, что прорыв газов будет невелик и серьезно не повлияет, но никто не берется утверждать, что это так будет».

Глава четвертая

Наступил вечер, который Михновский провел очень удачно, соблазнив ранее незнакомую девушку и в первый же день романа. Кто-то, полный скептицизма, мог бы сказать, что новая знакомая героя явно из тех самых, которые… ну, эти, дамы с камелиями. И крупно ошибившись. Ксения к дамам с камелиями не принадлежала, просто неаккуратно приложилась к «Спотыкачу», и от вишневой настойки ее развезло, в результате и оказалась в постели с бравым сержантом госбезопасности. Правда, Ксения об этом не догадывалась, потому что при знакомстве Вениамин про себя сказал нечто завуалированное, и она это поняла, что кавалер работает кем-то вроде геологоразведчика, или что-то другое ищет глубоко под землей. Так что эвфемизм «Контора Глубокого Бурения» явно родился не в столицах и куда раньше, чем принято думать.

Пока же после эпизода глубокого бурения Вениамин спал и видел сон, в котором он сидел в каком-то клубе в полупустом зале и слушал девушку, певшую песни под гитару.

Чужие стены.
Чужое имя… сквозь него —
Чужая память.
И не исправить ничего,
И не исправить[5].

Герой песни явно потерял память и попал в сложное положение, ибо он побеждал, его победам радовались, но его не покидало чувство нереальности происходящего и того, что что-то ужасное грядет. А он не понимает, что именно будет из-за этой самой потери памяти. Но ощущение ужасного пока Вениамина (и героя песни, потому что временно они были единым целым) не пугало, ибо он не проснулся, обливаясь холодным потом и усмиряя колотящееся сердце, а подвинулся поближе к Ксении и уткнулся лицом ей в предплечье. Ксения тоже спала и не просыпалась.

А два остальных члена триумвирата оторвались от приятных переживаний, которые они делили с Вениамином наравне, и задали друг другу вопросы:

– Цо то бендзе?

– Варум ист это?

И оба ощутили ледяное дыхание ЗЛА, КОТОРОЕ ГРЯДЕТ.

Появись такое ощущение во времена их активной службы, они бы сразу же пошли в ближайший кабак, где немедленно надрались, и от этого действия их бы спасла только немедленная атака неприятеля. Сейчас же… Склонить его напиться можно, но он сейчас спит, и до утра еще много времени. И завтра он на службе. А там, как они поняли, в основном отрицательно относятся к выпившим при исполнении. Плохо. А в бутылке спотыкача уже почти нет. Так что если Вениамина пробудить и охмурить на немедленное допивание, то ЗЛО МИРА этим жалким количеством не опрокинешь.

Поэтому пока триумвиры сидели, как нищие слепцы на распутье страстей и думали, что делать, лишь иногда переговариваясь. Потом сон с пением в клубе вернулся к Вениамину, а от него дошел и до бодрствующих триумвиров.

Клинок расскажет, чьи права —
И чья корона.
Кто для империй воевал,
А кто для трона.

Пение и игра на гитаре в таком стиле им были непривычны, поэтому ощущения остались вроде: «Что-то, доннерветтер, в этом пении есть. Очень необычное, но привлекающее». Это была первая реакция. А затем Иоганн Верт ощутил «запах Иуды». Если честно, то он это ощущение сформулировал очень антисемитски, поэтому выражение про Иуду правильнее. А потом пояснил, что ощутил плохое от безвестного пока для него сикофанта и Вениаминова начальника. Вообще-то оба они действительно были теми самыми, так и что Верт таки оказался прав, но это ему было вольно использовать римское выражение из древних времени.

Пан Леон герба Тромбы ощущал нечто подобное, но еще не готов был передать это ощущение ясными словами, оно еще было утренним туманом. Триумвиры залегли в какой-то аналог сна или забытья, где немножко застряли. Вениамин же пробудился без будильника и понял, что времени у него только впритык на забежать домой и переодеться в форму. А ведь надо еще с девушкой объясниться, что он не позорно бежит, а должен быть на службе. Кстати, Вениамин и от продолжения контактов с Ксенией не уклонялся, и готов был даже на немедленный следующий «процесс глубокого бурения», но бежать однозначно надо было. Тут небеса пошли ему навстречу, потому что растолкать девушку никак не удавалось. Она что-то бормотала и переворачивала подушку на голову. Оттого он спешно привел себя в порядок, проверил, ничего не забыл ли, нашел на этажерке карандаш и клочок бумаги и написал на нем пару слов и телефон. Пара слов звучала так: «Не смог разбудить, пора на службу, позвони днем, жду встречи. В.» После чего закрыл дверь в комнату, сделал вид, что в упор не видит взглядов других обитателей квартиры и неспешно вышел из нее. Припустил же только на улице: «Непристойно коммунисту бегать, как борзая!» Мочевой пузырь посылал сигналы хозяину, что готов не выдержать, поэтому пришлось не терпеть до своей квартиры, а завернуть за дровяные сараи и совершить мелкое хулиганство. Хорошо, что никто не видел.

Дома Вениамин спешно переоделся и взял нужное. Завтрак пока откладывался, придется зайти в буфет и жевать какую-то дрянь, запивая чаем. Слово «чай», конечно, к этой бурде относилось, как звание «рысак» к жилкомхозовской кляче. Впрочем, у буфетчика бывал и порядочный чай. Он подавался Боряину и двум начальникам отделений. Ну и нездешнему начальству, если оно посещало буфет, отчего-то забредя туда.

Вениамин еще на входе столкнулся с начальником отделения, который поручил ему допросить вчера арестованного Чарнецкого, на него есть только один сигнал, что он встречается с неким приехавшим из столицы типом, сильно похожим на шпиона. Начальник отделения добавил, что он уже распорядился доставить того из следственной тюрьмы, поэтому пусть Вениамин прощупает гостя, что это за образец (начальник выразился более простонародно). А он сейчас поедет в исполком и будет очень занят.

– Георгий Степанович, уточните данные про этого Черновецкого или как его? А то опять как с Савиным случится у Грибеля, когда три часа выдавливали признание, а оказалось, что это однофамилец!

– Не напоминай, меня за этот Боряин все попрекает! Подожди, вспомню. А, зовут его Константином, служит на вещевом складе за рекой не то сапожником, не то шорником, склонен к мочемордию. Арестовывал его Мармач, сказал, что вчера он был совсем под пробку полным, даже штаны намочил. Все, действуй!

И двинулся к выходу. Что-то у Вениамина все возникало и возникало ощущение, что в этом деле есть какой-то подвох. Как бы вчера Мармач не подобрал шибко пьяного сапожника, который сказал, что он такой-то и шпионит на Персию, а сегодня он протрезвеет и скажет, что да, он сапожник, только не со склада, а из инвалидной артели при рынке. Ни на кого он не шпионит, зовут его не Костей, а Опанасом, он не поляк, а полешук, и вообще ДАЙТЕ МНЕ ОПОХМЕЛИТЬСЯ!

Вениамин сказал дежурному, что будет в кабинете на втором этаже, пусть туда и ведут заказанного завотделением арестанта.

Того уже с утра затуркали, и он согласно кивал, только в глазах читалось то, что он со всем соглашается, но лишь автоматически, не осознавая того, что услышал и с чем согласился. Когда герой проходил мимо двери во двор здания, мимо него проскользнул человек среднего роста и в рыжей кепке. Вообще-то Вениамину надо было бы спросить, что он тут делает и кто он такой, но голова оперуполномоченного работала уже по сапожнику. Поэтому он только мельком скользнул по типу в кепке взглядом и пошел дальше. Возможно, он подсознательно решил, что в этом углу здания случайные люди не бывают и во двор здания тоже не выходят.

Возможно, это было и ошибкой, но не принципиальной. Тип в рыжей кепке действительно не был случайным прохожим, а секретным сотрудником под агентурным именем «Портвейн-117». Обычно он работал с начальником отделения Баштанкиным, у которого было тяжелое чувство юмора.

Вот он так окрестил своего подопечного, но самому сотруднику сказал, что его оперативный псевдоним не «Портвейн-117», а просто «117». Ну 117 и 117, хоть не какой-то там «Овод» или «Мцыри», как у другого тогдашнего начальника отделения Дурнякова.

Портвейн вышел во двор здания, а потом через неприметную калиточку с хитрым ключом к замку оказался на заднем дворе магазина потребкооперации. Двор представлял собой целый лабиринт разнообразных построек и куч старой тары, поэтому там было легко запутаться. На случай ненужных вопросов от шибко любопытных граждан, что он делал вблизи здания горотдела, был выучен ответ, что забежал туда, томимый избытком жидкости, а потом запутался в лабиринте построек и куч мусора. Пояснение было вполне жизненное, судя по следам от нужды граждан в углах. Сегодня бдительность встретившихся ему граждан притупилась, и он ушел, не заинтересовав никого. У всех были свои неотложные дела.

А Вениамин только начал подниматься по лестнице на второй этаж, как его голову пронзила боль и сосредоточилась в правом виске. Его аж затошнило от ощущений. Сержант госбезопасности вцепился в перила и пошел помедленнее, потому что ноги подкашивались.

Что это с ним, он не понимал, и понятно, отчего. Ведь роман «Мастер и Маргарита» с описанием страданий Понтия Пилата опубликуют еще не скоро, время болезней сосудов у сержанта госбезопасности еще не наступило, а расспрашивать старших родственников, как именно и что у них болит, было как-то не принято. Ходит еще Рахиль Ароновна и варит суп, несмотря на самочувствие, значит, все ничего, а, если уже не в силах и идет прилечь на софу, значит, ей плохо и не надо беспокоить, если она не попросит принести ей водички или что-то другое. Так было принято в семействе Вениамина и знакомых его.

Он еле доковылял до кабинета, открыл его и без сил опустился на стул, уткнув голову в холодное железо сейфа. Холод дверки немного помогал. Очень хотелось, чтобы конвой из тюрьмы заплутал и вел арестанта еще час, а может, и дольше. Это была напрасная надежда, потому как между обоими зданиями было всего четыре квартала. Вся надежда была на церемонии выпуска и впуска, где иногда все было о-очень долго, но Вениамин не в силах был это осознавать, поэтому погрузился в царство боли.

Причиной же его состояния был кипеж, поднятый обоими попаданцами-триумвирами. Они после приятных ощущений вечера и ночи расслабились и пребывали в нирване, а тут на них внезапно обрушился тот самый «запах Иуды».

И оба гостя впали в знакомое им состояние, когда расслабившийся воин, пребывая в нирване, внезапно бывает атакован и из состояния нирваны низвергается в состояние кошмара. Ну, как под теми же Пилявцами, когда польское войско в ночи отчего-то решило, что казаки и татары идут, наступил конец света, мы все умрем, если не сбежим! У Верта тоже был подобный опыт, крепко запомнившийся, хотя и в менее известном сражении, оттого он тоже запаниковал. Обоих воинов извиняет то, что они почти триста лет пребывали в расслабоне и малость утратили из-за того бдительность. Гости бесновались около четверти часа, затем военная косточка заставила подумать, а чего они так? Вокруг не враги, ничто не взрывается, ничто не горит, бежать никуда не надо, оттого стоит подумать, что там было беспокоящего и что реально нужно сделать, отложив «бабью реакцию» на потом. В те блаженные времена «бабьей реакцией», следуя Аристотелю, называли истерику, игнорируя накопившиеся сведения, что истерика случается и с мужчинами, несмотря на отсутствие у них матки.

Когда они успокоились и обсудили произошедшее, то поняли, что где-то рядом прошел тот самый Иуда, прямо угрожающий благополучию Вениамина. Они в тот момент пребывали в отключке и никого не видели. Вениамин же сейчас находился в некоем состоянии, которое пан Леонович герба Тромбы определил, как то, какое бывает, когда сильно ушибешься или поранишься, а потом боль схлынет аж до ощущения магометанского кейфа. Верт вспомнил, что и с ним такое было, когда в молодости ему в кирасу угодила пистолетная пуля, хоть и не пробившая ее, но выбившая из седла. Вот тогда и было – переход от адской тьмы к божественному утру, как он выразился.

В подобном состоянии Вениамин им совершенно не мог противиться. Поэтому удалось выяснить, что он видел некоего незнакомого ему типа в штатском, который бодро шастал по горотделу, не имея вида пришедшего по делу или арестованного. Из этого гости поняли, что запах исходил от скрытого сикофанта, который обычно рассказывает гадости про прочих подданных, но вот сейчас может и нагадить самому Вениамину, что-то нехорошее рассказав про него начальнику, который и так готов подчиненного продать за чечевичную похлебку. Возможно, даже за полпорции ее. Михновский ими был доведен до нужного решения: разузнать, что это за тип в рыжей кепке, а также придумать обоснование, для чего он это ищет. Гости подозревали, что сикофанты, хоть и служат государству, их опекунами воспринимаются как личное имущество.

А тут и подвели того самого сапожника.

Вениамин уже слегка отошел и начал мыслить здраво, что от него требуется.

Оттого уже не затуманенным от боли взором поглядел на приведенного. Вид был еще тот, как у описавшегося пуделя, то есть бледный вид и холодные ноги. Несмотря на то, что начальник сказал, что вчера при аресте он был уже мокрый, но и сейчас – не сухой. Видно, ночью не смог дойти до «Прасковьи».

Костюм помят, волосы всклокочены и даже не приглажены, усы растрепались, под глазами мешки, изо рта запах кислый и мерзкий, глаза налиты кровью. Ну, все понятно, гость вчера нырял в речку Водочницу и глубже поверхности открывал рот, чтобы понять, как дышат там рыбы. Так шутил известный Бромверт по поводу соседа, который пытался оправдываться, что вчера совсем не пил, будучи не лучше этого.

– Итак, подследственный, садитесь на табурет и будете отвечать на вопросы следствия.

Гость передернул лицом, но сел и даже мимо сиденья не промахнулся.

Ага, Мармач вчера анкету начал заполнять, но остановился где-то на середине. Возможно, по извинительной причине, ибо сапожник мог вчера и отключиться ближе к середине допроса. Начальник вчера постановление о начале следствия и об аресте подписал, но прокурорской санкции нет. Или еще нет. Личный обыск производился, обыск дома еще нет. Что изъято – пропуск на склад, кошелек и 6 рублей 60 копеек денег, перочинный ножик, галстук. Но с чего галстук? А, это же пошло после конфуза в областном центре, когда у свежеарестованного не изъяли кашне. Дежурный оказался болваном неотесанным, а коридорный надзиратель занялся уборкой и долго в одиночку не заглядывал. В это время арестант затянул кашне вокруг решетки и шеи, чем закончил свою жизнь досрочно. Влетело всем, и начальнику тюрьмы, и виноватым, и начальнику третьего отдела, который подписал бумаги на арест, но не передал, что самоповесившийся перед этим пребывал в тяжелом моральном состоянии, всех его друзей уже посадили, и вот теперь пришла очередь его.

– Сообщите вашу фамилию, имя, отчество.

Заодно проверим, не начудил ли Мармач при аресте.

– Чарнецкий, Стефан Арнольдович.

Да, его папаша с мамашей назвали почти как известного польского полководца. Явно и из националистов были. Начальник же отделения его Константином назвал. А, кстати, как ксендзы к просьбам родных относились: назвать их чадо Казимежем, а не Августом? Как в православной церкви – это известно, вел дела церковников, вел. Ладно. Есть и тут, у кого спросить, хоть костел в городе давно закрыт, лет восемь как.

Дальше: он 1900 года рождения, уроженец хутора Янов бывшей Виленской губернии, по национальности поляк, с низшим образованием, рабочий, беспартийный, женат, жену зовут Аграфена Михайловна, детей двое, они уже взрослые, живут отдельно, в Чернигове и селе Млынки того района, где он раньше работал.

И чего дочка подалась в это село, что она там в этой дыре забыла? Наверное, за мужем поехала, а он, допустим, в мелиоративной конторе, что рядом располагается, работал.

– Адрес?

Арестованный сообщил, что улица Радищева, 36, квартира 4.

Вот и первая загадка, которую он чуял нутром: Радищева – это заречная часть. И рядом со складом. А почему ордер на арест выписан на село Ущемиловка? От него до склада птичьего лета километра четыре и река?

– Арестованный, а вы помните, где вас вчера арестовывали?

Тот помнил, что в столовой на вокзале станции Заречной, где он после работы принимал «Английскую горькую» и закусывал сухариками. В тамошней столовой на радость пьющим, особенно любителям пива, остатки хлеба сушили, солью посыпали и в качестве закуски выдавали. Столовая была железнодорожной, наверное, у товарища Кагановича в наркомате было принято не продавать водку без закуски. Тогда получается, что от места работы всего три квартала, а от места жительства – в двух, но в другую сторону.

– А вы в Ущемиловке раньше не жили?

– Жил в пятнадцатом году, когда из Варшавы сюда переехали, но через год в другое место перебрались.

Надо выяснить, откуда взялась Ущемиловка: то ли РКМ напутала, то ли сам Филипп Васильевич, который Мармач.

Пошли по пунктам: до революции рабочий и после революции рабочий, образование низшее, родители его занимались хлебопашеством, имели 5 десятин земли, хату, лошадь и корову.

На данный момент он беспартийный, но с 1932 по 1935 год состоял в партии, исключен за пьянство. Работает на окружном вещевом складе сапожником.

Снова вопрос к Мармачу: это этот «шляхтич» ему наплел, не приходя в сознание, или он сам его потерял, ведь беспартийный – это совсем не то, что исключенный! А если он так пропустит, что арестант исключен за поддержку оппозиции и исключенным остался, ибо не раскаялся и печатно не оповестил, что порвал с ней отношения? Так и будет путать еще не созревшего с уже подгнившим!

Состоит на воинском учете как младший комсостав, в белых и подобных армиях не служил, репрессиям при Советской власти не подвергался, жена тоже работает на этом складе, но швеей.

Ладно, теперь пора брать арестанта за рога и попробовать его на излом.

Вениамин набрал в грудь воздуху. Чарнецкий, видимо, решил, что его сейчас будут бить, и аж сжался.

Но ему по организму не досталось.

С применением разных способов ускорения признания ситуация была следующей: только с позволения начальства и по очень серьезным делам, где требуется большая скорость признания. Насчет дел поменьше Боряин намекнул, чтобы не очень активничали. Этот вопрос снова обсуждается в верхах, и как решит начальство – неясно. Нарком Ежов и многие наркомы союзных республик за самое широкое использование для завершения операций, но все еще не решено окончательно.

Так что пока – стойка и сон, точнее, его лишение.

По полной программе пока обрабатывают организацию белоповстанцев, что свили гнездо в районе. Их уже 64 человека, и аресты идут дальше, но придется их отдавать в область, ибо в следственной тюрьме уже места нет, а есть материалы еще на стольких же. Так сказал Боряин и подкрепил сказанное сведениями о том, что среди арестованных уже два полковника, один петлюровской армии, один из деникинской, с десяток сотников, и они от старого никак не отойдут. Ну да, то были панами сотниками, а сейчас они кто? Обыкновенные колхозники!

Так что Чарнецкий вряд ли имеет статус важного типа. Хотя он как бы подозревается в шпионаже…

Но это еще надо раскрутить. Все резоны быстро пронеслись в мыслях Вениамина, но дальше он сам себе удивился. Из его рта выплеснулся поток слов, да еще не его голосом, рычащим и грозным, совершенно не его. И по-польски! А потом и (наверное) по-немецки!

При этом Вениамин не знал польского и весьма слабо немецкий.

Поток слов рычащим басом буквально раздавил сапожника.

Он, поминутно меняя русскую речь на польскую, почти что завопил:

– Готов покаяться в своих преступлениях перед властью!

– Кайтесь!

И поведал похмельный сапожник, что грехопадение его произошло так: в мае этого года Чарнецкий и инструктор сапожной мастерской склада Иванов зашли в столовую на вокзале станции Заречной, где Иванов встретил своих знакомых. Одного из них звали Руциньский, как звали второго – сапожник забыл. Руциньский сказал, что он поляк, уроженец Варшавы, работает техником на железной дороге. Чарнецкий – что он тоже поляк, работает сапожником на вещевом складе близ станции. Еще Руциньский заинтересовался домашним адресом Чарнецкого, который его сообщил. Далее участники встречи разошлись, и новая встреча с Руциньским состоялась в июне, когда они встретились возле клуба имени Козлова.

Они снова зашли в столовую, где Руциньский стал расспрашивать, какие у Чарнецкого отношения с начальством, с кем из них ему приходилось выпивать и где вообще проживает начальство. Стефан Арнольдович ответил, что взаимоотношения с начальством у него хорошие и начальство живет в общежитии. Кстати, он там же. Руциньский высказал желание побывать у Чарнецкого дома, тот ответил, что встречаться в общежитии неудобно.

Третья встреча с ним состоялась с неделю назад, и на ней змей-искуситель Руциньский сказал, что является польским агентом и предложил давать ему информацию, что хранится на складе из обозно-вещевого имущества.

Моральных препятствий у Стефана Арнольдовича не было, сложность заключалась лишь в том, что сведений о том, сколько чего хранится – у него тоже не было. Тогда Руциньский предложил связаться с начальником обозно-вещевого отдела, втянуть его в пьянку и узнать нужное. Для этой цели Руциньский решил организовать вечеринку, куда пригласить этого вот носителя секретов. Договорились, что организуют это на октябрьские праздники, туда же будет приглашен Руциньский. Возможно, удастся и раньше, но нужен железный повод для вечеринки. Он должен был уехать в Харьков, а после приезда они собирались встретиться и все обговорить. И тут арест.

Далее Стефану Арнольдовичу вручили ручку, и он стал писать признание, с трудом удерживая ее, а Вениамин – заполнять протокол допроса. Он был коротким, чуть больше двух страниц, и выводил на шестую часть статьи.

Стефан Арнольдович свое признание уложил в пять строчек.

– Ладно, подписывайтесь под всеми страницами протокола.

Чарнецкий сделал это и попросил немного для поправки здоровья, потому что ему совсем нехорошо. Этому можно было поверить. Хотя правильнее было шпиону и ничего не давать, пусть отходит самостоятельно. Но Вениамин решил проявить сострадание и пошел на первый этаж. Там у старшего инспектора милиции Красницкого имелся некий запас самогона, который использовался для обычных арестантов, когда их утром нельзя отпустить домой, а им еще сидеть и сидеть. Если же оставить похмельного в камере, то может у неопохмелившегося случиться белая горячка. Поэтому у каждого задержанного самогонщика немного продукта отливали и в отделе была такая «Скорая помощь». Польским шпионам пока не давали, но все когда-то случается впервые. Поэтому Вениамин выпросил полстакана самогона (это почти что три четверти в пересчете на водку) и принес Чарнецкому. Тот с благодарностью взял, но чуть не уронил. Да, так и выпросишь, а он прольет и впадет в белую горячку. От судьбы не уйдешь. Вениамин остановил незадачливого шпиона и взял из сейфа недлинную медную трубку.

Он ее как-то подобрал, но никак не придумал, для чего ее использовать, и вот – нашел. Сквозь эту трубочку Чарнецкий и высосал весь самогон из стакана. Трубку пришлось помогать ему удерживать, но дело сделано.

Стефана Арнольдовича, почувствовавшего себя вновь ожившим, отправили вниз, в накопительную комнату.

А Вениамин открыл окно и проветрил в кабинете. Больно густо пахло вчерашним перегаром, свежим самогоном и самим Чарнецким. А он сам пока постоит во дворе, подышит воздухом. Дело сделано, завтра можно отдать протокол начальнику отделения. Признание есть, данные на шпиона тоже, а там пусть начальство решает, ограничиться ли полученным признанием или раскрутить сапожника получше. Вдруг он еще что-то интересное про склад расскажет, кто из сотрудников про что болтает и не пропадает ли что-то из запасов.

Меж тем параллельно с этими двумя человеческими трагедиями протекала еще одна – Ксения и утро.

Она, как и герои двух других трагедий, тоже не понимала, отчего это случилось именно с ней, да еще и на второй день отпуска! Трещала голова, во рту словно кошки нагадили, кое-что еще болело, но самым страшным было моральное ощущение своего падения, а не боли в разных местах. Ксения всерьез ощущала себя той самой дамой с камелиями, и некому было пояснить, что она, думая так, не в глубины разврата погружается, а в глубины фигни, которые сама же и придумала. Ее, естественно, воспитывали по-старому, но даже в те самые времена молодости ее мамы, и тогда такое случалось, просто умные помалкивали про случившееся, а плохие тыкали кому-то в глаза этим. А ныне как раз было много и нецерковных браков, и нецерковных же разводов (мама и бабушка к тому и другому относились крайне неполиткорректно, просто выражения эти нельзя воспроизводить на бумаге), не так уж редким был и фактический брак, то есть совместная жизнь даже без посещения загса. То бишь то, что случилось вчера, вполне могло быть прологом к нецерковному браку или фактическому сожительству. Сама Ксения такие пары знала и не считала женскую часть их кем-то вроде «бессоромних дивчат».

Но что-то мешало подумать об этом. Возможно, спотыкач, возможно, отсутствие Вениамина, что позволяло думать, что он ее «поматросил и бросил». А Ксения еще заливалась слезами, но не вставала, отчего и не видела записку на столе. А вставать уже было пора. Но ведь выйдешь в коридор и увидишь укоряющие глаза, а то и услышишь то самое определение себя! Ксения снова не учитывала, что в квартире на этот момент, кроме нее, было всего трое жильцов, один из которых, слесарь из типографии Иван Евграфыч, отсыпался после ночной смены. Еще имелись глуховатая бабка Маврикиевна, которая все собиралась и никак не могла собраться на базар, да Назарчик Рычка, который в школу не пошел, а вернулся домой и рассматривал свою коллекцию марок, одновременно репетируя при этом выражение лица больного, ибо намеревался сказать маме, что совсем болен и не смог дойти до школы. Назарчик в тот день проявил чрезмерный оптимизм и не знал, что его учительница математики случайно встретилась с мамой и сообщила ей, что сын уже три урока ее прогулял, ссылаясь на то, что у него живот болит и мама ему разрешила остаться дома, пока живот не пройдет. Мама ко времени подъема Ксении уже дошла до нужной степени каления, но до квартиры была еще далеко. Даже если бы она оказалась ближе, то все равно ей было бы не до Ксении и того, как та выглядит, и что с ней случилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Иоганн де Верт (по-французски Жан де Верт) – немецкий кавалерийский начальник семнадцатого века.

Вернуться

2

Песня 1930-х годов на стихи П. Германа.

Вернуться

3

Стрекопытов В. В. в царской армии был штабс-капитаном, но о нем сложено много легенд, и гомельские мещане могли и о генеральстве придумать. Назвали же его царским полковником в фильме «Отель “Савой”» 1930 года.

Вернуться

4

Два месяца отводилось на следственные действия, но возможно было продление этого срока по неким обстоятельствам. Чаще всего начальники сроки продляли, хоть и скрипели про недостаточно активную работу, а могли и написать, что «следователь такой-то не позаботился о продлении срока следствия, отчего подследственный пребывает под арестом незаконно». Тот самый Сашка-сорванец так вот и влетел за проваленное дело студента-шпиона, и это именно было вписано в заключение по делу, наряду с «оперативно безграмотно» заданными вопросами и прочими проляпсусами. Так он и очутился в Среднереченске вместо областного центра, чтобы исправлялся. Вообще Среднереченск отличался от областного города только статусом, все остальное было совсем не хуже. По крайней мере супруга и дети не жаловались, а вот сам Александр тосковал по большим карьерным перспективам в областном городе, если порыться в его мыслях и вычленить из них главное. То бишь страдал по чему-то эфемерному, которое даже в области может не сбыться.

Вернуться

5

Стихи Алькор (С. Никифоровой).

Вернуться