Tash Anikllys
Ключ для Бездны

В этом романе нет привычной магии.

Есть только боль. Память.

Любовь, превращенная в оружие.

И решение, которое разрушит весь мир…

…или спасет его от вечной тьмы.

В этом романе нет привычной магии.

Есть только боль. Память.

Любовь, превращенная в оружие.

И решение, которое разрушит весь мир…

…или спасет его от вечной тьмы.

Пролог

Ная проснулась в холодном поту. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Громко, неистово, каждым своим ударом напоминая, что она жива. В голове все еще звучали голоса – приглушенные, как сквозь толщу воды, но настойчивые, тянущие ее куда-то вглубь. Она не могла разобрать слов, но знала: они звали ее по имени.

«Ная… Ная…»

Она поднесла руку к лицу. Пальцы дрожали. Кожа была холодной, покрытой липким потом, но самое странное – между пальцев цеплялись нити водорослей. Темно-зеленые, склизкие, пахнущие гнилью и… смертью.

– Что за чертовщина… – прошептала она, судорожно отбрасывая их на пол, будто они могли ожить и снова потянуться к ней.

Ная огляделась по сторонам. Комната была погружена в полумрак, освещенная только луной, которая сочилась сквозь щели в шторах, рисуя на стенах причудливые узоры. Тень от деревьев за окном дрожала, как живая, извиваясь змеей, словно пыталась что-то сказать. Воздух ощущался слишком влажным, как будто комната еще недавно была наполнена водой. Или вода никуда не исчезла, просто скрылась от глаз. Ей показалось, что в темноте кто-то есть.

Она медленно перевела взгляд на зеркало и замерла в оцепенении. На гладкой поверхности не было ее собственного отражения. Только вода. Мутная, плотная, как болото. И в этой воде – чьи-то глаза. Огромные, черные и смотрящие прямо на нее.

Где-то далеко, в самой глубине зеркала, что-то шевельнулось. Что-то длинное, бесформенное, с намотанными на него водорослями. Или девушке показалось?

Ная отвела взгляд, пытаясь отдышаться. В груди сжалось что-то давящее и тяжелое. Как воспоминание, которое она так долго пыталась забыть, снова начало просыпаться. Сны, которые преследовали ее, не были простыми видениями. Они являлись частью чего-то большего. Чего-то, что ждало ее. И голос внутри подсказывал, что оно больше не собирается ждать.

День совершеннолетия Наи стал началом постоянного кошмара девушки.

Ей исполнилось восемнадцать лет – возраст, когда по закону ты становишься взрослой, но по-настоящему – только пытаешься делать вид, что повзрослела и боль исчезла. А на самом деле она перестала быть сном и становится частью тебя.

Дом был украшен шарами, которые в глазах Наи давно потеряли блеск, как будто даже они вобрали в себя дыхание ночных кошмаров. На столе стоял торт – красивый, аккуратный, с розочками из мастики. Мама Наи, Арина, купила его в городе, специально для такого случая, как делала это раньше, но для двоих дочерей, рожденных в один день с разницей в семь лет. Но девушка знала: торт будет сладким до приторности, до тошноты, до отвращения… И пустым, как все их семейные праздники за последние десять лет.

Стоя рядом с дочерью, мама плакала. Не громко, не истерично, практически безэмоционально – без всхлипов, без дрожи в голосе, без причитаний. Плакала тихо – почти по-стариковски, как будто слезы уже давно иссякли, а тело продолжало помнить этот ритуал боли, как память мышц хранит движения забытого танца. Каждая капля скатывалась медленно, словно не из глаз, а из самого времени, стянувшегося вокруг нее плотным слоем прошлого.

Она прижимала к глазам мятую салфетку – белую, как саван, как снежок на могиле весной. Сквозь ткань она смотрела на Наю. Оценивающе, но с нежностью и чем-то еще. Может быть, страхом? Возможно. Или виной… Мамины губы шевелились, повторяя одно и то же из года в год, как заклинание, которым пытаются отогнать беду:

– Какая же ты стала взрослая… Такая высокая, статная… Такая…

И там, где должно было быть продолжение – «похожая на нее», – всегда возникала пауза. Не просто молчание, не просто передышка – это была пропасть, пустота. Вечность. Бездонно-глубокая, необъятная и невидимая, но ощутимая всем телом. Воздух в комнате внезапно сгущался – точно сама реальность замирала, боясь произнести это имя. Он становился тяжелым – таким, что трудно было дышать. Как перед грозой, когда небо чернеет, птицы исчезают, а каждый волосок на коже встает дыбом от надвигающегося разряда молнии.

Арина стояла, опустив глаза, и сжимала салфетку так, что костяшки пальцев побелели. Она не могла договорить. Не могла произнести вслух имя, простое и такое родное, но вместе с тем дарящее страдания и скорбь. Не потому, что забыла его. А потому, что помнила слишком хорошо. Потому что одно слово – и хрупкая скорлупа притворства треснет, и хлынет то, что в семье Наи десять лет держали под замком: вина, боль, образ девочки, шагнувшей в воду навсегда и уже никогда не вернувшейся.

Пауза затягивалась. Длилась секунду? Минуту? Время в ней искажалось. Ная чувствовала, как внутри нее что-то сжимается – точно кто-то невидимый медленно завязывает узел в груди. Она прекрасно понимала, кого мама не называет. О ком родители молчат вот уже десятилетие. Кого не вспоминают, не упоминают даже вскользь, словно боятся. Чьи фотографии спрятаны за другими в семейном альбоме. Чье имя стало запретным, как заклинание, которое нельзя произносить вслух, иначе призовешь то, что лучше бы осталось в глубине.

С момента гибели Велены мама Наи никогда не говорила, как младшая дочь похожа на старшую. А ведь раньше – до того дня, когда вода забрала одну из них, – это было семейной традицией, почти обрядом.

Каждое утро, проснувшись, Арина подходила к кроватке Наи, смотрела на ее лицо в первых лучах солнца, улыбалась и ласково шептала: «Ты вся в сестренку, в Веночку… Те же глазки, носик, ямочки на щечках».

Она повторяла это с нежностью, с гордостью, будто видеть одного ребенка в другом – значит сохранить часть того, что могло бы исчезнуть. Говорила при гостях, на праздниках, даже перед зеркалом, когда заплетала Нае косичку. Эти слова являлись не просто комплиментом – это была связь. Связь крепкая – такая, что пока они похожи, Велена все еще где-то рядом. Словно память может жить в чертах лица, в изгибе брови, в смехе, который так же рвется из груди – короткий, звонкий, заразительный. Хрустальный и беззаботный колокольчик, звенящий весенним ручейком.

Но после трагедии слово «похожа» будто вынули из чертогов памяти. Выжгли. Заговорили о чем угодно – о погоде, о школе, о соседских кошках, – только не о том, как Ная растет, как ее волосы становятся длиннее, голос – глубже, а взгляд – тревожнее. Как она с каждым годом все больше напоминает Велену. Становится ею.

Мама больше не смотрела на нее долго. Не прикасалась к щеке, не поправляла прядь, не сравнивала. Точно боялась: если признает сходство вслух – Озеро услышит. А Мертвое озеро, как известно, всегда помнит имена. И людей, чьими глазами на этот мир смотрят души тех, кого оно уже забрало.

Теперь же… теперь Арина не произносила имя старшей дочери. Ни вслух, ни шепотом. Как будто сама звучность этого слова могла разорвать хрупкий покров реальности, под которым мать и дочь – обе прятались все эти годы. Словно, назови она ее – и та снова появится: на портрете, в зеркале, в шорохе листьев за окном.

Ная чувствовала это. Не словами, не жестами, не слезами – а тишиной. Той самой, что висит между фразами, как паутина в углу старого дома: почти невидима, но цепляется за все, что проходит мимо нее.

Мама не договаривала. Она сжимала губы, запечатывая внутри себя что-то опасное. Глаза ее на миг темнели – не от грусти, нет. От страха. Страха перед тем, что если она произнесет вслух хотя бы одно слово, рухнет вся хрупкая стена, которую они втроем – мать, отец, оставшаяся дочь – строили годами. Стена из молчания. Из «не вспоминай», «не спрашивай», «никогда не возвращайся к Мертвому к озеру».

И в этой недосказанности – не просто ложь замалчиванием, скрытые следы, белые пятна, как запретные страницы книги, убаюканные безмолвием, а вся правда… Голая, обнаженная, как корни, вырванные из земли. Вся боль… В том, что Велену любили больше. Вся вина… В том, что Ная выжила. Вся память… В том, что мать знает: это должно было случиться по-другому и в другой час.

И когда она смотрела на свою младшую дочь, на эти глаза, так похожие на глаза той, что ушла в воду, – она видела не своего ребенка. Она каждый раз натыкалась взглядом на проклятие, на дышащее свидетельство смерти, на живое напоминание. На то, что нельзя ни простить, ни забыть.

И потому слова застревали у Арины в горле, горячие, как уголек, и так же нестерпимо жгли изнутри.

А Ная кожей осязала каждое невысказанное слово, каждую едва появившуюся мысль, каждый след воспоминания. Потому что кровь помнит. Потому что душа узнает. Потому что некоторые раны не заживают – они лишь притворяются, что уснули.

Девушка действительно была похожа на сестру. Слишком. Как будто кто-то вырезал ее из старого воспоминания и вставил в настоящее. То, как она держала голову – чуть наклонив, и подчинялась голосу, которого никто, кроме нее, не слышал. То, как теребила край скатерти пальцами, что хранили в памяти каждый шов, каждую трещину в деревянном столе их детства. Медленно, почти машинально, вроде как пересчитывала минуты, ушедшие с тех пор. И взгляд. Особенно взгляд…

Она не смотрела в сторону Мертвого озера. Ни разу. Ни тогда, когда садилась за стол, ни тогда, когда поднимала чашку, ни тогда, когда смеялась или плакала – тихо, сдержанно, словно боялась, что звук унесет ветер – прямо туда, к воде.

Даже тогда, когда она в последний раз ступала по деревенской земле десять лет назад, прощаясь с Гнилово. Она в задумчивости обходила свой сад, колодец на площади, березовую рощу недалеко от озера. Ная каждой клеточкой своего тела ощущала этот страх, потому что чувствовала его в себе всякий раз, когда ноги сами несли ее к воде, пусть еще ребенком, пусть и так давно.

Но Мертвое озеро не прощало тех, кто хоть раз взглянул на него сквозь грань жизни и смерти. Оно терпеливо хранило дыхание, каждый последний вздох, каждый крик, заглушенный водой. Оно помнило не только всех, кто погружался в него, но и тех, кто стоял на берегу – с разорванным сердцем, с обожженной памятью, с невысказанным прощанием.

И Велена – та, что ушла в его пучину, та, чье лицо теперь отражалось в черной глади, словно луна в болоте, – не собиралась забывать тех, кто остался. Особенно свою сестру, которая смотрела ей вслед, не понимая, что смотрит не на тело, а на обещание.

Озеро не отпускало. Оно ждало. И Велена тоже, вовсе не пытаясь растворить обиду во времени.

И теперь, глядя на свое отражение в зеркале, висевшем на стене, Ная понимала: это не просто сходство. Это вызов. Или – приглашение. Возможно, Озеро уже нашло замену чувствам, утопленным вместе с сестрой и утратившим остроту. Или, хуже того, – оно решило вернуть ту, что никогда и не уходила.

А потом мама Наи просто покашляла. Не от боли или смущения – нет. Это был тот самый искусственный, наигранный, тщательно рассчитанный кашель, которым взрослые маскируют то, что невозможно выразить словами. Легкий, почти вежливый звук, будто она поправляет складку на столе или стряхивает пылинку с плеча. Но в этом кашле была целая вселенная недоговоренности.

Арина медленно опустила салфетку. Так, точно боялась разбудить что-то спящее за тишиной комнаты. Ее пальцы едва заметно дрожали – как трепет листа перед дождем. Она перевела задумчивый взгляд на торт. На этот жалкий, одинокий торт с восемнадцатью свечами, стоявший посреди стола, как символ чего-то, что давно потеряло смысл для всех – не только для Наи.

– Ну что же… – начала Арина. Голос ее со скрипом вытаскивал слова из горла. – Съедим уже. Пока он не засох.

Фраза повисла в воздухе. Банальная, обыденная, бытовая. Как если бы они не праздновали день рождения, а решали, стоит ли доедать остатки каши.

Но Ная знала: этим простым движением – этим предложением, этим кашлем, этим взглядом в сторону – мама похоронила все, что так и не было сказано.

Имя, которое не произносилось вслух. Слезы, которые нельзя было пролить. Вопросы, на которые никто не смел ответить. Все это теперь лежало под слоем глазури, мастики и… молчания. И больше никогда не будет раскопано – ни в этом году, ни в следующем, ни через сто весен, что пройдут над ними дождем. Как будто само время забудет сюда дорогу.

Но девушка все равно слышала. Слышала то, что повисло в воздухе после этих слов. Отчетливо улавливала в голове имя, что и не было произнесено. Она его чувствовала – как холод под кожей, как шорох в стене, как первый плеск дождя по крыше.

Имя, что не прекращало звучать в мыслях, в воспоминаниях. Никогда. И имя это – Велена.

И Арина с содроганием осознавала: день, когда Нае исполнится восемнадцать – это не просто переход во взрослую жизнь. Не обычная череда свечей на торте и поздравлений, стирающихся из памяти к утру. Это перелом, порог, точка невозврата. Миг, когда время сгибается, как ветка под тяжестью льда, а граница между мирами истончается до прозрачности.

В этот день память начинала течь, словно вода сквозь трещины в старой плотине – медленно, почти незаметно, но неумолимо. Воспоминания, которые годами держали под замком, просачивались наружу: шорох травы у реки, запах болотной гнили, звук шагов по причалу… и голос – тот самый, что звал из-под воды.

Именно тогда те, кто ушел в воду, могли начать звать по имени. Не просто шептать – нет. Настойчиво заманивать, как по крови, по судьбе. Не голосом, а глубинным зовом, который не слышишь ушами, а чувствуешь в костях, в пульсе, в самом дыхании. Он пробирался сквозь сны, будил не сознание, а забытое. То, что было спрятано под слоями лет, боли и лжи. То, что нельзя вычеркнуть, только временно заглушить. Все, как в пророческих словах старухи.

***

Они уехали из деревни десять лет назад. Почти сразу после похорон дочери, оставив в своем доме только Верею – мать Арины, что наотрез отказалась покидать родные места. Они увезли с собой осколки горя, молчаливые вечера и фотографию Велены, на которую мать Наи больше не могла смотреть. Две тысячи километров – протяженность, что должна была стать преградой. Границей. Защитой.

Но Мертвое озеро не знает расстояний. Оно не чувствует пространства, удаленности, не слышит шума городов, не замечает, как время стирает имена на могильных плитах. Оно просто помнит. Все: каждый вдох, каждый крик, каждый шаг, съеденный вечностью с береговой глины. Хранит в своих глубинах даже тот, что так и остался не сделанным.

Оно ждет. Не торопясь. Не злясь. Как древнее существо, лежащее под толщей веков. Оно дышит медленно, глубоко, почти незаметно – но все равно наполняет собой воздух, воду, сны.

И оно считает годы до восемнадцати – не как цифры в календаре, не как дни, проведенные в школе или за книгами, а как кающийся грешник отсчитывает свои следы, ведущие к порогу храма. Первый – за боль, второй – за забвение, третий – за то, что было сказано вслух, четвертый – за то, что спрятано внутри. Десять лет. Несколько тысяч ночей, когда оно шептало имя во тьме: «Ная… Ная…»

Озеро манило, но та, кого оно пыталось притянуть, не внимала его зову. До этого дня. А проклятая вода терпелива. Она не требует крови. Она настаивает на правде. А правда всегда возвращается домой. Даже если отныне дом – это кошмар.

И теперь Ная взрослая. А граница между мирами потеряла свою прочность. Сделалась такой тонкой, что сквозь нее уже просачивается холод воды, запах гниющих корней, шорох длинных волос, плывущих в темноте. Сквозь города, дороги, железные крыши – он приходит. Голос Велены. Не крик, не мольба. А приглашение. Точно сестра стоит за спиной, дышит в затылок, касается мокрым пальцем шеи и шепчет: «Ты обещала остаться. Ты должна была уйти со мной. Вместо меня. А теперь… ты опоздала. Но еще можешь догнать».

Несмотря ни на что, они снова были связаны. Не памятью. Не скорбью. Не только кровью, а долгом, который нельзя отдать ни деньгами, ни слезами, ни годами молчания. Долгом, который платится водой. Жизнью… Или самой собой…

Об этом Арину и Дамира, отца Наи, предупреждала старая Ангелия. Та самая, что жила на краю деревни, где лес смыкался с болотом, и воздух всегда был густым, как отвар из чертополоха. Ее дом стоял особняком – обвит бузиной и осиновыми венками, словно старуха защищалась от чего-то, что могло прийти с той стороны. Стены его были обиты досками, покрытыми рунами и заговорными строками, которые никто, кроме нее, не мог прочесть. Даже в самые жаркие дни у порога лежал кусок льда, хранившийся, как обещание зимы.

Ангелия никогда не выходила в полнолуние. Не потому, что боялась света, а потому, что знала: в эту ночь луна слишком хорошо видит правду. А правда, как известно, не всем на пользу. Говорили, что она разговаривала с ветром как с живым – шептала ему имена утонувших и почивших другой смертью. Просила его принести ей запах воды с того берега или проводить тех, кто переступил черту жизни. Иногда ветер отвечал – скрипом ворот, стоном крыши или внезапным порывом, который гасил свечи в домах тех, кто забыл поставить защиту.

Мама Наи вспоминала ту ночь, как будто время застыло перед ней в капле росы на паутине – четко, мучительно, без права на побег.

Воображение женщины рисовало каждую деталь, выступающую из тумана забвения с леденящей ясностью: скрип ставней под порывом ветра, запах полыни, въевшийся в белое с рюшами платье Велены, дрожь в ее голосе, когда она сказала сама себе: «Я больше не могу быть той, кого они хотят видеть».

Она наблюдала это снова и снова – как дочь шла к озеру босиком, оставляя на влажной земле следы, точно шагала не по траве, а по краю мира. Как остановилась у самой кромки, где вода уже не отражала луну, а поглощала ее. Как обернулась. Не с просьбой. Не со слезами. С прощанием…

И как вдруг исчезла – не со всплеском или криком, а тихо, словно сама вода взяла ее за руку и потянула внутрь, как старый друг.

Девушка пришла поздно. Но не домой, а к старухе Ангелии. Шла босая по холодной земле, платье намокло от росы, волосы слиплись, как водоросли после шторма. В руках она сжимала письмо – помятое, пропитанное слезами и чем-то еще… запахом гари, будто его держали над огнем. Глаза ее были широко раскрыты, но не видели ничего живого. Только тень, которая уже тянулась изнутри.

Ей было пятнадцать. Пятнадцать – возраст, когда мир еще можно спасти словом, объятием, песней.

Но Велена уже принимала: ее мир разрушен. Не просто сломлен – вычеркнут. Она говорила мало. Старуха рассказала только об одной фразе дочери:

– Он сказал, что я ему никто. Что все было ложью. Что он никогда меня не любил. Только играл. Что я лишь красивая кукла, которая способна скрасить скуку на время.

Ангелия смотрела на нее долго, не моргая. Потом взяла письмо и поднесла к свече. Бумага вспыхнула – быстро, почти бесшумно. И в пламени на миг проступили черты молодого человека. Лицо Ярослава. Оно исказилось, желая истошно закричать. Но огонь поглотил его раньше, чем звук успел родиться.

– Вода уже ждет тебя, – печально прошептала тогда старуха. – Она слышит твою боль. Не ходи, куда задумала. Выкинь из головы попытку отомстить, заставить его пожалеть. Остерегайся Мертвого озера. Не покой обещанный тебя ждет. Если еще раз войдешь в его мутную воду – уже не выйдешь. Ты станешь частью ее. Частью памяти. Частью конца. И не только ты…

Велена же только улыбнулась. Улыбкой, в которой не было ни горя, ни страха, лишь понимание. Только облегчение.

А наутро ее уже не было. Никто не видел, как она шла к озеру. Никто не слышал ее шагов. Но на берегу нашли следы – босые, ведущие прямо в воду. И больше ни одного – назад. Или почти никто…

Ангелия знала: это была не случайность. Не самоубийство. А обряд. Она видела в огне то, что уже нельзя изменить. Девушка с разбитым сердцем, ставшая жертвой воды. Превратившаяся в ловушку. Первую русалку из рода Веселовых. Рода радости, который сулил горе всему живому.

Старуха сидела за столом, обхватив чашку с черным корнем, и смотрела на Арину так, словно хотела заставить исправить то, что все равно случится.

– Она идет к воде, – сказала она тихо. – Я слышу, как Озеро дышит ее именем.

Женщина тогда не поняла. Только плакала. Но Ангелия встала, подошла к печи, достала из угля потускневший черный кристалл и положила перед ней.

– Спрячь это, – грозно прошептала она. – Когда та, что выжила, достигнет восемнадцати – камень станет холодным. А потом – мокрым. И тогда ты поймешь: Мертвое озеро не забыло. Оно дозвалось.

– О чем вы говорите? – закричала Арина. – Что с Веленой?

Старуха посмотрела прямо в глаза, и в ее взгляде не было сострадания. Только правда. Горькая, холодная правда.

– Слушай меня, голуба. Слушай крепко, потому что слова эти – не мои. Они идут из глубины, где нет света, где нет времени. Вода помнит всех, кто в нее однажды вошел. Но особенно – тех, кто вступил в нее с болью в сердце. Такие не уходят совсем. Они становятся частью тины, крупицей пара, шепотом в камышах. А если в семье есть кровь, связанная с расставанием осколком памяти…

Старая Ангелия мучительно зажмурилась, выдохнула и снова строго взглянула на мать Наи. Та непонимающе уставилась на нее. Слезы побежали из глаз Арины сами собой. Старуха же не смягчилась. Напротив, она стала еще мрачнее.

– Если кто-то утонул, не простившись, не сказав последнего слова – тогда Мертвое озеро ждет. Того, кто остался. Того, кто мог бы спасти. Того, кто должен был уйти вместо исчезнувшего. И когда этому человеку исполнится восемнадцать – он становится мостом. Его кровь – ключ. Его сны – дверь. Его слезы – вызов. А коли он вернется… – голос Ангелии дрогнул. – Если он услышит зов… Тогда Мертвое озеро откроет свои врата. И либо проглотит весь мир целиком… Либо отдаст назад ту, которую не сможет забрать. Но цена будет страшной. Потому что память – не подарок. Память – это рана, которую нельзя затянуть. И коли он вспомнит, то больше никогда не сможет быть прежним человеком. Он станет сосудом. Хранителем боли. Голосом утопших. Такова плата за возвращение. Таков закон проклятой воды.

Мама Наи сначала не поверила. Отнесла кристалл домой и спрятала в сундук с бельем. А почти на рассвете забыла обо всем, чуть не расставшись с рассудком от осознания. Ведь только в тот момент она поняла – старуха говорила не о Велене. Она предупреждала о Нае. А это значит, что Велены больше нет. И Наи тоже. Ее нужно найти. Спрятать. И обезумевшая от горя мать бросилась к озеру.

Когда же тело Велены предали земле, Арину накрыло отчаяние. Потеряв одну дочь, нужно во что бы то ни стало сохранить другую. Но как? Бабушка Верея лишь тихо плакала, успокаивая свою дочь, Арину. Она не могла сказать больше, кроме как: «В Гнилово сама земля пропитана смертью. Вам надо бежать. Наюшка погибнет здесь. И…»

Вот тогда смысл слов Ангелии окончательно дошел до Арины. Она уговаривала мужа и свою мать спешно уехать вместе. Как можно дальше. Дамир только хмыкнул. Арину передернуло от страха. Надо спасать Наю. И единственный выход женщина видела в скором отъезде в такую даль, на какую только хватит возможности.

Дамир поддался на уговоры перепуганной жены, считая, что, возможно, так ей будет легче справиться с потерей, но Верея осталась непреклонной. Она наотрез отказалась покидать дом: «Защита нужна. Не смогу я издалека. Силы уж не те. Вы поезжайте, а я уж здесь…»

Теперь же, когда Ная стала взрослой, Арина нашла старухин кристалл. Он лежал в старом ящике, запрятанный подальше, чтобы никто не смог случайно на него наткнуться, особенно дочь. Он был холодный, покрытый россыпью мелких мутных капель, точно только что вынутый из воды. Из Мертвого озера.

Арина с ужасом смотрела на камень, понимая, что беда неотвратима. Целый месяц, тридцать дней и ночей, она с ужасом ждала, когда слова старой Ангелии сбудутся.

Вечером накануне своего дня рождения Ная проснулась в холодному поту. Ее волосы пахли тиной и были водорослей. А в ушах звучал голос из сна, что звал ее по имени.

Мама еще не знала об этом, но, обнаружив камень, сразу осознала: Ангелия не ошибалась. Никогда не ошибалась. Она просто была слишком молода, чтобы услышать. А теперь – слишком поздно, чтобы это остановить.

Поэтому она просто плакала. Не потому, что горевала, а потому, что безумно боялась. Ужаснулась от мысли, что сегодняшний торт – последнее, что останется у единственной дочери в мире живых. Что завтра Ная проснется с водорослями в волосах. Что однажды она подойдет к озеру – и больше не вернется. А может, ее девочку поглотит не озеро, а она просто исчезнет ночью. Как растворяется отражение в черной воде. И все равно эта проклятая вода заберет к себе обеих дочерей. Ее ласточек, ее нежных прекрасных девочек, так похожих друг на друга, что ей мало одной ее жизни. Мертвое озеро желает завладеть всеми. Всем, что она так тщательно пыталась уберечь от него.

Каждый день с тех пор, как кристалл стал мокрым, она жила в ожидании неизбежного. Каждую ночь молилась, чтобы бог отвел беду от дочери. Чтобы Озеро не добилось ничего и успокоилось навсегда.

Ная смотрела на мать, лицо которой медленно заливали слезы. Она видела ее безмолвные терзания, но не спешила утешать и спрашивать, что ее так расстроило. Девушка понимала все без слов. Сегодня она осознала, что значили слова Велены во сне: «Ты должна вспомнить. Ты должна все исправить. Пока еще есть время…»

Папа стоял у окна, держа в руках бокал с нетронутым шампанским. Его никто не пил. И даже он сам только судорожно сжимал его в ладони. Он улыбался. Слишком широко. Слишком долго. Улыбка, которую он, казалось, тренировал перед зеркалом, чтобы не выдать то, что внутри – вину, страх, облегчение? Или просто пустоту?

Родители ничего не понимали. Или, может, понимали слишком многое, просто выбрали не принимать очевидное. Мать, чувствовавшая все, но не проронившая об этом ни слова, словно боявшаяся выдать истину. И отец, делавший вид, что его это вообще не касается. Девушка с того самого дня, дня смерти сестры, считала, что они жалеют. Жалеют о выборе Озера, который не в силах изменить.

Ная смотрела на них и ощущала себя чужой. Как будто ее жизнь – лишь тень настоящей, разорванной пополам в тот момент, когда Велена шагнула в воду и оставила ее одну – жить за двоих.

«С днем рождения», – хором поздравляли родители.

А девушка слышала совсем другое: «Ты осталась. Почему не она?»

Именно в эту ночь сны начались. Не просто кошмары. Это были воспоминания, которых у нее не должно было быть. Звуки воды. Шепот под поверхностью. И голос, зовущий ее по имени – не из прошлого. А из самого сердца Мертвого озера.

Глава 1

Самый первый странный сон настиг девушку прямо перед праздником – в пиковую глубину ночи, когда и зловещие тени за окном перестают шевелиться. Ная проснулась не от будильника и не от света в окне. Даже не от собственного крика. Она пришла в себя из-за холода.

Не простого озноба, не сквозняка из-под двери – а глубокого, всепроникающего, такого, что казалось: ее вытащили из ледяной реки, где вода не просто обжигает кожу, а вползает внутрь, как живое существо, – заполняя вены, стекая по нервам, проникая в легкие, будто она уже давно не дышит воздухом, а живет под водой. Холод, который не отпускает, потому что знает: ты уже принадлежишь воде. Знает, что твое сердце бьется в чужом ритме. Что твои воспоминания больше не твои.

Ледяное дыхание извне, древнее и безымянное, обволакивало ее, как погребальный саван, – медленно, неотвратимо, с предельной бережностью, словно кто-то готовил ее к погружению. К переходу. К тому, чтобы навсегда перестать быть человеком и превратиться в часть чего-то большего – тихого и темного. Вечного.

И самое страшное – она даже не пыталась сопротивляться. Не дернулась. Не закричала. Даже не моргнула. Ная все еще пребывала во сне и не спала одновременно.

Собственное тело будто перестало принадлежать ей – стало чужим: словно не ее руки двигались, не ее ноги ступали по земле. Оно больше не слушалось воли девушки. Оно помнило…

Помнило этот голос. Глубокий, водяной, шепчущий прямо из подсознания. Помнило тягу вниз – не просто физическое притяжение, а зов. Древний, как само Озеро. Тягу, что не исчезает, а накапливается с каждым ударом сердца, с новой каплей пота, со вздохом, пропахшим болотом.

Ее пальцы сами собой сжимались, точно хватаясь за что-то под водой. Спина выгибалась, как будто уже чувствовала холодную тину на коже. Каждый нерв, каждая жилка откликались на то, чего она боялась больше всего: не смерти, не боли, а возвращения.

Тело знало правду задолго до разума. Оно не просто помнило проклятую воду – оно принадлежало ей. С каждым глотком воздуха, ударом сердца, с каждой каплей крови, текущей по венам, оно откликалось на зов Озера. Ритм его был не человеческим, а первозданным – таким же, как плеск тьмы у берега, как шепот под толщей льда.

Это не воспоминание. Это обратный путь. Не к тому, что было, а к тому, что должно случиться. Не возвращение в прошлое, а погружение в изначальное – туда, где время течет вспять, как подземная река, и где любая озерная капля помнит имя того, кто в нее упал.

Это был путь не к безумию, а в черную пучину – в ту самую тьму, где Велена не умерла, а возродилась. Где ее крик не затонул, а стал семенем, из которого выросли все эти голоса. Все эти руки. Само Мертвое озеро.

И теперь Ная не просто перебирала воспоминания, она была готова к воссоединению. Не как сестра. Не как живая. А как наследница проклятия. Как та, кого ждали, та, кого звали, та, кто, ступив на этот путь, уже не сможет сказать: «Я боюсь. Я ничего не знала».

Ее кожа помнила прикосновение тины, кости – давление глубины, а легкие – вкус воды. Но не как убийцы, а как дома. Она не была гостьей в том мире. Она потерянная дочь, которую Мертвое озеро наконец нашло. И теперь оно не собиралось отпускать. Оно держало ее сквозь каждый новый ночной кошмар и ледяной проблеск в сознании.

Раз за разом, когда она просыпалась с мокрыми волосами и вкусом болота на губах, ее плоть шептала то, что разум отказывался слышать. Это не началось два месяца назад, а возобновилось. Шестьдесят ночей постоянных кошмаров – не просто сны, где она поддавалась какому-то странному влиянию и совсем не сопротивлялась, а слияние с неизбежным. Возвращение к тому, что было вытеснено, похоронено, запечатано под слоями детских провалов сознания, забвения, стирания пугающего прошлого. И материнских обещаний: «Ты ничего не видела. Ничего не помнишь. Ничего не знаешь. Это не твоя вина».

Но тело не забывает. Оно не способно предаваться забвению. Оно хранило каждый толчок воды, каждый миг, когда пальцы Велены исчезали под черной безмолвной гладью.

Оно помнило, как она сама стояла на краю, как вода звала сестру, как холодные волны коснулись ее лодыжки – не во сне, а наяву. И теперь, спустя годы, ее кожа снова узнавала этот холод и начинала воскрешать в памяти то, что было так тщательно похоронено. По крупице. По осколку. По крохам.

Ее сердце билось в ритме прилива. Дыхание становилось медленнее, когда она проходила мимо любой лужи, любого крана, любого зеркала с каплями на поверхности. Потому что тело уже не сопротивлялось, даже находясь в реальности. Оно не просило ответов. Оно просто вспоминало. Как рыба, выброшенная на берег, наконец услышавшая шум океана. Или как птица, забывшая полет, но вдруг почувствовавшая ветер под крыльями. Как душа, долгое время заточенная в плоти, наконец различившая свое имя, которое шепчут из глубины.

«Ная… Ная… Ты была нашей с самого начала…»

И теперь, когда сны не отпускали ни на одну ночь, когда водоросли находили неизменно путь к ее постели, когда отражение в зеркале задерживалось на миг дольше, чем нужно, – она понимала: это не проклятие. Это призыв. И тело, первоначальное, как само Мертвое озеро, отвечало на него. Несмотря на протесты девушки, так как она боялась, что однажды наяву откликнется на зов во сне по-настоящему и перечеркнет свои жалкие попытки остаться. Остаться человеком, а не превратиться в призрака.

«Да. Я слышу тебя. И я обязательно вспомню…»

Ная отчаянно пыталась сопротивляться, но с каждым днем все больше подчинялась необъяснимой силе. В своих кошмарах она смиренно покорялась голосам, не потому что испугалась и обессилила. Просто начала осознавать, что часть ее уже была там – глубоко под мутной толщей. В той первобытной тишине, где нет ни прошлого, ни будущего. Где время не течет, а застывает, как лед на озере в самую безветренную ночь. Там, где дыхание не нужно. Где пульс заменяет ритм волн. Где воспоминания не исчезают – они оседают на дне, как ил, как кости, как чьи-то забытые слова.

Это было не сопротивление, а признание. Не страха или вины. Принадлежности. Ей казалось, что все, чем она жила до этого, – шаги по земле, голоса, свет, сны о нормальной жизни – было лишь маской. Игрою теней. А теперь маска спала. И под ней проявилось то, что всегда знало правду: она никогда не была просто девочкой, потерявшей сестру. Она была тем, кого звали. Тем, кого ждали. Тем, кто должен вернуться, чтобы стать целым.

Как будто все, чему она училась в жизни – дышать, бояться, любить – виделось теперь жалкой ложью. Не просто ошибкой или недоразумением, а тщательно выстроенной иллюзией, как сон, который принимают за реальность, пока не почувствуешь под ногами воду.

Она думала, что страх – это крик в темноте, бег без оглядки, удар сердца о ребра. Что это мольба: «Только не сейчас, только не я!»

Но теперь она понимала: настоящий ужас – это когда ты уже в воде, а тело даже не борется. Не дергается. Не пытается всплыть. Оно просто медленно и спокойно опускается на дно, потому что возвращается домой. И самое жуткое – не то, что кто-то тянет тебя вниз, а то, что ты сама перестаешь отбиваться, потому что где-то глубоко внутри уже давно знаешь: ты принадлежишь этой всепоглощающей бездне.

Ная думала, что любовь – это память о сестре, о мамином ласковом голосе, о доме. Но нет. Любовь оказалась цепью, сплетенной из вины, и каждое звено – воспоминание, которое кто-то другой давно забыл, а она должна была помнить за всех. И дыхание… Она вдыхала воздух, но чувствовала, как легкие наполняются водой, – медленно, неотвратимо, как будто ее тело вспоминало, откуда пришло.

И все, что делало ее человеком, неумолимо рушилось. Потому что правда была намного глубже. А глубже воды – только память. И та больше не принадлежала ей. Правда – вот она: в шепоте из глубины, в руках, что обнимают, а не душат; в темноте, которая не пугает, а принимает. Ная попросту позволила себе поддаться этому зову.

Но как только она просыпалась, чувство реальности стремительно возвращалось, и жуткое ощущение бессилия и спокойного повиновения враз испарялось, оставляя после себя только ужас.

А сейчас, пребывая в странном состоянии полусна, она просто позволила себе слиться с пустотой. С закрытыми глазами и замирающим дыханием. Потому что узнавала этот холод. Не тот, что леденит кожу, нет. Это был холод изнутри – древний, родной, как голос, услышанный во сне еще до рождения. Холод, который не пришел с водой… А всегда жил в ней, спрятавшись глубоко под ребрами, за грудиной, в самом центре ее тишины.

Он не вторгался, а возвращался. Словно ее тело было лишь временным убежищем для чего-то большего. И что-то в ней вздохнуло с облегчением.

Только осмысление не было жалостью или признанием – это вызов самой себе. Тихий, как шепот под водой, но такой же неумолимый.

«Думаешь, Ная, ты здесь, потому что потеряла? Не-ет. Ты вовсе не жертва. Ты – память, которая наконец вспомнила, откуда пришла. Эхо тех, кого выбросили на берег времени. Голос… Который Озеро хранило десятилетиями, чтобы произнести его только сейчас, – шептала она сама себе. – На тебе остановились не случайно. Тебя выбрали. Ты была вызвана. Но не кончиной Велены, а тем, что случилось до нее. И после. И вовне. Ты – не та, кто забыл по своей воле. Ты – та, кого заставили это сделать».

Девушка, глядя в потолок, теребила спутанные пряди длинных черных волос – как та, что потеряла не только покой, но и границу между мыслью и безумием. Ее пальцы сжимали влажные локоны, будто в них была последняя опора, последняя нить, связывающая ее с телом, с именем, с воспоминанием о том, кем она была до того вечера. Каждое движение – резкое и судорожное – напоминало попытку завязать узел на разрывающейся веревке.

Со стороны ее можно было принять за умалишенную. Но это не безумие. Это прозрение. Слишком острое, чтобы уместиться в разуме. Это истина, влитая в череп ледяным металлом, растекающаяся по нервам и разрывающая привычное устройство мира изнутри.

Ее зеленые глаза, широко раскрытые, не моргали. В них не было слез, не было крика – только пустота, заполненная отражениями водной глади.

В этой тишине, в этом немом содрогании, в движениях пальцев, словно выцарапывающих ответ из собственной плоти, не таилось безумия. Это работа разума, разрывающегося под тяжестью того, что нельзя было отрицать. Она не сходила с ума, а погружалась в себя – в ту, кем была всегда, в ту, кого скрывали от нее.

И если бы кто-то вошел сейчас, то увидел бы только девушку, дрожащую в полумраке и сжимающую волосы, как утопающий – последнюю соломинку. Но как только заглянул бы в глаза – тотчас опознал не безумие, а начало конца, тихо пульсирующее в зрачках, как свет со дна озера, которое уже не может быть потушено.

«А теперь память рвется наружу. Через сны. Через воду. Через кровь. И нет больше пути назад. Потому что ты уже не просто помнишь. Ты знаешь. А знание – это начало превращения», – мысленно пронеслось в голове.

И в этот момент она поняла: это была не смерть, а дорога домой. Туда, где ее уже ждали. Где ее имя знали задолго до того, как она научилась говорить. Где ее сердце билось не в груди – а в Озере.

Ная резко очнулась, открыла глаза и почувствовала, как капли стекают по вискам. Волосы были мокрыми. Девушка снова лежала в ванной. На холодной плитке. В позе, точно ее кто-то повалил, но не стал добивать. Хотя еще секунду назад была уверена, что сидела на кровати. И желание не сдаваться стремительно возвращалось, заставляя нервно сжимать зубы в бессильной злобе.

Тело вновь практически полностью обмотало, но не простыней и не шарфом. Водорослями. Темно-зелеными, склизкими, словно живыми. Они оплетали руки, шею, грудь – плотно, но без боли. Как сеть или объятие. Как приговор, завязанный узлом под лопаткой. Некоторые нити впивались в кожу, оставляя тонкие красные полосы, точно чьи-то пальцы провели по ней, считая ребра.

– Опять… – сердито прошептала Ная, но голос застрял в горле, перехваченный комом, похожим на водяную плесень.

Она попыталась пошевелиться, но мышцы не слушались. Голова гудела, будто внутри нее бились сотни маленьких рыб, пытающихся выбраться наружу. И тогда она услышала это.

«Кап… Кап… Кап…»

Кран был открыт. Сам. И из него просачивалась влага, стекала по капле, точно трубы плакали по Наиной судьбе. Из крана пробивалась вода – рвущаяся навстречу ей.

Хотя нет. Не вода. Черная жидкость. Густая. Медленная. Пахнущая затхлой водой, гниющими водорослями и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным. Запахом давно утонувших вещей.

Она потянулась к смесителю. Пальцы скользнули по холодному металлу. Но когда повернула ручку, поток не прекратился, а стал только громче. И из крана потекла уже не просто грязь, а что-то живое.

Тонкая струйка забурлила, закрутилась воронкой, и вдруг – вытянулась вперед. Не просто водным потоком, а… Как щупальце. Как палец, выкованный из холода и тени.

Он скользнул по воздуху, не падая, не рассыпаясь, словно подчинялся не законам физики, а чему-то древнему, мифическому – зову из глубины, приказу невидимого рта, шепчущего под толщей воды.

Капли не срывались вниз. Они ползли обратно вверх, к источнику, как живые. И в этом движении не виделось природы. Было намерение. Чья-то рука, выросшая из воды, тянулась к Нае. Не угрожая. Еще нет. Просто проверяя – жива ли она. Помнит ли? Готова?

Она добралась до лица девушки и легко коснулась щеки. Почти ласково. Но Ная почувствовала не нежность, а холод. Смерть… И тотчас отпрянула, ударившись головой о раковину.

Боль взорвалась в висках – резкая, всепроникающая, совсем как ледяной нож вонзился прямо в череп. Девушка вскрикнула, но звук остался в горле. Похоже, что собственный голос сейчас не принадлежал ей.

Перед глазами вспыхнули образы – не как воспоминания, а как вырванные куски чужой смерти.

Девушка. Совсем юная. В белом платье, которое прилипло к телу, будто саван. Стоит на краю озера. Ветер не трогает ее волосы – они неподвижны, как отражение, словно вода уже касается их, притягивает, зовет. Ее лицо искажено не страхом, а чем-то глубже. Отчаянием и принятием. Как будто она не убегает от края – а шагает к нему, как к обещанному. Велена.

И тогда – рука, выскользнувшая из глубины. Бледная. Длинная, с пальцами, похожими на корни дерева, тянется вверх, к свету, к сестре. Но не хватает. Не тянет за собой. Просто ждет. Поскольку точно знает, что она придет.

Велена делает шаг. Потом – еще один. И вдруг – отчаянный вскрик! Но он не слышен… Не слышен никому. Только пузыри рвутся на поверхность, один за другим, как последние слова, которые никто не способен разобрать.

Глаза Велены широко открыты. Она смотрит вверх. В небо. В жизнь. В прощание. И в этом крике – вся правда. Она не утонула. Ее забрали. Но никто не заметил. Никто… Кроме маленькой сестренки несчастной.

Ная с трудом поднялась и подползла к зеркалу. Стекло было запотевшим, но вовсе не паром. Чем-то другим. Чем-то, что медленно стекало вниз, оставляя следы, как слезы.

Она протянула руку. Стерла капли. И замерла. В зеркале опять пропало ее отражение. Там была она. Девушка. Высокая. Стройная. С длинными, мокрыми волосами, слипшимися, точно спутанные озерные кружева. Платье – белое с рюшами, но пропитанное черной тиной. И глаза… Пустые и бездонные, но знакомые, родные. Велена.

Она смотрела на Наю. Не с ненавистью. Но и не с любовью. С требованием.

За ее спиной – из глубины стекла – тянулись руки. Мужские. Сильные. Пальцы в крови. Кожа бледная, покрытая водорослями. Не-ет. Это не водоросли, а русалочьи сети. Цепкие и прочные как стальная паутина.

Одна из кровавых рук сжимала старый ключ, а другая – серебряное обручальное кольцо. Местами почерневшее от патины, как, скажем, пролежавшее множество десятилетий под водой.

«Ярослав? – дошло понимание до Наи. – Неужели…»

Обе его десницы двигались медленно, но целеустремленно. Знали, куда и зачем. Ярослав протягивал свои, перепачканные по самые локти конечности через зеркало, будто оно больше не было преградой.

– Ты обещала вернуться, – прошептал голос, но не из зеркала, а внутри головы Наи.

Голос Велены. Но он был не один. Еще десятки. Сотни. Шепоты тех, кого она видела вдалеке зеркальной глади, в воспоминаниях, что открывались ей по клочку. Тех, чьи жизни теперь жили в ней.

– Я не… Я не обещала… – едва слышно ответила Ная.

И неожиданно зеркало треснуло. По диагонали. От верха до низа. Треск был громким, как ледяной раскол. И из щели потекла вода. Та же черная, гнилая.

Она сочилась по стеклу и собиралась в лужу на полу… И там, в этой грязной темной луже, возникло лицо.

Не Велены. И не Ярослава. Новое. Женское. Молодое. С закрытыми глазами и распахнутым в ужасе ртом, точно она кричала. Но ни звука не последовало.

И тогда Ная поняла. Это уже не сон и не галлюцинация. Просто проклятие больше не остается в Озере. Оно вошло в ее дом, в водопровод, в стены. В зеркала… В нее…

Черное проклятие выбралось наружу через нее. И эти лица – не просто призраки. Это те, кого она еще не помнит. Кого она еще не приняла. Это те, кого она должна отдать, если не смирится со своим злым роком.

Она попыталась закрыть глаза. Но в темноте за веками были те же лица, те же руки, тот же голос: «Ты обещала вернуться…»

Девушка неспешно отползла к двери и попробовала встать. Только водоросли, болотные шелковые пряди волос, обвившие ее, внезапно дернулись. И сжались. Крепко и надежно. Намертво держа ее в своих безжалостных объятиях. И кто-то невидимый потянул их обратно – в стену. А из щелей между плитками пробивалась вода, тонкими струйками. Как пальцы. Как вены. Как приглашение.

Ная закричала, но вопль не вырвался наружу. Только пузыри лопались в горле. И вкус тины ощущался на языке.

Где-то далеко, в глубине дома, зазвонил ее телефон. Он никогда не трезвонил так. Настойчиво и неотступно. Но сейчас он звенел безостановочно. И в каждом его «дзынь» слышалось одно и то же слово: «Вернись».

Эта телефонная нескончаемая монотонная трель своим незатихающим сигналом вводила девушку в подобие гипноза, транса. Увлекала ее куда-то в самые темные закоулки сознания. Туда, где покоились страшные картины минувшего. Отпечатки событий, так старательно запечатанные матерью.

Ная стояла у зеркала, и ее равномерное дыхание оседало на стекле, как вода, пытавшаяся вырваться наружу. Она не плакала. Глаза были сухими, сжатыми в комок от боли, в которой не было места слезам. Она не хотела рыдать. Боялась, что, начав, уже не остановится – что из нее хлынет все: и забытое, и подавленное, и то, что десять лет тлело под слоем материнского: «ты ничего не помнишь», «ты была слишком маленькой», «это не твоя вина».

Но отражение – оно обливалось слезами. Одна за другой, тяжелые, как капли вязкой смолы, они катились по щекам ее зеркальной копии – не детские, не жалостные, а горькие, жгучие, мучительные, будто не вода, а выжженная память. Каждая слеза оставляла на стекле тонкий след, похожий на трещину. Или на шрам.

Оно плакало за нее. За ту, кем она была, ту, кем стала. За ту, кого Проклятое озеро больше не могло отпустить.

Ная смотрела и понимала: это не она плачет. Это вода вспоминает, что умеет течь.

Из глаз ее двойника стекали тонкие струйки – не просто слезы, а черная вода, густая, как память, и тягучая, как тина. Они не падали, а ползли по щекам отражения, будто возвращались туда, откуда пришли, – из глубины озера, из прошлого, из самого сердца боли. И в этом движении не было горя. Не было злобы. Лишь знание. Холодное, безжалостное, всепроникающее. Оно не просто смотрело на нее. Оно помнило за нее. Все.

Каждый шаг. Каждый всхлип. Каждое мгновение, которое она вычеркнула из себя. И теперь возвращало это – не словами, не криком, а молчаливой тоской, стекающей по стеклу, как признание, от которого невозможно отвернуться.

Где-то в глубинах разума, под плотными слоями забвения – тех самых, что перепуганная мать вколачивала в нее годами, как гвозди в крышку гроба: «тебе все показалось», «озеро не живое», – что-то дрогнуло.

Не мысль. Не сомнение. А кусок памяти, запечатанный в черепе, как труп в леднике. Он не растаял – пробудился. Из тьмы поднялись обрывки. Острые, как осколки льда, обжигающие сознание. Картинки без звука, но с запахом – болота, мокрой земли, полыни. Мгновения, слишком яркие, чтобы быть вымыслом: рука, исчезающая под черной водой, шепот, который не мог принадлежать живому, и собственный голос, детский, дрожащий, кричащий имя, которое теперь нельзя забыть.

Это было не «показалось». Это было вырвано намеренно. И теперь, спустя годы, память возвращалась – не как воспоминание, а как приговор. Как зов из-подо льда. Как голос сестры, который никогда и не переставал звать.

Почудился запах тополиного пуха. Привиделось солнце, режущее глаза. Красивая девушка в белом платье с воздушными оборками, смеющаяся на краю воды. И парень, который отступает назад, будто перед ним не озеро – а бездонная пропасть.

Сердце Наи сжалось. И она увидела…

***

Тепло. Слишком тепло. Солнце уже не плавило воздух над Мертвым озером, превращая его в дрожащую мглу. Оно скрылось за горизонтом, чтобы завтра приступить к своим обязанностям с новыми силами. Трава на берегу пожелтела будто выгорела за день. Даже птицы молчали. Ни одного крыла, ни одного свиста. Только тишина – тяжелая, как перед грозой. Сумрак молниеносно вступил на смену дневному светилу.

Велена стояла босиком на краю, ее пальцы впивались в руку Ярослава. Он был на три года старше, высокий брюнет, с резкими чертами лица и темными, почти черными глазами. На шее – кристалл. Маленький, безлунный, вплетенный в потершийся кожаный шнурок. Такой же, как у старухи Ангелии. Только этот был теплым. Слишком теплым.

– Иди со мной, – сказала Велена, ее голос звенел, как колокольчик. – Ты же обещал.

– Я не хочу, – ответил он, чуть замявшись.

– Почему? Ты боишься воды?

– Я боюсь этого места, – мрачно прошептал он, оглядываясь. – Здесь что-то не так. Ты не чувствуешь?

Парень смотрел на озеро, и в его глазах не было предсказуемого страха. Была виновность. Как будто он знал, что будет.

– Ты как старик! – рассмеялась Велена, тряся его руку. – Это же просто озеро!

– Нет, – сказал он. – Это не просто озеро. Оно… дышит.

Ветер стих. Вода, неподвижная до этого, вдруг дрогнула. Тонкая рябь пробежала по поверхности, точно кто-то провел по ней пальцем. Из глубины что-то поднялось – не пузырь, не рыбина, а тень. Темная, длинная, как рука.

– Отпусти меня, – сухо сказал Ярослав, почти приказывая, но Велена даже не поняла этого.

– Нет, – засмеялась она. – Ты мой. Ты обещал.

– Я не хочу быть твоим, если это стоит тебе жизни, – прошептал он сердито.

Девушка замерла. Ее улыбка исчезла, и на лице скользнула тень обиды. А потом – что-то иное. Что-то, что Ная не могла понять тогда, будучи всего восьмилетним ребенком. Принятие.

– Ты меня не любишь, – чуть слышно произнесла Велена, робко взглянув на парня.

– Я не могу, – равнодушно ответил он, не глядя на нее. – Здесь нельзя любить. Оно не разрешает.

Она отпустила его руку. Сделала шаг к воде. Затем еще и еще. Холодные волны тут же обвились вокруг ее лодыжек, как пальцы.

Ярослав испуганно отшатнулся. Его лицо исказилось.

– Велена, не надо!

– Ты сам сказал, – раздраженно прошептала она. – Оно запрещает.

– Но не так! Не так!

Он потянулся к ней и схватил за руку. Она попыталась от него отмахнуться, но парень крепко держал ее.

– Значит, я все-таки нужна тебе? – с надеждой в голосе спросила сестра.

– Нужна, – хмыкнул парень и протянул ей сложенный клочок бумаги. – Но не так, как тебе хотелось бы.

Велена нерешительно приняла его и, развернув, подняла изумленные глаза на Ярослава – полные слез. Она ничего больше не сказала, быстро развернулась и убежала прочь.

«Прости… – с легким чувством сожаления подумал парень, провожая ее взглядом. – У меня нет выбора. Оно само принимает решение. И ему нужен твой род».

А несчастная девушка, с потухшим огнем в груди, внутри которой острые осколки разбитого вдребезги первого чувства вонзались в сердце при каждом шаге, уже понимала, куда ведут ее ноги.

Не в родительский дом, не к подругам, не к свету в окне. Она направлялась туда, где слышали боль. Туда, где знали, как ее сжечь, не оставив пепла. Босые ступни скользили по влажной ночной траве, намокшей от росы, будто земля уже оплакивала ее заранее. Всякий камень на тропинке, любой сучок, цепляющийся за пальцы ног, словно предупреждал: «Обернись, пока можешь». Но она не останавливалась.

Холод проникал глубоко внутрь, но она не дрожала. Слез уже не было – глаза высохли тогда, когда она снова и снова прокручивала в голове его: «Ты мне никто».

Она медленно плелась к старой Ангелии. К той, что говорила сама с собой. Или с ветром, как считали другие. К той, что видела будущее в отражении воды. К той, что знала гораздо больше, чем Велена тогда могла себе представить.

И дуновение прохладного воздуха не касалось ее волос. Не шелестело листьями. Даже вороны молчали. Природа замерла, как перед дождем, который не принесет очищения, – только погружение.

Она шла, и каждый шаг был словно отсчет. Один – за ложь. Два – за поцелуй, что теперь жжет, как яд. Три – за письмо в кармане, пропитанное слезами и едва уловимым запахом чего-то горелого. А десятый – уже на пороге, где тьма за дверью ясно видела ее имя задолго до того, как она его произнесла.

Велена не искала спасения. Она стремилась к концу. Или началу. К тому, что ждет под водой.

Ная пошатнулась, точно невидимая рука ударила ее наотмашь – не по телу, а по самой душе. Голову мгновенно накрыло не просто тревогой, а предчувствием – тем самым, что приходит не от разума, а из глубин, где живет память крови. Оно сжимало грудь будто кто-то впился пальцами в сердце и медленно сжимал кулак. Уныние навалилось, черное и тяжелое, как вода на дне озера, где свет не достает, а время давно перестало течь и остановилось.

Она не закричала. Не всхлипнула. Только шевельнула губами, и даже воздух не дрогнул от ее слов:

– Нет… Не ходи к озеру. Не делай этого…

Голоса внутри нее, те, что шептали из тьмы, вдруг замолчали. На мгновение – полная тишина. Именно тогда она поняла, что говорит не о прошлом. Она пытается остановить не сестру. А себя.

Но было уже слишком поздно. Велена шагнула вперед. Вода приняла ее без всплеска. Без крика. Лишь тихое «ш-ш-ш», словно Мертвое озеро выдохнуло в этот миг.

Ярослав упал на колени, как подкошенный. Руки его дрожали – не от холода, не от страха, а от тяжести, которую он нес теперь внутри: тяжести ненаписанных слов, неподанных рук, непроизнесенного «останься». Он не успел.

Время было безвозвратно упущено – не как песок сквозь пальцы, а как душа сквозь персты судьбы, мгновенно растворившаяся в воде. Сомнения пришли к нему слишком поздно. Они шептали не в тот момент, когда он отвернулся, когда промолчал, когда позволил Велене шагнуть к краю, глядя на нее глазами – полными страха, но не любви.

Нет. Они появились, когда будущее уже стало прошлым. Когда вода замерла над ее головой. Когда крик застыл в горле. Когда последний пузырь воздуха лопнул на поверхности, как смех самой смерти.

И теперь ничего уже нельзя изменить. Ни словом. Ни слезой. Ни прыжком в ту же черную гладь. Он стоял на берегу, как статуя раскаяния, и знал: это не трагедия. Это – кара. И она только начинается.

Парень схватил кристалл на шее, сдавил так сильно, что кожа на пальцах побелела. Камень вдруг стал ледяным. А потом – и вовсе почернел будто впитал кровь.

– Прости, – прошептал он и склонил голову к земле. – Я думал, ты сильнее. Считал тебя той самой, что откроет врата. Озеро ошиблось.

Только Мертвое озеро никогда не блуждает в потемках. Оно и есть темнота. Не та, что приходит с заходом солнца, не та, что прячется за тучами или в глубинах леса. А та – первозданная, самая первая. Та, что была до света. До имени. До крика первого человека.

Оно не поглощает свет – оно его отменяет, не шевелится от ветра – оно дышит само. Медленно, глубоко, как спящее чудовище, чьи сны становятся приливами.

Оно не отражает мир – оно заменяет его. В его черной глади нет отражений, есть только воспоминания, застывшие, как пузыри подо льдом. И когда кто-то смотрит в него слишком долго – Озеро тоже наблюдает. Не глазами. А памятью. И тогда человек уже не знает, где он: на берегу… или уже внутри.

А в этот момент, за деревом, маленькая Ная сжала кулачки и закрыла глаза. Она не видела, как Велена утонула. Она не заметила, как Ярослав ушел. Она не слышала, как он тихо сказал, бросив взгляд на спокойную водную гладь: «Одна из вас должна была уйти. Но не ты. Мне жаль, но не ты».

Мать же, найдя Наю через час, вцепилась в ее плечи так, что пальцы впились в кожу, подобно острым когтям.

– Ты ничего не видела, – прошептала она тихим голосом, что был не громче шелеста сухих листьев по земле.

– Мама, Велена… – начала Ная, но мать резко сжала ее руку, будто пыталась выдавить из дочери не слова, а память.

– Ты… Ничего… Не видела… – повторила она, разделяя каждое слово, как заклинание. Как обряд.

И в ее голосе не было утешения. Не было слез. Не было даже страха – только холодная решимость, как у жреца, который знает: чтобы спасти душу, нужно стереть ее кусок. Это был не разговор. Это ритуал забвения. Старый. Призрачно знакомый. Тот самый, что произносят, когда на пороге стоит не смерть, а воспоминание, опаснее любой могилы.

И каждый раз, когда мать шептала эти слова, что-то в Ная гасло. Не сердце или разум. А правда. Та, что теперь начинала просыпаться. Из-под воды. Из-под пройденных лет. Из-под лжи.

Ная открыла глаза. Она стояла на том же месте у зеркала – словно никуда и не уходила. Ни в прошлое, ни в воду. Только воздух вокруг стал гуще, тише, как перед первым ударом грома. Но теперь ее отражение смотрело на нее с улыбкой. С ее улыбкой. Той самой – слегка приподнятым уголком губ, с тенью смеха, который вот-вот сорвется.

Или… С Велениной ухмылкой? Ибо в этой улыбке совсем не ощущалось тепла. В ней не было узнавания. Только тихое, почти ласковое присвоение. Губы в зеркале шевельнулись – не повторяя ее движений, а опережая их. Глаза остались чужими: глубокими, как дно озера, мокрыми из-за отсвета, которого не было в комнате. А потом отражение медленно подняло руку. Не к стеклу. А от стекла. Так, точно оно уже стояло не с другой стороны.

И Ная вдруг поняла: это не она смотрит в зеркало, а оно на нее.

– Теперь ты помнишь? – прошептало отражение.

– Я…

– Ты была там.

– Я не знала…

– А теперь знаешь.

– И что мне делать?

– Теперь ты должна решить. Кто из нас – живая, а кто – призрак. Кто – ключ, а кто – жертва.

Из-под крана снова потекла вода. Черная. Гнилая. С запахом болота и старого кристалла… Ярослава. Но Ная не отвела взгляд. Она вспоминала. И память уже не казалась ей проклятием. Она считала ее началом.

Но она ошибалась. Жестоко. Губительно. Непоправимо…

Глава 2

Холод всегда приходил неожиданно. Не как осенний ветер, не как спонтанный сквозняк, гуляющий по комнатам, оставляя за собой шелест штор и дрожь в стеклах. Он не врывался снаружи, а рождался внутри. Как будто кто-то невидимый, чья рука выкована из тьмы озерного дна, поворачивал проржавевший кран, встроенный прямо в грудь Наи. И из него не текла кровь – нет. Лилась вода. Ледяная. Черная. Та самая, что хранится подо льдом с прошлой зимы, пропитанная памятью утопленников, запахом тины и забытыми клятвами. Вода, не принадлежавшая этому миру. Вода, что помнила ее имя задолго до того, как она научилась его произносить.

Холод стал ее второй кожей. Не просто оболочкой, не защитой, не случайной дрожью – а живым, дышащим слоем, выросшим изнутри, как древнее дерево из сердца камня. Он не был чуждым. Он принадлежал ей. Тонкий, как паутина, сплетенный из морозного пара и тишины, но прочный, как кора векового дуба, покрытая трещинами времени и инеем воспоминаний.

Он не отступал. Не таял под солнцем, не исчезал с теплом чужих рук. Он принимал ее. С каждым вдохом, с каждым ударом сердца, с каждой каплей пота, замерзающей на коже, он проникал глубже – не как захватчик, а как хозяин, возвращающийся в давно покинутое жилище. В поры, в мышцы, в вены, по которым теперь бежала не кровь, а струилась влага, охваченная льдом.

Холод добрался до самого сердца – до пульса, что когда-то бился в такт жизни, а теперь замедлялся. С каждым днем – все медленнее, все тише. Подстраивался под иной ритм. Не человеческий. Не земной. Под пульс Озера. Медленный. Глубокий. Бесконечный. Как шепот великана, заточенного в каменную глыбу. Как шаги по дну, которые никто не слышит, но чувствует телом, всеми клетками без исключения.

И Ная больше не отличала, где заканчивается ее плоть и начинается вода. Где ее душа, а где дух Мертвого озера.

Это не просто холод. Это была субстанция. Живая. Дышащая. Она пульсировала под ребрами, как сердце, не принадлежащее телу. Стекала по позвоночнику тонкими струйками, будто пальцы невидимого существа неспешно, с предельной бережностью, водили по спине – не для того, чтобы напугать, а чтобы напомнить: ты уже не одна. Ты уже не просто человек. Ты – сосуд. Хранитель. Носитель чего-то древнего, что давно ждало своего возвращения.

Иногда Ная чувствовала, что он шевелится внутри, как лед, который не застывает коркой на поверхности воды, а растет. Как будто с каждым днем, с каждым приступом тяги к воде, с каждым взглядом в зеркало, где образ ее в серебряной глубине замирал, чуждый и задумчивый, точно решая, вернуться ли обратно, – он становился заметно плотнее, реальнее. А она – все прозрачнее.

Дыхание Наи даже в теплой комнате висело в воздухе белым паром, как последний вздох перед погружением. Прикосновение ее пальцев оставляло на стекле, на металле, на коже тонкий иней, узорчатый, как руны, вырезанные под водой. А ночью, когда она просыпалась от ощущения, что сердце замедляется, что оно вот-вот застынет, как капля в вечной зиме, то видела, как по груди, по ключицам ползут нитевидные трещины холода – не на коже, нет. Под ней. Словно тело уже не сопротивлялось, а превращалось.

Холод теперь был не врагом, а воскрешением. Тем, что всегда жило в ней. Тем, что теперь просыпалось. Тем, что шептало: «Ты почти здесь…»

Девушке казалось, что она сходит с ума. Не постепенно, как в тех историях, где безумие подкрадывается тихо, лунной тенью по полу – нет. Это было падением. Резким. Без предупреждения. Без дна.

Точно в один момент она переступила черту, которую никто не видел, кроме нее. И теперь стояла по ту сторону реальности – на тонком льду между сном и явью, где все, что происходило с ней, могло быть явным и ненастоящим одновременно.

Она пыталась убедить себя, что это просто сны. Пороговые, яркие, слишком подлинные, чтобы считаться вымыслом. Но ведь сны не оставляют следов. Сны не пахнут болотом. Не рисуют на коже синяки, словно кто-то держал ее под водой. Они не вплетают водоросли в волосы, не замораживают слезы на щеках, не шепчут имена сквозь стены.

И все же – может быть, это только в ней? Может, это ее разум, сломленный десятью годами молчания, наконец рухнул под тяжестью невысказанных слов? Может, это последствия подавленной вины, которую она не имела права чувствовать, но испытывала все равно – глубоко, как шрам под кожей?

Она ловила себя на мысли, что проверяет реальность: нажимает на синяки на запястьях или щипает себя – это вызывает настоящую боль. Смотрит в зеркало – отражение дрожит, но в нем она. И все равно Ная сомневалась.

Потому что в этом мире уже не было места для логики. Здесь не действовали законы физики, а время шло не вперед, а вниз. И если бы она сказала вслух, что краны истекают черной водой, что ее слезы замерзают, что в лужах отражается не она, а Велена, – с пустыми глазами и мокрыми волосами, – кто бы ей поверил?

Мама? Она и так слишком хорошо скрывала правду и много лет повторяла одно и то же заклинание: «Ты ничего не помнишь. Это не твоя вина». Не иначе как, произнеся это вслух, можно стереть не только память, но и саму возможность ее восстановления.

Если Ная скажет – мать испугается. Не потому, что дочь сошла с ума, а именно потому, что не лишилась рассудка. Потому что вспомнила. И тогда хрупкая стена, построенная из молчания и страха, рухнет. И Озеро войдет в дом.

Потому она молчала. Не из страха быть непонятой. А из ужаса оказаться услышанной. Она пугалась вовсе не сумасшествия, а до ужаса боялась, что все происходит на самом деле. Что это не галлюцинации. Не приступы. Не ночные кошмары.

И самое страшное – Ная больше не хотела сопротивляться. Она не сдавалась, просто где-то глубоко внутри, там, где билось не сердце, а ритм Озера, она ждала этого. Ее разум продолжал бороться, а душа открывала дверь.

Вот поэтому она ничего не говорила. Никому не жаловалась. Не просила помощи. Она просто наблюдала. За странной водой, что лилась из крана. За инеем, что рос на окне. За своими собственными пальцами, покрытыми ледяной коркой. И шептала про себя: «Если это безумие – пусть оно завершит начатое. Потому что я устала притворяться… живой. Устала делать вид, что не слышу, не вижу и не знаю».

Ная пришла в себя среди бела дня от внезапного приступа озноба, пробравшего до самого сердца. Она заснула прямо на кресле, потому что уже боялась спать ночью. Холод не вторгался, а снова рождался внутри нее. Он выходил из скорлупы абсолютной глубины ее существа, как древнее яйцо, заложенное в костях еще до рождения. Холод, не измеряемый градусами, а ощущаемый как память, как отзвук того канонического мгновения, когда тьма впервые стала плотью. Ей казалось, что ледяная река проникла в нее, не снаружи, а сквозь поры, сквозь дыхание, сквозь пульс. Она не была в воде, а превращалась в нее.

Стужа не обжигала кожу – она прожигала плоть изнутри. Не пламенем, а его изнанкой: черным, немым, всепожирающим холодом, что не губит, а перерождает. Он вползал по венам, замещая кровь на что-то иное, на ртуть, застывшую в движении, на жидкое стекло, по которому бегут трещины. Нервы оборачивались нитями инея. Каждая вибрация – как звон хрустального шипа. Легкие заполнялись не воздухом, а тяжелой, мутной влагой, словно она вдыхала не кислород, а осадок веков – тину, в которой осели человеческие останки, слабые возгласы, отчаянные крики или забытые имена.

Девушка не проснулась от безжизненного мороза, заставляющего дрожать, а всплыла из него. Как тело, долгое время лежавшее на дне, наконец осознавшее: оно не утонуло, а возвратилось домой. И вода – не могила, не вечное надгробие, не предел бытия, а перевоплощение, песня вселенной, дар существования.

Дремота еще полностью не растворилась, и Ная, в надежде на то, что это состояние скоро пройдет, направилась на кухню, чтобы сделать себе чашечку крепкого кофе. Но, находясь в полусонном состоянии, она медленно опустилась на стул и зевнула. Сидя на своем уютном уголке покоя, девушка вздрогнула от внезапно раздавшихся звуков.

«Кап… Кап… Кап…»

В ужасе она застыла и с открытым ртом смотрела на кран. Из него капала вода – снова темная, густая, с легким блеском, как у масла. И этот запах: болота, гнили, чего-то древнего и мертвого… Капли падали в раковину с едва слышным шлепком, будто маленькие сердца, бьющиеся в последний раз.

– Нет… – испуганно выдохнула она, отодвигая стул. – Только не это…

Но кран продолжал свою песню – медленно, настойчиво, точно считая секунды до следующего пробуждения. Жижа скапливалась, ползла по дну раковины, собираясь в лужицу, из которой поднимался легкий пар – холодный, как дыхание зимы.

Ная встала, пошатываясь. Озноб усилился. Ее кожа приобрела синеватый оттенок, особенно на запястьях и шее, – как у мертвеца. Пальцы стали почти прозрачными, с синими прожилками. Дыхание в теплой комнате отражалось маленькими клубами пара, будто она находилась не в квартире, а в морозном лесу – у самого Мертвого озера.

За эти два месяца она кожей прочувствовала, как проклятие выходит из снов и разрастается вокруг, – только не хотела в это верить. Цветы на подоконнике стремительно вяли на глазах. Петуния, еще вчера буйно цветущая, теперь была покрыта черными пятнами, похожими на гниль. Листья скрючились, словно от мороза, хотя температура в комнате была нормальной. На одном из них она разглядела иней – тонкий, кристаллический, складывающийся в причудливые узоры, напоминающие руны или спирали водоворотов. Она протянула руку, чтобы дотронуться до него, но тотчас отдернула, почувствовав, как ее пальцы вмиг стали еще холоднее, – почти ледяными.

Вода из-под крана убивала цветы мгновенно. Это девушка поняла, когда, случайно плеснув немного влаги в стакан, из которого следом полила растение, заметила, как петуния моментально покрылась черными отметинами и поникла. Казалось, что цветку стало просто невыносимо находиться рядом с этой отравленной жидкостью.

Ная почувствовала, как невидимые мокрые пальцы дотронулись до шеи, – легкое прикосновение, скользящее, как водоросль. Не дыша, она обернулась: никого. Только тень от дерева за окном дрожала на стене, волнообразно двигаясь. Дыхание девушки сбилось; легкие будто наполнились водой – она не могла вдохнуть. Воздух стал густым и липким, как жижа на дне трясины. Голова закружилась. В горле появился странный привкус – горький, металлический, с оттенком гнили. Вкус тины.

Приступ прошел так же внезапно, как и начался, – как и всегда. После него осталась легкая слабость и холод. И тяга вниз – к ногам, к полу, к самой земле. У девушки было ощущение, что к ней привязали невидимый груз, тянущий вглубь. Особенно сильно это чувство возникало рядом с водой: в ванной, на кухне, у любого источника влаги.

Она вошла в ванную, чтобы умыться и снять наконец с себя это неприятное состояние. Воздух здесь был плотнее, почти осязаемый. Зеркало запотело, но не от пара. И по стеклу медленно стекали капли – не воды, а чего-то более вязкого, черного, с серебристым блеском. Она протянула руку, чтобы стереть их, и замерла.

Зеркальное изображение поплыло. Границы размылись, как под водой. Волосы на отражении были мокрыми, слипшимися, словно спутанные озерные кружева. И глаза… Они выглядели пустыми, бездонными, но вместе с тем знакомыми. На нее смотрели глаза Велены.

«Дом… Ждет… Торопись… – проскрипело отражение. – Ждет…»

– Нет… – растерянно прошептала Ная.

Ее голос дрогнул – не от страха, а от признания. Тогда, два месяца назад, она еще могла находить оправдания. Она сказала себе: «Это удар. Травма. Галлюцинация после падения…»

И сама поверила в то, что придумала. Голова стукнулась о край ванны, и мир на мгновение треснул – вот откуда эти образы, этот ледяной шепот, это ощущение, точно кто-то тянет ее вниз, как будто вода уже заполнила легкие. Просто сон не отпустил. Просто память, искаженная болью, вырвалась наружу.

А кошмары… Да, они всегда были сильными – с детства. Но раньше исчезали с первым лучом света, растворялись в шуме чайника, в звуке телефона, в прикосновении живой руки. А теперь – теперь они оставались. Не как воспоминание или след на коже, а как правда.

И сейчас… Сейчас все слишком реально, чтобы быть вымыслом.

Холод, проникающий в кости не снаружи, а изнутри, – точно ее тело помнило, каково это: лежать на дне, где давление сжимает череп, а время течет вспять. Следы на полу – не разводы, не случайные капли, а отпечатки, четкие, словно кто-то прошел босиком по квартире, оставив после себя воду, пахнущую затхлостью и смертью. Водоросли в карманах, в волосах, под ногтями – теплые, пульсирующие, как живые. Зеркало, в котором ее лицо на мгновение сменяется образом сестры, – с мокрыми волосами, с пустыми глазами, с улыбкой, которой Велена никогда не улыбалась при жизни. И голос. Не в голове. Не в ушах. А в крови. Он шептал прямо из вен: «Ты знаешь. Ты всегда знала».

Два месяца назад она еще могла закрыть глаза и сказать: «Мне привиделось». Но сейчас она понимала: «привиделось» – это то, что можно забыть. А это… Это постоянно возвращалось. С каждой каплей. С каждым дыханием. С каждым ударом сердца, все больше похожим на пульс Озера. Это не было безумием. Безумие – это когда теряешь связь с реальностью. А она, напротив, обретала ее.

Ту, что была скрыта за слоями лет, лжи, забвения. Ту, что шла за ней с самого детства – не как тень, а как наследие. И теперь, когда иней растет на ее коже, когда слезы замерзают на щеках, когда отражение в луже смотрит на нее чужими глазами, – она больше не могла обманывать себя. Это не начало, а продолжение.

И самое страшное не в том, что она теряет рассудок, а в том, что начинает понимать все слишком ясно.

Ная отпрянула и спиной ударилась о стену. Она хотела как можно быстрее покинуть ванную, но не могла: какое-то необъяснимое препятствие преграждало дорогу. С невероятным усилием девушке удалось выскочить в комнату. Холод мгновенно крепчал и разрастался все дальше. Она повернула голову и увидела, как на окне снова появился иней, складывающийся в уже знакомые странные водовороты. А вода в стакане на тумбочке за несколько секунд покрылась тонкой корочкой льда.

Ее слезы, вырвавшиеся из глаз, тут же замерзали на щеках. Вся электроника вокруг нее резко выходила из строя: телевизор включался и выключался сам по себе, а затем начал лихорадочно переключать каналы, пока не застыл на белом шуме. Экран телефона мерцал, показывая хаотично меняющиеся цифры. Батарея садилась с неестественной скоростью и тотчас заряжалась до максимального значения.

Ная повернулась к ванной. Лампочка мигала, издавая низкий гул. Кран открылся, и из него потекла мутная желто-зеленая вода. И девушка поняла, что холод и тьма озера создавали вокруг нее поле, подавляющее жизнь и энергию. Надежду.

Она почувствовала, как невидимые мокрые пальцы касаются ее спины, шеи, щеки. Ласково. Намеренно. Приглашающе.

– Перестань… – умоляюще прошептала она, но пальцы не исчезли. Они скользили по коже, оставляя после себя холодные следы, как дорожки от полозьев санок.

«Ждет…» – повторился мрачный шепот в ответ.

Ная посмотрела вниз – и время замерло. Пол под ее босыми ногами был не сухим. Капли. Черные, густые, с запахом болота и чего-то древнего – забытых клятв, вырезанных на дне колодца.

Они не растекались и не смешивались, а складывались в отпечатки ног. Маленькие. Босые. Детские. Точно такие же, как тогда на берегу. Следы появились не от кошмара, что еще не отпускал сознание, а вели в прошлое, – точно по невидимой дорожке, выложенной из тьмы и памяти.

Первый отпечаток – у ее ног, как будто кто-то только что стоял здесь, совсем рядом, так близко, что мог дотронуться. Следующий – впереди. Потом еще один. И еще. Они вели вглубь: к ванной, где кран сам собой сочился черной жидкостью, как рана, не заживающая годами; к зеркалу, где чужие глаза смотрели на нее; к двери, за которой уже не было коридора, а лишь тень, отдающая зловонной застоявшейся водой и сыростью. Но главное – они вели дальше: за пределы квартиры, за стены, за город – к озеру. Не просто к воде, а к Мертвому озеру, что ждало воссоединения.

И тогда она поняла: это не призраки, не галлюцинации и не следы ее разума, разрываемого между сном и явью. Это призыв. Письмо, написанное водой. Путь, вымощенный памятью. И эти отпечатки – не чужие, а ее собственные. Те самые, что она оставила в детстве на влажной земле у берега. Те, по которым мать вела ее прочь, не оглядываясь. Те, что исчезли под слоем лет, под ложью, под молчанием. А теперь они вернулись – как признание, что она не уходила, что никогда не переставала идти, что каждый ее шаг с тех пор был частью этого пути обратно: к воде, к сестре, к тому, кем она была до того, как научилась дышать воздухом.

Ная не отвела взгляд, не отступила. Она просто стояла и смотрела на следы, что вели не к двери, а к другой жизни.

Тяга к земле усилилась. Ее ноги стали тяжелыми, словно к ним привязали камни. Она с трудом подняла их и сделала выпад вперед. Потом еще. И еще – в попытке вырваться из невидимых оков, натянутых между полом и чем-то, что ждало под ним.

Каждый шаг становился отсчетом. Один – за боль. Два – за забвение. Три – за то, что было сказано вслух. Четыре – за то, что спрятано внутри.

Она шла, и холод неотрывно следовал за ней. Ная не испытывала ни гнева, ни страха, ни вины – лишь чувство принадлежности.

Оказавшись в ванной, девушка резко очнулась. Со злостью взглянула на зеркало. Но там снова было ее отражение. Раздраженно выдохнув, она решительно направилась обратно в комнату, чтобы просто лечь и закрыть глаза. Чтобы снова почувствовать себя нормальной. Перестать видеть. Слышать.

Но в зеркале в прихожей что-то дрогнуло. Она медленно подошла к нему. Там отражались они – множество жертв Мертвого озера, или его сынов и дочерей, вернувшихся в лоно черной семьи. Они наперебой шептали ей что-то бессвязное. Ная не могла разобрать ни слова.

Первый появился тихо, как тень подо льдом. Мужчина лет сорока. Рубашка – в клочьях. Глаза – белые, как лунный камень, будто вода вымыла из них цвет. Волосы – длинные, спутанные, точно не росли из головы, а прорастали из нее, как водоросли. Он не смотрел на девушку. Он всплывал из глубины стекла. Из прошлого. Из боли.

Его губы шевельнулись. Ная не услышала голоса. Она ощутила его – в костях, в пульсе, в самом дыхании.

– Я не утонул… – прошелестел мужчина. – Меня вынули из жизни. Я стоял на мосту. Думал о сыне. О том, как он будет расти без отца. А потом услышал… пение. Тихое. Сладкое. Как колыбельную.

«Тишина под водой глубока.

Здесь нет солнца, здесь ночь на века.

Тени спят, обняв илистый слой.

Пробил час – возвращайся домой…»

– И я шагнул. Не из отчаяния. Для облегчения. Озеро приняло меня. Не как жертву. Как возвращенного. Я был его сыном с самого начала. Только забыл об этом, – он исчез, как пузырь, лопнувший подо льдом.

Но на его месте тут же появилась девочка лет двенадцати – в розовом купальнике, который уже был пропитан тиной, как саван; в руке – обломок игрушки, маленькая лодка. Глаза – огромные. Не от страха. От удивления.

– Я не хотела купаться, – прошептала она. – Я просто уронила ее. Лодку. На берегу. Она покачивалась на волнах. А потом… позвала. Я слышала, как она говорит мое имя. И побежала за ней. Ступила в воду. А она сказала: «Ты ведь не оставишь меня одну?» Я ответила: «Нет». И пошла за ней. Вода была такой теплой. Такой… родной. Я не утонула. Я ушла домой.

Ее лицо растаяло в зеркальном стекле, но череда говорящих не закончилась. Следующий – старик в потрепанном пиджаке, с часами на руке, остановившимися на трех часах семнадцати минутах. Его кожа была покрыта черным инеем, как будто он замерз под водой.

– Я жил почти сто лет, – проскрипел он. – А умер только сейчас. Я боялся Озера. Боялся его с детства. Но в восемьдесят три года… я услышал, как оно зовет меня по имени. Не шепот. Не голос. Память. И я пришел, сказал: «Я здесь». Оно ответило: «Ты опоздал… Но мы ждали». Я шагнул и впервые за всю жизнь… вспомнил, кто я. Не старик. Я был тем, кто ходил по дну. Тем, кто не дышит. Тем, кто помнит всех. Я не утонул, а проснулся.

Он тоже исчез. Но зеркало не очистилось. Теперь там была юная девушка в белом платье, с длинными, мокрыми волосами и с лицом Наи.

– Велена… – одними губами произнесла Ная.

Но сестра не шевелилась. Не говорила. Только смотрела. И в этом взгляде не было злобы или боли – лишь узнавание, признание. Словно Ная смотрела на себя. На ту, кем должна была стать.

– Ты видишь их, – тихим шелестом пролилась она. – Значит, ты готова. Они не мертвы. Они дома. Каждый из них – часть памяти Озера. Часть меня. Часть тебя. Они не кричат, не плачут. Они поют. Ты слышишь?

И тогда Ная смогла различить – не просто голоса, а пение. Глубокое. Тягучее, как бег времени, что не заметен для глаза. И оно шло из зеркала. Из крана. Из ее собственной груди.

«Вспомни холод, что в жилы вошел.

Кровный долг красен лишь платежом.

Это зов… Не озноб и не боль.

Это память воды… Нас с тобой…»

«Мы не умерли, – шептали они все разом. – Мы вернулись. Мы – те, кого Озеро не отпустило. Те, кого оно выбрало. Те, кто теперь знает, каково это – быть настоящим. Не человеком, а водой. Не дыханием, а тишиной. Не жизнью, а памятью»

– Ты тоже дочь Мертвого озера, – ласково прошелестела Велена. – С самого начала. Ты просто забыла. Но теперь… ты вспоминаешь.

Зеркало потекло – не треснуло, не разбилось, а растаяло, как лед под весенним солнцем, как граница между мирами. Из него просочилась вода. Черная. Густая. С запахом плесени и ее имени.

Она стекала по стене и собиралась в лужу. И в ней отражались все они. Счастливые. Спокойные. Цельные.

Ная как завороженная, наблюдала за ними, а потом опустилась на колени и протянула руку. Ее пальцы коснулись влаги. И в этот момент она узнала их всех – не по лицам, не по голосам, а по пульсу. По ритму, что бился в их груди, в ее сердце, в озере. Один. Единый. Вечный.

Дверной звонок раздался неожиданно. Резкий. Настойчивый. Как удар по натянутой струне – тонкой, как лед на краю пропасти, звенящей перед самым обрывом. Он ворвался в тишину квартиры, не просто нарушая ее, а раздирая. Каждый «дзынь» отдавался в костях, будто колокол звонил не за дверью, а внутри черепа. Не приглашение. Не сигнал. А вторжение. Словно что-то живое, что до этого терпеливо ждало за порогом, вдруг решило: пора разрушить хрупкую оболочку, за которой Ная пыталась притвориться живой; пора напомнить, что мир за дверью – не ее, что каждый, кто приходит сюда, проходит сквозь.

Ная вздрогнула. Она сидела на полу в гостиной, спиной к стене, где иней не растаял, а наоборот расползся по обоям, образуя узоры, похожие на древние письмена. Ее руки лежали на коленях ладонями вверх – как в молитве или просто ждали, что из них вот-вот потечет вода.

Звонок прозвучал снова. И третий раз. Каждый – все громче, все настойчивее. Без пауз. Без сомнений. Точно пульс. Прилив. Голос, шепчущий:

«Открой. Она ждет».

Девушка медленно поднялась. Тело не слушалось. Казалось, что вены наполнены не кровью, а чем-то тяжелым, густым – как болотная жижа, застывшая в жилах. Холод, живший внутри, отозвался на звук – сжался, как сердце, и тут же растекся по ребрам, предупреждая, что это плохая идея.

Но Ная все равно открыла. На пороге стояла Лика. С живым лицом. С идеальной прической. С сумкой в руке, из которой торчала бутылка вина и упаковка печенья – как будто она пришла не к подруге, а к себе домой.

– Ная! – выдохнула она, и в голосе было столько облегчения, что на мгновение стало стыдно. – Боже, ну наконец-то! Я думала, ты умерла!

Ная не улыбнулась. Она просто смотрела. Так – как смотрят на людей из другого мира: с легким недоумением, с отстраненностью, с чем-то, похожим на жалость.

Лика замерла.

– Ты одна? Или тетя Арина дома? – спросила она, заглядывая за спину Наи.

– Нет. Мама с отцом уехали за покупками. Продукты, химия и так, по мелочи. Как-то разом все закончилось. Даже хлеба нет, – отрешенно пробормотала девушка. – Кофе? Но без молока.

– Не-ет… Черный… – отрицательно помотала головой подруга и поежилась.

При упоминании слова «черный» Ная содрогнулась и умоляюще взглянула на Лику.

– Ты… – та замялась и прищурилась. – Ты вообще спишь?

Ная не ответила. Она отступила вглубь квартиры, оставив дверь открытой. Лика вошла и сразу ощутила не просто прохладу, а живой холод – тот, что дышит.

– У тебя тут… как в морге, – пробормотала она, снимая куртку. – Что, батареи не работают?

Ная пожала плечами.

– Нормально.

Голос у нее был плоский, без эмоций, точно слова не рождались в груди, а выдавливались из-подо льда.

Лика огляделась и заметила следы. По полу – от двери к ванной – тянулись черные, маслянистые разводы. Не грязь. Не вода. А словно что-то ползло.

– Это… что? – спросила она, указывая ногой.

– Протекает, – сказала Ная. – Краны старые.

– У тебя везде протекает? – Лика подошла к кухне и открыла шкаф под мойкой. – А это что?

Из-под раковины сочилась та же черная жидкость. Она стекала по стене, оставляя за собой узоры, напоминающие пальцы. А на полу – маленькая лужа. В ней что-то шевелилось.

– Ты вызывала сантехника?

– Нет.

– Почему?

– Он не придет.

– Как это – не придет?

– Он боится.

Лика удивленно посмотрела на нее.

– Что?

– Все боятся.

– Чего?

Ная промолчала, а потом подошла к окну. На стекле – иней. Не просто наледь. Узор. Спираль. В центре – отпечаток ладони.

– Ты вообще спишь? – снова спросила Лика, но уже тише. – У тебя под глазами – синяки. Как будто ты… не человек.

Ная повернулась к ней.

– Я человек.

– Да? – Лика схватила ее за руку. – Ты ледяная! Как мертвец! Что с тобой происходит?

Ная осторожно выдернула кисть.

– Ничего.

– Ничего?! – Лика оглянулась. – Ты два месяца не выходила из дома! Я звонила тебе каждый день! Ты отвечала только один раз – написала, что «все нормально, просто нет времени». Но какое «нет времени», если ты даже не выходишь за хлебом?!

Ная смотрела в пол.

– Я не хочу.

– Чего не хочешь?

– Всего.

– Ты заболела?

– Нет.

– Тогда скажи мне правду! Я же твоя подруга!

Ная подняла на нее глаза. И в этот момент Лика увидела. Не просто усталость или депрессию. Что-то другое. Глубокое. Темное. То, что смотрело на нее изнутри подруги. Как будто в ее глазах больше не было Наи. Была вода.

– Правда… – прошептала Ная. – …уже не имеет значения.

– Что ты несешь?

– Я не несу. Я вспоминаю.

– Вспоминаешь что?

– Все.

Лика почувствовала, как по спине пробежал холодок. От страха. Она сделала шаг назад.

– Ты… ты не в себе.

– Я в себе, – сказала Ная. – Впервые за всю жизнь.

– Я вызову врача, – покачала головой Лика и полезла в карман за телефоном, но Ная остановила ее.

– Не надо.

– Ты нуждаешься в помощи!

– Я уже получила помощь, – сказала Ная. – От нее.

– От кого?

– От Велены.

Имя повисло в воздухе. Тяжелое. Опасное. Лика знала, кто это такая. Однажды Ная рассказала, что ее сестра утонула, и теперь в ее семье не говорят о ней, чтобы не ворошить прошлое. Боль. Она почувствовала, как дрожит пол. Как меркнет свет. Как из крана в ванной – тихо, но отчетливо раздается: «Кап… Кап… Кап…»

– Уходи, – серьезно сказала Ная, осознавая, что сейчас с подругой разговаривала не она, а сестра. И это может быть опасно уже не только для нее самой, а для других. Для Лики.

– Что?

– Уходи.

– Но…

– Уходи, пока ты еще живая. Пока вода не запомнила тебя.

Лика замерла.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не должна здесь быть.

– Почему?

– Потому что оно не любит чужих. Оно делает их своими.

– Что – «оно»?

– Озеро.

– Ты с ума сошла, – прошептала Лика, отступая к двери.

Ная не двигалась. Она стояла, как статуя. Ее дыхание – белый пар. Ее кожа – синюшная, как у утопленника. Ее глаза – зеленые, как болотная топь.

Девушка понимала, что превращалась в Велену наяву. Она умоляюще взглянула на подругу, но не могла произнести то, что хотела. Слова застывали в горле. Мертвое озеро уже присвоило Лику и теперь не отпустит ее.

– Я не сошла, – сказала она, и из глаз покатились слезы, но лицо было все таким же отрешенным. – Я вернулась.

Лика ошарашенно смотрела на Наю, не узнавая ее. Она вдруг схватила куртку.

– Я приду с кем-нибудь! С отцом! С полицией!

– Они не помогут, – сказала Ная. – Они не поймут.

– Почему?

– Потому что правду слышит только тот, кто ее помнит. И ты вспомнишь.

Лика выскочила за дверь, захлопнув ее. Стала спускаться по лестнице, но на площадке между этажами остановилась, расширив глаза от ужаса. На стекле – тонком, мутном – что-то двигалось. Она осторожно приблизилась и увидела, как отражение Наи с мокрыми волосами, с пустыми глазами и с улыбкой, полной тины, смотрело прямо на нее. И она шевелила губами. Без звука. Но Лика прочитала:

«Следующая – ты!»

Она вскрикнула и побежала. Без оглядки. По лестнице. По улице. К своему дому.

А Ная тихо плакала, привалившись спиной к стене в прихожей напротив зеркала. И из тьмы за зеркальной гладью раздался шепот – сотни голосов, тянущихся из глубины:

«Она вернется. Все возвращаются. Она вспомнит».

Глава 3

Квартира дышала не воздухом, а холодом. Он струился изнутри – не из батарей, не из окон, а из самой плоти стен, из швов между плитками, из сердца пола, где под линолеумом бился ледяной пульс. Воздух был густым, как тина, и пах гниющими корнями, мокрой древесиной, чем-то древним и запретным – словно сама смерть переступила порог и оставила на ковре следы, которые никто не видел, но все чувствовали.

Ная сидела в углу гостиной. На полу. Спиной прижалась к стене, колени подтянула к подбородку, обхватив их руками, будто пыталась удержать себя внутри. Ее кожа имела голубой оттенок, как у тех, кого вытаскивают из глубины на третий день. Губы – бледные, треснувшие. Дыхание – белесая дымка, что не рассеивалась, а висела в воздухе, как призрак от потухшего костра.

Иней расползался по стене и полу – от ее пальцев, от пяток, от шеи, от груди, где билось сердце, слишком медленное, отсчитывающее не секунды, а приливы. Не беспорядочно. Не случайно. Узорчато. Точно невидимый резчик выписывал на обоях древние символы – язык холода, воды и имен, вычеркнутых из памяти. Спирали, закручивающиеся внутрь, как водовороты, зовущие в глубину. Линии, пересекающиеся под немыслимыми углами, как руны, вырезанные подо льдом. Геометрия не человека, а чего-то, что помнило дно и тьму. Помнило, как звучит голос под толщей. А в центре каждого узора – отпечаток ладошки, оставленный ею когда-то на берегу озера, когда она упала на колени и безмолвно смотрела на водную гладь, скрывшую Велену навсегда.

Переплетения были не нарисованы, а проступали как кровь сквозь ткань, как воспоминания, которые отказываются исчезнуть. И если прикоснуться к ним – даже взглядом – иней на миг пульсировал. Будто кто-то с той стороны приложил ладонь к стене, пытаясь прорваться. Или, наоборот, звал ее внутрь.

На тумбочке – все тот же стакан воды. Он уже не просто покрылся коркой, а промерз целиком. И внутри льда, в самой сердцевине, трепетали темные нити – как жилы, как корни, как водоросли, живущие в вечной зиме.

В ванной у двери – следы. Черные, маслянистые, точно кто-то прошел босиком по полу, оставив за собой воду из другого мира. Или действительно был здесь. Наяву.

Неожиданно ключ повернулся в замке и дверь открылась. Арина и Дамир вошли, нагруженные пакетами – с продуктами, лекарствами, травами, которые, по словам соседки, «успокаивают нервы». И первое, что они почувствовали, – холод. Физический. Глубокий. Похожий на тот, что охватывает, когда открывают дверь в погреб, где лежит не картошка, а тело.

– Боже мой… – выдохнула мать Наи, стягивая с себя плащ. – Что это?

Она не успела поставить пакет на пол, потому что руки дрогнули. Банка с соленьями выскользнула и разбилась. Рассольная жидкость растеклась на полу и тут же замерзла. Не просто остыла, а покрылась инеем за секунду. Мелкие кристаллы побежали по линолеуму, как живые.

– Ная! – Арина бросилась к дочери.

Та не пошевелилась. Сидела, как впечатанная в угол стены, где тело уже не принадлежало ей – застывшее в позе, продиктованной не мышцами, а чем-то древним, вековым, таинственным. Глаза были широко открыты, как у тех, кто смотрит не на стену, а сквозь нее – не в настоящий момент, а в тот, что уже был или еще будет. В них не чувствовалось страха или боли. Только память. Глубокая. Темная, как дно озера, куда свет не попадал десятилетиями. Веками. Никогда. Где песок хранил следы тех, кто вошел в воду и не вернулся.

Арина схватила ее за плечи – резко, по-матерински, с отчаянием, с надеждой разбудить, растормошить, вернуть.

– Что с тобой? Что случилось?

И сразу отдернула руку. Ее обожгло… холодом. Не поверхностным, а живым, растущим внутри дочери.

– Холодная… Как лед… – прошептала она, глядя на свои пальцы, покрытые крохотным инеем, будто она коснулась не живой плоти, а статуи, выточенной изо льда.

Слова матери повисли в воздухе, как диагноз, как признание очевидного. И Ная медленно повернула голову в ее сторону. Движение было неестественным – шея словно скрипела под тяжестью воды, когда каждый сантиметр дается с усилием.

Когда ее взгляд наконец остановился на матери, Арина почувствовала, как что-то в груди ломается. Потому что это были не ее глаза. Это глаза той, кого она десять лет боялась назвать вслух. Мокрые. Глубокие. С бездонной пустотой и ожиданием. Это не дочь смотрела на мать, а Мертвое озеро – на того, кто пытался его забыть, кто стремился убежать от правды.

– Лика приходила, – сказала Ная. – И ушла…

Голос был плоским, невыразительным, безучастным. Не просто холодным – безжизненным, как отголосок, прибитый к берегу волной. Вроде и не человек говорил, а вода, медленно выдавливаемая из-подо льда, где она застыла на долгие годы, впитав в себя тишину могилы, шелест тины и стоны тех, кто не успел закричать. Каждое слово вылетало не из горла, а из глубины, где не было воздуха, только давление воды и память о том, что когда-то это тело дышало. Это был не ответ, а признание того, что голос, который звучал, больше не являлся Наиным. Он принадлежал Озеру. А оно не спрашивает, а утверждает и не терпит сомнений. И не прощает забвения.

– И что? – Арина попыталась улыбнуться, чтобы не показать дочери, как напугана. – Что такого? Подруга ушла. Это нормально.

– Она не просто ушла, – Ная закрыла глаза и обреченно выдохнула. – Ее запомнили. Озеро присвоило ее.

– О чем ты говоришь?

– Оно видело ее, слышало ее сердце и знает ее имя.

– Оно далеко! – закричала мать в сердцах. – Оно не достанет ее. Не достанет тебя! Нужно просто найти врача!

Дамир стоял в дверном проеме, вцепившись в косяк так, что суставы побелели. Он не кричал. Не бежал. Даже не шелохнулся. Он просто смотрел. Его глаза, обычно теплые и насмешливые, теперь были пусты, как проруби в январе. Они скользили по деталям, будто пытаясь найти хоть что-то нормальное, за что можно ухватиться.

Его взгляд блуждал по инею на стене, сползающему вниз, как паутина чудовища, по черным следам у ванной, по отпечаткам босых ног. По стакану, где вода заледенела не ровным слоем, а сосульками, торчащими внутрь. А в середине – что-то темное, ритмично пульсирующее, как сердце нечисти.

В груди у него все рвалось на части. Ная. Его девочка. Его солнце. Сидела, сгорбившись, в углу стены, обхватив колени ледяными пальцами. Ее кожа отливала синевой, как у мертвого тела, вытащенного из проруби. Глаза – пустые, бездонные, чужие. Он видел, как ее губы шевелятся без звука: «Лика… Лика…»

В этот момент он понял – не просто «что-то не так». Озеро забирает ее. И сжал зубы так, что щелкнула челюсть. В висках стучало: «Спаси ее. Сделай что-нибудь. Кричи. Тряси. Веди к врачам. Беги!» Но ноги не слушались. Потому что где-то в глубине души, под всеми этими мыслями, он знал правду. Врачи не помогут. Бежать некуда. Это уже случилось. И самое страшное – он не мог потерять свою дочь. Не так. Не снова.

Боль от утраты Велены никуда не исчезла. Но она притупилась с годами. Он научился жить с этим, стараясь не думать о том, как Ная все больше напоминает свою сестру. Как становится ей. И так он словно растил обеих, радуясь каждому дню, проведенному вместе.

А теперь он видит, как Проклятое озеро присваивает самое дорогое, что у него осталось. И он не в силах помочь дочери.

Это терзало душу отца, заставляло плакать и безмолвно выть, раздирая сердце в клочья.

– Мама, – Ная открыла глаза. – Я не больна.

– Ты ледяная! Ты не дышишь нормально! У тебя синяки по всему телу!

– Это не синяки. Это тень.

– Что?

– Я не принадлежу этому миру. Никогда не принадлежала. Я была отдана.

– Не говори так! Никому мы тебя не отдадим! Просто нужно найти помощь.

– Ты сделала только хуже. Оно не простит. И не отпустит.

Арина отшатнулась, как от пощечины.

– Что я сделала не так?

– Ты стерла мою память. Ты много раз повторяла мне: «Ты ничего не видела». И вырвала правду из меня, как корень. Но она растет снова. Через воду. Через холод. Через сны.

– Я спасала тебя! – воскликнула мать. – Я не хотела, чтобы ты стала ей!

– Но я стала, – Ная поднялась. – Я – это Велена. Не полностью, но почти.

– Нет! – Арина схватила ее за руки. – Ты Ная! Ты моя дочь!

– А Велена – кто?

Арина замолчала. Глаза наполнились слезами, но не от горя, а от страха.

– Я не могу… – прошептала она. – Я не могу говорить об этом.

– Почему?

– Потому что, если я скажу ее имя… оно услышит.

– Озеро всегда слышит. И ждет… – тихо сказала Ная. – Я должна вернуться в Гнилово.

– Нет! – Арина схватила ее за плечи. – Ты не уйдешь! Только не туда! Я не позволю!

– Ты не можешь остановить то, что уже началось, – Ная смотрела на нее. – Ты не можешь стереть память воды.

– Я не могу потерять и тебя… – прошептала Арина, обливаясь слезами. Дамир подошел и ласково положил руку ей на плечо.

– Я тоже не отпускаю, – строго взглянул он на дочь, а потом повернулся к жене. – Но закрыв здесь, мы не сумеем ее спасти. Проклятие ждало своего часа, и расстояние ему не помешало. Надо придумать что-то другое.

– Озеро не просто водоем. Оно живое. И все равно добьется своего, – Ная медленно опустила глаза, и в уголке губ дрогнула улыбка – не радость, не безумие, а грусть, исконная, как сама вода, как неслышный зов омута. – Посмотрите на меня. Я уже не человек, а оболочка. Пустая. Холодная. Место, где раньше жила девочка, а теперь… теперь течет что-то другое. То, что помнит дно. Помнило всегда.

Ная думала, что сможет бороться. Что хватит силы воли, таблеток, городского шума, чтобы заглушить этот голос. Она надеялась, что забвение – это спасение. Но это ложь. А правда… правда текла сейчас по венам.

Каждый день она вспоминала все больше. Каждую ночь видела Велену – не как сестру, а как отражение. Как себя, которую потеряла. Она вспоминала, как холод не обжигал, а ласкал. Как вода не давила, а принимала. Как шаг в озеро был не концом, а началом. И теперь она знала: бороться – значит медлить. А медлить – значит обрекать других.

Лика… она уже слышала зов. Ная видела, как дрожит пол под ней. Как мутнеет воздух. Она лишь цеплялась за веру в то, что подруга не знает о Гнилово и не придет к Мертвому озеру. Но оно вездесуще, а значит, любая вода, где бы она ни была, опасна для Лики.

Вдруг Арина опомнилась от рыданий и побежала в спальню. Там, за ворохом белья, она раскопала кристалл – тот самый, что из своего очага дала ей Ангелия. Вот только не смогла она его взять в руки. Как только пальцы ее приблизились, он опалил женщину холодом. Ужалил, как смертоносная змея, вонзающая зубы в плоть.

Она с ужасом смотрела на кристалл, обрамленный тряпицей, и не верила свои глазам. Его покрывал не просто иней, а неровная корка льда с острыми углами.

Растерянно разглядывая руку, где по фалангам пальцев проходила длинная кровавая царапина, Арина медленно встала и поплелась в гостиную. Устремила взгляд на мужа, обреченно вздохнула и, мучительно прикрыв глаза, пробормотала:

– Кристалл… Заледенел.

Дамир встрепенулся и испуганно посмотрел на дочь.

– Я должна вернуться в Гнилово, – равнодушно прошептала Ная. Из ее губ вырвалось облачко пара – как душа, покинувшая тело на мгновение. – Не потому что боюсь, а потому что понимаю. Там – не могила, а дом. Об этом мне говорила Велена и… другие. И я иду туда, не чтобы исчезнуть, а чтобы вернуться.

***

Три дня. Семьдесят два часа, наполненных не воздухом, а густым, леденящим молчанием, что стелилось по квартире тяжелее инея на стенах, плотнее слоя ила на дне озера. Время не шло – оно замерзало. Каждая секунда оседала на коже Наи кристаллами холода, как слезы, которые она больше не могла пролить.

После той ночи – когда зеркало перестало быть границей, когда вода из крана забурлила голосами, когда ее отражение улыбнулось Велениной улыбкой – слова стали бессильны. Не просто ненужными. А опасными. Как будто одно неверное звучание, один выдох – и реальность треснет по шву, как стекло в ванной, и из щели потечет черная вода, полная имен, которых не должно быть.

Но Ная пыталась. С первыми лучами солнца она неуклонно подходила к родителям, с синевой на губах и дыханием, висящим белесым призраком в теплой комнате. Они сидели за кухонным столом, как приговоренные у края пропасти. Обхватив чашки с остывшим чаем – не для тепла, а как якоря спасения. Как последнюю связь с тем, что еще можно назвать жизнью.

Мать Наи смотрела сквозь нее. Туда, где стояла Велена, где была правда, где озеро разливало свои чернильные воды. Казалось, вся сдержанность отца ушла в руку, сжимающую чашку. Пальцы его впились в фарфор с такой силой, что костяшки превратились в острые белые скалы. Он улыбался той же фальшивой, тренированной улыбкой, что и в день ее восемнадцатилетия. Только теперь в ней не было страха. Было признание. Он знал. Он всегда знал, что это не болезнь, не срыв и не подростковая мелодрама. Это – возвращение.

«Мама, папа… – голос Наи звучал чужим, глухим, как эхо, доносящееся из затопленного склепа. – Надо ехать в Гнилово. Оно не отпустит. Оно заберет Лику, потом других… Пока я не вернусь туда, где все началось. Где можно… договориться. Или закончить. Я должна попробовать».

Арина вздрагивала, отводя глаза. Ее пальцы застывали на чашке, почти просвечивались.

«Договориться? С Озером? Ная, ты слышишь себя? Это… это болезнь! Шок! Мы найдем врачей, хороших врачей…»

Она говорила быстро, отчаянно, словно заклинание, которым пыталась убедить саму себя, стереть ужас с обоев, с оконного стекла, с замерзшего стакана на тумбочке.

Дамир молчал. Его взгляд был устремлен в окно, где на стекле, несмотря на отопление, уже нарастал новый узорчатый иней – спираль с оттиском прикосновения чьей-то руки. Он не смотрел на дочь. Невыносимой мукой было наблюдать, как его малышка превращается в тень мертвеца, у которого вместо румянца – синева неотвратимости. В его глазах металась не просто боль, а тяжелая, каменная решимость не видеть, не знать. И что-то еще. Глубокая, застарелая ярость, направленная в никуда.

«Пап? – Ная повернулась к нему, взглянув не с детской мольбой, а с пониманием обреченности. – Ты же чувствуешь? Ты знаешь, что врачи здесь бессильны».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.