Лиса Хейл
Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных

Пролог: Дар и Ноша

Тишина после битвы – самая громкая. Я стояла на пепелище, где ещё час назад цвело королевство. Воздух дрожал от предсмертных стонов, а земля впитывала кровь, словно жаждущий губами губку. Я не сражалась. Я лишь наблюдала. И забирала. Каждую душу, каждую жизнь, оборванную мечом моего нового владыки. Война – это всего лишь ускоренный урожай, а я – его жнец.

Они называли это «заслугой». За то, что я без колебаний, без капли той слабости, что люди зовут «милосердием», выполнила приказ. Я была идеальным инструментом. И инструменты, что служат хорошо, получают повышение.

– Ты доказала свою преданность, – его голос был скрипом врат вечности. – Наблюдать издалека – удел учеников. Пришло время узнать ту плоть, что ты пожинаешь. Познать её изнутри. Прочувствовать каждую трещину на этой чаше, которую ты опустошаешь.Мне явился он. Тот, чьё имя нельзя произносить, чья суть – конец всех вещей. Не в громе и молниях, а в звенящей, леденящей пустоте. Моей наградой стала не просто сила. Моей наградой стало понимание. Мне даровали вечность, чтобы изучить объект.

Тысячу лет я странствовала по миру, незримым эфиром вселяясь в их скоротечные жизни на закате их дней. Я была последним вздохом старика, умершего в своей постели. Была отчаянием юноши, заколотого в тёмной аллее. Была тихим угасанием младенца, который так и не узнал вкуса материнского молока. Я видела всё. И всё это лишь укрепило мою уверенность: они были ошибкой, мимолётным всплеском боли в бесстрастной симфонии мироздания. Шумом.

Пока я не вошла в неё.

Это должно было быть просто ещё одной главой в моей бесконечной летописи конца. Одиннадцатилетняя девочка. По их меркам – ребёнок. Она сидела на кровати в комнате, заваленной игрушками и нотными тетрадями. От неё не пахло страхом. От неё не пахло болезнью или отчаянием. От неё исходило лишь… ожидание. И непрожитая, оглушительная тишина.

Я коснулась её души, готовясь аккуратно извлечь её, как драгоценность из хрупкой оправы.

И тогда она посмотрела на меня.

Не физическими глазами. Чем-то глубже. Взгляд шёл из самой её сути, и в нём не было страха. Было знание. И усталость. Такая древняя усталость, что моя собственная вечность перед ней померкла.

«Ты пришла, – прозвучало внутри, не голосом, а чувством, чистым и ясным, как камертон. – Я тебя ждала».

Это было невозможно.

«Они слышат только ноты, – „думала“ она мне. — Отец – гаммы. Мать – аплодисменты. Учителя – ритм. Они не слышат музыки внутри. Она слишком громкая. Она разрывает меня изнутри. Я устала».

Она видела меня. Не тень, не символ, а меня. Сущность, для которой имена собственные давно утратили смысл.

«Возьми. Это тело. Оно знает все ноты, но не слышало тишины. А ты… ты тишина. С тобой спокойно. Мне давно не было так спокойно. Или… Никогда не было… Сделай с ним что хочешь. Я ухожу. Спасибо».

И прежде чем я успела среагировать, её душа – яркая, ослепительная искра – не была сорвана моей рукой. Она просто… погасла. Самостоятельно. Добровольно. Оставив после себя идеальную, пустую оболочку. И меня – заточённую внутри.

– Лира, солнышко! Скоро репетиция, ты готова? – её голос был колокольчиком, не знающим о трещине внутри.Дверь в комнату открылась. Вошла женщина с сияющими глазами. Я посмотрела на её лицо, на её любовь, адресованную мне-не-мне. Я попыталась отступить, выйти из сосуда, как делала это тысячу раз.

Но не смогла. Дверь захлопнулась. Девочка, которую звали Лира, была мертва. Её тело, её жизнь, её мир – теперь моя тюрьма. Моя лаборатория. Мой нелепый, жалкий маскарад.

Я рванулась к её границам, в ярости бьющей током, разрывая изнутри эту хрупкую оболочку. Моя суть, способная гасить галактики, с силой обрушилась на клетку из плоти и костей. Но стены не рухнули. Они лишь болезненно сжались, заставив сердце бешено заколотиться, а в глазах помутиться от нахлынувшей физиологии. Я была поймана. Скована. Унижена. Вечность, сжатая в комок нервов и сухожилий. Гнев был слепящим и абсолютным, яростный рёв в тишине собственного бессилия.

Всадник Апокалипсиса застрял в теле одиннадцатилетней девочки-вундеркинда. И моя вечная тишина впервые оглушительно звенела от звука одного-единственного вопроса:

«Что теперь?»

Глава 1. Симфония в миноре с диссонансом

Днём её звали Лира. Это имя, доставшееся в наследство от той девочки, что сбежала, стало её маскировкой, её униформой для мира людей.

Двадцать шесть лет. Целая жизнь, прожитая в теле, которое всё ещё иногда чувствовалось чужим, как слишком тесное, но красивое платье. Окончено музыкальное училище – не из-за страсти, а потому что тело помнило движения, а голосовые связки сами выводили нужные ноты. Институт так и остался мечтой, похороненной под грузом родительских вздохов о деньгах. Потом был брак, такой же стремительный, как и его крах. Война. Бегство с сыном на руках, с единственной мыслью: «Выжить. Спрятать его».

Именно тогда она поняла свою новую «услугу». Ночью, когда сын засыпал, надышавшись грудным молоком со снотворной примесью её силы, она могла уйти. Оставляя тело в кровати, истощённое, но живое, её истинная сущность отправлялась на работу. Она стала идеальным солдатом на той войне: невидимым, неуязвимым курьером, разведчиком, а иногда и призраком, наводящим ужас на вражеские дозоры. Она делала это ради него. Ради шанса, что её ребёнок не узнает настоящего ада.

Потом – новая страна. Новый брак. С Марком. Добрый, простой мужчина, который видел в ней красивую, уставшую женщину с ребёнком и дал им крышу над головой. Она не любила его. Она была ему благодарна. А для Всадника благодарность – уже почти непозволительная эмоция.

И вот – работа. Частная музыкальная школа «Камертон», только что открывшаяся. Её уголок нормальности.

– Лира, вы где? Концерт через пятнадцать минут! Ваши «птенчики» уже сбились в стайку у сцены, волнуются! – голос директрисы, Марины Францевны, пронзил коридор, как фальшивая нота.

– Я здесь, уже иду! – её собственный голос был мягким, тёплым, идеально откалиброванным под молодого педагога.

Она поправила простенькое платье-футляр, потрогала пучок на затылке – ни одной выбившейся прядки. Маскировка должна быть безупречной. В зеркале в учительской на нее смотрелась женщина с усталыми, но спокойными глазами. Никто бы не подумал, что несколько часов назад эти же глаза, ставшие бездонно-чёрными, видели, как гаснет жизнь в солдате, забытом на нейтральной полосе. Она забрала его, потому что его страдания нарушали тишину её ночи. Это было нарушением. Он должен был мучиться до рассвета.

За это утро чёрные прожилки на её шее, обычно похожие на треснувший фарфор, стали темнее и отползли чуть выше, к линии челюсти. Она прикрыла их высоким воротником блузки под пиджаком. Проклятие непослушания. Если они сольются в единую паутину и покроют её с головы до ног… Она не знала, что будет. Полное уничтожение? Или окончательное превращение в того монстра, роль которого она должна играть? Мысль была странно спокойной.

Концертный зал школы был полон. Папы с видеокамерами, мамы с букетами, взволнованные дети. Воздух пах духами, детским потом и надеждой. Лира вышла на сцену, собрав своих учеников – шестерых подростков, готовых вот-вото распасться от нервного напряжения.

– Все глубоко вдохнули? – её голос зазвучал тихо, но так, что его услышали все. – Помните, вы поёте не для них. Вы поёте для музыки. Она вас ждёт. Просто дайте ей выйти.

Она села за рояль. Её пальцы сами легли на клавиши. Тело помнило всё. Мышечная память Лиры, той первой Лиры, была безупречным инструментом. Она взяла первый аккорд.

И полилась музыка. Чистая, немного наивная, студенческая. Она аккомпанировала, кивая ученикам, улыбаясь им только глазами. Она ловила каждую фальшивую ноту, каждое дрожание голоса – но не как критик, а как настройщик, ловко ведущий их к гармонии. В эти моменты она почти понимала ту девочку, что подарила ей это тело. В музыке был порядок. Логика. Математика звука. В этом не было хаоса человеческих чувств.

Её взгляд скользнул по залу. Упитанные, довольные лица. Они не знали, что такое настоящий голод, настоящий страх. Они играли в жизнь, как её ученики играли в музыку.

А потом она увидела его.

Он сидел в последнем ряду, почти в тени. Мужчина. Он не был похож на других родителей. В его позе не было расслабленности, в глазах – умиления. Он смотрел внимательно. Не на детей, а на неё. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Как будто он читал не ноты с листа, а саму партитуру её души.

Лира не дрогнула. Палец не сорвался с клавиши. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Кто он? Случайный зритель? Нет. В его взгляде была концентрация хищника.

Концерт завершился под гром аплодисментов. Дети сияли, раскланивались. Лира встала, улыбнулась, подыграла роли. Всё это – на автомате. Её настоящее внимание было приковано к тому человеку. Он не аплодировал. Он просто смотрел. А потом медленно поднялся и вышел, растворившись в толпе.

Тревога была слабой, как далёкий диссонанс. Но она её услышала.

Вечер. Сын, уже трёхлетний, засыпал у неё на руках, зарывшись носом в её шею. Она пела ему колыбельную. Ту самую, что пела та, первая Лира. Голос был тем же, но в нём не было её отчаяния. Была только тягучая, бесконечная усталость.

Марк уже храпел в спальне. Она уложила сына, закрыла дверь в детскую и наконец осталась одна на кухне, в тишине.

Она подошла к окну, глядя на ночной город, на его оранжевые огни. Пора. Ночной дозор.

Она не стала ложиться. Она просто закрыла глаза и… отпустила.

Маскировка рухнула. Платье-футляр сменилось кожей чёрного, как сама ночь, карсета и леггинсов. Кроссовки – на ботфорты с каблуком, который мог бы служить оружием. Из её спины, с едва слышным шелестом острейших лезвий, раскрылись огромные крылья. Они отбрасывали на стены кухни страшные, величественные тени. Ровные волосы рассыпались по плечам смоляным водопадом.

Она подошла к зеркалу на кухонном фартуке. Её отражение было отрицанием всего, чем она была днём. Бледная кожа. Глаза – бездонные колодцы тьмы. И чёрные, как смоль, прожилки, ползущие по шее и щеке, словно ядовитые корни. Напоминание о её грехах. О тех, кого она спасла, и о тех, кого убила без приказа.

Она провела пальцем по самой крупной жиле на шее. Она была холодной и мёртвой.

Кто был тот мужчина? Шпион? Или что-то ещё?

Неважно. Ночь всё расставит по местам. Она оттолкнулась от пола, и её силуэт растворился в темноте за окном, став частью ночи, которую она была обязана охранять.

Её двойная жизнь продолжалась. Но в её безупречную симфонию смерти кто-то начал настойчиво вбивать новую, тревожную ноту.

Глава 2. Жнец на ниве страдания

Расстояние не имело значения. Для существа, которое могло слиться с тенями и мчаться быстрее мысли, триста километров до линии фронта были просто неприятной необходимостью. Особенно когда знаешь, что тебя ждёт.

Она летела над спящими городами и деревнями, чёрный плащ развевался

позади нее, как траурное знамя. Её крылья не хлопали – они рассекали воздух с тихим, зловещим шелестом, словно тысяча обоюдоострых лезвий. Внизу мелькали огни машин, окна домов – крошечные, наивные свечки жизни, которые кто-то другой однажды задует.

Воздух сменился. Запах спящей земли и выхлопных газов сменился едкой, знакомой смесью гари, пыли и смерти. Грохот артиллерии, ещё не слышный ушами, уже отдавался вибрацией в её костях. Она чувствовала это место, как хирург чувствует гнойник.

Вот он – край человеческого безумия. Пограничье.

Она приземлилась на руины многоэтажки, что когда-то была чьим-то домом. Стояла на краю обрыва, вглядываясь в темноту, разорванную вспышками взрывов и трассирующими очередями. Для обычного человека это был бы адский пейзаж, какофония ужаса. Для неё это была… работа. Беспорядочная, грязная, созданная бездарным дирижёром.

Её рядовые жнецы – тени, бледные и безликие – уже трудились. Они скользили между развалинами, наклонялись над искалеченными телами, забирая души с безразличной эффективностью падальщиков. Их было много. Слишком много. Война всегда давала сверхурочные.

Но её работа была другой. Она была Старшим Жнецом. Её цель – те, кого пропустили. Те, кто застрял в агонии, чьи страдания нарушали «естественный» ход вещей. Или те, чья смерть требовала особого, персонального внимания.

Она спрыгнула вниз, её ботфорты бесшумно ступили на землю, смешанную с кирпичной крошкой и осколками. Плащ скрывал её форму, делая её похожей на саму Тень.

Первый. Молодой солдат, зажатый в подвале обрушившегося дома. Его ноги были раздроблены бетонной плитой. Он был в сознании. Он тихо плакал, звал маму. Его боль была густой, липкой, как физическая субстанция. Она подошла, и он увидел её. Его глаза расширились не от страха перед смертью – он уже прощался с жизнью. Он испугался её. Той абсолютной, безжизненной тьмы в её взгляде. Она не стала тянуть. Левая рука метнулась вперёд – и тонкий кинжал из наруча тихо вошёл ему в сердце. Вздох облегчения. Тишина. Она забрала душу, тёплую и испуганную, и отпустила её в небытие.

Второй. Командир, засевший в блиндаже. Он был ранен в живот, истекал кровью, но цеплялся за жизнь с яростью раненого зверя. Он кричал в рацию, требуя подмоги, которая уже никогда не придёт. Его страсть, его гнев – это был диссонанс. Он мешал. Она вошла, появившись из темноты. Он попытался схватиться за автомат. Два выстрела подряд. Глухих, приглушённых. Пули из её пистолетов нашли цель. Война получила ещё одну душу. Быстро, эффективно, без лишнего шума.

Она двигалась дальше. Разрушенный госпиталь. Она шла по коридорам, среди стонов и запаха антисептика и разложения. Её жнецы работали тут конвейером. Она лишь наблюдала, исправляя «ошибки». Старуха-санитарка, умирающая от потери крови, но всё ещё пытающаяся дотянуться до кружки с водой для молодого солдата, который уже был мёртв. Её самоотверженность в этот миг была таким же нарушением порядка, как и ярость командира. Лира положила ладонь на её лоб. Холод смерти принёс утешение. Старуха затихла.

Так продолжалось часами. Выстрелы, вздохи, последние взгляды. Она была механизмом, скальпелем, вырезающим гнойник боли. Но с каждым актом «милосердия» чёрные прожилки на её шее пульсирующий холодным огнем. Она нарушала правила. Она решала, кому страдать больше не нужно. Она играла в Бога.

Когда предрассветная мгла начала разбавлять тьму, она закончила. Война на этом участке затихла, исчерпав себя на сегодня. Она взмыла в небо, оставляя

за полем молчания, которое она помогла создать. Обратный путь казался длиннее. Тяжелый. От нее исходил запах смерти, хотя ничто физическое не могло запятнать ее истинный облик. Она чувствовала тяжесть душ, которые забрала, холодную тяжесть в груди.

Она уже почти была дома. Пролетала над спальным районом своего города, готовясь раствориться и вернуться в своё тело, в тёплую постель, пахнущую Марком и детским кремом.

И тут она увидела его.

Тот самый мужчина. Он стоял в сквере, всего в паре кварталов от её дома. Неподвижный, как статуя. Он смотрел не на её окно. Он смотрел вверх. Прямо на неё. На её истинную, невидимую для смертных глаз форму, парящую в небе.

Ледяная игла пронзила её. Это было невозможно. Никто не мог её видеть.

Она замерла в воздухе, её чёрные крылья застыли. Он не отводил взгляда. Его лицо было скрыто тенями, но в его позе читалась не просто внимательность, а… наблюдение. Как учёный, изучающий редкое явление.

Первым порывом было спуститься. Использовать кинжалы и пистолеты, чтобы выяснить, кто он и что ему нужно. Угроза её маскараду, её сыну, должна быть устранена.

Но истощение брало своё. Тело в квартире уже было на пределе, требуя возвращения. Чёрные прожилки на лице ныли ледяной болью, напоминая о сегодняшних «нарушениях».

Нет. Не сейчас. Не в таком состоянии.

С последним взглядом в его сторону – взглядом, полным холодной угрозы, – она рванула вперёд, проскользнула в приоткрытую форточку своей спальни и влилась обратно в своё спящее человеческое тело.

Она вздрогнула и села на кровати, обливаясь холодным потом. Сердце билось чаще, чем после ночной вылазки. Рядом похрапывал Марк.

Она была Всадником Смерти. Она была самой тьмой. Но почему-то сейчас, в своей безопасной, тёплой комнате, ей было страшно.

Глава 3. Обольщение и немедленная расправа

Будильник прозвенел ровно в шесть. Не пронзительным, навязчивым звонком, а мягкой, мелодичной вибрацией. Человеческие уши её бы не услышали, но тело – откликнулось. Лира открыла глаза, и первое, что она ощутила, – это тягучее, сладковато-тошнотворное дыхание Марка, спящего рядом. Запах несвежей слюны, остатков ужина и простого человеческого сна.

Она задержала дыхание, отодвинулась и бесшумно встала с кровати. Ритуал начался.

Кофе. Горький, чёрный, как её истинная сущность. Но Марк любил с молоком и двумя ложками сахара. Она механически нагревала молоко, её взгляд был пустым. Пока оно подогревалось, она собрала обед: сэндвич с ветчиной и сыром, яблоко, шоколадный батончик. Еда. Топливо для хрупкой человеческой машины. Ей было противно прикасаться к этому.

Потом сын – ВиктОр. Его комнатка пахла детством: кремами, чистыми простынями и чем-то беззащитно-тёплым. Он копошился во сне. Она разбудила его, и её лицо автоматически сложилось в тёплую, материнскую улыбку. Она говорила ласковые слова, которые сама не чувствовала, одевала его маленькое, хрупкое тело. Её прикосновения были точными и быстрыми, как у хирурга.

– Мама, а мы сегодня на машинке поедем? – спросил он, доверчиво уткнувшись носом в её шею, прямо туда, где под высоким воротником блузки прятались чёрные прожилки.

– На автобусе, солнышко, – её голос был медовым. Внутри же её всё сжималось от предвкушения давки, духоты и того густого коктейля из человеческих запахов: парфюма, пота, алкогольного перегара с утра и безысходности.

Так оно и было. Автобус 107-го маршрута стал для неё ежедневным чистилищем. Она стояла, вцепившись в поручень, стараясь дышать ртом, сводя к минимуму контакт с окружающими её телами. Она считывала их эмоции, как данные с экрана: усталость, раздражение, редкие всплески радости от сообщения в телефоне. Она изучала их выражения лиц, копировала их, чтобы самой казаться «нормальной». Но люди, как стадо, чувствовали чужака. На неё бросали короткие, настороженные взгляды, отодвигались, стараясь не задевать. «Странная», – читала она в их мыслях.

Работа была спасением. В «Камертоне» её ждал порядок. Ноты, гаммы, ритм. Её взрослые ученики, приходящие после работы снять стресс, видели в ней идеального, терпеливого педагога. Они говорили: «Лира, вы такой добрейший человек!» Они не видели, что её доброта – это всего лишь безупречно выверенная алгоритмическая последовательность действий, направленная на достижение результата без лишнего шума.

Идиллия длилась до обеда.

Она разбирала почту на ресепшене, когда дверь открылась. И вошёл Он.

Он был одет неброско, но дорого. Тёмные джинсы, свитер, пальто на руке. Но от него веяло таким не мужским, приторным ароматом, что у Лиры свело желудок. Не духи. Что-то более древнее и сладкое, как разлагающийся мёд.

Его глаза сразу нашли её. Игривые, насмешливые, с золотистыми искорками.

– Здравствуйте, – его голос был бархатным, обволакивающим. Он обратился к администраторше, молоденькой и впечатлительной Анечке. – Я бы хотел записаться на вокал. К самому лучшему педагогу.

Анечка вспыхнула, сражённая его обаянием. Лира почувствовала, как по её спине пробежал ледяной сквозняк.

– О, я не сомневаюсь. Но я слышал, именно мадемуазель Лира… творит чудеса, – он повернулся к Лире, и его улыбка стала оскалом. – Вы ведь можете подарить голос даже тому, у кого его, по сути, и не должно быть, верно?– У нас все педагоги прекрасные! – защебетала Аня. Он знал.

Он разыграл целый спектакль. Начал непристойно флиртовать с Аней, сыпал двусмысленными комплиментами, но каждую фразу адресовал ей. Он говорил о «последних нотах», о «вечном молчании», о «невыполненных контрактах».

– Некоторые, я слышал, любят играть в куклы, – сказал он, томно облокотившись на стойку и глядя на Лиру. – Носить чужие платьица, варить кофеечек… Мило. Трогательно. Напоминает театр абсурда. Особенно когда за кулисами прячутся такие… интересные костюмы.

Лира чувствовала, как по её шее, под воротником, расползается ледяной ожог. Чёрные вены реагировали на его присутствие, на его наглую провокацию.

– Сударь, если вы не по делу, прошу вас, не мешайте работе, – её голос прозвучал как щелчок бича, холодно и резко.

– О, я по самому что ни на есть делу! – рассмеялся он. И его глаза на мгновение вспыхнули адским пламенем. Только она это увидела. – Я пришёл поторговаться о своей душе. Слышал, в последнее время у вас тут действует система скидок от Мавт для… особых случаев. Или внеочередного обслуживания.

Он назвал её имя. Её настоящее, древнее, гортанное имя, которое не должен был знать никто.

Это была последняя капля. Её терпение, её тщательно выстроенный маскарад, вся ярость за эту удушливую человеческую жизнь, за вонь автобусов, за сладкий кофе Марка – всё это рвануло наружу.

– Молчи! – её крик был нечеловеческим, металлическим.

Она двинулась к нему. Не как женщина. Как хищник. Администраторша вскрикнула.

Демон лишь усмехнулся и принял боевую стойку. Его изящество сменилось звериной готовностью.

– Ну вот, наконец-то скинули шкуру, куколка?

Она не использовала пистолеты. Это было бы слишком громко. Это была ярость плоти и стали. Она буквально в секунду сменила облик, но без крыльев. В маленьком помещении они бы только мешали. Её кинжалы с лёгким шипением выскользнули из наручей. Он парировал первым ударом, его рука на мгновение покрылась чешуйчатой, тёмной кожей. Они промчались через холл, как вихрь. Он был силён, быстр, опытен. Он бился с насмешливой ухмылкой, ловя её удары и отвечая ядовитыми шутками.

– Папочка твой доволен твоими успехами? На ковре не была?

Она молчала. Её лицо было маской ледяной ярости. Она билась с убийственной эффективностью, которую оттачивала тысячелетиями. Он был демоном-искусителем, болтуном и хитрецом. Она была орудием тьмы.

Он промахнулся на долю секунды. Этого хватило. Её лезвие прочертило дугу, и он отпрыгнул, но слишком поздно. Клинок вонзился ему в плечо. Он зашипел от боли, и его глаза полыхнули по-настоящему.

– Ай-яй-яй, нечестно! – взвыл он, но в его голосе уже слышалась тревога.

Она не давала ему опомниться. Удар, ещё удар. Он отступал, ломая стул, врезаясь в стену. Сотрудники и случайные ученики застыли в ужасе, кто-то снимал на телефон.

И тогда она пошла в финальную атаку. Она резко ушла влево, он купился. Её настоящий удар был низким и стремительным. Она пнула его по колену, заставив рухнуть, и в следующее мгновение была на нём.

Её пальцы впились в его шею. Не сжимая. Нет. Они светились мерзким чёрным светом. Он затрепыхался, его глаза вылезали из орбит, полные настоящего, животного ужаса.

– Нет! Постой! Я могу… – он захрипел.

Но было поздно. С тихим, влажным звуком рвущейся плоти и ломающихся хрящей она вырвала ему глотку. Не физическую. Метафизическую. Сущностную. Из развороченной шеи повалил не кровь, а чёрный, вонючий дым, исторгая душераздирающий, беззвучный для обычных ушей вопль.

Его тело рухнуло на пол, начало быстро темнеть и рассыпаться в прах. Его истинная сущность, клочок ослеплённой, страдающей тьмы, метнулась к полу, пытаясь уйти.

Мавт не стала даже смотреть. Она просто махнула рукой, открывая на секунду портал в самое пекло, и затолкала его туда ногой.

Тишина. Разгромленный холл. Бледные, онемевшие лица. Мигающие камеры телефонов.

«Чёрт».

Мысль была спокойной, почти деловой. Она подняла голову, её глаза, ещё не утратившие свою бездонную черноту, обвели зал.

Она щёлкнула пальцами.

Время остановилось.

Люди застыли в немых криках, в полушаге к бегству. Осколки стула замерли в воздухе.

Из углов, из-под мебели, словно из самих теней, выползли серые, безликие существа в одинаковых комбинезонах – чистильщики. Они молча принялись за работу. Они собирали прах демона, чинили мебель, затирали трещины на стенах. Всё происходило с сюрреалистичной, быстрой эффективностью.

Лира тем временем подошла к компьютеру на ресепшене. Её пальцы застучали по клавиатуре с нечеловеческой скоростью. Она взломала систему видеонаблюдения за секунды, нашла нужные записи и заменила их на заранее заготовленный цикл – тихий и спокойный холл без всяких драк. Она стёрла файлы с телефонов, подключившись к локальной сети и обнулив память устройств.

Потом она кивнула чистильщикам. Те закончили и растворились.

Она щёлкнула пальцами снова.

Время возобновило свой ход.

Люди моргнули, огляделись. На их лицах было лёгкое недоумение, как после секундного провала в памяти. Никто не помнил ничего. Ни демона, ни драки, ни ужаса.

– …так я и говорю, осанка очень важна для вокала! – закончила свою фразу Анечка, сидящая за ресепшеном, и улыбнулась.

Лира поправила свой пиджак, на лице снова появилась её обычная, вежливая, ничего не выражающая маска. На ней уже красовалась ее наряд, который она выбрала сегодня для этого дня. Она повернулась и пошла к своему кабинету, чтобы вести следующий урок.

Только на её шее чёрные прожилки теперь подползли к самому краю челюсти.

Глава 4. Тень прошлого и цена вопросов

Последний ученик ушёл, пожелав спокойной ночи своим обычным, беспечным человеческим голосом. Лира заперла дверь своего кабинета и прислонилась к ней спиной. Тишина после восьмичасового марафона фальшивых улыбок и вымученного терпения оглушала.

Она прошла в крошечную туалетную комнату при кабинете – единственное место без глаз камер. Щёлкнул замок. Только теперь она позволила себе расслабить плечи. Её пальцы дрожали, когда она сняла пиджак, а затем принялась расстёгивать пуговицы на блузке.

В тусклом свете энергосберегающей лампочки в зеркале отразилось её лицо. Бледное, уставшее. И… чёрные узоры. Они ползли от ключицы вверх по шее, забираясь на щёку, как ядовитый плющ. Люди их не видели – её сила, её воля скрывала их, накладывая на взгляд смертных иллюзию чистой кожи. Она боялась не боли или наказания. Она боялась быть узнанной. Раскрытой. Лишённой этого хрупкого, жалкого, но такого необходимого ей убежища.

Она провела пальцами по выпуклым, холодным линиям. Каждое «нарушение» отзывалось здесь. Каждый спасённый, каждый убитый не по правилам. Сегодняшняя вспышка ярости, уничтожение демона… это добавило новые ветви к её личному древу греха.

Что, если это повторится? Кто-то другой? Более сильный? Не один демон, а целый легион? Её маскарад рухнет. Виктор… мысль о сыне пронзила её ледяное сердце острой, чужеродной болью. Его жизнь, его хрупкий мир будут уничтожены.

Нужно было действовать. Выяснить, как тот шут узнал о ней. И перекрыть источник утечки.

Закрыв глаза, она отбросила все человеческие мысли. Она перестала быть Лирой. Она стала Мавт. Смерть. Именем, что звучало на арамейском как последний, загробный вздох.

Она вызвала в памяти один образ. Не молитвой, не заклинанием, а чистым намерением, крюком, закинутым в самые грязные воды мироздания.

Бальтазар.

Он появился в её жизни вскоре после того, как она застряла в теле девочки. Полудемон, изгой и для Ада, и для мира людей. Он почувствовал её смятение, её мощь, скованную детской плотью, и предложил сделку. Он стал её тенью, её проводником в мире людей, её поставщиком информации из низших демонических кругов. А она… она закрывала глаза на его мелкие пакости, на души, что он собирал для поддержания своей силы. Это был грязный, удобный симбиоз.

Именно он научил её быть человеком. Объяснил, что такое улыбка и зачем она нужна. Почему люди плачут и как притворяться, что тебе не всё равно. Он был её зеркалом в этом чужом мире, её самым гнусным и самым необходимым учителем.

Почему Всадник Апокалипсиса связалась с полудемоном? Случайность. Удача. Или чей-то расчёт. Но факт оставался фактом: он был единственным, кого она могла позвать.

Она сосредоточилась, посылая свой зов сквозь слои реальности.

В углу туалетной комнаты тень сгустилась, заклубилась и отвалилась куском от стены. Из неё вышел он. Высокий, худощавый, одетый с претензией на потертый шик – кожаные штаны, замшевый пиджак, слишком много серебра на пальцах. Его лицо было бы красивым, если бы не глаза – слишком много знающие, с вертикальными змеиными зрачками, светящимися тусклым золотом. Он пах серой и дорогим табаком.

– Ну, здрасьте, – он осклабился, обнажив чуть слишком острые клыки. – Звонок из дамской комнаты. Надо же, как далеко пала великая Мавт. В прямом и переносном смысле.

– Заткнись, Бальтазар, – её голос звучал иначе. Глубже, холоднее, без притворной теплоты Лиры. – У меня были неприятности.

– О, я слышал! – он сделал театральный жест. – В местных демонических пабликах вовсю мусолят историю про того болвана, который решил потягаться со Смертью и… проиграл. С треском. Очень креативно, кстати, с вырыванием глотки. Классика, но с изюминкой.

– Как он узнал? – отрезала она, не обращая внимания на его болтовню. – Как он узнал, кто я и где я? Кто стоит за этим?

Бальтазар вздохнул, сделав вид, что ему скучно, но в его глазах мелькнула искра серьёзности.

– Ну, знаешь ли, информация имеет свойство утекать. Особенно когда один из четырёх Столпов Апокалипсиса играет в песочнице со смертными. Ты думала, это останется тайной? Особенно для нас, низших, у кого нюх на скандалы острее, чем…

– Бальтазар! – в её голосе послышался металлический лязг, от которого полудемон невольно съёжился.

– Ладно, ладно! – он поднял руки в умиротворяющем жесте. – Среди шептунов, мелкой демонической сошки, пошла байка. Легенда. Говорят, если разоблачить одного из Всадников, поймать его на «самодеятельности», да ещё и предъявить доказательства Владыкам Нижних Ярусов… то такой смельчак получит ну ооочень большой куш. Повышение до высшего демона. Не за силу, а за… креативность и находчивость. – Он язвительно ухмыльнулся. – Наш умерший друг, видимо, решил попытать счастья.

Лира… нет, Мавт… ощутила ледяную пустоту внутри. Это было хуже, чем она думала. Это не была случайная утечка. Это был вызов. Приглашение на охоту. И она стала дичью.

– Кто пустил эту легенду? – спросила она тихо.

– О, это большой вопрос, – Бальтазар закурил сигарету, появившуюся из ниоткуда. Дым был кроваво-красным. – Кому выгодно? Может, твоим «коллегам»? Говорят, Война сейчас на пиру. Ему, наверное, скучно одному веселиться, захотелось компании. Или Голод подзуживает… подкармливает слухами. – Он пожимал плечами. – А может, кто-то свыше просто решил поставить тебе сценку, чтобы ты не забывала, кто ты и где твоё место.

Она молчала, переваривая информацию. Остальные Всадники… Да, они существовали. Война, чей пир она видела сегодня ночью. Голод, который сеет отчаяние в благополучных, с виду, странах. Чума… которая тихо работает в лабораториях и больницах. Они не были друзьями. Они были силами, которые иногда пересекались, но никогда не были заодно. Мысль о том, что один из них мог начать эту игру, была… правдоподобной.

– Мне нужны имена, – сказала она, глядя на него своими бездонными глазами. – Кто ещё знает? Кто следующий в очереди на «повышение»?

Бальтазар затянулся и медленно выпустил дым.

– Это будет стоить. Информация такого уровня… – он посмотрел на неё оценивающе. – Не беспокойся, не твою душу. Пока что. – ухмылка – Мне нужна одна маленькая услуга. Одна маленькая душа, которую ты пропустила. Которая должна была уйти, но… осталась. По твоей милости.

Он знал. Он всегда знал о её «нарушениях».

Она кивнула, не колеблясь. Чужая жизнь за безопасность Виктора? Легко.

– Узнай всё. Быстро.

– Для тебя, моя мрачная королева, всё что угодно, – он отдал ей напыщенный, издевательский поклон и растаял в тени, как будто его и не было.

Лира осталась одна перед зеркалом, глядя на своё отражение, на чёрные ветви, ползущие по её коже. Охота началась. И теперь ей предстояло решить: быть дичью или стать охотником.

Глава 5. Урок первый: Как не напугать людей

Прошло пять лет с тех пор, как Мавт застряла в теле Лиры. Пять лет беспомощности, тихой паники и всепоглощающего одиночества. Она бродила по миру, который должна была в итоге уничтожить, как призрак в музее. Она наблюдала, но не понимала. Она видела улыбки, слёзы, смех – и для неё это был просто белый шум, лишённый смысла. Её собственное лицо оставалось маской холодного безразличия, что вызывало у людей инстинктивный ужас. Они переходили на другую сторону улицы, матери хватали детей, продавцы в магазинах замирали, когда она приближалась.

Она была антисоциальна не по выбору, а по своей природе. Она была Смертью. Её царство – тишина и одиночество. А тут – этот оглушительный, хаотичный карнавал жизни. И самое ужасное – она начала его слышать. Не мысли нет. Это были серые, нефильтрованные эмоции. Волны страха, всплески радости, гнев, тоска, вожделение – всё это обрушивалось на неё в людных местах, как физический удар. В автобусе её начинало тошнить, на рынке она задыхалась, чувствуя, как чужие переживания впиваются в её сознание когтями. Это было наследие Лиры? Или побочный эффект слияния с человеческой плотью? Она не знала. Она знала лишь, что это невыносимо.

Именно в один из таких моментов паники она и увидела его.

Это было на вокзале большого города. Она, сжавшись в комок на скамейке, пыталась отгородиться от гула толпы, от визга детей, от смрада тысяч надежд и разочарований. И её взгляд, безучастно скользивший по улице, поймал странную картину.

Молодой человек, лет двадцати пяти, хорошо одетый, с обаятельной, немного ленивой улыбкой, помогал пожилой женщине поднять рассыпавшиеся покупки. Он был учтив, говорил приятным бархатным голосом, и старушка сияла ему в ответ. Но Мавт видела не это. Она видела тонкую, почти невидимую нить тёмной энергии, что тянулась от его пальцев к кошельку в кармане старухи. И пока он любезно улыбался, поддерживая её под локоть, его другая рука призрачным движением извлекла из кошелька несколько купюр и скрыла их в своём рукаве.

Это было сделано с таким изяществом, с такой бесстыдной ловкостью, что даже она, существо, далёкое от морали, оценила мастерство. Но дело было не в этом. Она почувствовала его. Под человеческой оболочкой копошилось что-то другое. Что-то… знакомое по самым грязным задворкам мироздания. Что-то демоническое. Но не чистокровное. В его энергии была примесь чего-то слабого, mortal. Полудемон.

Он закончил своё дело, кивнул старушке и растворился в толпе. Мавт, движимая внезапным импульсом – первым за долгие годы, – пошла за ним.

Она выследила его до убогого бара на окраине. Он сидел в углу, отсчитывал украденные деньги с циничной ухмылкой. Она подошла к его столику и села напротив, не говоря ни слова.

Он поднял глаза. Сначала с лёгким раздражением, потом с любопытством, а затем… с осторожностью. Его зрачки на секунду сузились в вертикальные щёлочки.

– Место занято, девочка, – бросил он, стараясь казаться непринуждённым.

– Я знаю, что ты есть, – сказала она своим настоящим голосом. Голосом, лишённым тембра, тепла, возраста. Голосом пустоты.

Он замолчал. Вся его напускная развязность исчезла.

– И кто же я, по-твоему? – спросил он тихо, откладывая деньги.

– Неудачник, – холодно констатировала она. – Ни демон, ни человек. Ворующий у старух, чтобы не сдохнуть с голоду. Жалко.

Он вспыхнул от злости, но сдержался. Он всматривался в неё, и его взгляд стал профессиональным, оценивающим.

– А ты… ты и есть та самая загадка, – прошептал он. – Та, что ходит среди них, но не от мира сего. От тебя пахнет… сталью и вечностью. Кто ты?

– Та, кто может раздавить тебя как насекомое, – ответила она без хвастовства, просто констатируя факт. – Но я предлагаю сделку.

Он медленно откинулся на спинку стула, заинтригованный.

– Я слушаю.

– Ты станешь моей тенью. Ты будешь жить в отблеске моего существования здесь. Ты будешь учить меня… – она кивнула в сторону бара, заполненного людьми.

– Учить? Что учить? – он рассмеялся. – Как пить пиво? Как материться?

– Как быть человеком. Как имитировать их. Как не вызывать у них… этого. – она с трудом подобрала слово. – Страха.

Он смотрел на неё, и на его лице медленно расплывалась ухмылка понимания.

– Аааа… Тебе нужно пройти курс выживания среди аборигенов? Инкогнито провалено, миссия под угрозой?

Она молчала.

– И что я получу за эти… уроки этикета для пришельцев? – поинтересовался он.

– Доступ, – сказала она. – Я даю тебе имена. Имена тех, чей срок подходит к концу. Ты можешь прийти к ним перед самым финалом. Предложить сделку. Исполнить их последнее желание… в обмен на душу. Чистокровные демоны не суются в предсмертные секунды – это наша территория. Ты будешь единственным охотником на этой ниве.

Его глаза загорелись алчностью. Это был уникальный шанс. Не рыскать в поисках слабых и грешных, а получать готовый, качественный «товар» прямо с конвейера Смерти.

– Дорогое обучение получается, – свистнул он. – Но я согласен. – Он протянул ей руку. – Бальтазар. К вашим услугам, мрачная леди.

Она посмотрела на его руку, не понимая жеста.

– Это рукопожатие, – пояснил он с насмешкой. – Так люди скрепляют договорённости. Нужно пожать мою руку.

Она медленно, неловко протянула свою. Её пальцы были холодными. Он пожал её, и его ладонь была обжигающе тёплой.

– Отлично! – он потер руки. – Начнём с основ. Урок первый: как не выглядеть серийным убийцей в общественном месте. Для начала попробуй… расслабить брови. Да-да, именно так. Они у тебя сведены к переносице, отчего взгляд становится убийственным. Дыши глубже. И… попробуй сделать вот так. – Он растянул губы в неестественной, широченной улыбке.

Мавт скопировала движение. Получилось жутко.

– Окей, – Белтазар с содроганием отвёл взгляд. – Пока оставим улыбки. Давай поработаем над нейтральным выражением лица. Без «я-пришла-за-твоей-душой».

И так начались их странные уроки. Уроки, ради которых Всадник Апокалипсиса вступила в сделку с полукровкой. Она отчаянно нуждалась в руководстве в этом безумном мире, а он нашёл золотую жилу. Оба получали то, что хотели.

Глава 6. Урок второй: Как притворяться, что тебе не всё равно

Их следующая встреча состоялась в парке. Бальтазар назвал это «практикой в полевых условиях». Мавт стояла, застывшая, как статуя, на краю детской площадки, глядя на кричащих, бегающих, смеющихся детей.

– Ну же, – подбадривал её Бальтазар, доедая мороженое. – Вливаемся в среду. Выгляди естественно.

– Они… громкие, – произнесла она с трудом. Волна их беззаботной, яркой энергии била в неё, вызывая головокружение. Она слышала не мысли, а самую суть их эмоций – чистый, нефильтрованный восторг бытия. Это было больно.

– Ага, – согласился Бальтазар. – Как стая обезьян. Но тебе нельзя показывать, что тебя это бесит. Или пугает. Смотри на мамочек. Видишь? Они улыбаются, иногда делают строгое лицо, но в целом… расслаблены. Они часть этого.

Она попыталась скопировать позу одной из женщин, прислонившейся к дереву. Вышло неестественно и напряжённо.

– Ладно, не заставляй себя. Просто дыши и старайся… фильтровать. Ты же чувствуешь их, да? – спросил он, внезапно серьёзный.

Она кивнула.

– Это твой новый скилл, дорогая. Побочка от того, что ты в теле. Ты как антенна. Тебе нужно научиться её… заземлять. Не блокировать, а пропускать через себя, не цепляясь. Представь, что ты камень в реке. Вода (их эмоции) течёт сквозь тебя, но не уносит с собой.

Она закрыла глаза, пытаясь сделать, как он сказал. Это было невероятно сложно. Каждый визг, каждый смех вонзался в неё, как игла.

– Не получается, – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала беспомощность.

Бальтазар странно на неё посмотрел. В его демонической натуре было что-то, что откликалось на эту чистую, безэмоциональную уязвимость.

– Смотри сюда, – он указал на малыша, который не мог залезть на горку и вот-вот готов был расплакаться. – Что ты чувствуешь от него?

– Разочарование. Слабость. Нарастающую ярость, – без запинки ответила Мавт.

– Верно. А теперь посмотри на его мать. Что она чувствует?

Мавт перевела взгляд. – Нетерпение. Усталость. Лёгкую досаду. И… желание помочь.

– Именно. Смешанные чувства. Теперь твоя задача – не просто зафиксировать это, а… сымитировать отклик. Мать не будет стоять с каменным лицом. Она либо подойдёт и поможет, либо скажет что-то ободряющее, либо… засмеётся над его неудачей. Вот это – ключ. Реакция.

– Но у меня нет… отклика, – сказала она. Это было прозрение. Она осознала это только сейчас, смотря на людей. У них внутри что-то происходило, что заставляло их реагировать. Смеяться, плакать, злиться. У неё внутри была только тишина. Вечная, ледяная тишина.

– А вот и нет! – Бальтазар щёлкнул пальцами перед её носом. – Он есть. Твой отклик – это раздражение от его визга. Но ты не можешь его показать. Поэтому ты берёшь другую, социально одобряемую реакцию из своего «каталога» и её воспроизводишь. Как актриса. Ты же видела фильмы? Читала книги?

– Видела. Читала.

– Вот и всё! Ты играешь роль. Роль Лиры. Доброй, милой, возможно, немного уставшей девушки. Ты не чувствуешь сострадания к этому сопляку? Прекрасно! Но ты можешь изобразить лёгкую улыбку, глядя на него, потому что так делают другие. Это социальный код. Ключ к двери в их общество.

Он заставил её просидеть в парке ещё час, описывая ему «волны» эмоций, которые она чувствовала от разных людей, и подбирая подходящие «реакции» из арсенала человеческого поведения.

– Вот идёт влюблённая парочка. От них несёт эйфорией и похотью. Правильная реакция – отвести взгляд и сделать вид, что тебе неинтересно, или улыбнуться про себя. Вот сидит старик на лавочке. От него – грусть и одиночество. Можно сделать нейтральное, но не злое лицо. Видишь ту женщину? Она злится на своего ребёнка. Её эмоция – гнев. Твоя возможная реакция – сделать вид, что ты не замечаешь, чтобы не смущать её, или показать лицо понимания.

Это был изнурительный труд. Сложнее любой битвы. Но постепенно, шаг за шагом, она начала понимать механизм. Это была огромная, сложная игра, и Бальтазар был её режиссёром.

Вечером того же дня она отдала ему первое имя. Старик, умирающий от рака в одиночестве. Его срок истекал через три дня.

– Его последнее желание – увидеть перед смертью редкую бабочку, которую он коллекционировал в детстве, – монотонно сообщила она. – Явление, противоречащее сезону и ареалу обитания.

– О, это мило! – обрадовался Бальтазар. – Я обожаю такие вычурные желания. Договорились. Спасибо за… оплату урока.

Он собирался уйти, но остановился.

– Знаешь, – сказал он задумчиво. – Ты странная. Самый мощный дух, которого я когда-либо встречал, и при этом… самый беспомощный. Забавное сочетание.

Она не ответила. Она просто стояла и смотрела, как он растворяется в сумерках, чувствуя, как чёрные вены на её плече пульсируют от нового, очередного нарушения правил. Она только что продала душу, которая по праву принадлежала ей. Ради чего? Ради умения подделывать улыбку.

Она повернулась и пошла по улице, пытаясь применить полученные знания. Она смотрела на прохожих, пытаясь «считать» их эмоции и подобрать маску в ответ. Увидев улыбающуюся девушку, она напрягла мышцы лица, пытаясь повторить её выражение.

Проходивший мимо мужчина бросил на неё испуганный взгляд и ускорил шаг.

Уроки предстояли долгие.

Глава 7. Идеальная мишень

Несколько дней прошли в напряжённом, почти звенящем спокойствии. Бальтазар не появлялся и не подавал признаков жизни. Его отсутствие было густым, немым вопросом, висевшим в воздухе её квартиры. Каждую ночь, возвращаясь с «урожая», она на секунду замирала на пороге, прислушиваясь – не пахнет ли серой и дорогим табаком. Но нет. Только запах еды, детского крема и чистого белья.

Маскарад продолжался. Утром – кофе для Марка, сладкий и мутный. Сэндвич с сыром. Яблоко. Ритуал повторялся с механической точностью. Виктора – она уже привыкла к этому имени – отводила в садик. Его доверчивые объятия, его тёплые щёки, прижатые к её холодной коже, были единственным якорем в этом море фальши.

Работа. Уроки. Притворство. Она оттачивала его до автоматизма. Улыбка ученикам, одобрительные кивки, мягкие замечания – всё было безупречно. Она стала мастером своего дела. Актрисой, играющей роль Лиры. И никто не подозревал, что под этой оболочкой скрывается не женщина, а принцип, одетый в плоть.

Вечер. Возвращение домой. Марк уже готовил ужин. Он был хорошим человеком. Попыткой создать островок стабильности в её бурном, чужом мире. Она забирала Виктора, кормила его, купала, укладывала спать. Песни, сказки – всё по расписанию, всё по правилам, усвоенным от Бальтазара.

И вот, ужин. За столом. Тихо звякали ложки. Паста с соусом. Салат. Виктор что-то бормотал про свой день, про машинки в саду. Марк молчал, что было для него необычно. Она чувствовала его напряжение, как сгусток тёплой, тревожной энергии напротив себя.

– Лир, – наконец начал он, откладывая вилку. – Мы должны поговорить.

Она подняла на него глаза, сделав нейтрально-внимательное выражение лица. Урок №7: «Выслушивай партнёра, кивай, поддерживай зрительный контакт».

– Я знаю, ты много работаешь, – он говорил медленно, подбирая слова. – И с Виктором ты всё делаешь сама. Я вижу, ты устаёшь.

Она кивнула, наклонив голову. Урок №12: «Покажи, что ты вовлечена в разговор».

– Может, тебе взять отпуск? Неделю? Просто отдохнуть. Или… – он запнулся, – или сократить часы? Взять меньше учеников?

Внутри неё всё замерло. Любое изменение режима – угроза. Угроза её ночным вылазкам, её истинной работе. Нарушение хрупкого баланса.

Она положила свою руку на его. Его ладонь была тёплой и немного влажной. Её – прохладной и сухой. Урок № 23: «Тактильный контакт успокаивает и показывает близость».

– Марк, – сказала она мягким, ровным голосом, который она тренировала перед зеркалом. – Я бы очень хотела. Но мы не можем себе этого позволить. Сейчас. Ипотека, садик, расходы… Твоя зарплата… – она деликатно сделала паузу, давая ему понять, что не винит его. Урок № 41: «Не обвиняй, констатируй факты». – …пока не позволяет нам расслабиться. Мне нужно работать, чтобы у Виктора было всё необходимое.

Он вздохнул, его плечи опустились. Он чувствовал вину. Она ощущала это – густое, кислое чувство, исходящее от него.

– Я знаю, – прошептал он. – Я пытаюсь найти подработку, но…

– Я знаю, что ты стараешься, – она закончила за него, слегка сжав его пальцы. Урок № 15: «Поддержи партнёра, всели уверенность». – Мы команда. Мы справимся. Просто… сейчас такой период.

Он посмотрел на неё с обожанием и благодарностью. Для него она была идеальной женой. Рациональной, спокойной, понимающей, трудолюбивой. Он не знал, что её рациональность – это холодный расчёт машины, спокойствие – отсутствие каких-либо эмоций, а понимание – заученные фразы из арсенала манипулятора.

– Ты права, – он улыбнулся с облегчением. – Просто я волнуюсь за тебя. Иногда ты выглядишь такой… отстранённой. Как будто ты не здесь.

Потому что я и не здесь, – подумала она, глядя на него своими идеально поддельными глазами. – Я на войне. Я в тенях. Я везде, кроме как за этим столом.

– Я просто устаю, – сказала она вслух, притворно потирая виски. Урок № 8: «Объясни свою холодность физическим состоянием». – После работы голова гудит.

– Тогда тем более надо отдыхать! – он снова забеспокоился.

– Я отдохну, когда мы будем уверены в завтрашнем дне, – парировала она, вставая и начиная собирать со стола. Урок № 34: «Закончи сложный разговор на оптимистичной ноте и переведи тему действием».

Он больше не настаивал. Они помыли посуду вместе, как всегда. Без ссор, без упрёков. Идеальная семья. Идеальная ложь.

Позже, когда все уснули, она стояла у окна в гостиной, глядя на ночной город. Её истинное лицо, изрезанное чёрными прожилками, отражалось в стекле. Она была охотником, затаившимся в самой уютной норке, какую только можно придумать. Эта идеальная жизнь была её лучшей маскировкой и её самой уязвимой точкой.

Она думала о демоне, чью глотку она вырвала. О легенде, ходившей среди его сородичей. Кто-то следующий уже мог быть на пути. Ищущий славы. Ищущий её.

Она сжала кулаки. Нет. Она не будет ждать. Она не станет дичью. Завтра она сама начнёт охоту. Ей нужны были ответы, и если Бальтазар не являлся, она найдёт их сама. Её пальцы потянулись к холодному стеклу, словно уже ощущая под собой шершавую кожу следующей жертвы.

Тишина в квартире была обманчивой. Она была заряжена ожиданием бури. Идеальная жизнь трещала по швам, и только они одни, кажется, этого не замечали.

Глава 8. Урок 3: Искусство маленькой лжи (почему нельзя говорить бабушке, что её пирог отвратителен)

Они сидели на скамейке у входа в городской парк. Бальтазар, щёгольски одетый в тёмно-бордовый пиджак, поглощал шаурму, а Лира с неподвижным лицом наблюдала за проходящей мимо парой пенсионерок.

– Видишь этих двух сияющих, как перезревшие персики, дам? – с набитым ртом спросил Бальтазар, кивая в их сторону. – Одна только что похвалила новую причёску другой. Что ты чувствуешь?

– От той, что хвалила… исходит волна лёгкой зависти и злорадства. Её подруга сделала неудачную химическую завивку, и она это прекрасно видит. Но говорит комплимент. Со стороны второй… чувствуется тревога, неуверенность в своей внешности и… слабая, но тёплая волна благодарности за похвалу. Она хочет верить, что всё выглядит хорошо.Лира нахмурилась, сосредоточившись.

– Браво! – Бальтазар аплодировал, облизывая пальцы. – Считывание на пятёрку с плюсом. А теперь главный вопрос: что скажет в ответ дама с завивкой, если она хоть на секунду усомнится в искренности подруги?

– Спросит: «Правда? Тебе нравится?» – ответила она, вспомнив шаблон из прошлых наблюдений.Лира задумалась.

– Повторит комплимент, но с большей уверенностью, – безжизненно отбарабанила Лира.– Верно! И что ответит первая?

– Именно! – Бальтазар ткнул в неё пальцем. – И это, моя дорогая глыба льда, называется Урок третий: Искусство маленькой лжи. Или, если хочешь, социальная смазка. Без неё человеческое общество рассыпалось бы в кровавое месиво из оскорблённых чувств и драк за правду.

– Но зачем? Это неэффективно. Это трата энергии на поддержание иллюзии.Лира смотрела на него пустым взглядом.

– Ах, если бы мир был логичным! – вздохнул Бальтазар, закатывая глаза. – Людям нужны иллюзии. Им нужно чувствовать себя хорошими, красивыми, нужными. Даже если это не так. Прямая правда – это как удар молотком по хрустальной вазе. Она разобьёт хрупкое эго вдребезги. А маленькая ложь… она как мягкая упаковка для горькой пилюли. Её проглатывают, не подавившись.

– Вот смотри. Урок №1 был «Как не напугать людей» – это про базовое выживание. Урок №2 – «Как притворяться, что тебе не всё равно» – это про создание комфортной атмосферы вокруг себя. А этот урок… он про активное социальное взаимодействие. Про то, как нравиться. Как располагать к себе. Это следующий уровень.Он наклонился ближе, понизив голос до конспиративного шёпота.

– Зачем мне нравиться? – спросила Лира с искренним, ледяным недоумением.

– Чтобы тебя не съели, глупышка! – фыркнул Бальтазар. – Чем больше ты нравишься, тем меньше тебя исследуют. Внимательно изучают тех, кто раздражает или пугает. На симпатичных, приятных людей смотрят сквозь розовые очки. Они могут творить что угодно, и им простят. «Ой, да она же такая милая, наверное, не со зла!». Понимаешь? Это твой щит.

Он описывал ситуацию, а она должна была придумать социально приемлемый, «приятный» ответ.Он заставил её просидеть ещё час, играя в игру «Что сказать?».

– Слабо! Слишком прозрачно! – отмахнулся Бальтазар. – Лучше сказать: «Как вкусно! Я обязательно съем, но потом, а то только пообедала». И сделать один маленький вежливый укус. Бабушка будет счастлива, а пирог потом можно отдать собаке или выбросить. Это и есть – маленькая ложь во спасение. Её души и твоего желудка.– Твоя одноклассница показывает тебе кривой рисунок. Твои действия? – Сказать: «Мне нравятся цвета», – ответила Лира. – Отлично! Уходим от оценки качества, хвалим нейтральный параметр! Молодец! – Твой учитель сделал ошибку в уравнении на доске. – Вежливо указать на это, начав со слов: «Извините, возможно, я ошибаюсь, но…» – Прекрасно! Смягчающая конструкция! Снимаем с себя обвинительный тон! – Бабушка угостила тебя пирогом, который на вкус как пропитанная сахаром тряпка. Лира замерла. Это было сложнее. – Сказать… «Спасибо, я не голодна»?

Лира слушала, и в её холодном, безэмоциональном разуме что-то щёлкнуло. Она начала понимать извращённую логику этого мира. Правда была опасна. Правда ранила и изолировала. Ложь – сплачивала и защищала.

– Это… очень сложно, – призналась она.

– Ещё бы! – рассмеялся Бальтазар. – Люди учатся этому с пелёнок. А ты пытаешься освоить за пару лет. Но у тебя есть преимущество – ты не обременена собственными чувствами. Ты как чистый лист. Ты просто заучиваешь алгоритмы. Для тебя это легкая когнитивная задача. Как шахматы.

В тот вечер, вернувшись «домой» (в семью, которая так и не стала своей), Лира применила урок на практике. Мать той, первой Лиры, спросила её, как прошёл день.

Вместо своего обычного «нормально», Лира заставила себя сказать: «Не плохо. А у тебя?» – и даже сделала небольшое усилие, чтобы уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

Женщина расцвела. Она начала рассказывать о своей работе, о какой-то сплетне из магазина. Лира не слушала содержание, она наблюдала за процессом. За тем, как простое проявление мнимого интереса разоружило человека, сделало его мягче, счастливее.

Позже, лёжа в кровати, она смотрела на тонкие тёмные линии на своих запястьях. Они не увеличились сегодня. Возможно, потому что она не совершила ни одного грубого промаха. Возможно, её «грехи» были не в самом вранье, а в неуклюжести, которая привлекала ненужное внимание.

Она закрыла глаза, повторяя про себя новые правила. Она была смертью. А смерть, чтобы быть эффективной, должна быть… невидимой. И чтобы быть невидимой в мире людей, ей предстояло стать мастером маленькой, спасительной лжи.

Глава 9. Ангел для невинной души

Война – это не линии на картах и не громкие речи политиков. Для Мавт война была конкретна и осязаема. Это был запах – едкая смесь пороха, гари, разлагающейся плоти и человеческого страха, такой густой, что его можно было резать ножом. Это был звук – оглушительный рёв артиллерии, треск автоматных очередей, и над всем этим – тихие, невыносимые стоны, которые слышала только она.

Она стояла на окраине поля боя, недавно отбитого одной из сторон. Дым стелился по земле, скрывая груды искалеченного металла и тел. Её взгляд, холодный и аналитический, скользил по окопам. Она видела не солдат, не врагов и союзников. Она видела клубки угасающей жизни, всплески агонии, последние вспышки отчаяния и, очень редко – принятия.

Вот молодой солдат, прижавшийся к стене траншеи. Его пальцы судорожно сжимают автомат, но он не стреляет. Сквозь грохот она слышит его внутренний монолог, не слова, а самую суть: «Не хочу. Не могу. Мама, прости. Я не могу в них стрелять. Они такие же, как я…» Его страх смешан с острейшим чувством вины – он подводит своих товарищей, он трус.

Рядом с ним – его сержант, седой, видавший виды мужчина. Его мысли жёстче, проще: «Контракт. Деньги. Выжить. Вернуться к дочери. Этот щенок меня подведёт. Надо заставить его стрелять, или пристрелю сам…»

Мавт наблюдала, как сержант толкает молодого солдата, кричит что-то, тыча пальцем в сторону вражеских позиций. Молодой солдат зажмуривается, даёт очередь куда-то в воздух. Его внутренний крик – чистая, безоговорочная боль.

Этот танец страха, долга и инстинкта самосохранения был для неё скучным, предсказуемым спектаклем. Она ждала своего выхода. Её интересовали те, кто застрял.

Она двинулась вглубь позиций, её чёрный плащ не шелестел, а поглощал звук. Она шла мимо бойцов, и они, не видя её, невольно поёживались от внезапного холода.

И тогда она увидела его. Того самого молодого солдата. Снаряд разорвался неподалёку от их окопа. Сержанта разорвало на куски. Молодого бойца отбросило взрывной волной, он ударился головой о бревно и теперь лежал, истекая кровью из раны на голове и от многочисленных осколочных ранений. Он был в сознании, но его мысли были мутными, расплывчатыми.

«…тихо… как тихо… боль… но уже не так страшно… небо… какое странное небо…»

Мавт подошла к нему. Её тень упала на его лицо. Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, затуманенные близостью конца, широко раскрылись. Он видел её. Не иллюзию, не маскировку. Её истинную форму. Высокую, тёмную фигуру в развевающемся плаще. Острые, как бритва, крылья, сложенные за спиной. Бледное лицо, испещрённое чёрными прожилками, и бездонные глаза, в которых отражалась вечная ночь.

Но он не увидел ужаса. Его разум, отключающийся, интерпретировал образ через призму своего невинного сознания.

«Ангел… – пронеслось в его последней мысли. – Ко мне ангел пришёл…»

– Как… ты прекрасна… – прошептал он, и в его шёпоте не было ни капли страха. Только благоговение и облегчение.На его окровавленных губах появилась слабая, детская улыбка.

Мавт замерла. Это была первая подобная реакция. Люди обычно видели в ней кошмар. Ужас. Конец. А этот… этот ребёнок в солдатской форме видел в ней красоту. Спасение.

Она наклонилась, её холодные пальцы коснулись его лба. Её прикосновение должно было забрать его, завершить процесс. Но в этот миг она почувствовала нечто особенное. Его душа… она была невероятно светлой, почти сияющей. Чистой. Он не успел запятнать её. Он даже здесь, на войне, не смог никого убить.

Её обычное безразличие дало трещину. На её лице появилось нечто вроде удивления, смешанного с лёгким недоумением. Она не ухмыльнулась. Её губы лишь чуть дрогнули.

– Вряд ли, – тихо, почти беззвучно ответила она на его последний комплимент.

Но он уже не слышал. Его глаза потухли, на лице застыла блаженная улыбка. Он умер счастливым, обманутым собственным восприятием.

Мавт выпрямилась, держа в руке тёплую, яркую, почти невесомую душу. Она смотрела на неё, чувствуя странный, непривычный диссонанс. Эта душа не должна была быть здесь. Она была ошибкой системы, сорняком, выросшим на кровавой ниве.

И в этот момент тень от тела юноши сгустилась, заколебалась. Из неё, словно из чёрной воды, поднялась фигура Бальтазара. Но на сей раз на его обычно насмешливом лице не было и тени ухмылки. Он был бледен, его глаза-змеёныши метались, а пальцы нервно теребили прядь волос.

– Наконец-то, – прошипела Мавт, отпуская душу мальчика в небытие. – Где ты пропадал? Что выяснил?

Бальтазар даже не взглянул на исчезающую душу. Его взгляд был прикован к ней, полный незнакомой ей тревоги.

– Всё гораздо хуже, чем мы думали, – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Это не просто слухи. Это охота. На тебя объявлена настоящая охота, Мавт. И за тобой уже идут.

Глава 10. Урок четвёртый: Анатомия человеческого страха

Лире было семнадцать. Чёрные прожилки, словно корни ядовитого растения, медленно, но неотвратимо ползли вверх по её предплечьям, добираясь до локтей. Каждый миллиметр давался ей тупой, ноющей болью – платой за каждую фальшивую улыбку, за каждое вымученное «спасибо», за каждую секунду, проведённую в гуще человеческого стада. Боль стала её постоянной спутницей, фоном к урокам Бальтазара.

Сегодня они были в торговом центре. Для Мавт это место было одним из кругов ада, который Данте по незнанию пропустил. Оглушительный гул голосов, визг детей, назойливая музыка, мигающие рекламные экраны и – самое ужасное – плотный коктейль из тысяч эмоций, давивший на её сознание, как водолазный колокол. Она стояла, вжавшись в стену у фуд-корта, стараясь дышать ровно и пропускать через себя этот поток, как учил Бальтазар. Получалось плохо.

– Ну что, чувствуешь? – Бальтазар, сидя за столиком с бургером и наблюдая за ней, как учёный за подопытным кроликом, сделал большой глоток колы. – Что витает в воздухе?

– Желание, – выдавила Лира, сжимая виски. – Желание купить, съесть, обладать. Раздражение от очередей. Усталость. Скука. И… – она замолчала, прислушиваясь к более тонким нотам. – И страх.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.