Робин Перегрин
Пишу про город

Глава 1

Артур Сейдж Ривер мыслил весьма рационально. Конечно, у действительно рационального человека непременно бы возникли вопросы по этому поводу. Но две недели назад, когда Артур стоял под козырьком отеля “Модест Кип”, свежеуволенный и абсолютно свободный, голова его соображала как нельзя более ясно. По крайней мере, так думал он сам.

Артур расстегнул ворот ненавистной накрахмаленной рубашки, вдохнул затхловатый влажный воздух разгара осени, и улыбнулся сам себе. Со стороны можно было подумать, что этот человек действительно доволен своим увольнением, ведь теперь, наконец, он сможет всецело посвятить себя тому, что всегда считал своим призванием. Опытный наблюдатель, правда, разглядел бы в его торжествующей улыбке кое-что еще. Разочарование? Страх? Нет, то была неопределенность. Она таилась в непроизвольных, едва заметных подергиваниях уголков губ, в беспокойных, порой резких движениях плеч. Тревога бесшумно овладевала Артуром. Растекаясь липкой жижей, она неторопливо захватывала кусочки его души один за одним. Сам Артур, конечно, ничего подобного не замечал, ведь впереди маячила его мечта. Она была так рядом, практически за углом, размахивала руками, зазывала к себе. Артур был уверен, что в этот раз он обязательно нагонит ее в считанные… недели.

Миновало полмесяца, затем еще два, шесть, одиннадцать. Артур сидел в углу крохотной арендованной студии в 25 квадратов, где он расположил стол внушительных размеров и подержанное кожаное кресло на колесиках. На одном краю стола аккуратной стопкой пылились нетронутые блокноты – святыня, к которой Артур, как “истинный писатель”, никак не мог притронуться.

Он взъерошил давно не стриженые волосы, откинулся на спинку кресла и продолжил свое излюбленное занятие – избегать работы любой ценой. В топ его времяпрепровождений входило непременное исследование социальных сетей (не менее пяти часов в день), активное изучение мира кинематографа, систематическое возлежание на кровати в ожидании прихода энергии, употребление жизненно важного для работы мозга мороженого в немыслимых количествах, и еще парочка подобных занятий. Писательство, разумеется, в этот стройный ряд никак не умещалось, что вызывало в Артуре смесь стыда и ужаса, которые по своему объему с легкостью могли потеснить мороженое. И, как бы Артур не пытался приступить непосредственно к делу, а он, как вы понимаете, не пытался никак, время неумолимо стремилось вперед.

Совсем скоро Артуру должно было стукнуть двадцать девять, и мысль эта удобно примостилась прямо в центре того стыда, что он испытывал. Ни о каких праздниках не могло быть и речи. Люди непременно будут вопрошать как он поживает. А хуже всего – интересоваться, как поживает книга! Но что, если ответить ему совершенно нечего? Конечно, придется натянуть улыбку и выдать что-то вроде: “Да так, потихоньку” или “В общем нормально”. Артур терпеть не мог притворяться, но и прослыть слабым бездельником позволить себе не мог. Именно поэтому за последние одиннадцать месяцев его и без того слабоватые отношения с людьми сошли на нет. Он бесспорно ощущал некую неправильность происходящего, но один день сменял другой, а за ним шел третий, четвертый… И в каждом из них не происходило ничего, достойного того, чтобы поделиться и не упасть в грязь лицом. В своей бытности Артур насчитал ровно ноль положительных достижений, и ровно столько же интересных событий. Пока герои смешных и насущных видео в интернете двигались вперед и вверх, Артур Сейдж Ривер крепко стоял на месте, подумывая над тем, не отойти ли немного назад.

Но почему он не двигался? Вы думаете у него не было идей? О нет, это вовсе не так. И даже больше: он был уверен, что должен стать писателем с самого раннего детства, и идеи курсировали в нем регулярными рейсами. Те, которым удавалось закрепиться, разрастались, обретали краски, обрастали образами. Истории проигрывались в голове Артура, как кадры из фильма. Персонажи бродили по закоулкам его сознания. Однако же, между ними и бумагой, куда они отчаянно желали попасть, была пропасть, ведь было кое-что, в чем Артур был непременно хорош, и это – не доводить дело до конца. Сначала он хватал за хвост очередную идею, бережно (или не очень) растил ее внутри, в попытках собрать разрозненные “кадры” воедино. Он расписывал сюжет, создавал бесчисленные анкеты героев, калякал карты. Бывало, он даже испытывал то самое важное желание – рассказать историю персонажа. Но, к шестой главе, решительность и стремления Артура угасали, его глаза потухали, история отправлялась в стол. А он, тем временем, накачивался новой порцией мороженого и безоглядно бросался в лапы прокрастинации.

Таких историй за эти одиннадцать месяцев было три, а нынче днем, после целого месяца отлынивания от работы, последняя из них отправилась в стол. Это всегда означало, что скверные мысли закрутятся в нем новым вихрем. Перво-наперво, Артур решал, что писательство, вероятно, совершенно не его дело. Ну как же человек может вообще не двигаться к тому, чего хочет? Это звучит по меньшей мере абсурдно. Потом Артур определял, что он мечтательный глупец, совершенно неспособный на воплощение своих идей в жизнь. Затем шла долгая внутренняя тирада различных самоуничижающих эпитетов. Все это приводило к тому, что Артур терял всякую энергию, веру и смысл. И где, как ни в собственной кровати, проводя дни и недели за ускоренным просмотром сериалов, скроллингом в социальных сетях, прослушиванием подкастов на тему конспирологии и матрицы судьбы, он мог восполнить свой ресурс?

Артур Сейдж Ривер стоял на перепутье: оставить мечту всей своей жизни позади и вернуться в реальность, или же разыскивать четвертую историю, которую он “обязательно” напишет. Истинный рационал давно бы советовал ему найти работу и прекратить эти глупости, но Артур, по каким-то неведомым самому себе причинам, держался за ничтожные остатки надежды. Может быть, конечно, он был просто слишком ленив и не хотел работать. Тем не менее, даже будучи “безответственным”, “мечтательным”, “глупым”, “идиотом”, не испытывая к себе ни любви, ни уважения, Артур упирался. И несмотря на призрачность своих перспектив, что-то побуждало его хвататься за тростиночку и изо всех сил цепляться за крошечный клочок надежды.

Артур отложил телефон, выпутался из вереницы мыслей, которые постоянно курсируют у него в голове, и задумался. На его удачу, сегодня был оптимистичный день. Такой, в котором продираясь сквозь вину за бездействие и еще дюжину всяких вин, не слишком решительно, но хочешь продолжать задуманное. Нужна была четвертая история.

Идеи Артура всегда были масштабными. Он никак не мог ограничиться рассказами или, хотя бы, повестью. В его воображении всегда зрели сплошные трилогии да тетралогии. Нет, он отлично понимал, что начинающий писатель, а тем более он сам, вероятно, сильно плох в крупных жанрах, но что поделать? Его голова из каждой идеи разворачивала эпопею длиной не менее чем в две тысячи страниц. Вот и сейчас, в попытках воспротивиться расширительной способности своих идей, он размышлял, что бы такое можно было сделать поменьше, попроще. Да и как же попридержать большие смыслы, которые ему так хотелось передавать? Артуру требовалось уложить его скудные навыки сложения слов во что-то незамысловатое, без апломбов на передачу важных вселенских истин.

Спустя две недели подобных обдумываний, прямо между мощными и углубленными практиками прокрастинации, Артуру в голову проник город. Какой город, спросите вы? Да кто ж его знает! Какой-то город. Он ясно видел уютную долину, где располагалось поселение, фасады деревянных домов, потрепанных временем, традиционный неработающий фонтан на главной площади. Он видел лица и спины, слышал отдаленные диалоги, которые было не разобрать. Он представлял женщину, которая выволакивает чемодан из автобуса. Идеи всегда так и приходили к Артуру: бессвязными, мыльными, порой слишком запутанными обрывками. Их нужно было собирать по крупицам в единое целое. Но, как бы ни был интригующим приход новой истории, Артур слишком хорошо знал, что к шестой главе пазл начнет неумолимо разрушаться, отдаляя кусочки его “видений” друг от друга. И тогда появятся дыры в сюжете, связях, порядке, а самой назойливой станет мысль о смысле. О чем вообще этот город?

Идея эта, даже больше других, была крайне подозрительной и мало понятной для Артура. Кусочки и сцены, за которые он пытался ухватиться, никак не связывались, и жители города разбредались по округе, поглядывая на Артура с явным раздражением. Он не оправдывал их ожидания.

Ощущая растущее негодование, смущение, стыд и различные нехорошие чувства по отношению к себе, Артур Сейдж Ривер вдруг вспомнил, что сегодня пятница. А пятница для него была наихудшим днем недели – днем подведения итогов. И так как итогов он, разумеется, не имел никаких и никогда, каждую пятницу, а их было не счесть, он занимался исключительно самоуничижением и много злился. Порой эта злость играла против Артура, отдаляя его не только от идеи, но и от любых мыслей о писательстве. Иногда же, как в эту пятницу, она была ему на руку. В этом было мало рациональности, но сегодня злость пробуждала в нем протест. Так, ничего не понимая о городе, и не видя в нем смысла, Артур Сейдж Ривер твердо решил, что именно эту историю он и будет писать. Честно говоря, он решал так о каждой идее. И обычно как раз в пятницу.

Дальше предстояло самое сложное – название. Артур всегда любил имена, и с удовольствием часами рылся на сайтах для будущих мамочек, разыскивая те, которые по каким-то непонятным причинам откликались в его душе или имели нужный смысл. Проблема состояла только в том, что удовольствие он получал когда “просто” искал имена. Теперь же у него был запрос – ему было нужно назвать город, смысла которого он не знал.

Выходные предстояли мучительные. Артур Сейдж Ривер отправился за мороженым.

Глава 2

Мэри Грейс Форстер всегда любила тёплые летние вечера, когда жар города спадал и уступал место прохладному ветерку. Но только такие. Не те, когда улицы захватывала душная дурнота, а воздух наполнялся запахом горячего асфальта и гниющего мусора. Как вы наверняка поняли, этот вечер относился к разряду нелюбимых. Солнце уже село за горизонт, но температура застыла в районе тридцати градусов, словно приближающаяся ночь не имела для неё никакого значения.

Мэри сидела на террасе одного из многочисленных ресторанчиков, раскиданных на улице в двух кварталах от её дома. Джинсы, в которых она ходила круглогодично, прилипли к ногам. Противные капли пота зависли на спине под футболкой, не желая скатываться. Больше всего страдали ладошки: в жаркий сезон Мэри могла вымыть руки двадцать раз за день, лишь бы убрать с них постоянное ощущение грязи и жара. Помогало это в среднем на целую минуту, максимум три.

Спутник Мэри задерживался, если, конечно, в какой-то вселенной опоздание на час можно было бы назвать приличным или хотя бы приемлемым. Но дело было вовсе не в опоздании. Семь лет дружбы, пять лет вместе, год помолвки. Они не особо ссорились, но и не особо мирились. Поэтому один за другим из этих отношений ушли близость, честность и желание разделять жизнь друг с другом. Последней пострадала дружба, и для Мэри это оказалось критической точкой. В конце концов, она поняла, что одного, кажется, никак не изменить. Она не может заставить человека её любить.

Мэри взяла телефон, покрутила его в руках, проверила, есть ли какие-то сообщения и положила обратно. Она глотнула давно остывший кофе и, когда эмоции, которые она так старательно подавляла, всё же взяли верх, написала сама: "Тебя сегодня ждать?". Двадцать минут спустя Мэри, конечно же, слушала в трубке свою любимую трагикомедию: сказ о том, как он забыл и почему ему невероятно стыдно.

Она положила трубку, затем пару десятков раз прокрутила в голове энное количество негативных сценариев. Гнетущее ощущение несправедливости и одновременно безразличия словно разделило её сознание надвое. Дело осложнялось ещё и тем, что неделю назад Мэри Грейс Форстер сократили на работе. Пока что она держала это в себе, боясь получить гору упрёков от жениха. В общем, всё это вкупе с нескончаемой жарой привело Мэри к тому, что она окончательно приняла очень важное решение: сегодня ей надоело.

О, как прекрасны дни, когда люди принимают окончательные решения! Если бы не подобные кардинальные выборы, то, вероятно, все бы мы жили жизнь, больше похожую на вязкую манную кашу. А что делать, если хочешь пасту? Поданную с пылу с жару, сочную, насыщенную, яркую… Мэри Грейс Форстер была крайне несимпатична идея о манке, и она, наконец, была готова (ну или просто достаточно зла) плотно упираться, чтобы вступить в эру пасты.

Ну, или так она это себе представляла. Ведь в этом деле есть всегда одно маленькое “но”. Картинки, которые люди рисуют в своём воображении, думая о свободе и счастье, как правило, весьма жёстко соприкасаются с реальностью. Именно поэтому шестью часами позже Мэри Грейс Форстер не принимала ванны вдохновения, свободы и гордости за совершенный выбор, а волоклась по ночной улице с двумя чемоданами и двумя рюкзаками, обтекая потом в три ручья. Четвёртым ручьём добавлялись слёзы, беспрерывно льющиеся из глаз.

Мэри подводила итоги, и они были весьма “впечатляющими”: последние семь лет своей жизни она где-то поработала, как-то пожила и, получается, расторгла помолвку. Все проблески её былого озорства были потрачены на офисные будни, все следы амбиций и мечт утекли в томительное ожидание того, когда же расцветут отношения. Ждать, конечно же, было не нужно, но она сделала выбор и теперь платила цену за него.

Её страшили мысли и понимание того, что ей нечего вспомнить за последние много лет. Больше этого, она, конечно, тревожилась, что может внезапно умереть, и что в мире очень много бездомных животных. Но есть ли где-то внутри неё силы, способные изменить её саму? Или повлиять хотя бы на крошечную часть мира? Ведь всё, что она выбирала последние годы – быть “какой-то”, или быть “никакой”, или быть “для кого-то”.

Поток этих сложнейших размышлений прервала жирная уличная крыса, которая пробежала аккурат меж ступней Мэри Грейс Форстер. Опешив от подобной наглости, Мэри остановилась и удивилась тому факту, что она ещё не завопила во всё горло и не станцевала степ. Когда крыса была уже далеко позади, Мэри села на чемодан и, впервые за сегодняшний вечер, подумала о том, что же ей теперь делать. Увидев своё отражение в тёмном экране телефона, она убедилась, что распухший нос по размерам уже вполне бы сошёл за лопух, а также в том, что она совершенно зря разрушила отношения. “Это всё гордыня… и эгоизм… и вообще, другие не имеют и половины того, что есть у меня… точнее, того, что было”. Идти ей некуда: близких друзей она не нажила, из вариантов оставались отель или родители. Первый был куда более привлекательным, но сильно дороже её скромных безработных возможностей. А второй, конечно же, открывал портал в ещё большее разочарование, ведь родители наверняка выразят его в полной мере.

Мэри Грейс Форстер всё же доковыляла до остановки. Один из чемоданов за эту приятную прогулку сделался трёхколёсным, отчего количество стекающих потов увеличилось вдвое. Она плюхнулась на лист металла, выступающий скамейкой, и достала телефон проверить время. Четыре часа утра и ни единого уведомления от бывшего будущего мужа. Конечно! Так ведь всегда и было! Мэри просто отказывалась верить в то, что так вообще может быть. С кем-то, кому она обязательно посочувствует, может, но только не с ней. Она погрустила за всех людей, оказавшихся в подобной ситуации, посмеялась с того, как всё разом свалилось на её плечи, посетовала на несправедливость вселенной, порадовалась, что у неё нет двоих детей, а то чемоданов было бы не меньше шести, и принялась бродить вокруг остановки.

Ночной автобус был всего один, и ходил он так редко, что Мэри даже не утруждалась смотреть в расписание, понимая, что ждать уж точно не меньше получаса. Она неспешно кружилась вокруг колонны со всевозможными объявлениями и листовками (наверняка у неё есть название, но его никто не помнит), скрупулёзно оценивая, куда бы она точно сходила, будь она той собой, которой хотела бы быть. Мэри Грейс Форстер однозначно бы поучаствовала в состязании по поеданию блинов, съездила на сплав с байдарками и в конный тур, сходила бы на концерт местной рок группы, сшила отличное платье у настоящего портного, и вот ещё, йога со щенками подошла бы как нельзя кстати. Она так размечталась обо всём, что сделала бы когда-нибудь, что не заметила, как снова смогла дышать носом, а глаза обсохли от слёз.

Сколько же лет стоят эти рекламные столбы на остановках? Сколько слоёв листовок и наклеек на них налепили? Мэри не удивилась бы, если сама основа была бы не толще фонарного столба, а всё остальное составляли бесчисленные слои. Так, ей в голову пришла совершенно безумная мысль: добраться до самой старой листовки, до которой удастся. На её счастье, мусорный бак стоял рядом совершенно пустой. Мэри Грейс Форстер начала отколупывать листовки одну за другой и, когда глубина раскопки превысила длину её кисти, задумалась, есть ли вообще там какой-то конец, или же она рискует попасть в другое измерение.

Все объявления были с большего однотипны: мероприятия, заведения, аренда и тому подобное. Но на слой так дцатый всё же попалось кое-что интересненькое и, вы только вообразите, десятилетней давности. Пожухлая листовка с выцветшей фотографией какого-то города и, видимо, его окрестностей, походившая больше на вырезку из газеты, чем на рекламный материал. Заголовок, написанный большими буквами, гласил: “ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ГЛАДИЛ КОРОВУ?”. Мэри Грейс Форстер даже задела такая наглость, но она хихикнула себе под нос и продолжила читать.

“Или ты видел корову только на фотографиях своих интересных друзей? Все вокруг совершают то, что, казалось бы, предназначалось тебе. Все вокруг красивы, успешны, богаты и счастливы, а ты только смотришь на них с экрана. А что, если существует целый город, где синий – это цвет неба, а не экрана телефона? Мы предлагаем тебе попробовать пожить вдали от требований общества, может быть, ты перестанешь хотеть соответствовать и захочешь быть собой”.

Внизу обозначались название города, как добраться и минимальная цена.

Мэри Грейс Форстер всё ещё думала о том, гладила ли она когда-то корову. Видела ли она вообще корову на расстоянии вытянутой руки? Телефон в кармане завибрировал. Она тут же полезла проверять, не написал ли ей чего ОН, но нашла лишь уведомление о том, что кто-то из тех, на кого она подписана, опубликовал новое видео. “Он то уж наверняка гладил корову”, – подумала Мэри про себя. Она зашла в поисковик и вбила туда “Астрид Парк”. На картах отразилось нечто, больше похожее на какую-то случайную проплешину, чем на город. Мэри нашла парочку древних статей об этой программе и удивилась её реальному существованию. Город без интернета.

Отзывов было крайне мало. Одни восторженно отзывались о “ретрите”, другие утверждали, что “там нечего делать так долго”. Мэри полистала другие статьи, но, кроме одних и тех же фотографий, ничего интересного не нашлось.

Она положила телефон в карман, походила из стороны в сторону и окончательно поняла, что один вопрос никак не может её отпустить: ПОЧЕМУ ОНА НИКОГДА НЕ ГЛАДИЛА КОРОВУ? Мэри Грейс Форстер глубоко печалил этот факт. Пожалуй, даже больше, чем расторгнутая помолвка. Она на полном серьёзе задалась вопросом: “Что вообще видел в жизни человек, который никогда не гладил корову?”. Мэри копнула в свои воспоминания в поисках приключений или хотя бы природы. За свои двадцать пять лет она видела стены и окна, асфальт, витрины, рабочий стол. Когда-то в студенческие годы она ездила на экскурсию в лавандовые поля. На этом список, в общем, заканчивался. А, нет, пару раз в неделю она кормит и гладит бездомную собаку, что живёт неподалёку от её уже бывшего дома. На глазах Мэри навернулись слёзы, навеянные всем понемногу, но главное жалостью к себе и собаке.

Два часа спустя Мэри Грейс Форстер, навьюченная мыслями о корове, уставшая, с болящей от слёз головой, стояла на вокзале. Куда-то ей всё равно нужно было идти. Поэтому не совсем в здравом уме и, может быть, немного поспешив, Мэри приняла решение отправиться в Астрид Парк сегодня же. Правда, мысль о том, что эта программа давно уж может не действовать, пришла ей примерно через пять минут после посадки. Но сдаваться было поздно, а точнее, спать хотелось невероятно. В конце концов, какая разница, где она окажется сегодня: на пороге у родителей, одинокая и несчастная, или в каком-то городе, где её никто не знает, где не придётся оправдываться.

Глава 3

Артур Сейдж Ривер был разочарован. “Астрид Парк” было самым примитивным из всех возможных названий. Что значит его увлеченность именами, если он не может назвать даже самый простой город? Хуже того, кто-нибудь наверняка владеет авторскими правами на это название. Артур уже вообразил, как будет полжизни работать на малооплачиваемой работе, отдавая долги, ведь на него обязательно подадут в суд и он, конечно же, проиграет.

Он нехотя выполз из-под одеяла и обнаружил, что уже одиннадцать. Целый день потерян! Конечно, может быть, если бы Артур ложился спать раньше трех часов ночи, он бы и вставал пораньше. Но нет, это другое! Это всё злосчастная бессонница (читай зависание в телефоне, пока тяжесть век не перевесит желание получать мусорный дофамин). К тому же, несмотря на количество сна, увлеченный человек должен вскакивать с кровати в пять утра и бежать заниматься любимым делом.

Раз уж день был потерян, ноутбук Артура будет целый день покоиться на столе рядом со стопкой блокнотов. Вопрос оставался один: когда настанет день, который не будет потерян? Когда бодрый и веселый Артур Сейдж Ривер встанет с кровати в пять утра, да сразу в позу лотоса, потом наварит безупречных яиц пашот, наестся сладкой руколы и с упоением приступит к любимой высокооплачиваемой работе. Он будет писать так, словно родился сразу печатая слепым методом. Предложения одно за другим будут ложиться на лист – ровнехонькие, хорошо сложенные, безупречно укладывающиеся в великую идею книги. И будто не сам Артур (материальный и мелочный) будет у руля, а его душа, наполненная доверию ко вселенной, глаголящая сотнями голосов тех, кому не посчастливилось стать писателями. Остаток дня он посвятит внутреннему балансу, силе тела и чашечке кофе в аутентичной кофейне.

Артур Сейдж Ривер тряхнул головой, потому что зрение никак не приходило в норму от того, что он сел в кровати после того, как долго лежал. Волнистые волосы упали ему на лицо жирной копной. Запашок от Артура стоял тот еще. Последнее время он много потел во сне, редко мыл голову, да и вообще подзапустил себя. Он запихнул в себя две сухие печеньки, оставшиеся в пачке на кухне, запил глотком газировки, которая за ночь выдохлась в стакане. День совершенно точно был потерян. Теперь Артур Сейдж Ривер ощущал это всё яснее. Так же, как и то, что название “Астрид Парк” пренепременно нужно будет исправить.

Мэри Грейс Форстер была в голове Артура такой же несуразной, как и название города. Простой и плоской, слишком нескладной и уж очень сильно похожей на него самого. Всё дело в том, что книги всегда начинаются или с неудачников, или с героев. Артура заняла интересная мысль: если неудачники – это, как правило, отражение самого автора, то герои, получается, тоже? Вряд ли. Может быть, неудачники – это признание автора, а герои – нежелание смотреть правде в глаза? С другой стороны, так ли важна эта правда? Может, герои – это просто отражение того, каким мечтал бы быть автор?

В череде этих мыслей витали и другие важнейшие писательские вопросы, на которые Артур Сейдж Ривер никак не мог ответить. “О чем я пишу? В чем идея?” Он не был ни мастером метафор, ни искусным символистом, ни великим альтруистом. Очередной какой-то человек, который что-то пишет. Но о чем он хочет сказать? Есть ли ему чем поделиться? По-честному, Артур мечтал бы, чтобы когда-то его произведения приносили пользу, а в самых смелых фантазиях – меняли людей в лучшую сторону. Но пока был город, а в городе не было ничего. Может быть, это и было отражением истинного Артура? Может, ему и нечего было сказать, и уж тем более нечем повлиять.

Артур Сейдж Ривер вымыл посуду, скопившуюся за три дня. Дом выглядел убого: скомканная постель, разбросанные вещи, обертки от конфет и чипсов. Четыре стакана на прикроватном столике, которые ждали своей очереди на помывку, но так и не дождались. Артур развалился на кровати, потянулся что было сил, и на его лице скользнула улыбка. Он делал вид, что наслаждается чем-то. Но за подобными улыбками частенько следуют сдержанные слёзы. Не выдержав напряжения и дабы избежать рыданий, Артур сел на кровати. Нужно было что-то делать. Из списка дел эффективного современного человека чашечка кофе – это то, с чем он справлялся лучше всего.

И вот он в своей последней чистой футболке уже шагает по вечернему городу. В одной и той же кофейне неизменно берет капучино, в одном и том же парке неизменно сидит на лавке. Артур Сейдж Ривер считал, что живет скучную жизнь, пустую и безрадостную. И кто-то скажет, что он идиот, не понимающий своего счастья: не работает, распивает кофеи по паркам и может делать всё, что ему заблагорассудится. Но факта это не изменит. Артур Сейдж Ривер был несчастен, так же, как и Мэри Грейс Форстер, как и многие другие персонажи, которых он когда-то писал.

Ох, как хотелось бы Артуру когда-нибудь написать о ком-то, кто не пуст, а полон. Создать, может быть, того самого героя, который будет воплощением его фантазий о лучшей версии себя. А может, и простого человека, но полноценного внутри, всецело удовлетворенного собой и жизнью. Наверняка Артур Сейдж Ривер и сам хотел бы быть лучше, но те выборы, которые он совершал, не сыграли на руку в этом деле. Он мечтал бы назвать себя смелым и решительным. Проснуться однажды и шагнуть в новую жизнь. Взять ответственность и разрешить себе быть “никем” без страха осуждения.

Именно такие мысли и лезли голову Артура каждое кофепитие. Он уж было думал перестать употреблять кофеин, но злосчастная привычка побеждала его снова и снова. Поэтому почти каждый день на пару десятков минут в парке он предавался философским размышлениям. Результат всегда был примерно одинаковым: Артур Сейдж Ривер – безвольное бревно, плывущее по реке жизни. За этим следовал обширный вздох, наполненный противоречиями бытия. Потом Артур неспешно прогуливался и возвращался домой.

Он был крайне впечатлён тем, что Мэри Грейс Форстер в тот вечер не осталась дома и не поехала к родителям. Конечно, в жизни обычно так не происходит, но, как и любому главному герою, Артур хотел подарить ей частичку надежды, которая, как правило, идет в комплекте с решительными действиями. Но что будет с Мэри дальше? Он знал лишь ту самую сцену, где она вываливается с чемоданами из автобуса (которая, кстати, ещё не написана). Её будущее было покрыто таким же мраком, как и сам город и всё, что с ним связано. Станет ли Мэри в итоге лишь жалкой проекцией его внутренней пустоты? Артур задумался о том, не захочет ли она стать писателем и любит ли она мороженое.

Не думайте, что Артур Сейдж Ривер представлял собой образец уныния. Встретив его, вы бы вполне оценили бойкость нрава, позитивный взгляд на жизнь и неплохое чувство юмора. Как и “подобает” приличному человеку, он умел держать лицо. И как “полагается” мужчине, он предпочитал аккумулировать негативные чувства вместо их выражения. Временами, порой затяжными, его, конечно, захватывали уничижительные мысли о себе и творчестве, но в свободное от них время Артур испытывал много надежд на светлое будущее. Он с удовольствием поддерживал друзей и приятелей, исправно навещал маму и сестру и в целом источал весьма приятный вайб.

Не стоит забывать и о “рациональности” Артура. Когда назойливые дурные мысли отступали, он совершенно отчетливо понимал, насколько мала величина его проблем в сравнении с важнейшими составляющими существования и жизнью самой по себе. Тогда Артур не видел ничего такого уж страшного в том, что не реализован, ведь он здоров и относительно молод. Зацикленность на том, чтобы иметь профессию и обрести себя, в такие моменты казалась ему смешной и нелепой. После каждого раунда обвинений Артур Сейдж Ривер неизменно давал себе ещё время. “Ну кто становится писателем за один день? Или даже год?”

– Эй, Артур, это ты?

Кто-то торопливо приближался к скамейке. Высокий белокурый мужчина с кожаным дипломатом в руке улыбался во весь рот.

– Да, точно! – воскликнул мужчина. – Сколько лет тебя не видал! Ты узнал меня? Картер Логан. Мы учились вместе в школе.

– Ка-а-артер, – протянул Артур. – Давно не виделись.

Мужчины пожали руки, и Картер, не спрашивая, уселся на скамейку. Он принялся трещать без умолку, на что Артур ритмично кивал и вежливо улыбался. Конечно же, этот разговор был для Артура, скажем прямо, нежелательным, ведь сейчас придётся говорить про книгу.

– … и вот так я получил эту работу. Чудо, не иначе! Ингрид говорит, что я этого более чем заслуживаю. Да и пора бы, ведь тридцать лет уже. Ты только представь, целых двадцать девять дней отпуска в году! – Картер пригладил волосы, потер руки, передохнул секунды три и продолжил. – Ну а сам ты как? Столько лет прошло. Как там кто из наших одноклассников поживает?

– Я в порядке, – выдал Артур, всем своим тоном и видом походя на дружелюбного соседа. – Особо и рассказать нечего.

– Ты чем занимаешься?

Картер глядел на Артура в упор огромными синими глазами. ТОТ САМЫЙ вопрос вызвал в Артуре, по меньшей мере, тахикардию. Как бы он не старался, его напряженность в подобных разговорах выдавали движения и различные микро подергивания. К счастью, это вряд ли было заметно собеседнику, или люди просто предпочитали не говорить о своих заметках. По совершенной случайности Артур Сейдж Ривер стиснул кофейный стакан чуть сильнее, так что крышка подпрыгнула и упала на землю.

– Да вот, книгу пишу, – сказал Артур как можно более непринужденно.

– Ого! Ничего себе! Ингрид говорит, что писатели – люди пропащие, сплошь бездельники и нахлебники. Но я так не думаю. Это же сколько ума нужно, чтобы что-то придумать, а уж тем более написать.

“Нужно столько ума, сколько у меня вероятно нет!” – подумал про себя Артур.

– Где можно тебя почитать? – продолжил Картер. – Я бы прикупил книжку. Не читал, наверное, со времен школы. Или, может, ведешь блог? Чтение меня выматывает, а вот подписаться на приятеля – это я с радостью. Ингрид говорит, что сохранение контактов в наше время дорогого стоит.

– Я пока только начал писать, честно говоря. Но если я заведу блог, то обязательно дам тебе знать. У меня есть личный аккаунт, но, честно говоря, я особо его не вел никогда.

Артур, конечно же, лукавил. Если бы он завел блог, никто из одноклассников уж точно бы не был уведомлен.

Они обсудили поднятие цен на кофе, выяснили, что Ингрид, конечно, предпочитает чай, и когда стало понятно, что разговор не особо клеится, всё же обменялись контактами и разошлись.

Последствия разговора о занятиях Артура обычно вовсе не так драматичны, как он себе представляет. Никто особо не осуждал его за то, что тот не работает и никак не может написать книгу. В первую очередь, вероятно, потому, что никому и дела нет до того, кто там чем занимается. Только сам Артур придумывал, что должен соответствовать какому-то уровню, представлениям и “нормам”. Именно он решил минимизировать связи с обществом, дабы плескаться в собственном стыде и унижениях. Мечтая когда-то вернуться в мир уже полноценным, наполненным, Артур Сейдж Ривер совершенно осознанно отнимал у себя дни и месяцы, помещая себя в изоляцию. Но что же такое эта полноценность, которую он так жаждал?

Глава 4

Герберт Сэмюэл Рэй категорически не любил всяческие подъёмы. Будь то лестница или любого вида уклон, он предпочитал избегать похода вверх чего бы то ни стоило. Именно поэтому четырнадцать лет назад Герберт приобрел дом в самом равнинном из всех районов города. Проблема была лишь в том, что Эшбурн располагался в холмах, и различного рода подъёмов в нем было не счесть. Когда-то Герберт Сэмюэл Рэй всерьез задумывался, не сменить ли ему место жительства и не подыскать ли поселение без лестниц, но любовь к родному краю, где он провел почти всю свою жизнь, всё же его остановила.

На прошлой неделе Герберт отметил свой шестьдесят второй день рождения. На праздник собрались все, от мала до велика: братья и сестры, дети и внуки, племянники и племянницы, соседи и друзья, две его жены (бывшая и нынешняя). Не то чтобы Герберт как-то собирался отмечать, но Лиза (его жена) была непреклонна и созвала на празднество весь свет. Надо бы сказать, Герберта Сэмюэла Рэя это никак не обидело, и даже наоборот, для него подобные сборища всегда были настоящим удовольствием. Он вообще был очень благодарным человеком к людям, что его окружают, к себе и к самой жизни.

Пожалуй, можно сказать, что Герберт жил свою жизнь на славу. В молодости, когда колени позволяли, он успел перепробовать всё на свете. Он покатался на лыжах в Арктике, увидел Доломиты, Альпы и Гималаи (конечно же, снизу), съездил в круиз по Атлантике, искупался во всех морях Европы, попробовал настоящие суши в Японии и даже тухлую акулу в Исландии. Герберт воспитал пятерых детей, четырёх собак, двух котов, одну раненую белку и такого же бедолагу голубя. Он успел развестись и остаться друзьями с женой, смог найти вторую любовь. Герберт побыл лесорубом, смотрителем маяка, столяром, научился танцевать сальсу, выучил два языка, овладел игрой на гитаре. Он провел бурную юность, насыщенную молодость и вполне приятную зрелость.

Хоть сам он и не считал себя человеком особо уж взрослым, глядя на своих старших внуков тинейджеров, он волей не волей вспоминал, что за даты стоят у него в паспорте. Но это было не столь важно, ведь Герберт планировал быть вполне себе юным, как минимум до девяноста лет. Жизнь для него была так сладостна, словно конфета, которую он смаковал. И если бы кто-то предложил ему бессмертие, Герберт Сэмюэл Рэй непременно бы согласился. Он никогда не желал останавливаться, встречал препятствия с гордо поднятой головой и заготовленной шуткой.

В нём, так же как и во всех нас, скрывались свои шрамы, тревоги, травмы. Его характер не был таким уж прекрасным, как можно подумать. Герберт был весьма упрям, довольно настойчив и периодически слишком уж саркастичен. В его жизни бывали и провалы, и огрехи, но после всего этого он вставал и говорил себе, что надо продолжать идти. Своих друзей и близких он часто ободрял любимой фразой: “Дорогу осилит идущий”. Пожалуй, именно это и было его жизненным кредо.

Герберт отпил несколько глотков воды и заприметил приближающийся междугородний автобус. Последние пару лет он подрабатывал водителем такси, но совсем не ради материальной составляющей. У него была неплохая пенсия, да и одна из дочерей имела крайне прибыльный бизнес и активно вкладывала в старение своих родителей. Но Герберт привык работать с самой юности. Не было и года, чтобы он прозябал в безделье. Поэтому, когда он вышел на пенсию, количество свободного времени показалось ему слишком уж колоссальным. Уже через две недели подстригания сада он закупил все необходимое оборудование, чтобы сделать из своего верного вместительного универсала такси, попросил внуков помочь разобраться в приложении и даже вытянул из шкафа парочку приличных рубашек. Честно говоря, эти парадные сорочки за всю жизнь он носил только на свадьбы да на похороны, но как человек с ответственным подходом к работе, Герберт заключил, что должен выглядеть представительно. Большую часть жизни он отдал рабочим специальностям, где самыми ходовыми нарядами были роба и ботинки или джинсы с футболкой или флисовой рубахой. Настала пора попробовать что-то новое.

К вечеру в Эшбурне стало даже прохладно, насколько это возможно для лета. Герберт накинул на плечи твидовый пиджак. Автобус, пыхтя и задыхаясь, протащился до остановки в нескольких метрах. Герберт Сэмюэл Рэй любил наблюдать за пассажирами. В них таились истории, а он страсть как любил послушать о жизни. За кучкой подростков, которые явно ездили в соседний город за чипсами по акции, из автобуса неспешно вышла его соседка Миссис Кук. Думая, что на этом пассажиры закончились, ведь Эшбурн был далеко не самым популярным направлением, Герберт чуть было не развернулся, но вовремя заметил рыжий чемодан, скачущий на порожке автобуса. За чемоданом показалась голова, вернее копна непослушных то ли рыжих, то ли каштановых волос, торчавшая из двери. Герберт поспешил на помощь, потому что чемодан никак не желал оказываться на асфальте.

– Спасибо, спасибо большое, – сказала незнакомка.

Герберт Сэмюэл Рэй сразу же углядел в молодом лице усталость, печаль и нотку стыдливости, вызванную, вероятно, сложностями с принятием помощи. Эта особа явно нуждалась в хорошем отдыхе и сне.

– Да чего уж там, – ответил Герберт, вытянув и второй чемодан.

Затем и незнакомка оказалась, наконец, на остановке. Она была такая хрупкая, едва доставала Герберту до подбородка. Налицо видно недоедание. Тоненькие ручки героически держали два, наверняка не самых легких, рюкзака. Девушка озиралась по сторонам и каждый раз при взгляде на Герберта стеснительно улыбалась.

– Вы, стало быть, первый раз в Эшбурне? – спросил Герберт.

– Да, да, – защебетала пассажирка. – Ой, извините. Меня зовут Мэри, Мэри Форстер.

Она протянула тонкую руку, на что Герберт ответил легким рукопожатием. Эта девушка напоминала ему его несколько рассеянную младшую дочь, которая так же беспокойно разглядывала новые места.

– Герберт Рэй. Я тут вожу такси. Может, вас куда подвести или хотя бы что подсказать?

Мэри пошаркала по карманам и вытянула оттуда потрепанную листовку. Она раскрыла её и, посмотрев на Герберта, сообщила, что направляется в Ридж Парк – город без интернета.

– Ридж Парк? – удивился Герберт. – Давненько я никого не возил туда. Надо бы сказать, не помню, чтобы вообще последние пару лет туда направлялся кто-то, кроме местных.

– Да, – Мэри запнулась, – я, честно говоря, не знаю. Нашла эту листовку на остановке и подумала: почему бы и нет? Если, конечно, эта программа вообще работает.

– Честно, я не слыхал ни про какую программу, но остановиться точно найдется где. Там есть целый отель, представьте себе, какого у нас тут нет, хоть Эшбурн и побольше.

Не успела Мэри и сообразить, как Герберт уже грузил ее чемодан в багажник желтого универсала с шашечками.

– А вы к нам издалека, стало быть? – поинтересовался Герберт.

– Да, восемь часов на автобусе. – вздохнула Мэри, садясь на заднее сиденье.

– Это, конечно, далековато, – сказал Герберт и, сощурив глаза, пристально посмотрел на Мэри. – Вы, милая, то ели хоть что сегодня?

Мэри отрицательно качнула головой. Так легонько, что можно было и не заметить.

– Да, я не голодна, – сказала она.

– Ясно, – заключил Герберт. – Значит, перед нашей поездкой я угощу гостью нашего города самым вкусным сэндвичем, который вы когда-либо пробовали. Честное слово, если бы не эти сэндвичи, я бы уж давно уехал из этой дыры.

В отличие от многих людей, Гербер Сэмюэл Рэй любил говорить не только о прошлом или только о будущем. Его занимали разговоры обо всём что было, есть и будет. Вот и в машине он тарахтел, как заведённый генератор, рассказывая Мэри истории и байки про Эшбурн, свою жизнь и планы. На самом деле состояние девушки несколько печалило Герберта, побуждало некий отцовский инстинкт. А в таких ситуациях он всегда говорил без умолку, травил шутки, пытаясь хоть как-то ободрить человека.

За эту нотку неиссякаемого оптимизма и присущий ему легкий азарт все окружение Герберта Сэмюэла Рэя его крайне уважало, если не сказать любило. Он был довольно юморной, в меру практичный и невероятно щедрый ко всем, кто приходил с добром. И даже несмотря на перипетии характера Герберта, сложно было бы припомнить человека, который отзывался бы о нем хоть мало-мальски плохо. Сам же он считал себя человеком совершенно обычным и порой, получая объятия или комплименты, любил поворчать.

Сэндвич из местной пиццерии, который так жаловал Герберт, по размеру был примерно с предплечье Мэри. Он взял еще по бутылке воды и местного смородинового морса. Хоть поначалу было видно, что Мэри побаивается и смотрит в зеркало заднего вида с легкой тревогой, к середине пути на ее щеках проступила здоровая розовинка, и она даже начала смеяться с шуток.

Можно сказать, это было особой чертой Герберта Сэмюэла Рэя. С ним рядом люди по каким-то неведомым причинам могли расслабиться и чувствовать себя безопасно. Возможно, секрет был в его характере, ведь казалось, что он не знает, что такое уныние. Но на самом деле, пройдя через множество различных кризисов, моментов скорби и потерь, повидав мир и людей, Герберт Сэмюэл Рэй познал две простые истины.

Первая – благодарность. Он не был особо религиозным, не верил так уж сильно в судьбу и уж тем более не слыхал ничего об эзотерике. Тем не менее, в моменты слабости, истощения, потерь и страхов Герберт не уповал на злой рок. Напротив, он благодарил. Каждый вечер, укладываясь спать, внутри него, как давно выученная мантра, звучали слова благодарности за то, что он имеет, что ему дарована жизнь, здоровье, люди. Он говорил спасибо за всё, что он смог постичь и продолжает постигать.

Вторая – честность к самому себе. Герберт терпеть не мог врать другим, но еще больше ненавидел врать самому себе. Он задавал себе множество вопросов о том, чего и как он хочет. И даже если ответом временами было “ничего”, он не упивался виной и не впадал в болезненные сравнения себя с другими. Он давал себе время, говорил с близкими, шёл на рыбалку. Герберт считал, что лучшее, что он может дать людям – это определенность. Он был тем самым плечом, на которое можно было положиться как для других, так и для самого себя.

Наверное, Герберт Сэмюэл Рэй был полноценным.

Глава 5

Артур Сейдж Ривер мечтал побывать в Доломитах, прыгнуть с парашютом и купить мотоцикл. К сожалению, в отличие от Герберта Сэмюэла Рэя, он не обладал достаточной решимостью для осуществления своих планов. Артур всегда знал, чего хочет, что, конечно, было несомненным плюсом. Однако знать и делать – это вещи порой вообще не связанные. Поэтому все его мечты и фантазии прочно хранились лишь в голове в ожидании своего исполнения, которое крайне затянулось. И в мыслях о своих желаниях Артур метался между двух огней. Временами он придумывал множественные оправдания, почему это невозможно. Артур заключал, что все эти мечты – не более чем плод воображения, и он вряд ли вообще способен на их осуществление по причине своей неуверенности и нерешительности. В другое время он неустанно повторял себе, что сам привёл себя в эту точку и сам способен из неё уйти.

Весь этот бесцельный, по мнению Артура, год, что он посвятил писательству, его выручали деньги, полученные от сдачи в аренду огромной квартиры, которая досталась им с сестрой от бабушки. Этого дохода вполне хватало на поддержание скромного уровня жизни и аренду захудалой студии. Можно сказать, Артуру повезло. Но ведь Доломиты стоят совсем ДРУГИХ денег, и далеко не факт, что писательство принесёт ему хоть копейку. Один финансовый вопрос сам по себе был отличным оправданием. Да и потом, прыгнуть с парашютом, например, ещё нужно решиться, а затем запланировать. И, конечно же, всегда есть какие-то дела, которые обязательно вмешаются и перечеркнут планы.

Верно будет заметить, что Артур Сейдж Ривер боялся собственных желаний. Ему казалось, что было бы сильно легче, если бы он хотел прожигать свою жизнь в безработности и беззаботности. Тогда никакие списки желаний не лезли бы ему в голову. Не нужно было бы напрягаться, придумывая оправдания или уничижая себя за стагнацию. Можно было бы даже не думать о том, что то, как ты живёшь – твоё собственное творение.

К тому же было у Артура некое ощущение, что в своей собственной жизни он герой отнюдь не главный. Какой-то эпизодический персонаж, который попался на глаза автору и показался достойным минуты времени. Но кто тогда главный? И кто, как не сам Артур, его назначает?

Он искал протагониста и в своей жизни, и в городе, который, кстати, приобрёл ещё худшее название. “Ридж Парк”! Это казалось Артуру не названием, а грубостью, услышанной от прохожего. “Астрид Парк” было куда лучше, но всё равно плохо. Хорошего там было только “Парк”, но не назвать же так город.

Так вот кто был главным персонажем в городе? И был ли он вообще? Может сам город и есть этот протагонист? Нет. Артуру хотелось запихнуть личину главного героя в человека, но пока он не понимал как. Персонажи возникали в его голове, как случайные вспышки. Артур Сейдж Ривер шёл на поводу у этих импульсов, но утыкался в никуда.

Проблема была ещё и в том, что Артур уделял персонажам крайне мало времени. Раскрыть полноценность за пару страниц – задача как будто бы невозможная. Нет, она, конечно, вероятна, если ты действительно мастер слова. Поэтому сейчас он просто шёл за вспышками, меняя героев. Это казалось ему идеей одновременно интересной и нелепой. Артур прыгал по верхам, не углубляясь в персонажей. Был ли он в поиске своего героя? Может быть, но пока его писанина была больше похожа лишь на отражение непостоянства мыслей.

Пожалуй, в такие моменты Артур больше всего нуждался в друге. Ему действительно хотелось бы обсудить внутреннюю писательскую путаницу. Вернее будет сказать, обсуждать (как регулярное явление). Но это было заданием со звёздочкой. Артура сковывал стыд и страх. Гордыня, от которой он никак не стремился отказываться, диктовала ему, что он должен разобраться со всем сам. Обращение к другим людям позорно. Кто вообще такой Артур Сейдж Ривер, если он не может выдавить из себя книжонку? Да что там книжонку, хотя бы адекватную главу. Вместо друга он задавал эти вопросы ложке мороженого.

Два дня назад Артур отметил свой двадцать девятый день рождения. Событие для него невеликое, ведь подобные личные праздники всегда о ненавистном подведении итогов. День был совершенно обычным (хоть он и получил весомое количество поздравлений). Сначала Артур Сейдж Ривер отлынивал от работы, потом побрел в кофейню, где бывает каждый день. Он купил ванильный кекс и даже попросил свечу. Задувая её, Артур понял, что, пожалуй, то, чего бы ему действительно хотелось – это тот самый друг.

Сидя за столиком в кофейне, а не на лавке в парке (что бывало лишь в редкие дни сильных дождей и праздников), Артур наблюдал прелестную картину молодой любви. Юная парочка уплетала один кусочек чизкейка на двоих. Они смотрели друг на друга теми самыми глазами, которыми глядишь на объект своей симпатии до столкновения с различными видами разочарований. Они задорно смеялись и то и дело, будто ненароком касались друг друга. Им было не больше семнадцати, и, наверное, они впервые познавали любовь, бросаясь в неё со всей искренностью и верой в бесконечность.

Артур Сейдж Ривер, конечно, был одинок. И хоть он вспомнил об одном человеке, увлекло его кое-что другое. Он задумался о том, почему он пишет лишь о взрослых. Кому-нибудь вообще интересно читать про взрослых? А даже если и интересно, то в каком жанре? Его город больше походил на какие-то заметки, чем на начало полноценной истории.

Получается, на данный момент Артур писал городские заметки. Была здесь лишь крошечная проблема: подобный жанр никогда его не интересовал. Артур Сейдж Ривер плохо подмечал детали и довольно скверно разбирался в людях. Как же он раскроет какую-то суть, если его наблюдательность работает совершенно другим образом, не подходящим для этого жанра?

Но даже если бы Артур каким-то образом изменил свою неспособность замечать детали, городские истории никогда не увлекали его. Если, конечно, автор не обладает искромётным чувством юмора и невероятным ощущением ритма жизни. А это был явно не его конек.

Артур Сейдж Ривер же всегда хотел писать фэнтези или приключения. Его влекло создание миров, всё необузданное и несуществующее. Артур любил витиеватые живописные сюжеты, напряженную динамику, наполненную атмосферой магии или другими сверхъестественными атрибутами. Ему нравилось выходить за грани обыденности, погружаться в фантазию и больше всего – создавать что-то из ничего.

Другой жанр, который Артур Сейдж Ривер мог бы рассмотреть как вариант – это детектив. Правда, он считал себя слишком уж тупоголовым для того, чтобы создать убедительную цепочку. Если бы Артур писал детектив, то “кто убийца” поняла бы еще на второй главе даже его пятилетняя племянница, которая научилась читать вчера. А в пятой всё стало бы очевидно и для троюродной бабки, памяти у которой осталось достаточно лишь для того, чтобы упомнить свое имя.

Итого, у Артура имелись весьма неприятные выводы. Жанр городских заметок и историй про жизнь был ему не близок. Для детектива ему недоставало проворности ума. С фэнтези ситуация обстояла сложнее: как вообще можно увести то, что он начал, в этот жанр? Ему что, направить в город эльфийского принца? Или, может, Мэри Грейс Форстер вдруг оседлает метлу? Артур находился в легком замешательстве. Его раздражало, что он не видит сюжет этой истории.

Писать без плана было его слабой стороной. Ему хотелось знать весь сюжет и обязательно заранее. Артур Сейдж Ривер, с одной стороны, был убежден, что без четкой фабулы книге никогда не бывать хорошей, а с другой стороны, он уже неоднократно пробовал продумывать всё наперед, но коварная шестая глава так или иначе пускала всё под откос. Пока что Артур написал лишь две крошечных главы о городе, но уже сомневался, родит ли он ещё хотя бы четыре.

А потом он думал про диалоги. Они были в самом топе причин, по которым Артуру Сейдж Риверу было противно собственное письмо. Его персонажи болтали, как железные дровосеки. Манекены в магазинах и те были более убедительны. Артур был уверен, что не может подобрать ни слов, ни эмоций для злосчастных диалогов. От этого все его персонажи сливались в единую кашу. Казалось, что все они говорили одним и тем же образом.

А без диалогов и взаимодействий выходила сплошная скука. Артур Сейдж Ривер просто описывал каких-то людей и их мысли. На третьей главе такого чтива он сам бы уже начал засыпать. Особенно учитывая тот факт, что внешнюю среду Артур описывал так же плохо. Его персонажи как будто бы только думали на фоне каких-то домов да остановок, а потом перекидывались нескладными фразами с картонными лицами.

Как “истинный рационал”, Артур Сейдж Ривер осознавал, что город не может заинтересовать читателей таким, каким он пишется сейчас (хоть до самого города ещё никто и не доехал). Артур зашёл в свой первый настоящий тупик, и сейчас он думал о том, как хотелось бы ему взять телефон и набрать один номер. Он очень хотел поговорить с Эйприл.