Ксавье О. Холлоуэй
Комикс

@ Xavier O. Holloway, 2025

@ ООО «Рекламное Агентство АлексВ», 2025

* * *

Часть первая

Ночь

По обеим сторонам длинной улицы сияют небоскребы. В просвете между ними облака постепенно поглощают луну. Идет почти незаметный игольчатый дождь. Безостановочный поток машин, витрины, туристы, бродяги, уличные продавцы, музыканты.

У тротуара припаркован черный автомобиль – капотом и стеклами криво отражает свет серебряной вывески Hôtel Grand. Окно водителя открыто.

На противоположной стороне в темных подворотнях мерцают светлячки сигарет, в проеме у закрытой двери магазина на картоне лежит бездомный – рядом с ним собака.

Иногда слышны сирены с соседних улиц.

Из отеля выходит молодой мужчина: темные волосы, черное пальто, белая рубашка, развязанный галстук-бабочка, дорогие туфли. У машины открывается задняя дверь: внутри в тени женский силуэт. Мужчина улыбается, закуривает и спрашивает:

– Я надеюсь, все по плану?

– Да, он только что вернулся домой. Здание напротив, верхний этаж.

– Весь этаж занимает? Богатенький сученыш!

Мужчина садится в машину. Дверь закрывается. Водитель выбрасывает сигарету на дорогу.

В высоких окнах последнего этажа горит свет. Незаметно к звукам улицы добавляется едва различимый гул – он резко усиливается, и в тот же момент взрыв выносит из окон верхнего этажа огромные огненные клубы. Здание частично рушится, летят куски бетонных плит, листы железа, кирпичи, стекла – все это падает на прохожих, лавочки и повозки с хот-догами. Сталкиваются несколько автомобилей.

В том месте, где лежал бездомный, оглушительно визжит собака. От столбов с треском летят искры и освещают, как она ползет на передних лапах в сторону дороги.

Пассажирское окно автомобиля открывается. Появляется женская рука, сжимающая пистолет.

Выстрел.

Заводится двигатель. Стекло медленно поднимается, фары высвечивают засыпанную обломками улицу. Дождь усиливается. Автомобиль, похрустывая битыми стеклами, скрывается за ближайшим поворотом.

Мэр Эвил

Большой кабинет. Готические потолки. Высокое окно с витражной окантовкой, перед ним – массивный рабочий стол. Из освещения только настольная лампа.

Рядом с лампой тускло поблескивает металлическая табличка с гравировкой «Конрад Кей Эвил». Здесь же – бумаги, папки, письменный набор, старомодный телефонный аппарат и селектор.

Тени тянутся, извиваются, переползают с пола на стену и на потолок. За столом сидит мэр Эвил – его тень искажается от движений: то она мизерная – только за спиной – то, когда он наклоняется над столом, занимает всю стену и часть потолка.

Из окна открывается шикарный вид на город – в сумеречном смоге он переливается неестественными цветами. Периодически в комнату заглядывает луч прожектора с крыши соседнего здания. Тени шарахаются от него и сразу возвращаются на прежние места.

Эвил откидывается на спинку кресла. Лампа освещает его лицо: левая сторона обычная – карий глаз, смуглая гладкая кожа, а на правой стороне часть лба, глазница, нос и угол рта скрыты титановой пластиной, повторяющей форму черепа. На месте левого глаза – красное стекло. Темные волосы зачесаны назад. Пластина и глаз тускло бликуют.

Мэр закуривает сигарету, дым густо клубится в свете прожектора. Луч исчезает за окном, а когда возвращается, Эвил нажимает кнопку на пульте и устало произносит:

– Элла, я хочу дать интервью «Герц». Желательно завтра.

– Окей.

– И еще кофе принеси.

Через пару минут раздается щелчок, открывается высокая двустворчатая дверь. В кабинет входит хорошо сложенная черноволосая женщина в строгом темно-сером брючном костюме. В руках серая картонная папка.

– Вы просили собрать информацию о новом кандидате в мэры Винни Купере.

– Спасибо, Элла.

Мэр берет папку, Элла собирается уходить.

– Обожди минутку.

Мэр встает, подходит к окну, прикуривает новую сигарету от старой. Смотрит на город и тихо произносит:

– Устал я что-то…

– Прошу прощения?

– Неважно… – Он возвращается к столу, перебирает бумаги. – Как ты думаешь, почему он приставил ко мне именно тебя?

Дым обволакивает Эвила, прожектор освещает его со спины.

– Я думаю, что…

– Что?

– Что мой профессионализм и…

– Чушь собачья! Какой профессионализм? Ты о чем? Ты мне ни в чем не помогаешь.

– Это вам так кажется… – Элла отступает к двери.

– Не думаю. Где мой кофе?

– Кофе закончился, я хотела предложить вам зеленый чай.

– Что?

– Кофе закончился…

– У меня выборы на носу, а ты мне кофе не можешь сделать?!

– Но, сэр, что я могу сделать? Кофе закончился.

– Я – мэр или кто?!!

– Вы мэр.

– Неужели ты думаешь, что мэр этого города – идиот?

– Нет.

– Если бы я захотел чай, то я бы попросил чай! Тебе ясно?!

– Да, но…

– Заткнись! Неужели в этом вонючем здании нет нормального, обычного, моего любимого марагоджипа?!

– Я поищу, сэр.

– Раньше надо было искать! Ты у меня работаешь уже чертову уйму времени, но так и не уяснила простую деталь: кофе должен быть всегда! – Эвил выдыхает и добавляет полушепотом, в конце срываясь на крик: – Чтобы сейчас, сию же минуту, вот здесь, у меня на столе, стоял марагоджип, средней прожарки и не очень горячий. Неужели я так много прошу?! Всего лишь чашку гребаного марагоджипа!

– Я поищу, сэр.

– Не «поищу», а «принесу через пять минут»!

– Принесу через пять минут, сэр!

Комнату в очередной раз прорезает свет.

– Господи Иисусе! Еще эта херь! Выясни сейчас же, какого хрена этот чертов прожектор весь вечер доводит меня до куриной слепоты! Пусть вырубят его немедленно, или я расстреляю его из своей наградной «беретты»!

– Да, сэр.

Элла поворачивается и быстро направляется к двери. Эвил орет ей вдогонку:

– Марагоджип должен быть у моего зама!

– Поняла, сэр.

Элла выбегает за дверь.

– Черт, как же я устал!

Эвил смотрит в окно, снова закуривает, падает в кресло и вяло перелистывает бумаги в папке. Прожектор выключается, но Эвил этого не замечает. Когда дверь снова щелкает, он вздрагивает. Элла заходит с подносом.

– Спасибо. Извини, что наорал. Нервы ни к черту последнее время.

– Ничего страшного, сэр.

– Нет, правда, извини, я был неправ. Забыли?

– Забыли.

– Точно?

– Конечно.

– Отлично. Если хочешь, можешь сегодня уйти пораньше.

– Спасибо, сэр.

Элла уходит. Эвил отпивает глоток кофе и рассеянно просматривает досье Винни Купера. В комнату снова возвращается свет от прожектора. Эвил оборачивается, встает и, матерясь, пытается закрыть окно громадной шторой.

– Ну наконец-то, Эвил! Я уже боялся, что ты никогда не начнешь интересоваться тем, кто займет твое место.

Эвил оборачивается. Из открытой двери к нему направляется человек в военной форме.

– Сначала мне казалось, что ты можешь ко мне присоединиться. Даже думал сделать тебя почетным президентом…

– Винни? Какого…

– Да-да-да, я тоже рад и все такое. Кофе пьешь? – Винни подходит к столу, берет чашку, делает глоток, сплевывает и швыряет ее в стену. – Фу, гадость! Это ведь марагоджип!? Бразилия?! Ненавижу марагоджип! Чудовищная попса! Неужели сложно купить себе хотя бы колумбийский Нарино, например? Я уже молчу про божественный Меделлин…

Из-за спины Винни появляются два амбала.

– Осторожнее, не покалечьте его. Наша пьеса не может лишиться главного героя.

Эвил пытается убежать, но амбалы хватают его и оглушают, потом связывают, кладут на подоконник, открывают окно, пристегивают к висящему снаружи тросу и выталкивают, затем цепляются к двум другим тросам и спрыгивают. Упавшая лампа с пола углом освещает кусок стены и разодранную серую папку. Тени занимают больше половины пространства. Тяжелые шторы колышутся на сквозняке. Луч от прожектора выхватывает кофейную гущу на стене. Входит Элла.

– А, сестренка! Нам нужно кое-что обсудить.

– Ты все подготовил? У меня мало времени.

– Времени еще полно. Как видишь, у меня все под контролем. И мне хотелось бы получить свою часть прямо сейчас.

– Прямо сейчас?

– А почему нет?

– Но мы же договаривались после? – Элла поднимает лампу и ставит на стол.

– Да, но, видишь ли, мы поставляем товар в полном объеме, а когда начнется шухер, то про нас могут и забыть.

– Никто о вас не забудет.

– Это хорошо, но тебе ведь все равно: сейчас или после.

– Мы же договаривались!

– Да, но с таким риском и без средств, лучше уж пусть мои ребята увезут груз, а твоего босса принесут обратно.

– Ты охренел, что ли? Это же шантаж! Под контролем у него все… Как держать все под контролем, когда ты пытаешься вытащить деньги из бизнеса?!

– Мне нужно заплатить ребятам. Они работают, рискуют и заслуживают уважения. Какая разница, где находятся деньги, у тебя в кармане или у них? По сути, они все равно в бизнесе. Когда деньги у них – это гораздо эффективнее для дела. Плюс, случись чего, будут хоть какие-то средства, чтобы обеспечить нам безопасный отход. Так что деньги на бочку.

– М-да.

– Поехали в офис? – Винни кладет Элле руку на плечо.

– Хорошо. Вы получите треть. – Элла снимает его руку.

– А это уже наглость.

– Нет. Это страховка от того, что у твоих ребят пропадет мотивация работать дальше.

Комиссар Уэйд

Блеклое желтоватое освещение, серая стена с флагом города плотно увешана грамотами, дипломами и фотографиями. Рядом – письменный стол, из завалов бумаг растет лампа с зеленым плафоном. Комиссару полиции Уэйду на вид за сорок, краснолицый, во рту сигарета, пиджак помят, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, галстук лежит поверх бумаг. На краю стола – полная пепельница. В окне справа – ночной город. Напротив сидит светловолосый детектив с папкой в руках:

– За последние два месяца десять случаев. Я подготовил сравнительный анализ… Это похоже на спланированные убийства…

– Всего десять? Да у нас каждый день кого-то убивают! Давай еще сравнительный анализ по грабежам и неправильной парковке сделаем.

– Сэр, по-моему, ситуация очень серьезная. Последний случай выявил новые обстоятельства, которые затрагивают очень серьезных людей.

– Тебя вроде Джеймс зовут?

– Джеймс Кеннет, детектив следственно-оперативной группы.

– Джимми, давай короче.

– Есть все основания предполагать, что с этими… происшествиями связан Винни Купер или, по крайней мере, его организация. А убитые как-то связаны с Джеком Иноксом и с…

Раздается телефонный звонок. Уэйд снимает трубку.

– Слушаю.

– Шеф, на защищенной линии наш человек из штаба Винни Купера, вы должны с ним срочно поговорить!

– Ну, соединяй… – Уэйд тушит сигарету и прикуривает новую. – Комиссар Уэйд слушает.

– Алло? Комиссар Уэйд?

– Да.

– Комиссар Уэйд?

– Да, я слушаю!

– Сегодня Винни Купер планирует закрытое мероприятие в кинотеатре «Кей-Эм-Эс». В одиннадцать. Через три часа, даже уже через два с половиной. Они хотят устроить провокацию…

– Какую?

– Пару часов назад они привезли мэра – он был в отключке.

– Эвила?! В отключке?! Куда его привезли?

– В офис Винни, но потом сразу увезли.

– Так. Наши уже выехали к тебе?

– Нельзя, комиссар! Я не знаю, где они сейчас! Если они поймут, что полиция в курсе… Нужно ловить их прямо в кинотеатре.

– Тогда оцепляем кинотеатр…

– До начала нельзя!

– Мы же не можем сидеть спокойно, пока они… Ты уверен, что они везут его туда?

– Да. Винни сказал, что Эвил будет главным героем шоу. Я так понимаю, его чем-то накачали.

– На чем его увезли?

– На скорой.

– Черт! – Уэйд тушит сигарету.

– Я думаю, их можно взять до начала, внутри. Наших там десять человек, но нужна координация, мы ведь простые оперативники, а не спецназовцы.

– Спецназ я сейчас организую. Джон, ты на линии? Слушаешь?

– Так точно, сэр!

– Давай, поднимай всех. Всех: кто спит, кто в отпуске, у кого понос, у кого похмелье – чтобы все были на месте! Держать связь с парнем, договаривайтесь, как и что. Спецназ я сам сейчас подниму – скоординируйся с ними. Как тебя зовут, парень?

– Петерсон, сэр!

– Встретимся по-тихому на месте за полчаса до начала, ты меня туда проведешь, а дальше я сам.

* * *

Здание кинотеатра. Длинная очередь на вход. На противоположной стороне дороги останавливается черный внедорожник. Из него вылезает Уэйд, быстро заходит под тень маркизы и утыкается в рацию:

– Джон, все готово? Где Петерсон?

– Я здесь, комиссар. – Из ресторана к нему выходит человек в шляпе-трилби и синем плаще. – Они задерживаются. Только что всех оповестили. Как минимум на полчаса. Мэр уже там.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Его раньше привезли. Он был связан, странно дергался и нес какой-то бред. Вероятно, его в таком виде и выведут перед людьми.

Уэйд широко улыбается, глаза загораются озорством:

– Я с удовольствием посмотрю.

– Сэр, это может быть опасно…

– Эти клоуны меня уже достали. Ну что они могут мне сделать? Перформанс какой-нибудь, как в прошлый раз?

Петерсон мнется, и комиссар снова утыкается в рацию:

– Джон, ты слышишь? Как только мы зайдем, оцепляй все на хер!

* * *

Уэйд и Петерсон входят в переполненный зал. Свет уже погасили, кинопроектор освещает белый экран. Вдруг на небольшую сцену перед ним выбегает человек – он безостановочно дергается, скулит и завывает. Одежда на нем рваная и грязная, голова обмотана пленкой. В районе рта и глаз виднеются прорези. Он останавливается у микрофона – издаваемые им звуки многократно усиливаются, и все в зале принимаются кричать так же, как он.

Уэйд теряет сознание.

Антуан Гомес

Дождь. У входа в мэрию стоит Антуан Гомес. Серый намокший плащ, бледное лицо. Курит. Налетевший ветер уносит зонт на противоположную сторону улицы. Гомес порывается побежать за ним, но передумывает и входит в здание.

Охранник внимательно рассматривает удостоверение, просит открыть дипломат и извиняется, что в целях безопасности вынужден его обыскать.

У Гомеса дрожат руки. На лбу выступает пот. В голове вспышками мелькают обрывки воспоминаний: мерзкий смех, крики, яркий свет.

– Проходите.

– Что?

– Проходите прямо. Лифт справа. Десятый этаж.

– Да-да, хорошо.

У дверей лифта он нажимает на кнопку вызова и одергивает руку от статического разряда. Оглядывается по сторонам. Вытирает лоб. Локтем нажимает кнопку еще раз.

Толпы орущих и лезущих друг на друга людей. Кто-то воет.

«Нет!»

Гомес прислоняется к стене.

* * *

Дверь лифта открывается. Выходят люди. Гомес заходит в кабину и дрожащей рукой нажимает кнопку десятого этажа. Достает из кармана какую-то склянку, отвинчивает крышку, делает глоток. Тяжело дышит. Смотрит в зеркало. Проводит по щеке пальцем.

«Нет!»

Лифт останавливается. Гомес снова вытирает пот и выходит в освещенный холл. Его встречает большая дверь. Открывает. Проходит внутрь. После десяти минут ожидания просит воды у секретаря. Гул в ушах затихает только после второго стакана.

Еще через десять минут он почти успокаивается и даже не вздрагивает, когда его приглашают пройти к Эвилу.

* * *

Кабинет. Шторы скрывают окно. Сумрак. Мэр сидит в клубах сигарного дыма, закинув ноги на журнальный столик.

Гомес на ходу поправляет галстук. Гул в ушах возвращается.

– Здравствуйте, сэр.

– А вот и свободная пресса! Ну и что вы думаете по поводу последних событий?

– Мы… Мы пока п-просто наблюдаем и стараемся объективно передавать информацию жителям города…

– А как же гражданский долг?

– То, что мы делаем, и есть наш гражданский долг. А в вашем понимании?

Гомес погружается в кресло и включает диктофон.

– Мой долг – защищать свободу! Но свобода немыслима без ответственности за свободу окружающих. Необходимая приправа к этому – уважение общепринятых законов, а также тех, кто представляет этот закон.

– Больше похоже на тоталитаризм…

– Называйте, как хотите. В сложившейся ситуации главное, чтобы люди чувствовали себя в безопасности, чтобы не боялись всяких психов, выбегающих из темных переулков с кислотой в шприцах.

– Ваша позиция понятна и всем давно известна. Но ведь упомянутый эпизод произошел только с вами.

– Он произошел не со мной, а с властью города… – Эвил выдыхает густой дым. – …в моем лице. Власть не должна выглядеть жертвой. Иначе жертвами станут все.

– Как вы прокомментируете последние события в кинотеатре?

– Сегодня у нас совещание с комиссаром полиции Уэйдом. Намечены кое-какие мероприятия, о которых я пока не могу говорить, но о наших действиях пресса узнает первой, уверяю вас.

Мэр на миг попадает в луч света от прожектора, и Гомесу кажется, что он узнаёт в нем…

Гул в ушах перерастает в непереносимый скрип.

– Что с вами?!

Гомес встает и тут же падает, схватившись за горло. Эвил нажимает кнопку на селекторе:

– Элла, принеси воды! Он в обморок упал, похоже. Быстрее!

Элла прибегает с бутылкой.

– Ему что-то плохо стало. Вызывай скорую, а я пока попробую его в чувство привести.

Эвил склоняется над лежащим на полу Гомесом и, зажав пальцем горлышко бутылки, слегка сбрызгивает его лицо – тот приходит в сознание, приподнимается и слабым голосом произносит:

– Что… Что со мной?

– Власть города только что вытащила из преисподней свободную прессу! Эк вас повело…

– У вас д-душно, еще эта сигара… Мне п-показалось…

Мэр протягивает ему салфетку, наливает воду в стаканы – один передает Гомесу, а другой залпом выпивает сам.

– Сейчас открою окно. – Эвил отодвигает штору, приоткрывает одну створку. – Ну вот, должно полегчать.

Эвил не успевает обернуться, как Гомес вдруг вскакивает, и, перевернув пару стульев, с воплем выбегает вон. Эвил ошарашенно замирает. В кабинет входит Элла.

– Скорая, как я понимаю, уже не нужна?

Эвил вздрагивает.

– Да… Псих какой-то. Позвони в «Герц» – разберись. Пусть пришлют нормального.

– Хорошо.

– Я… У меня такое состояние, словно… Во сколько я вчера ушел отсюда?

– Не знаю, сэр. Вы меня отпустили.

– Да? Я не помню. Не помню… Ладно, можешь идти. И кофе мне принеси.

– Хорошо.

Вечер-ночь

Эвил за столом. Курит. Волосы взъерошены. Часть длинных прядей свисает на глаза. От чашки кофе поднимается пар. Окно открыто, ветер гоняет тяжелые шторы. Карнизы скрипят. Клочок бумаги летает по кабинету: поднимается, кружит, опускается. Эвил наблюдает за ним, пока тот не залетает под стол.

Он достает его и рассматривает.

Флаер кинотеатра «Кей-Эм-Эс».

Руки трясутся. Эвил хватается за край стола, вскакивает, срывается к двери, но на полпути останавливается, поворачивается и медленно с опаской идет к стенному шкафу. Дрожащей рукой открывает дверь.

Внутри что-то висит.

Он дотрагивается и отдергивает руку. Дотрагивается еще раз и истерично хохочет.

Пластина слетает с лица. На ее месте показывается изрытая ожогами кожа, круглый немигающий глаз, желтые зубы там, где должна быть правая щека.

Он смеется дико, пугающе, со всхлипами и завываниями.

Его ослепляет свет прожектора.

Когда кабинет вновь погружается в сумерки, Эвил идет к столу, достает из ящика «беретту». Подходит к окну как раз в момент возвращения луча.

– Суки. Я вам покажу, мрази, кто мэр в этом городе… Я вам покажу, как издеваться надо мной… Я вам…

Он размеренно, спокойно прицеливаясь, выпускает в прожектор всю обойму. Тот гаснет после первого же выстрела, а после третьего взрывается, озаряя уродливое лицо мэра Конрада Кей Эвила, расстреливающего пустоту.

* * *

Время заката. Тени длинны, воздух разряжен, словно смешан с молоком. Смог. Солнце медленно движется, сменяя небоскребы, отражаясь красным от стекол, и в конце концов потухает за очередной высоткой. Быстро темнеет.

Окраина города. Серые одно- и двухэтажные здания в неоновых вывесках. Отголоски сирен. Голые деревья. Холодно.

Черный лимузин останавливается у клуба «Синие глазки Риты». Фары высвечивают мелкий косой дождь. Из лимузина выходит светловолосая женщина в черном пальто. Длинный синий шарф тянется почти до самой земли.

Женщина ежится, морщится от дождя, прикуривает сигарету. После нескольких коротких затяжек выбрасывает ее. Открывает дверь и заходит внутрь. Тень от фигуры бросается на лимузин и исчезает в сумраке. Неоновая Рита безостановочно подмигивает. Ветер. Небо очищается.

В клубе пусто.

Женщина подходит к стойке бара, снимает перчатки и шарф, бросает на стул. На вид ей не больше тридцати. Под черным пальто – темно-синее платье, тонкий золотой браслет, кольца с бриллиантами, тонкая золотая цепочка, разделенная семью маленькими золотыми шариками.

Седой бармен кивает и продолжает натирать пивные бокалы.

– Как живешь, Старина Браун?

– Добрый вечер, госпожа Фенуа.

– Ты знаешь, что за спиной тебя иногда называют гувернером?

– Я тоже рад вас видеть.

– И все же?

– Конечно знаю.

– И тебя не коробит?

– Нет, это ведь моя должность.

– Гувернер?

– Управляющий. А если быть точным, управляющий партнер.

– А откуда взялся «гувернер»?

– Однажды в бар зашел какой-то хренов француз и назвал меня gouverneur. Грег был только что с отсидки и, когда услышал, поперхнулся от смеха. У него там начальника тюрьмы так называли. Так и прилипло.

– Смешно.

– Когда двадцатый раз рассказываешь, не очень. Выпьете что-нибудь? Воды? Кофе?

– Зеленый чай.

– Хорошо, мэм.

– Он еще не пришел?

– Нет.

– Расскажи что-нибудь.

– В смысле? – настораживается старик.

– Ну, побубни что-нибудь. Я устала, мне нужно расслабиться перед его приходом. Что у вас нового?

– Да ничего… Что у нас может быть нового? Наш район скучен. Здесь ничего не происходит, тоска. Вы ведь и сами все знаете… Смешно. Сюда полиция нос не сует уже лет десять… Кто бы мог подумать лет сто назад, что проститутки превратятся в обычных клерков с зарплатой, профсоюзами и пенсией. Хотя, чего там, даже геи теперь, оказывается, не извращенцы, а простые обыватели.

Валери пожимает плечами. Бармен ставит перед ней чашку и наполняет ее из чайника.

– Ну, а у тебя миссис есть или ты из обывателей? – Отпивает чай.

– Моя миссис умерла восемнадцать лет назад.

– И ты не нашел новую?

– Нет. Мне больше никто не нужен. Да и вообще, чем старше становится человек, тем он меньше интересуется этим миром и тем меньше мир интересуется им. В детстве в любой момент можно нарваться на неприятности. Не знаю, как у вас, а у меня все детство состояло из встреч и открытий. Сейчас я могу часами ходить по улице, и на меня никто не обратит внимания. И я ни на кого не обращаю внимание.

– Грустную историю ты рассказал… – Валери выдыхает дым и задумывается.

Открывается дверь, и входит он.

Старина Браун отворачивается. Валери быстро тушит сигарету, встает, поспешно хватает шарф и перчатки.

* * *

Высокое кресло. Тяжелая старинная лампа на столе. Трость. Черная борода. Черные с проседью немного вьющиеся волосы зачесаны назад. Дорогой костюм в тонкую полоску. Взгляд тяжелый, едкий. Дым. Трубка. Голос хрипловатый, приглушенный:

– Что нового?

– Все, как мы задумали. Я только беспокоюсь, не станет ли он слишком агрессивным? Вернее, не станет ли он слишком агрессивным раньше времени? – Валери стоит напротив Файерса, тень от абажура скрывает ее голову и шею.

– Не волнуйся, наш паладин не может совершить ошибку. Все, что он делает, – предначертано. Полиция идет по следу?

– Конечно.

– Тогда давай посвятим время тому, чему хотели. Я не люблю менять планы.

Валери руками крест-накрест спускает платье с плеч на бедра. Файерс выключает лампу на столе. Сумрак окутывает комнату. Набалдашник трости поблескивает в ответ заглянувшей в окно луне.

* * *

Изображение в телевизоре: за столом сидит Уэйд в помятом костюме.

«…основная версия – террористический акт с применением психотропных средств. Винни Купер и все представители его штаба взяты под стражу как организаторы мероприятия. Федеральная служба ведет расследование.

Слава богу, никто не погиб, но в кинотеатре было более трехсот человек. Большинство из них сейчас находится в больницах города в тяжелом состоянии».

Сменяется несколько каналов, и экран гаснет.

Серый пульт на белой тумбочке.

Больничная палата. Возле чернеющего окна – койка, на которой лежит Гомес. Капельница. Входят два врача.

– Ты думаешь, один из тех?

– Вряд ли. Мне рассказывал знакомый из центральной клинической, что все, кого к ним привезли, свихнулись – их привязывали к кроватям, все кричали. Там до сих пор не могут понять, что с ними. Все анализы чистые.

– А когда это было? Позавчера?

– Ага.

– Да, не сходится. Этого нашли на улице без сознания.

Гомесу снится дождь.

Дождь.

Туманный переулок. Он бежит, натыкаясь на мусорные баки, падает, поднимается, снова бежит.

Его настигает темная фигура и валит прямо в лужу на асфальте. С разных сторон слышится противный писк – из мусорных баков выползают крысы. Он закрывает лицо руками. Крысы набрасываются на него. Крик.

Гомес просыпается в ледяном поту. Привычно тянется за сигаретой, но вспоминает, что он в больнице, что капельница… Слышен дождь. Где-то вдалеке грохочет метро. Включает телевизор. Очередные новости. Выключает звук и задумывается. Пытается вспомнить все, что с ним произошло за последние дни…

«Интервью. Да интервью… Утром, после проклятого кинотеатра… Что было потом? Что было потом?.. Что…»

Тут его взгляд натыкается на Эвила в телевизоре.

Гомес свешивает голову с кровати и блюет желчью на пол.

В комнату вбегает медсестра…

* * *

Светится монитор. Фигура спящего за столом Уэйда отбрасывает на стену громадную тень. Один из окурков еще тлеет в пепельнице. Бутылка виски почти пуста.

Уэйду снится туман.

Туман.

Фонари. Свет нитями тянется сквозь воздух. Все поверхности в капельках влаги. Длинный-длинный переулок между небоскребами.

От стены к стене шныряют бродячие коты и собаки.

Все черно-серое.

Крик.

В переулок забегает человек – его видно только в пятнах света от фонарей. Он появляется и пропадает. Появляется и пропадает. За ним на расстоянии трех фонарей мчится какое-то существо.

Человек бежит все медленнее.

Два фонаря.

Один фонарь.

Темнота.

Рычание. Всхлип. Крик. Удары. Возня. Рычание.

В последнее пятно света, сливаясь с капельками влаги, заползает кровавый ручеек.

Уэйд просыпается и долго не может понять, где он. За окном предрассветная синева. Смотрит на руки. Кажется, что они в крови. Зажмуривается. Звонит телефон.

Открывает глаза.

Руки чисты.

Пытается ответить на звонок, но не успевает. Номер не определяется.

Тишина. Уэйд зевает, встает с кресла. Кости ломит. Он потягивается, хрустнув суставами. Выливает в кофеварку вчерашний кофе. Подходит к окну: фонари выключены, все серо, туман стал тяжелее – видно, как в воздухе лениво кружатся мелкие капельки. Кофеварка пищит.

* * *

Медсестра заходит в больничную палату – постель пуста, капельница опрокинута.

Часть вторая

Как в кино

Гомес заходит в свою квартиру, включает свет и получает удар в челюсть.

Боль.

Он едва удерживает равновесие.

Следующий удар сбивает его с ног.

Падая, он бьется головой о стену.

Новая боль в виске заглушает старую.

Гомес ничего не понимает: «Кто? За что?»

Ему забавно: «В этих случаях принято думать, это какая-то ошибка».

Он улыбается. Кровь обильно стекает на подбородок.

Что-то мешается во рту.

Десна пульсирует.

«Соль».

В ушах звон.

Гомес видит перед собой плинтус, кусок обоев и мерзкие узоры грязно-коричневого цвета.

«Линолеум».

Он дотрагивается до подбородка, смотрит на окровавленные пальцы.

Все еще улыбается.

Изо рта прямо в маленькую красную лужицу друг за другом вываливаются два зуба.

«Как капли».

Боль возвращается, он морщится.

Слышит, как кто-то ходит по комнате.

Шорохи, шелесты.

«Тишина».

Ему почему-то смешно.

Смеяться не получается – вырывается что-то между взвизгиванием и мычанием.

Он не может сдержать смех, даже когда в его висок упирается дуло пистолета.

Удар.

Боль.

Темнота.

«Как в кино. Сон. Это сон.

Как в кино. Так не бывает.

Неправдоподобно. Как в кино».

Изображение медленно проявляется.

– Тебе еще смешно?

«Голос знакомый. Сон».

– Тебе еще смешно, сука?!

«Как в кино».

– Ты, блядь, слышишь меня?!

– Как в кино, – шепчет Гомес, – как в кино…

– Твою мать!

Изображение снова пропадает.

Стуки и звук льющейся воды.

Вода льется по его лицу.

«Как хорошо!»

Гомес подставляет под воду рот и морщится от боли.

Изображение снова проявляется. Теперь уже отчетливо.

Гомес не может пошевелиться.

Перед ним – ему опять смешно – мэр Эвил.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Смех обрывает удар в живот.

«Я и забыл, что… солнечное… сплетение… есть…».

Гомес несколько секунд не может ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он даже успевает отмерить расстояние до шкафа, где у него лежит «смит-вессон».

«Нереально».

Тридцать восьмого калибра.

«Нереально».

Эвил.

Первый вдох. Боль снова возвращается.

– Очухался? Я, блядь, таких психов, как ты, давно не встречал.

– Мэр…

– Ха! Наконец-то.

Эвил усаживается на корточки. Гомес зло скалится. Кровь изо рта стекает по щеке.

– А ты знаешь, – Эвил закуривает, – ты отлично выглядишь.

– Что вам нужно?

– Хм… Мне не понравилось, как ты провел интервью. – Эвил выдыхает дым в лицо Гомесу – Почему ты тогда убежал? Расскажи мне.

– О-о-о-о-о. Наш славный мэр пустился на поиски истины… Ха-ха…

Новый удар в живот затыкает Гомеса еще на пару минут. Пока он корчится в поисках воздуха, Эвил докуривает сигарету. Луна заглядывает в окно. Дым причудливо тянется в ее сторону, словно распадается на сизые нити – они истончаются у форточки и исчезают.

– Слушай, – Эвил закуривает еще одну, – я так с тобой рак легких заработаю, а у меня еще дела. Я тут как раз где-то видел у тебя топорик на кухне…

Гомес сипит.

– Подожди, я сейчас за ним схожу.

Запотевшие окна остывают от центра к краям, обнажая черноту с редкими звездами. Луна скрывается за соседним домом, как в затмении вырезая контуры крыши. Эвил чем-то гремит, радостно восклицает «Нашел!» и возвращается, как раз когда Гомес переходит на более-менее ровное дыхание.

– Знаешь, чтобы доказать тебе серьезность моего желания услышать ответы, я отрублю сначала твой мизинец. Вот так.

– Нет! Не… А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

«Как родник. Кровь».

Гомес держится за руку и не понимает, кричит ли он до сих пор.

На полу в луже валяется его мизинец.

«Как в кино».

Он смотрит на него, даже когда заматывает руку носовым платком.

Кровь просачивается сквозь ткань, пальцы скользят.

«Как в кино».

– На, выпей. – Эвил сует под нос Гомесу бутылку водки. – Выпей. Я только что глотнул – помогает.

Гомес жадно прикладывается к бутылке.

– А теперь говори.

– Я убежал потому… что узнал в вас того… кто был тогда в кинотеатре. Я испугался…

– Подробнее.

– Я попал туда случайно… У нас никто не хотел идти так поздно, редактор назначил меня… Пришлось… А там никто ничего не подозревал, все веселились… Никто ничего не понимал, даже когда все началось, когда вышли вы… Я только на интервью понял, что это вы. С задних рядов тогда что-то выкрикивали и аплодировали, но шипение заполнило все…

– Какое шипение?

– Не знаю. Как будто, знаете, когда заканчивается виниловая пластинка. Кхы-кхэ-кх-кх…

– На, выпей еще.

– Спасибо, мне хватит. У меня там… кх-кх-кх… позади вас, в тумбочке, аптечка… Там бинты. Да, здесь. Откройте. Да. Спасибо…

Гомес осторожно разматывает платок. Эвил льет ему на руку водку. Гомес зажмуривается, стискивает зубы и быстро обматывает руку бинтом. Туго затягивает на запястье. Кровь проступает, но вроде бы останавливается.

– Дальше.

Раздается телефонный звонок.

– Твою мать! Кто тебе может звонить?

– Не знаю, – откашливается. – может быть, из больницы?

– Давай сделаем вид, что тебя нет дома.

– Кх-кх-кх… кх-кх-кх-кх-кх…

– Давай дальше.

– Когда я пришел, там уже почти полный зал собрался. Нет, все-таки дайте мне водки… Спасибо.

Гомес набирает полный рот, кривится от жжения, глотает. Эвил устало наблюдает.

– Почти полный зал… – Гомес тяжело дышит. – Мне досталось место в первом ряду. Когда я уселся, появился Уэйд, а с ним какой-то мужик в синем плаще…

– Уэйд?!

– Да. Комиссар Уэйд.

– Хм. Дальше.

– И тут на сцену вышли вы. Дальше… Уэйд упал – потерял сознание. Его вроде бы усадили на ближайшее кресло… Или куда-то за дверь уволокли… Или это потом…

Д-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

А дальше…

…гаснет свет.

Тишина, словно шепотом, рождает гул.

Все трепещет в ответ каждому его усилению.

Сцена освещается.

Гул превращается в рев.

– Вы подбежали к какому-то старику слева от меня… И вы… Вы так стонали… Словно вас пытали… Старик сначала ерзал в кресле, пытался вырваться… А потом замер на мгновение и все-таки встал…

Д-а-а-а-а. Он встал и…

И это повторялось… Вы подходили к каждому в нашем ряду. Я боялся вас… Все боялись вас, но никто не мог встать и уйти. Никто не мог встать и уйти. Никто не…

– Дальше!

– Все были словно парализованные… Когда вы приблизились, я услышал шипение – всех вокруг корчило от него. Как клаустрофобия, как судорога, как…Перед тем как вы подошли ко мне, я увидел, что тот старик пошел к кому-то во втором ряду… И другие тоже…

– Они пошли заражать остальных…

– Что? Наверное… Дальше не помню. Очнулся я уже в больнице. Таких, как я, там… много. Врачи не знают, что с нами делать. Вроде все здоровые, но все блюют и кричат… Я узнал, что они собираются меня переправить в психушку, как всех… как всех… Я сбежал. И пошел на работу, чтобы… успокоиться… А потом к вам на интервью. Но вы… Потом я опять оказался в больнице… в другой… в другой… опять… сбежал… опять… Боже мой, вы же отрубили мне палец! Палец! Мой палец…

Гомес всхлипывает.

– Что я делал с тобой и с остальными?

– Палец… Палец… Как в кино…

«Как в кино».

– ЧТО Я ДЕЛАЛ С ТОБОЙ И С ОСТАЛЬНЫМИ?!

– Кино…

Эвил наотмашь бьет Гомеса по лицу. Тот валится на пол, прямо в лужу крови с отрубленным пальцем. Тишина.

– Блядь! Вырубился! Так…

Снова звонит телефон. Эвил топором перерубает провод, выпивает остатки водки, бросает бутылку. Встает. Идет в ванную. Умывается. Долго, не моргая, смотрит в зеркало.

– Что я делал с ними? ЧТО Я ДЕЛАЛ С НИМИ?! Уэйд… Уэйд… Как в кино…

Эвил, стирает кровь со щеки, поправляет волосы. Достает пистолет, проверяет обойму и уходит.

Остывшие окна похожи на зеркала. Лишь свет фар изредка врывается с той стороны в отражение шкафа и отслаивающихся желтых обоев…

Разговоры

Утро. Ветер. Холодно. Тяжелые облака скрывают верхушки небоскребов. На перекрестках леденеют тротуары. Пробки набирают силу. Срывается колючий дождь со снегом.

Черный лимузин преодолевает очередной перекресток. Дворники ерзают. На заднем сиденье Элла и Петерсон.

– Макс, как можно так выглядеть? Ты ведь мерзок…

– У меня работа такая.

– Не язви.

Макс черноволос, кареглаз, небрит, в щетине проступает седина, волосы слегка взъерошены. Курит. На нем все тот же синий плащ, только теперь помятый и на лацканах бурые пятна.

Элла пьет шампанское из высокого узкого бокала. На ней черная дорогая шуба, зеленое искрящееся платье, серебряный медальон на тонкой цепочке. Курит.

– Возьми бокал, нам нужно кое-что отпраздновать.

Макс открывает окно, выбрасывает окурок и достает бокал. Элла морщится:

– Закрой! Ты меня заморозишь.

Макс закрывает окно и, наполняя бокал, проливает немного пены. Матерится. Вытирает руку о плащ.

– Тебе бы отдохнуть.

– Третьи сутки уже не сплю… Даже руки трясутся.

– Расслабься. Давай, за последний день старой жизни.

Они хмуро чокаются. Макс выпивает все. Элла лишь чуть-чуть касается бокала губами.

– Ну так что? – Она теряет терпение.

– Что?

– Я жду разъяснений! Где тебя угораздило так уделаться?

– Неважно.

– Ну?

– Пожар в мэрии.

– Что?! Пожар у нас?!

– Да, до сих пор не могут потушить.

– Мог бы сразу сказать.

– Ну, это не такая уж и новость, разве нет? Не пожар, так что-нибудь другое произошло бы рано или поздно… Ты же знаешь сама.

– А Эвил?

– Эвил у нас оказался заводной, да… Не ожидал от него. Представляешь, сам все поджег.

– Сам?!

– Ага.

– Где он сейчас?

– Не знаю. Я смотрел видеозапись: он бегал по кабинету, стрелял из пистолета… И сам все поджег. Такие дела.

– И?

– Что «и»? Поджег спокойно и так же спокойно вышел из здания. Где он, я не знаю.

– Ладно. – Элла отпивает еще шампанского. – У нас встреча с сенатором. Ты нужен, чтобы еще раз подтвердить, что у нас все под контролем и все готово. Выспись и приведи себя в порядок. Терпеть не могу тебя в таком виде.

– Если удастся. А шампанское по какому поводу?

– Вообще-то есть что отпраздновать. Если мэр настолько недееспособен, то кто тогда управляет городом?

– Ты? Ха-ха-ха. А если Эвил оправится? До выборов целых полгода, между прочим.

– Поздно. Он и Джек уже скомпрометированы. Дальше уже вопрос времени. Ну, еще нужно будет посмотреть, как Джек примет новую действительность.

Повисает пауза. Элла допивает шампанское, слегка протирает запотевшее окно, смотрит на прохожих и, не оборачиваясь, спрашивает:

– Ты со мной?

– Конечно, я с тобой. Но я тебе уже говорил, Джек – опасный человек.

– Джек – бизнесмен. И я тоже. В конце концов ему придется принять новые правила или…

Они проезжают полицейское оцепление и, набирая скорость, мчатся в сторону пожара.

В самом конце квартала пылает здание мэрии.

Сирены. Пожарные расчеты. Полицейские. Вода. Пена…

Дым.

Густой серый дым с паром тянется далеко в небо и там смешивается с облаками. Рыжий огонь подбирается к крыше, танцует и тянется за дымом.

* * *

Уэйд, брезгливо поднимая полы плаща, прохаживается по выгоревшим мокрым коридорам мэрии. С ним двое молодцов в полной воинской экипировке: автоматы наперевес, рации, бронежилеты.

Уэйд то и дело перепрыгивает лужи, иногда поскальзывается, но каждый раз успевает ухватиться за кого-нибудь из них.

Помещения похожи на дрянной рисунок углем. Кое-где пожарные выбрасывают дымящуюся мебель в окна. Морозные сквозняки врываются с улицы в комнаты и коридоры, захватывают дым с тлеющих дверных косяков и уносят его в сторону лестницы и развороченных дверей лифта. Узнать в этих останках мэрию почти невозможно. Уэйд выглядит усталым, злым и довольным одновременно.

– Черт. Это… Как тебя?

– Сержант Джонс, сэр.

– Позови сюда этих гребаных пожарных. Они вообще тушили здесь что-нибудь?

– Да, сэр.

– Что «да», твою мать? Ты это видишь? – Уэйд указывает в сторону тлеющих дверей. – Эта хрень дымится, видишь?

– Да, сэр.

– Что, блядь, «да сэр»? Я тебе что сказал? Бегом за пожарными! И сделай так, чтобы тут ничего не дымилось!

– Есть, сэр.

– Господи боже, откуда вы только беретесь?

– Охрана мэра, сэр.

– А ты кто?

– Старший сержант Берк, командую взводом охраны мэра, сэр.

– Отлично вы тут наохраняли, что все здание сгорело.

– Мы новое пополнение, сэр, только что прибыли на усиление.

– Усиление чего?

– Охраны мэра, сэр.

– Какие молодцы. И где мэр?

– Не могу знать, сэр.

– А хрен ли вы тут делаете?

– Мы – новое пополне…

– Все. Я понял. Хватит. А то у меня дежавю начинается.

Они проходят в самое выгоревшее помещение.

– Здесь, что ли, кабинет мэра?

– Не могу знать, сэр.

– Твою мать! – вскидывается Уэйд – Чего ты вообще за мной увязался?!

– Мы… – начинает сержант, но Уэйд подхватывает и договаривает за него:

– …новое пополнение охраны мэра, сэр. Я понял. Еще раз, как тебя?

– Старший сержант Берк, сэр.

– Слушай, Берк, у меня настроение испортилось из-за тебя, понимаешь?

– Да, сэр.

– Боже помоги… Кто вызвал новое пополнение и, интересно, где старое? И кто вообще вас сюда допустил? И где мэр, твою мать?!!

– Не могу знать, сэр. Мне приказано оказывать вам содействие.

– Содействие?! В чем?

– Во всем, сэр.

Уэйд сжимает кулаки:

– Кто приказал?!

Берк осторожно отступает на шаг от Уэйда.

– Мой непосредственный начальник, сэр. Я могу связать вас с ним по рации.

– Ну!

Берк переключает рацию:

– Третий первого, третий первого. Прием.

– Первый. Прием. – тут же вырывается из динамика.

– Первый, с вами хочет поговорить комиссар Уэйд. Прием.

Пауза. Уэйд успевает закурить и выразительно вытаращиться на Берка.

– Третий, передай рацию комиссару. Прием.

– Есть, первый. Передаю.

Берк отстегивает рацию и передает ее Уэйду.

– Сэр, вот здесь нажмете, когда будете говорить и…

– Да знаю я, дай сюда. – закатывает глаза Уэйд и выхватывает рацию. – Уэйд на связи. С кем имею честь?

– Лейтенант Кэрол, сэр. Личная охрана мэра. Прием.

– Слушай, лейтенант, кто вас вызвал?

– Мэр Эвил, сэр. Прием.

– Лично?

– Нет, сэр. Его секретарь по его поручению. Прием.

– А где сейчас мэр?

– Не могу знать, сэр. Прием.

– А его секретарь?

– В нашем трейлере, прямо перед зданием мэрии. Прием.

Уэйд подходит к окну, смотрит вниз. Там, среди пожарных и полицейских машин, действительно стоит большой черный трейлер – рядом дежурит пара аналогичных Берку молодцов.

– Отлично. Я через пятнадцать минут буду у вас.

– Будем ждать, сэр.

Уэйд отдает Берку рацию и закуривает от бычка следующую сигарету. Возвращается Джонс и радостно докладывает:

– Все потушено, сэр!

– Что?

– Все… Все потушено, сэр!

– Я тебя и в первый раз услышал! Что потушено?!

– Дверные косяки, сэр! Они дымили, сэр! Вы приказали потушить…

Уэйд устало вытирает лоб.

– Ну что за день сегодня?! Откуда ты такой взялся на мою голову?..

– Я…

– Стоп! Не надо, я сам знаю. Лучше скажи, где начальник пожарной службы?

– Он… Он… Он внизу, сэр.

– Молодец. Пошли.

* * *

Главный вход в здание мэрии. Ручьи и лужи подмерзают. Черные окна с наледями по краям. Стены меняют оттенок в унисон мигалкам на пожарных и полицейских машинах. Уэйд разговаривает с начальником пожарной охраны. Пар от их дыхания обволакивает головы обоих. Пожарный виновато что-то объясняет. Уэйд яростно жестикулирует, закуривает и, оглядываясь вокруг, бросает сигарету. Подзывает стоящих поодаль Берка и Джонса. Что-то говорит им – они кивают. Берк остается на месте. Джонс скрывается на несколько секунд и возвращается с мегафоном. Уэйд долго разбирается с переключателями и настройками громкости. Сквозь скрежет и помехи слышится «Твою мать», «Что за…». Пару раз Уэйд безрезультатно подносит к лицу мегафон и оба раза аппарат гневно возвращает Джонсу. На третий раз аппарат срабатывает. Искаженный голос слышно даже в конце квартала:

– Говорит комиссар полиции Уэйд. Всем выключить светомузыку. Для особо одаренных объясняю: пожар потушен пол-то-ра ча-са на-зад!

Мигалки гаснут одна за другой. Некоторые машины отъезжают.

Уэйд снова что-то спрашивает у начальника пожарной охраны. Тот разводит руками. Уэйд долго говорит, тыча указательным пальцем то себе в грудь, то ему. Прерывается, роется в карманах, находит телефон, отвечает, смеется, жестом отпускает собеседника и направляется в сторону того самого трейлера.

Ему пытается преградить дорогу охранник. Уэйд выключает мобильный. Секундная заминка. Берк оттесняет охранника. Скользко. Уэйд, чтобы не упасть, хватается за Берка. Оба подходят к двери.

– Дальше я сам.

Уэйд заходит внутрь.

* * *

Возле окна на сером диванчике сидит Элла. Курит. Задумавшись, смотрит на лейтенанта. В руке пустой бокал.

В углу за маленьким столом ютится крупный лейтенант Кэрол. Бритая голова. Сосредоточенное лицо. Одежда такая же, как у его подчиненных. Комично двумя пальцами что-то набирает на ноутбуке. Возле него на полу расставлена аппаратура. Рация трещит и иногда выдает слабо различимые в помехах голоса. Он вздрагивает от появления Уэйда. Вскакивает, роняет рацию.

Элла лениво поворачивает голову. Подносит бокал к глазам и рассматривает Уэйда сквозь стекло. Уэйд в ответ понимающе улыбается.

– Пьем на работе? Мило-мило… Давно хотел с тобой поговорить, а то все по телефону, да по телефону.

Его прерывает лейтенант:

– Комиссар Уэйд, разрешите…

– Не разрешаю. Нам нужно поговорить. Остынь на улице, лейтенант.

Кэрол исчезает за дверью. Уэйд поворачивается к Элле:

– Ну, так что? Где Эвил?

– Он будет минут через десять. Стоит в пробке.

– Ну-ну…

– Он просил вас дождаться, чтобы обсудить пожар и дальнейшие действия.

– Да ну? А ты все знаешь. Профессионал. – Уэйд усаживается рядом с Эллой. – Что пьем? Что празднуем?

Элла морщится.

– Комиссар, от вас пахнет гарью…

– А ты еще и оглохла на старости лет. Бедная моя. Давно к тебе приглядываюсь и все пытаюсь понять Эвила, а никак не пойму. Только появилась в городе и сразу стала личным секретарем мэра… Как так? У нас-то город хоть и большой, но тесный, все свои, знаешь ли, а тут вдруг ты. Как так?

– Неужто и вы распространяете эти сплетни, комиссар?

– Ха-ха. Если бы.

– Вы женоненавистник?

– Да-а. Это всем известно.

– Ну, вот.

– Что «ну, вот»?

– Ну, значит, распространяете.

– Господи, ха-ха! Совсем забытое чувство…

– Какое?

– Я уже давно этим не занимался, но ты ведь знаешь, что перед арестом мы всегда зачитываем права. Есть зажигалка? А то моя сдохла.

Элла дает Уэйду прикурить.

– Ага. Спасибо. Ну, там, знаешь, вы имеете право на адвоката, на молчание… Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…

– И?

– Я совсем забыл, что в разговорах с бабами про это тоже нельзя забывать.

– И?

– Вот ты наглая. Я тебе уже говорил, что мне такие не нравятся?

– Мне тоже с вами неприятно разговаривать. От вас за милю разит…

– Гарью?

– Сексизмом.

– И что? Ты оскорблена, что ли? Не поверю.

– Ничего.

– Обожаю эту женскую привычку отвечать только на тот вопрос, на который удобно. На допросах, знаешь ли, часто приходилось сталкиваться… Ну, а ты, что расскажешь-то про жизнь свою? Снова про то, как трудно выбиваться в люди в таком городе, как наш?

– Свои ошибки я обычно не повторяю.

– Ой-ой-ой, как все серьезно. Я все равно не мог взять тебя на работу, хоть и жалел, конечно, но все равно бы не смог. У нас так не принято. Профессиональные традиции такие – новичков на высокие должности не берут. Даже я не могу сломать какие-то стены, хотя обрушил многие, пока сижу на этом месте.

Элла кривится.

– Но тебя никто не просил пробиваться к нам в полицию, так что не строй из себя страдалицу. Ты сама ко мне пришла, могла бы пойти куда угодно, но приперлась ко мне. Хрена ты хотела доказать?

– Вас слегка заносит. Вы, как все политики, постоянно забываете возвращаться в реальность. Камер нет, а вы все лозунгами разговариваете.

– На допросе ты бы у меня быстро обломалась.

– Да вы садист, комиссар.

– Ага.

– Это не комплимент.

– Я должен расстроиться?

– Вам не кажется, что вы уже давно спутали свою личину со своей должностью. Хотя нет. Ведь комиссар полиции претендует сейчас примерить личину мэра. Ха-ха.

Элла откидывается на спинку дивана и затягивается сигаретой. Уэйд улыбается и придвигается ближе.

– М-да… И как только Эвил с тобой работает? Туго ему приходится, видать. Хотя тут, конечно, на любителя. В отчетах мне периодически сообщают, что на окраине доминантки – самая ходовая тема.

– Ой, только не начинайте! К тому же в махинациях с выдачей лицензий на ночные клубы замешаны сотрудники полиции – это знает даже сопливый стажер в любой газете.

– Ну, положим, это все выдумки самих газетчиков. А, вот, твою правдивую историю я знаю. Маленькая девочка потеряла семью…

– Вы уже заговариваетесь, комиссар.

– Если бы… Ты знаешь, когда ты тогда так настырно донимала меня своими проектами по нашей многострадальной городской безопасности, я в итоге насторожился и поручил собрать маленькое досье.

– О, интересно. Нашли что-нибудь?

– Хм. Ну, кое-что. Больше всего меня поразил вроде бы милый проект, связанный с детьми из пробирки. Как он назывался там у вас? «Свет»? Или «Сияние»? А, неважно. Генетически модифицированные оплодотворения. Первые опыты, триумф, но проект внезапно сворачивают, а вашего главного профессора, или как там его, обвиняют в евгенике и чуть ли не в расистских экспериментах над детьми. Тебе же удалось тихо слинять, хотя ты там, на минуточку, руководила аж всем отделом безопасности… Как же ты прошляпила такие эксперименты? Вот тогда я и подумал, как же хорошо, что я тебя не взял.

А потом ты вдруг оказываешься в команде мэра в должности личного секретаря. Подозрительно: вчера – безопасность, а сегодня уже подаешь кофе нашему мэру. И все это как раз в тот момент, когда его уже ничто не спасет от провала, но вдруг наш Эвил чудесным образом выигрывает выборы…

– Комиссар, среди ваших подчиненных умирает бульварный романист. Пока он не насочинял что-нибудь про вас, я бы на вашем месте его нашла… и… наказала бы, что ли.

– Точно доминантка! Я знал, что тебе понравится.

– Вы слишком высокого мнения о себе. В этом вся соль вашего города. Высокомерие в итоге и сыграет со всеми вами…

– Злую шутку? Похоже, бульварный романист умирает все-таки в тебе. Ну, и что же это за шутка?

– Сами узнаете, тогда вместе и посмеемся.

– Ох, устал я от тебя. Бабы есть бабы. Вроде и поговорил с тобой, а вроде и нет. Херня какая-то. Может, уже и мне нальешь? А то я продрог в этих ваших гостеприимных коридорах.

Элла достает из-за спинки дивана початую бутылку шампанского и второй бокал.

– Только шампанское?

Элла наполняет бокал, Уэйд кривится:

– Бабское пойло. – Залпом выпивает и просит добавить еще. Элла добавляет. – Кстати говоря, начальник пожарной охраны сообщил мне, что предполагаемая причина возгорания – поджог. Причем, начался пожар, по всей видимости, в кабинете мэра. Ты чайник выключала перед уходом с работы вчера, дорогая?

– Причина же поджог, а не короткое замыкание, дорогой.

– Ах, ну да… Жаль… А ты не поджигала кабинет мэра перед уходом с работы, дорогая?

– Нет, милый. Мэр еще оставался на работе, когда я уходила.

– Да? Ну, что ж, очень, очень жаль. Я так надеялся…

– Если бы я знала заранее, то ради вас я бы оставила газ включенным или поиграла бы со спичками.

– Как романтично!

Они чокаются бокалами и одновременно выпивают. С улицы доносится трескотня раций. Уэйд, преодолевая икоту, спрашивает:

– Откуда ты выкопала этих деревянных солдат?

– Кого?

– Новое пополнение охраны мэра, сэр, – картинно козыряет Уэйд – Там же все альтернативно-одаренные, двух слов связать не могут.

– А-а-а… эти. Эвил в свое время подбирал их сам. Они постоянно дежурили в его загородной резиденции.

Уэйд встает, потягивается, зевает, выглядывает в маленькое окошко.

– Оно и видно, что деревенщина… О-о! А вот и наш славный мэр подъехал! М-да, ну и денек сегодня – только начался, а уже тошно. Пойду побеседую с твоим начальничком, глядишь, до чего-нибудь добеседуюсь.

– А, часом, не вы ли, комиссар, подпалили мэрию?

– Чего?!

– Ну, чтобы, там, подкосить конкурента…

– Ты вроде не дура же, чтобы такое говорить. Я был бы счастлив, если бы кто-нибудь перед выборами подпалил мне комиссариат, или патрульную машину хотя бы.

– Хм, а, может, сам мэр в таком случае?

– Не такая уж и дурацкая идея, хотя сомнительно. Но как раз будет с чего начать разговор. Адьё, дорогуша!

– Удачи, комиссар!

– Ты душка!

Уэйд выходит. Дверь распахивается от ветра, холод с сыростью врывается внутрь. Элла поджимает ноги и накрывается пледом. Ей отлично видно, как Уэйд вальяжно идет к лимузину. Эвил выходит и, ожидая Уэйда, успевает застегнуть пальто и поднять воротник.

Они здороваются. Уэйд смеется, много жестикулирует, показывает то в сторону мэрии, то на трейлер, то вокруг. Незастегнутый плащ развевается и хлопает на ветру. Эвил почти не двигается. Иногда что-то спрашивает, кивает, но движения скупы. Так они разговаривают минуты две, пока Уэйд не начинает демонстративно мерзнуть. Эвил открывает дверь лимузина, и Уэйд тут же запрыгивает внутрь. Эвил медлит. Оборачивается в сторону трейлера. Замечает Эллу. Показывает ей жестом, что позвонит. Элла, улыбаясь, поднимает в ответ бокал. Эвил исчезает вслед за Уэйдом, и лимузин уползает за пределы видимости.

Элла достает мобильник.

* * *

Жарко. Уэйд возится, снимая плащ. Что-то задевает, матерится. Эвил терпеливо наблюдает. Уэйд, наконец, бросает плащ рядом и закуривает.

– Ты знаешь, Эвил, мы сто лет с тобой не беседовали по душам. Это нехорошо.

– Я вот как раз собираюсь с тобой поговорить кое о чем.

– Я имею в виду вообще. Нам надо чаще встречаться, обсуждать всякое. Мы ведь не враги. Выборы выборами, но мы должны действовать сообща. Никто не знает наш город лучше нас. Что-то происходит последнее время.

– Что ты имеешь в виду? – Эвил расстегивает пальто.

– Тебе мало истории с кинотеатром, что ли? Я вчера весь день разгребал последствия, все следы подмел, чтобы никуда не просочилось, что мы там были. И знаешь, что забавно? Сейчас полное ощущение, что ничего не было.

– Было.

– Да знаю я. Но я, например, вообще ничего не помню. Скажи спасибо моим людям, что вытащили нас оттуда до приезда федералов.

– А я вот кое-что смог восстановить, Уэйд. И, похоже, мы в заднице.

– Да ладно? – Уэйд недоверчиво морщится. – Федералы опросили вчера больше трехсот человек – у всех потеря памяти. Никто ничего не помнит. И Винни, похоже, тоже пока молчит. Что ты раскопал?

– Сейчас расскажу. Только ты мне сперва скажи, что ты имел в виду, когда говорил «что-то происходит в последнее время»?

– Да много всего… Убийств много. Куча всяких мелких происшествий, о которых даже газетчики не пишут, но из-за всего этого у меня в комиссариате творится черт-те что, и день ото дня все хуже и хуже. Выборы эти еще. И раньше бывали тяжелые времена, но сейчас… такое впечатление, что все разом свихнулись.

– Я тебе подкину еще. Я сам поджег кабинет сегодня ночью.

– Что?! На хрена?!

– Вчера вечером я нашел свою одежду, в которой был в кинотеатре, и кое-что вспомнил. В голове все спуталось, честно говоря… Сам не помню, как, но я точно сам поджег… И это не все. У меня вчера утром брал интервью журналист. Он меня увидел и сразу в обморок упал, а когда очнулся – сбежал. Он тоже там был, и ему удалось мимо федералов проскользнуть. Я с ним ночью поговорил. Думал, он из банды Винни, но нет – он сам по себе оказался. Он мне рассказал, что смог вспомнить. Я думаю, мы заражены, Уэйд. Все посетители заражены. Многих уже отправили в психушку.

– Я в курсе, что все в психушке, но чем заражены? У меня, например, все нормально.

– Не знаю, Уэйд. Это какое-то помешательство или что-то вроде того, но что его вызвало – я без понятия.

– В смысле?

– Ты знаешь меня, я ведь вообще трус, особенно после того случая. – Эвил трогает пластину. – Но за последние сутки я столько всего натворил… Расстрелял прожектор, который мне светил в окно с соседнего здания, поджег свой кабинет, то есть всю мэрию в итоге, а чуть позже ночью я отрубил этому журналисту палец кухонным топориком, когда допрашивал. Мог и убить его. Как тебе такой расклад?

Уэйд смотрит на Эвила, открыв рот.

– Ты сейчас серьезно?

– Вполне.

– Это, конечно… неожиданно… мягко говоря. Но при чем тут заражение? У меня ничего такого не было.

– Вообще ничего странного не происходило?

– Нет. – Уэйд отворачивается и смотрит в окно.

– Уверен?

– Нет.

– Ага!

– Что «ага!»? Сплю я беспокойно, плохо сплю, но я плохо сплю уже год, наверное! И я, блядь, не поджигал свой кабинет и никому ничего не отрубал.

– Может, по-разному действует…

– С чего ты вообще взял, что это какое-то заражение? Тебя же накачали чем-то перед началом!

– Уэйд! Я был в какой-то маске! Я подходил к людям и стоял напротив несколько секунд, а пока я стоял, они бились в судорогах! Я это помню!

– Чем так можно заразить и заразиться?

– Я не знаю.

– Давай рассуждать логически. Ты еще что-то узнал?

– Нет.

– Нам надо просто разобраться, что за хрень устроил Винни. Обожди! У меня же есть Петерсон. Сейчас выясним. – Уэйд достает мобильник и набирает номер: – Алло, Джон, говорить можешь? Федералы далеко? Отлично. Где сейчас Петерсон? Так. Так. Но где он сейчас? Так. А кто у него? Понятно. Подними его досье и прямо сейчас высылай к нему группу!

Уэйд уже собирается отключиться, но в последний момент останавливается:

– Обожди! Еще вопрос: Петерсон говорил, что внутри кинотеатра работало около десяти наших – их всех повязали федералы вместе людьми Винни? Ага, так и думал. Не выпускали еще никого? А что так долго? Ладно… Высылай группу к Петерсону и все его контакты прочеши, если на месте его не будет. Звони мне сразу же. – Уэйд прячет мобильник во внутренний карман. – Ну, ты слышал, в общем.

– Агент?

– Скорее всего. После кинотеатра его не видели, и с тех пор он не выходит на связь. Сейчас к нему поедет группа. У дела, похоже, не одно дно и не два.

– Что будем делать?

– Не знаю. Я бы пожрал.

– Мы как раз в ресторан едем.

Уэйд вздыхает и засматривается в окно. Лимузин заезжает в тоннель, желтый свет фонарей мечется по салону, освещая искаженными пятнами то Эвила, то Уэйда. Молчание. Только мягкие удары покрышек о стыки асфальта.

– Может, выпьем? Там, справа от тебя, в баре, есть коньяк.

Уэйд достает коньяк и рассматривает этикетку.

– Утро у меня сегодня пьяное. Ну, давай, а то меня аж дергает от твоих рассказов. – Уэйд разливает по бокалам немного коньяка, один отдает Эвилу. – Ты в курсе, что твоя Элла выпила почти целую бутылку шампанского в трейлере? Я ей, конечно, помог, но все равно…

– Хм.

– Во-во. Я с ней сейчас пообщался, и мне постоянно казалось, что эта дамочка слишком себе на уме. Не то чтобы говорила хрень, хотя и не без этого… Но все время такое мерзкое ощущение было, будто меня рассматривают в микроскоп.

– С бабами всегда так.

– Не скажи. Твоя – особенная. Где ты ее откопал?

– Да так… Давняя история.

– Досталась от предшественников?

– Вроде того.

– И ты ее все равно взял?

– Я сам не знаю, почему. Я тогда сделал пару звонков, ей дали хорошие рекомендации…

– Я присмотрю за ней на всякий случай. И еще своих ребят к тебе приставлю, незаметно, а то твои совсем зеленые.

– Так уж и зеленые?

– Поверь мне, они даже, вон, памятник от голубей не смогут защитить.

Шоссе 26

Ливень.

Уэйд за рулем.

От влажной одежды запотели стекла. Он включает кондиционер и печку на всю. Жарко. Приоткрыть форточку больше, чем на пару сантиметров, невозможно – заливает.

Он курит, нервничает, дергается, иногда кусает ногти, тихо матерится, часто меняет радиостанции, в конце концов, выключает радио.

Расслабиться невозможно. Ему кажется, если он хотя бы на секунду замрет, то исчезнет. Сгорит, утонет, умрет…

Кости ломит, глаза слезятся.

Словно в пузыре, он плывет по бесконечной реке. Время исчезло. Все тело чешется.

Редкие встречные машины слепят и вызывают яростное раздражение. Уэйду хочется достать пистолет и стрелять в каждую фару. Метко и зло.

«Вечно».

Он едет вечно.

Ничего нет.

Только встречные фары.

«А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а».

Уэйд сжимает руль. Пальцы белеют. Пот капает с бровей на ресницы, с ресниц на щеки…

Дождь барабанит по крыше, словно тысяча молотков.

Небо и земля слились.

Намертво.

Нескончаемый ад.

Дворники виляют туда-сюда.

Уже ничего не видно.

Резина елозит по мокрому стеклу.

Туда-сюда.

Скрип-скрип.

Туда-сюда.

Скрип-скрип.

«НЕТ!»

Он выжимает педаль тормоза. Ногу сводит судорога.

Машина медленно, скользя и юзая, останавливается.

Уэйд с силой открывает дверь и, чуть не падая, выбирается на улицу.

Дождь.

«До-о-ождь».

Подставляет ему лицо и ртом ловит капли.

Спустя минуту его уже трясет от холода.

Постепенно он перестает чувствовать руки, ноги, уши, нос.

Вода затекает за шиворот.

Уэйд ежится.

Проносится машина и на миг озаряет замершие деревья и бессчетные нити косого дождя, который пронизывает водяную пыль над шоссе, разбивается об асфальт, превращается в пыль…

Бесконечность.

Еще несколько машин подряд.

Уэйда привлекает дерево на другой стороне дороги.

Оно мечется стоп-кадрами, как в фотовспышках: вот оно изнемогает под дождем, вот редкими листьями тянется к машине, вот, вслед за ней, пригибается к дороге, и все повторяется снова.

Бесконечность.

Уэйд залезает обратно.

Холодно.

Врубает печку на полную.

За лобовым стеклом вспыхивает высвеченный фарами дорожный знак «Шоссе 26». Дождь трассирует сквозь лучи.

Окна снова запотевают. Знак постепенно превращается в белое пятно.

Жарко.

Фары приближающейся машины освещают салон. Уэйд обреченно смотрит в зеркало заднего вида: лицо в отражении мокрое, словно заплаканное. На кончике носа трепещет капля.

Свет все ярче и ярче. Уэйд тянется к пистолету.

Когда он его нащупывает, свет застилает все до такой степени, что Уэйду кажется, будто кто-то выключил звук.

Есть только свет.

Свет…

УДАР.

Скрежет.

Уэйд бьется о руль.

Боль.

Ни одной мысли в голове.

Вообще.

Только мелькание перед глазами.

Бесконечность.

Все мгновенно заканчивается.

Звук постепенно нарастает. Сначала тихий, с каждой секундой он становится все громче и громче.

«Дождь. Дождь. Этот гребаный дождь».

Дождь барабанит по крыше.

Уэйд открывает глаза.

Сквозь трещины в лобовом стекле проступает что-то знакомое.

Очень знакомое.

Вместе с резким приступом боли приходит и изображение: Шоссе 26.

«БЛЯДЬ!»

Уэйд пытается пошевелиться.

Получается.

Надо открыть дверь.

Заклинило.

Другую.

Заклинило.

Паника.

Он с ревом перелезает на заднее сидение и пробует там – ничего.

Клаустрофобия.

Дождь барабанит по крыше.

Локтем высаживает треснувшее стекло и до-о-олго вылезает наружу.

Падает в какую-то жижу.

«Вот, ТВАРЬ.

Какая же сука.

О-о, сука!»

Уэйд ползет в сторону дороги, постепенно переходит на четвереньки, поскальзывается, падает, снова на четвереньки. В конце концов ему удается встать.

Его шатает.

Голова кружится.

Садится на кромку асфальта.

Холодно.

Обхватывает себя руками.

Долго не понимает, что видит перед собой.

В его машину врезался внедорожник.

Из-под капота валит дым, мелькают языки пламени.

«Наверное, взорвется. Взорвется. Взорвется…»

Он осторожно, не чувствуя ни рук, ни ног, поднимается и, качаясь, бредет к внедорожнику.

За рулем женщина.

– Вот сука. Вот ведь сука, мать ее! Сука! СУ-У-У-У-КА…

Женщина стонет.

– Да она еще и не сдохла! Я тебя, блядь, сам пристрелю!

Из-под капота машины вырывается огонь. Что-то шипит. Трещит. Лопается и свистит.

Уэйд осторожно пробует дверь – та легко поддается.

– Сука.

Свист нарастает.

– Сейчас рванет… хрен с тобой, иди сюда, давай же… давай… ДАВАЙ!

Уэйд выдергивает женщину из салона прямо в грязную траву. Сам падает. Поднимается. Хватает ее за руку и тянет прочь.

Когда он оттягивает ее метров на пятьдесят, машина взрывается.

Уэйд с удовлетворением глядит на летящий в небо знак «Шоссе 26».

Тысячи капель вокруг отражают и искажают огненный оранжево-желтый яростный гриб,

и разлет кусков железа,

и жирную волну горячего воздуха.

Уэйд слышит стон.

Он оборачивается к лежащей в луже женщине и разражается хохотом.

Он хохочет и падает рядом с ней. Хохочет до слез. До боли в животе. Или ему кажется, что боль от смеха, а слезы – не слезы…

Дождь.

«Истерика. Все. Истерика».

Он поднимается, выходит на дорогу и останавливается посредине.

Дождь хлещет его со всех сторон.

Вдалеке появляются огни фар.

– Где я?.. – Доносится голос со стороны обочины.

Уэйд дрожит. Наблюдая за приближением огней, шепчет:

– Вот сука! Какой… какой нужно быть сукой… чтобы… устроить такое… твою мать! Сука…

– Где я?.. – Женщина ворочается в луже, приподнимается и громко стонет.

– Сука…

* * *

Уэйд подходит к барной стойке. Лицо исцарапано, на лбу шишка. Грязный плащ уже начал подсыхать в районе надорванных лацканов.

– Дай водки. Где я?

Старина Браун наполняет рюмку до половины.

– С вами все нормально?

Уэйд залпом опрокидывает в себя водку.

– Где я? И пока ты отвечаешь, налей мне еще. Только полную.

– Вы в клубе «Синие глазки Риты». – Рюмка наполняется. – Та женщина…

– Сука! – Уэйд выпивает вторую. – Еще.

– … она у нас работает.

– Она чуть меня не угробила!

Рюмка снова наполняется. Уэйд садится. Ему все еще холодно.

– Дай мне телефон… – Уэйд роется в карманах. Достает мокрую пачку сигарет. Бросает ее на пол. – И пачку сигарет.

Старина Браун отходит.

– Плохой день, красавчик? – Уэйд оборачивается. Позади него стоит размалеванная блондинка в кожаном белье и розовом боа.

– Отчаливай, старушка, ты обозналась.

– Фу, какой ты грубый.

– По-хорошему прошу: свали на хер отсюда!

– Ой, да пошел ты сам, козел!

Уэйд достает пистолет и кладет его на стойку. Блондинка испуганно пятится. Уэйд открывает рот, чтобы сказать ей еще пару слов, но в этот момент перед ним появляется темно-синий с перламутром аппарат и зеленая пачка «Кул».

Уэйд быстро набирает номер. Старина Браун дает прикурить, и Уэйд закашливается. Смотрит на сигарету, потом на пачку, тушит сигарету о стойку.

– Алло, Смит? Кто? Джейсон? Похер, дай мне моего помощника! Уэйд! Комиссар Уэйд, блядь!

Выпивает еще одну порцию водки и показывает бармену, чтобы тот добавил.

– Алло. Да. Да! Нет! Я стоял на обочине, в двух метрах от дороги, и эта сука в меня въехала на полной скорости!.. Да, пронесло… Башка раскалывается. Гони сюда машину: моя взорвалась… Да, блядь! Взорвалась!.. Я в каком-то клубе «Синие глазки…

– Риты».

– … бля. «Синие глазки Риты». – Бармену: – Это где?

– Северная окраина, двадцать шестое шоссе, пересечение Сильвер и Сайленс…

– Это северная окраина, двадцать шестое. Найдешь там! Короче, давай… Давай, я жду.

Уэйд отодвигает телефон.

– Эй, как тебя?

– Здесь все меня называют Старина Браун, сэр.

– Очень интересно. Если ты думаешь, что я какой-то пидор и обычно курю ментоловое дерьмо, то ты очень трагично сейчас ошибаешься…

– Сэр, я поменяю…

– Я, сука, один из самых злых ублюдков в этом городе, и тебе лучше меня не провоцировать. Поразвели тут, понимаешь… бляди всякие лезут, не успеешь войти… Че за хрень тут у вас творится, можешь мне объяснить?

– Это частный клуб, сэр, со своими частными правилами… У нас лицензия. Все законно.

– Ой, да-а-а-а-а. Частный, блядь, клуб. Все законно… Сигареты неси, иначе вызову сюда наряд скучающих копов, и будут вам, блядь, синие глазки. С лицензией.

– Пожалуйста, сэр.

Старина Браун кладет перед Уэйдом красный «Кул».

– Спасибо. – невозмутимо бросает Уэйд.

Бармен дает прикурить, Уэйд затягивается, выпускает дым и умиротворенным голосом спрашивает:

– А кто хозяин этого притона?

– Мы не притон, сэр, мы входим в сеть «Неон».

– Рекламу побереги для извращенцев. Кто конкретно здесь рулит? Управляет заведением кто?

– Ди Келли, сэр.

– Он здесь сейчас?

– Нет.

– Еще бы… Так кто эта сука?

– Вы имеете в виду девушку, которая врезалась в вас?

– Ты потрясающе догадлив. Налей мне еще.

– Она помощница мистера Ди.

Старина Браун добавляет водки.

– Как ее зовут?

– Мона Уайт.

Уэйд тушит сигарету в пепельнице. Морщится. Выпивает очередную порцию.

– Кофе у тебя тут есть? Только настоящий.

– Да, сэр.

– Мне с солью.

– Я соль отдельно принесу – сами сделаете, как вам нужно…

– Давай.

Уэйд снова закуривает. Оглядывает помещение. В дальнем, самом темном углу, за столиком, устроились полуголые девицы. Пьют, по видимости, кофе. Курят, косятся на Уэйда и хихикают. Уэйд сплевывает на пол в их сторону, переводит взгляд дальше. Остальные столики пусты. На стенах, между бра в виде канделябров, развешаны эротические снимки. Свет от бра тухлый – ничего толком не освещает. Основной, режущий глаза свет идет сверху: там, под потолком, еле-еле колышутся разноцветные воздушные шары, а светятся неоновые змеи – синие и зеленые. Кажется, что они ползут по потолку. Уэйд приглядывается и машинально достает еще одну сигарету. Они ползут со стороны входа от какого-то непонятного мигающего пятна. Уэйд медленно моргает. Изображение то фокусируется, то нет…

– Ваш кофе, сэр. И соль.

– Какая же хрень у вас тут… Особенно на потолке… И это привлекает посетителей? – Уэйд указывает на потолок.

– Не знаю… Мистер Ди любит змей.

Уэйд прячет пистолет, раскручивает солонку и осторожно насыпает соль в чашку. Перемешивает.

– А почему так… почему ваш притон так по-идиотски называется?

– Это тоже к хозяину.

– Но должно же быть хоть какое-то объяснение? Я же не первый, кто спрашивает?

– Да.

– И?

– Ритой звали мать мистера Ди. Он ее очень любил и…

– Блядь, ну и история…

– Обычно ее хватает, чтобы закрыть тему.

– О-да… Сложно все у вас тут. Небось, есть еще какая-нибудь неофициальная версия?

– Не без этого.

– Все. Не надо. Хватит с меня на сегодня этого говна. Лучше кофе попью спокойно. Пусть мне его принесут во-о-он на тот столик. – Уэйд показывает на противоположный девицам угол. – А я пойду отолью и попытаюсь посмотреть в зеркало.

– Хорошо, сэр.

– Если приедет мой помощник, усади его рядом с моим кофе. Где у тебя тут комната для мальчиков?

– Прямо и налево, сэр, в конце коридора.

Уэйд, качаясь, исчезает за поворотом. Старина Браун принимается натирать бокалы. К стойке подходит девица в розовом боа и недовольно спрашивает:

– Долго он еще будет здесь?

– Не думаю, за ним вот-вот должны приехать. Отнеси ему кофе вон на тот столик.

Она кривится, берет чашку, относит, возвращается. Подходит Уэйд.

– Пепельницу мне дай. Ага. А других сигарет у тебя нет? А то эти тоже говнищем каким-то отдают.

– Есть еще тонкие, дамские…

– Ага. Очень смешно.

Уэйд собирается идти, но натыкается на блондинку.

– Старушка, ты глухая, что ли?

– Я настойчивая.

– И чего?

– Ничего. Может, задержишься?

Уэйд оборачивается к бармену:

– Слушай, если ты отсюда шлюху эту не уберешь, то завтра ваше заведение закроется на долгий технический перерыв, и срал я на вашу гребаную лицензию…

Старина Браун растерянно молчит. Блондинка исчезает.

– Слушай, ну что это, блядь, а?

– Она привыкла так работать, сэр. Сюда какой только сброд не заходит…

– Хм, а ты остряк. Где мой кофе? Принеси мне новый. Тот, наверное, остыл.

Уэйд усаживается в свой угол. Пробует кофе. Отодвигает чашку. Снова смотрит на потолок. Теперь ему видно, откуда ползут змеи – изо рта подмигивающей Риты. Уэйда тошнит. Лицо Риты кажется ему знакомым. Бармен сам приносит новый кофе. Уэйд машинально раскручивает солонку, насыпает соль, размешивает.

Воспоминания о прошедшем дне кажутся нереальными: пожар, Элла, встреча с Эвилом, дождь и холод. Эта сука… Последнее происшествие ощущается реальнее прочих.

Он отпивает кофе, подпирает подбородок рукой и закрывает глаза…

Зеленый свет мигает и переливается. Уэйду тепло.

Усталость…

Кто-то трясет его за плечо. Он разлепляет глаза и долго не может понять, кто перед ним.

– Комиссар! Комиссар, с вами все в порядке?

– Да. Хватит меня трясти… Какого черта ты так долго?

– Дорога, сэр, сами понимаете. На месте вашей аварии все оцеплено. Пробка.

– Ладно. Поехали. Хотя нет, обожди. Где этот бармен? Как его… Старина Браун. – Уэйд поднимается. В глазах темнеет. – Черт, ну и денек. Хрен с ним с этим барменом. Завтра вызовешь мне эту сучку, которая меня протаранила, а сейчас домой отвези меня.

– Хорошо, сэр.

Когда они подходят к двери, Уэйд останавливается. Шарит по карманам. Вынимает пистолет – дает подержать помощнику. Достает мокрый бумажник. Раскрывает. Тянет купюру – она рвется. Уэйд сопит, шатается и по одному выбрасывает обрывки на пол. Осторожно раскрывает бумажник шире. Облизывает губы. Медленно вытягивает мокрый полтинник и отдает помощнику. Что-то говорит. Забирает пистолет. Помощник кивает и отходит к стойке.

Пока он ходит, Уэйд прислоняется к стене, задирает голову. Смотрит на неоновую Риту. Улыбается. Козыряет ей одним пальцем, направляет на нее пистолет и нажимает на курок.

Щелчок.

Что-то говорит. Помощник возвращается. Уэйд отрывается от стены. Оба выходят на улицу.

Малина

Уэйд сидит, откинувшись на спинку кресла, и монотонно надиктовывает тезисы предвыборной речи своему помощнику – тот усердно пишет в блокноте и периодически кивает. Уэйд соединяет подушечки пальцев, иногда сбивает пылинки и совершенно не слышит себя – думает о чем-то другом. Еще это похмелье…

Когда дверь открывается и входит она, в его голове мгновенно проносится поток нецензурных слов, через которые он урывками, словно кадрированием отмечает рыжие волосы, браслет из сотен серебряных нитей, тонкую белую рубашку, широкие джинсы, черные туфли не по погоде, большую сумку через плечо, царапину на скуле.

– Можно? – спрашивает девушка.

– Мона Уайт?

– Да.

– Странно, что вы спрашиваете, а не выламываете мне дверь.

– Что?

Уэйд морщится и переводит взгляд на помощника – тот глупо улыбается.

– Ничего.

– Я приехала из госпиталя.

– И что?

– Я хотела извиниться… Я сожалею… И поблагодарить вас…

– За что?

– За то, что въехала в вас вчера. Ну, то есть, извиниться за то, что въехала, а поблагодарить…

– За что?

– За то, что вы спасли меня…

– Кто вам это сказал?

– Врачи.

– Хм.

– Что?

– Ничего.

– И мне сказали, что вы хотели меня видеть.

– Наконец-то вы перестали любезничать. Проходите. Джон, ты все понял по тезисам? Давай, иди, вычищай. Принесешь мне на вычитку.

Помощник вскакивает, едва не роняя стул. Краснеет. Старается не смотреть на гостью. Поспешно уходит. И Уэйд, и девушка провожают его взглядом.

– Ну что, дорогуша, вы чуть не лишили город нового мэра. И теперь обязаны голосовать за меня. Присаживайтесь. – Уэйд указывает на то место, где только что сидел его помощник.

– Спасибо.

– Чтобы, так сказать, искупить смерть моей любимой машины.

Мона неопределенно улыбается.

– У вас можно курить?

– Обожаю эти женские штучки – просто вот так менять тему. Ну что ж. Я тоже покурю.

Мона закуривает. Осматривает кабинет. Слабо затягивается. Ее внимание привлекает флаг, фотографии, залежи бумаг в шкафу и на столе. Уэйд излишне непринужденно разваливается в кресле и следит за ней. Дым собирается между ними и поднимается к потолку. Уэйд замечает, что глаза у нее серо-зеленые и этот цвет живо откликается на солнечные лучи, разрезающие пыльный воздух за ее спиной.

Где-то там, на улице, наверху, редеют облака: солнце ослепляет и обесцвечивает картинку за окном. Становится тепло, почти жарко. Уэйд, забывшись, рассматривает Мону еще внимательней, чем она – кабинет. Он ощущает аромат духов.

Его мутит.

Вчера от нее пахло точно так же.

– Если не возражаете, я открою окно. Душно. А ваши духи… Ну, в общем, в кабинете комиссара полиции не должно так пахнуть.

– А как здесь должно пахнуть?

– Неважно.

Уэйд подходит к окну. Жмурится на солнце. Открывает створку на четверть и выбрасывает окурок на улицу. Мона наблюдает за тем, как он несколько раз вдыхает и выдыхает уличный воздух. Вытирает испарину со лба и висков.

– Вам плохо?

– Нет-нет, все отлично. Просто я не выношу женских духов. Кем вы работаете, мэм?

– Я проститутка.

Уэйд оживляется.

– Как славно. Вышел бы отличный заголовок передовицы. – Уэйд картинно проводит по воздуху рукой. – ПРОСТИТУТКА НАЕХАЛА НА КОМИССАРА ПОЛИЦИИ. Или еще лучше: кавер-стори с вашим трогательным портретом и моим глупым лицом в маленьком квадратике… И тэглайн: «ОНА СОЖАЛЕЕТ».

– Вы меня за этим позвали?

Уэйд возвращается и упирается руками в стол.

– Да, черт возьми! ДА! Я хотел посмотреть в лицо той сучке, которая чуть не угробила и меня, и себя.

– Ну так смотрите.

Мона затягивается. Уэйд садится в кресло. Мона ищет глазами, куда бы деть окурок. Находит пепельницу на противоположном краю стола возле Уэйда и тянется к ней, открывая Уэйду большую часть груди в низко расстегнутой рубашке. Запах духов усиливается.

– А куда ты так спешила? Мне тут сказали, что ехала ты миль восемьдесят.

– На работу.

– Да-а-а? Да ты у нас трудяжка. Молодец. А ты давно этим занимаешься?

– Мы на «ты» перешли?

– Почему бы нет? Ведь я достал тебя из горящей машины и еще немного протащил по грязи. По-моему, это гораздо лучше брудершафта.

Мона смеется. Он достает еще одну сигарету. Она утирает слезы в уголках глаз. Смотрится в зеркальце, что-то там поправляет.

– И это все, что тебе нужно?

– Я подумал, что нам нужно познакомиться и поговорить.

– Как скажешь. Но если серьезно, зачем ты пригласил меня?

– Ну, мы в ответе за тех, кого спасли. Теперь мы повязаны на всю жизнь. Мне интересно, кого я спас…

– Мы можем развязаться, если я тебя спасу.

– Так чем ты занимаешься?

– Я проститутка, ты забыл?

– Ах да. Давно?

– Давно.

– Нравится?

– Хочешь залезть ко мне в душу?

– Да.

– Нравится.

– Врешь.

– Может быть, а, может быть – нет…

– Когда мы снова увидимся?

– Когда захочешь.

Жарко. Время словно остановилось.

– Тебе лучше уйти, – тихо произносит Уэйд и вытирает пот со лба.

– Как скажешь. Мы еще увидимся?

– Зачем?

– Я так хочу.

– Но зачем?

– Сам сказал, мы ведь повязаны.

– Нет… Я не хочу.

– Как скажешь.

Она уходит. Уэйд встает, подходит к окну и открывает створку настежь. Морозный воздух врывается в кабинет. Сквозняк растворяет дверь и сметает со стола бумаги. Они кружатся. Флаг одной стороной опадает со стены. Срываются рамки с фотографиями, бьется стекло.

– Твою мать… – шепчет Уэйд. Закрывает окно, подходит к селектору, нажимает кнопку. – Джон, догони ее. Скажи, пусть меня подождет внизу, я выйду через пять минут.

Из селектора слышно, как помощник окликает Мону, стуки, шорохи, неразборчивые голоса, шаги…

– Она будет вас ждать в фойе.

На крыше

Красно-розовый закат. Холодно. Сильный ветер. Из облаков торчат несколько зданий Сити. Вышки на них мигают красными огнями.

Напротив, у сине-черного горизонта, мерцают первые звезды.

Ветер непрерывный. От солнца к темноте. Плотный. Пронизывающий.

На одном из небоскребов прямо в центре вертолетной площадки стоят три больших кресла спинками к темноте. Слева от центрального кресла – столик красного дерева. Длинные тени ползут за края крыши. На столике – круглый графин, наполовину наполненный янтарным коньяком, и три фужера, искрящихся в последних лучах солнца.

С северной стороны к центру площадки подходят Файерс и Макс.

Файерс спокоен, идет размеренно. Тяжелое черное пальто лишь слегка льнет к ногам со стороны солнца. В руках – серый полосатый кот.

Макс семенит позади, придерживает одной рукой шляпу, а другой стискивает лацканы синего плаща.

Их тени соединяются с тенями от кресел и столика.

Файерс спокойно садится в центральное кресло, кот тут же перепрыгивает в правое. Макс бухается в оставшееся, надвигает шляпу на глаза.

Молчание нарушает кот. Он кружит по креслу, иногда встает передними лапами на подлокотник и несколько раз громко, протяжно мяукает. Ветер раздувает ему усы, шерсть, щекочет уши. Кот фыркает и встряхивает головой.

– Сейчас-сейчас, Джонатан.

Кот в ответ урчит и царапает подлокотник.

– Терпение… Да-а, терпение, Джонатан. Терпению ты со мной научишься. – Файерс чешет кота за ухом, тот урчит еще громче. Файерс, не поворачивая головы, обращается к Максу. – Вы знаете, мистер Келли, терпение – единственная добродетель, которую я признаю.

– Почему?

– Потому что, это единственное, с чем я ничего не могу поделать. Когда у человека отбирают все, ему остается только терпеть.

– В таком положении я бы себя убил.

– Да-а, неплохой выход, но подавляющее большинство почему-то предпочитают жить. Рано или поздно любое терпение перерастает в привычку. И, поверьте, нет ничего сильнее привычки. Эх, привычка… На ней держится все. Ее кровные сестры – лень и трусость – правят этим миром. Вы так не считаете?

– Не знаю.

Файерс ухмыляется.

Высокий официант в черном фраке приносит бутылку молока и наливает его в один из фужеров. Кот нетерпеливо топчется в кресле, перескакивает на колени к Файерсу, а оттуда – на столик и, не дожидаясь позволения, залезает мордой в фужер. Молоко попадает ему на усы, стекает каплями на стол. Кот фыркает, крутит уши от ветра. Официант аккуратно стирает капли белым полотенцем.

– Ну что, мистер Келли, коньяк?

– Да, было бы неплохо. Холодно здесь.

Официант медленно наполняет до половины фужер Файерса. Ровно на столько же наполняет второй фужер и подает Максу. Макс оглядывается на Файерса, на секунду задумывается и залпом выпивает все. Официант наливает Максу еще одну порцию и спокойно удаляется.

Кот уже почти полностью просунул голову в фужер. Только уши торчат из-за краев.

– Ну, как наши дела обстоят, мистер Келли?

– Холодно здесь.

– Ничего, ветер скоро немного стихнет.

– Хорошо бы.

– Ну, так что?

Макс слегка расслабляется, но позы не меняет.

– По-моему, она начинает меня подозревать.

– В чем же, позвольте осведомиться?

Файерс щурится, но не отводит взгляда от заката. Макс подается ближе к Файерсу и понижает голос:

– Она перестала мне доверять, понимаете.

– Вы думаете, нас кто-то может здесь подслушать?

– Она мне не доверяет.

– Правда? Сейчас никто никому не доверяет. Я бы и вам советовал делать то же самое, мистер Келли.

– У меня такое чувство, что она в любой момент может со мной расправиться. Мне кажется, она что-то подозревает, что за мной следят. Я плохо сплю, плохо ем.

– А что так? Вы боитесь?

– Да. Я боюсь.

– Это нормально.

– А я так не считаю. Я хочу спокойно и быстро закончить работу и заняться своим делом.

– Чего же вы хотите от меня?

– Расходы растут… Но не это главное. Когда я брался… Понимаете, все это стало слишком личным для меня. Элла…

– Вы влюбились?

– Нет. Точно, нет! Иначе я бы здесь не сидел сейчас… Но Элла требует от меня слишком многого. Слишком! И чтобы не раскрыться, я вынужден… Она потребовала замести следы после убийства Тони. Я вынужден был… впрочем, слава богу, ничего не получилось. Но сейчас она стала еще сильнее подозревать меня!

Кот, пытаясь достать языком до дна фужера, двигает его по всему столу. Файерс чуть заметно улыбается:

– Так чего же вы хотите?

– Главную мою цель вы знаете – империя Джека… Да мне даже хватит и той ее части, за которую отвечал Тони… Но ставки выросли – я просто боюсь за свою жизнь.

– Всему свое время. Сделайте свою работу, и наши договоренности вступят в силу.

– Сейчас меня интересует прежде всего моя безопасность.

– Я не занимаюсь безопасностью, мистер Келли. Я бизнесмен.

– Я знаю. Но я также знаю, что моя безопасность – гарантия стабильных поступлений от меня в будущем, то есть гарантия стабильности для вашего бизнеса в городе.

– Мистер Келли, ваша безопасность станет частью моего бизнеса только тогда, когда вы выполните все, о чем мы с вами условились. А в настоящем ваша безопасность – ваше дело. Я предоставил вам все, о чем вы просили, и теперь надеюсь на обещанные результаты с вашей стороны.

– Я лишь хочу сказать, что вы рискуете потерять свои вложения, если меня в ближайшее время убьют. – Макс сдвигает шляпу на затылок, залпом выпивает вторую порцию коньяка, разваливается в кресле. – Элла ведет свою игру. Она сама хочет управлять городом.

– Хочет стать мэром?

– Ну, мэром ее никто не выберет. Она хочет стать теневым мэром. Настоящим мэром, который делает дела, а не разрезает ленточки. – Макс достает пачку сигарет и зажигалку, прикуривает, затягивается.

– Одно дело – хотеть, а другое – сделать.

– Она собирается устроить хаос в городе и дискредитировать всю нынешнюю власть: Эвила, Джека и всех, кто за ними стоит.

– Хаос?

– Элла ведет дела с Винни Купером. А Винни только прикидывается кофейным идиотом – на самом деле на нем вся грязная работа. А еще Элла часто общается с каким-то советником юстиции или сенатором.

– С каким именно советником?

– А я не знаю. Пока не смог выяснить. К ним не подобраться: они оцепляют все вокруг. Но я думаю, вам проще выяснить по своим каналам.

– Хорошо. А какие дела у Эллы с Винни Купером?

– Они пытались реализовать первый этап – дискредитировать Эвила в кинотеатре. Винни подготовил Эвила и выпустил его на сцену, но у них случилась небольшая накладка: Уэйд вовремя подсуетился благодаря мне. Сейчас всех повязали, но, думаю, записи с Эвилом все равно попадут в эфир, и они приступят ко второму этапу.

– Забавно. И какой же второй этап?

– Не очень-то забавно. Понимаете, Эвил кривлялся, как полный псих. Они его накачали чем-то, а потом еще и в вентиляцию пустили какую-то отраву. Перестраховались себе на голову. Они ведь хотели что-то вроде банального шоу Рокки Хоррора, но там случилось что-то совсем за гранью.

– Не рассчитали с дозой?

– Возможно. А может, Винни так и задумывал с самого начала. Там было массовое помешательство.

– Какое именно?

– Мне сложно сказать. Я сбежал оттуда в самом начале – столько жути происходило! Хотелось кожу с себя содрать. Я полдня отходил. До сих пор колотит, и даже выпивка не помогает.

– Купер сбежал?

– Его арестовали, но Элла сказала, его скоро отпустят, потому что поможет…

– Советник юстиции?

– Да. Но выправка у него военная, как у Винни. Похоже, что он из госбезопасников.

– Интересно. Так какой же второй этап?

– Они устроят что-то похожее, но масштабнее. Дальше – арест Джека. При обыске в его офисе найдут пару красивых защищенных кейсов с ампулами вещества, которое применяли в кинотеатре. Дальше дело техники: угроза национальной безопасности, обвинение в заговоре с целью переворота и все дела.

– Ловко.

– Да. Хотят кинуть всех кураторов Джека до самого верха…

Кот все еще елозит стаканом по столу, хотя иногда выглядывает и с надеждой смотрит то на Файерса, то на Макса. От солнца осталась половина, сизая дымка ползет к нему от краев горизонта. Ветер стихает. След от самолета режет небо пополам.

– С вашего позволения. – Макс встает, наливает себе коньяку на три четверти и отхлебывает половину. Садится, откидывается на спинку кресла.

– Вы что-то много пьете, мистер Келли.

– А вы что-то совсем не пьете.

– Вы заняты моим делом. Алкоголь в таких делах только мешает. А я не люблю, когда мне мешают в моих делах.

– У меня была чертовски сложная неделя. Удалось поспать раза три.

– Я все проверю. Если все действительно так, как вы говорите, мы примем меры. И, конечно, я позабочусь о вашей безопасности, мистер Келли.

Макс открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент кот сталкивает фужер – тот рассыпается в бесчисленные осколки. Кот спрыгивает, трется о ножки стола, мяукает.

– Ну, что же, мистер Келли, мне пора. Разбитая посуда – хороший знак. Вы можете остаться и допить коньяк, если уж так сильно устали, но завтра вы нужны мне в идеальной форме.

– Что будет завтра?

– Вам позвонит мой поверенный. А теперь прощайте.

– До свидания.

Файерс встает, оборачивается к Максу:

– Да, мистер Келли, мой коньяк вы тоже можете допить, если уж на то пошло. Не пропадать же добру.

Макс криво улыбается.

Кот запрыгивает на руки Файерсу и довольно урчит. Файерс уходит, утягивая за собой свою тень.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.