Эмилия Углова
Угловы. Семья врачей. Век Добра и Любви

Фотография на обложке предоставлена Фондом сохранения и развития литературного, научного и общественного наследия академика Ф. Г. Углова

В оформлении издания использованы фотоматериалы из архива Фонда сохранения и развития литературного, научного и общественного наследия академика Ф. Г. Углова

Дизайн обложки Александра Воробьева

© Фонд сохранения и развития литературного, научного и общественного наследия академика Ф. Г. Углова, фото, 2025

© Углова Э. В., 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

* * *

От автора

Эта книга – рассказ о жизни и благородном труде знаменитого хирурга, академика, доброго, отзывчивого человека, посвятившего всю свою жизнь спасению от тяжелой болезни и смерти много тысяч людей – Федоре Григорьевиче Углове.

О своем многолетнем труде, о своих щадящих и эффективных методиках в хирургии Федор Григорьевич написал в собственных книгах, особенно в «Сердце хирурга», выдержавшем миллионы тиражей. В этой же книге написано о нем самом, о его характере, поведении, отношении к людям, о том, как он умел «прессовать» время, не теряя ни минуты для достижения поставленной цели – разработать тот или иной метод хирургического лечения больных. Его как человека очень хорошо знала я, его жена, прожившая с ним 44 года. Присутствовала при его счастливых ситуациях, не разлучалась с ним, старалась помогать ему, в чем только могла, сочувствовала, сопереживала, понимала его, восхищалась им, подстраивалась под его настроение. И в то же время как много у нас было общего, как много мы общались по разным темам, близким нам обоим. Мы обсуждали многое в медицине, политике, культуре, литературе, поэзии. Вместе во время прогулок учили наизусть стихи, придумывали тексты, названия его книг и многое другого.

Об этом никто другой не мог знать и не мог написать. Конечно, если бы у меня были литературные способности, я могла бы написать хорошую книгу, но что могла, то и написала. Хотя стиль у меня больше научный. Жаль, что он не может прочитать мои воспоминания. Он бы много подсказал, и, наверное, как всегда, похвалил бы меня. Он всегда старался ставить меня на «пьедестал», возвышать меня, и мне было с ним легко.

Кроме огромного труда в хирургии, он занимался алкогольной проблемой, создал общество трезвости. Написал несколько книг, объясняя научные точки зрения о том, что такое алкоголь, который действует на человека как протоплазматический яд. Федор Григорьевич, когда узнал о гибели людей от алкоголизма, сказал: «Я не могу спокойно спасать 2–3 человек в день во время операции, зная, что в этот день тысячи погибают от алкоголя». Его бескорыстная общественная деятельность многих спасла от алкогольной зависимости. Это подтверждают пачки писем от благодарных людей. О нем можно писать еще очень много. Я описала только небольшую часть его подвижнической жизни. Но все, что написано, характеризует его как прекрасного, доброго человека, талантливого хирурга, общественного деятеля, написавшего много научных трудов, литературно-художественных книг.

Бог подарил ему 103 года жизни, которые он отдал служению Отечеству, своему народу.

Выражаю благодарность тем, кто помогал мне в написании этой книги. Во-первых, Алене Викторовне Новгородовой, директору Фонда академика Ф. Г. Углова. С ее кипучей энергией, энтузиазмом, умелым руководством я могла заставлять себя работать над созданием этой книги. И с ее помощью, наконец, довела дело до конца. Благодарю Наринэ Марленовну Карапетян, которая редактировала текст и тактично осуществила литературную обработку текста. Она же редактировала и многие последние книги Федора Григорьевича.

Выражаю благодарность Юлии Дмитриевне Сеченовой, чуткой, внимательной моей помощнице, которая привела в электронный вид мои рукописные тетради и всегда оказывала мне поддержку в делах по работе Фонда имени Федора Григорьевича Углова. Благодарю старейшего военного журналиста, публициста и общественного деятеля Андрея Аркадьевича Бобылькова, который подсказал мне, в каком стиле нужно писать книгу. Сам он много статей написал о Федоре Григорьевиче. Хочу поблагодарить своего сына Григория, который записывал электронный текст, за техническую работу, советы в воспоминаниях о его отце. Благодарю своего сына Владимира, филолога по образованию, который вычитывал текст рукописи и давал советы по содержанию.

Благодарю внука Федора Григорьевича Михаила Владими-ровича Сильникова, который во всем помогал мне и давал возможность работать над книгой в хороших условиях на даче.

Пролог

Жизнь мертвых продолжается в памяти живых.

Цицерон

Закат светился ослепительно ярким светом, но уже можно было на него смотреть, глаза не слезились. Ярко-оранжевое пламя отбрасывало вокруг себя разноцветные блики от светло-желтого до темно-фиолетового, а дальше розовыми облаками опоясывало горизонт, цвет которого постепенно переходил в светло-синий оттенок. Вдали за белой скатертью заснеженного залива отчетливо виднелся купол Кронштадтского собора, а правее – и Петергофский дворец. Был конец марта, а зима медленно отступала. Таяние снега задерживалось ночными заморозками. В заливе кое-где потемнели участки появляющейся полыньи. Закат постепенно таял, сгущал вокруг себя краски неба.

Я любила стоять у залива и смотреть на закат, всегда спешила, чтобы успеть увидеть игру красок заходящего солнца, любовалась разноцветьем неба, будто бы разрисованного невидимым волшебником. Много лет мы приходили сюда с мужем и, как зачарованные, всматривались в причудливые очертания разноцветных облаков. Вот уже прошло больше десяти лет, как нет со мной мужа, но все так же ярко-оранжевое пламя втягивает в себя последние лучи и становится багрово-красным, и все так же розовые облака будут опоясывать горизонт через много-много лет, когда не будет ни меня, ни детей, ни внуков.

Когда погас последний яркий отблеск и со стороны ушедшего солнца полились темно-апельсиновые лучи, я, взглянув еще раз в сторону закатившегося за горизонт солнца, нехотя повернулась домой.

Между заливом и шоссе, по которому с огромной скоростью неслись автомобили, стоял деревянный двухэтажный дом с разбросанными вокруг столиками и грибами-навесами, летней эстрадной площадкой и вывеской «шашлыки у залива». На площадке перед ним теснились иномарки. А чуть в стороне росли сосны с толстыми стволами; их обнаженные корни витиевато срослись и переплелись над землей, образовав настоящие природные кресла. На этих креслах-корнях мы тоже часто сидели с мужем.

Я пересекла автотрассу и не спеша пошла по дороге через лес, ведущий прямо к даче. Воздух был напитан свежестью, которая бывает при наступлении весны, когда начинает таять снег. Слышны были птичьи голоса, и пели они как-то по-особенному, по-весеннему, и мне вдруг как никогда стало жаль, что не различаю птиц по голосам, что я далека от природы и ее красоты. Идти было трудно, дорога была заполнена талым снегом, приходилось выбирать участки замерзшего снежного сугроба, и перескакивать с одного на другой, чтобы не замочить ноги. В поселке уже засветились окна. На дороге изредка попадались люди. У калитки за день растаявшая лужа стягивалась кромкой льда. Опять ночью подмерзнет. Я вошла в дом, прошла в комнату и остановилась перед портретом мужа работы художника Ломакина. Сколько любви я всегда чувствовала в его глазах – даже сквозь краски портрета! Я всматривалась в его говорящие глаза, пытаясь прочитать в них что-то, получить какой-то совет. Взгляд проникал мне в душу, согревая ее, и вместе с тем как будто просил: «Помни! Не забывай!» Можно ли забыть то, что было лучшей частью моей жизни, составляло ее смысл?

Я зажгла камин. С треском вспыхнул оранжевый, похожий на закат, огонь. «Помнить мало, – подумала я, – пытаясь разгадать послание мужа. Важно рассказать другим. Не зря же еще при жизни он не раз пытался заставить меня написать воспоминания, описать историю нашей жизни. Столько событий она в себя вмещает! Но история мертва и пребывает в забвении, и оживить ее может только пишущий ее». Медленно мысли наплывали, и я не отгоняла их, а впускала в свою память, и события одно за другим начинали открываться, как страницы книги.

Глава 1. Откуда я

Неподалеку от шахты под названием «Комсомолец» стоял продолговатый одноэтажный дом, построенный еще до революции предпринимателем немцем, работавшим, как теперь говорят, прорабом на шахте. Дом этот хорошо сохранился и был разделен на четыре двухкомнатные квартиры с высокими – до пяти метров – потолками, с кухней и погребом. В каждой квартире был отдельный выход во двор с невысоким крыльцом, забором и палисадником. В одну из таких квартир въехала молодая женщина с двумя детьми и престарелой матерью. До этого они жили на руднике, который назывался «Жилкоп» (жилищный кооператив). Жили бедно, но без долгов.

Женщина – Тамара Федоровна (моя мама) – работала учительницей в школе и воспитывала свою маленькую дочку Эммочку. Помогала ей во всем старенькая седая мать Анна Алексеевна. Муж Тамары Федоровны был репрессирован по политической статье за чтение троцкистской литературы и отбывал ссылку на Колыме. Тамара Федоровна очень любила своего мужа Виктора и хотела иметь много детей, как у ее матери.

У Анны Алексеевны (1872 г.р.) было 12 детей, но до почтенного возраста дожили только четверо: Андрей, Клавдия, Леонид и Тамара. Остальных жизнь разбросала кого куда. Одни дети умерли в младенчестве от разных причин, в основном от инфекционных болезней. Тогда часто были эпидемии кори, скарлатины, дифтерии. Особенно косил всех брюшной и сыпной тиф.

Федор Андреевич Заварзин (1866 г.р.) – мой дед, отец мамы, имея трехклассное образование, работал разнорабочим на заводах и фабриках. Он был хорошим семьянином, беспокоился о своей многодетной семье, о малом заработке и постоянно искал работу, которая могла бы прокормить всех его детей и жену. В поисках большего дохода он в 30-х годах переехал на шахту Донбасса.

Жила семья в маленьких помещениях, которые они постоянно снимали и часто переезжали из одного в другое. Старший сын Георгий в 1907 году окончил рудничное училище и был премирован медалью и подарком за хорошее поведение и успеваемость – книгой Н. В. Гоголя. В наградном листе значилось следующее:

Сим награждается ученик III-его отделения Макеевского рудничного училища Русского Донецкого общества – Заварзин Георгий за благонравное поведение и отличные успехи при окончании училища мая 27-го дня 1907 года.

Этот наградной листок был приклеен к толстой книге с тонкими листками, толщиной с папиросную бумагу, и прекрасными иллюстрациями. На титульном листе книги было напечатано:

Собранiе сочиненiй Н. В. Гоголя,

съ его биографiей и примечанiями.

Подъ редакцiей А. И. Кирпичникова

Съ рисунками художниковъ

Афанасьева, Иванова, Пичугина, Ягужинского.

После окончания училища Георгий работал на конном заводе. Он очень любил лошадей, ухаживал за ними, учился ездить верхом. В свободное от работы время Георгий помогал матери, выполняя различную тяжелую работу по дому, занимался с младшими детьми – у него были педагогические способности. Особенно Георгий любил заниматься с младшим 6-летним Ванечкой. Георгий подарил ему букварь, и Ваня очень быстро научился читать и писать. Еще Георгий учил его петь, так как сам он хорошо пел.

Ваня рос смышленым, добрым и ласковым мальчиком. Часто вечером, сидя на сундуке и болтая ножками, напевая чаще те песни, которые слышал от Георгия, поздно не ложился спать. Мама ему говорит: «Ваня, ложись спать». А он: «Нет. Я буду ждать папу с работы». И так постоянно. Отец (дед мой Федор Андреевич Заварзин) мечтал, что вот вырастет Ванечка, выучится, может быть, и будет помогать семье. Ваня любил отца, всегда ему что-нибудь сохранял: кусочек сахара или пирога, а иногда какие-то красивые камушки, найденные во дворе. Двор не был огорожен, тогда люди жили открыто.

Ваня бродил вокруг дома в поисках каких-либо интересных предметов или полевых цветов. Он любил рисовать, а так как бумаги не было, то он рисовал углем на кусках фанеры домики, вагонетки, цветы и все, что видел вокруг.

Однажды Ванечка низко наклонился, рисуя что-то на земле, и не заметил, как сзади на него наехала лошадь. Цыган, сидевший на лошади, спешился, но не успел остановить ее, и она наступила на мальчика. Ваня оказался придавлен копытом к земле. Его внесли в дом с переломанной грудной клеткой, посиневшим, бездыханным. Через несколько часов он умер, не приходя в сознание.

Горе отца и матери трудно было передать. На всю жизнь осталась у них сердечная боль от гибели младшего сына. Старший сын Георгий еще находился в рудничном училище. Когда началась Первая мировая война, он ушел воевать кавалеристом.

Первая мировая грянула внезапно. Она охватила пространство почти всего земного шара. Война была кровавая и жестокая. В августе 1914 года неожиданно для народов открыто выступил Империализм, который попрал все законы морали и нравственности. Войну породила мировая буржуазия в своих корыстных целях. Разные группировки миллиардеров поссорились между собой. Благополучие народов для этой сверхнациональной силы не имело никакого значения, просто не существовало. Но ведь сражаться и умирать за интересы различных групп хищников все же должны люди, одетые в солдатские шинели, поэтому, кроме указа о мобилизации, нужна была пропаганда, демагогия о Родине, свободе, защите Отечества, о миролюбии и гуманности. Духовная пропаганда той эпохи заключалась в том, чтобы множество людей искренне поверили интригам взбесившихся мировых олигархов и пошли воевать как бы по своей воле.

Осенью 1914 года большинство немцев, русских, французов, англичан были твердо уверены в том, что на их родину напал враг, что их страна – невинная жертва агрессии. В России погибло 5 млн человек.

Одним из самых тяжелых испытаний, порожденных той бессмысленной войной, было духовное опустошение народа, особенно его образованного сословия. Это позволило фашизму увлечь многих на свою сторону, и Первая мировая война явилась непосредственным прологом ко Второй мировой войне со всеми ужасающими последствиями.

Олигархи в 1914 году пытались перекроить мир насильственными средствами. Из этого вышла кровавая бойня, уничтожившая огромную массу людей, а кроме того, обездолила еще многих и многих их родных и близких. Образовалась пустота, провал цивилизации, который быстро заполнялся всякого рода отщепенцами, грубыми, безыдейными элементами, всплывшими на гребне войны и жаждущими занять свое место в опустошенном пространстве.

В каждой семье кто-то погиб, особенно в семьях честных, благородных, стремящихся выполнить долг защитника Отечества. Когда началась мобилизация, в семье Заварзиных ушел на фронт старший сын Георгий, ушел кавалеристом и погиб. Погиб, не оставив после себя семью, детей, не успел даже жениться, даже невесты у него еще не было. Вслед за ним ушли еще двое сыновей Федора Андреевича Заварзина и тоже не вернулись с фронта.

Семья поредела. Ушла главная надежда на сыновей, которые могли быть помощниками и защитниками престарелых родителей и младших детей. Федор Андреевич изо всех сил старался обеспечивать свою многодетную семью. Он переживал, что так мало зарабатывает и не может прокормить всех своих детей и жену. Для этого не хватало образования. Часто он менял работу в поисках большей зарплаты. До 1917 года Федор Андреевич работал на заводе. Во время Гражданской войны становилось все труднее найти место.

В России нарастал голод, и Федор Андреевич с семьей переехал на Донбасс в шахтерский поселок, так как шахтеры зарабатывали больше. В семье оставалось семеро детей. Вначале Федор Андреевич работал на поверхности шахты чернорабочим, затем машинистом, горнорабочим, рукоятчиком на шахте, возчиком на лошадях по доставке разных материалов и под конец лебедчиком на шахте. Зарабатывал он немного – от 20 до 50 рублей в месяц, но все же смог купить в рассрочку небольшой домик с палисадником в Макеевском районе, в селе Ново-Чайкино.

Многодетная семья поселилась в этом домике, а Федор Андреевич, работая на шахте, мог постепенно гасить долг за дом.

Анна Алексеевна (моя бабушка) – волевая, мужественная женщина – воспитывала оставшихся семерых детей. Приучала их к чистоте, опрятности, порядку, честности. Она всегда говорила: «Нельзя даже нитки брать у чужих – это грех. Люди узнают и осудят, тогда как с этим жить? Выходя из дома нужно осмотреть себя, чтобы одежда была чистая, выглаженная, обувь вычищенная, а в квартире все убрано, все вещи в порядке». Детям запомнились пасхальные праздники у них в доме. Дом украшен ветками кустов и деревьев, которые росли поблизости. Вокруг степи почти голые, а в палисадниках росли фруктовые деревья: вишни, абрикосы, слива. На праздничном столе красовались высокие, украшенные цветным пшеном и кусочками мармелада куличи, крашеные яйца, горки с творожной кремовой пасхой. На тарелках – студень, домашняя колбаса.

Всю эту снедь покупали на сэкономленные и отложенные к празднику деньги. Родители всегда хотели порадовать детей. В церковь шли нарядно одетые. После церкви христосовались и садились всей семьей за большой праздничный стол разговляться. Праздновали воодушевленно, с большой любовью и вниманием друг к другу. Никогда не возникало ссор, скандалов. Бабушка делала вишневую наливку, от которой не хмелели, а дедушке она выдавала водку в пятидесятиграммовой стопке. Такие праздники отмечали все, ходили друг к другу в гости, и некоторые дни объявлялись нерабочими.

Но открыто пасхальный праздник отмечали до 1917 года. Потом праздновать Пасху запрещалось, церкви были закрыты, но некоторые маленькие церквушки работали постоянно, только далеко было до них добираться. И люди переставали туда ходить, а дома по возможности пекли куличи и красили яйца.

В 1933 году в семье случилась беда. У Федора Андреевича при спуске в шахту застряла нога в клети, и ее раздробило при движении механизма. Появилась гангрена – ногу пришлось ампутировать. Состояние больного быстро ухудшалось. Старшим детям – Андрею и Клавдии, которые жили далеко от семьи, отправили телеграмму: «Немедленно приезжайте, папе плохо». Вся семья собралась вокруг больного, но он уже впал в кому. Через несколько дней при нарастающих симптомах сепсиса отец скончался, не приходя в сознание.

Его жена – Анна Алексеевна – осталась без кормильца. Хорошо, что дети были уже взрослые, самостоятельные и могли сами себе зарабатывать на хлеб. Только трое еще учились, но они помогали матери по хозяйству. После гибели мужа Анна Алексеевна вскоре переехала жить к старшей дочери Клавдии в Артемовск. Клавдия уже окончила педагогический институт и работала учителем истории. Вышла замуж за военного инженера Степана Ивановича Шишко, красивого, крепко сложенного, похожего на потомственного казака. Жили они в просторной трехкомнатной квартире. Анна Алексеевна чувствовала себя у них уютно.

Еще в 1931 году к старшей сестре Клавдии приехала Тамара (моя мама). Она хотела учиться, но в селе не было училища, да и средств на учебу не было. Тамара приехала к сестре, чтобы подготовиться к поступлению в Артемовский педагогический институт.

У мамы были способности к литературе, она сочиняла стихи и хотела стать учителем русской словесности. Особенно она любила поэзию Есенина. На экзамене мама получила пятерку по литературе и написала сочинение на отлично. Счастливая, ушла домой с надеждой, что ее зачислят на литературный факультет. Через день ее вызвали на экзаменационную комиссию и сказали: «Вы комсомолка и должны выполнять все комсомольские поручения. На математический факультет у нас большой недобор. Мы набираем туда комсомольцев, упорных в учебе и ответственных за любые задания. Вы нам подходите и, если хотите учиться в институте, то должны поступать именно на математический факультет».

«Но я слабо знаю математику», – неуверенно возразила мама.

«Поможем, научим», – сказал властным голосом член приемной комиссии. Или кто-то другой, кого она не знала.

Она больше его никогда не видела. Запомнила только, что у него были холодные, бесстрастные глаза. Он был полным, с выпяченным животом, который упирался в край стола. Мама не решилась возразить и покорно вышла из зала. Так стала она студенткой физико-математического факультета Артемовского педагогического института 1-го сентября 1931 года.

Первый год оказался очень трудным. Кроме недостаточной подготовки по математике, она еще испытывала голод и холод. Ночами сидела, чтобы решать задачи, часто у нее решение не получалось, и она плакала. Помочь было некому. Тот член экзаменационной комиссии, который обещал помочь, забыл об этом и больше в институте не появлялся. А тут еще студентов их факультета, в том числе и мою маму, послали на конкурс по решению задач в город Харьков. Она совсем растерялась. Видя ее настроение, сестра Клавдия сказала: «Давай, Тамара, я тебя познакомлю с одним молодым инженером, который окончил факультет мелиорации Харьковского технологического института. Он работает здесь, в Артемовске, живет на окраине города, хорошо знает математику. Мой муж, Степан, с ним в дружеских отношениях. Я напишу ему письмо, чтобы он уделил тебе внимание, и ты к нему поедешь».

Вскоре мама получает письмо:

Незнакомка Тамара! Ваша сестра заочно познакомила Вас со мной, и я в честь нашего знакомства (надеюсь, Вы не будете против), посылаю Вам несколько алгебраических задач, которые, если Вам удастся решить, то можете вполне ехать, не волнуясь на конкурс. Эти задачи предлагали в харьковском технологическом; мне бы очень хотелось узнать, как они у Вас будут решаться: свободно или с затяжкой. Посему и предлагаю мой адрес: Екатеринославская 9, Виктору Стрельцову. Остаюсь с уверением в совершенном к Вам почтении.

Виктор Стрельцов.

К письму были приложены несколько алгебраических примеров с припиской: «Привести к логарифмическому виду».

Получив такое задание, мама почувствовала в лице Виктора делового помощника, в котором очень нуждалась, и охотно приняла предложение приехать к нему.

Был октябрь, но стояла летняя погода без ветра и дождей. Сухой и теплый воздух создавал благодатное настроение, и мама решила поехать к Виктору, показать ему проделанную работу над задачами. Кроме того, у нее накопилось еще много вопросов по решению заданий.

Он жил на окраине города, куда не доходил трамвай. Телефонов тогда не было, и мама запиской сообщила о своем приходе. Идти нужно было около 2,5 км. И мама шла пешком долго. Но она привыкла ходить пешком всюду, и теперь шла с удовольствием под лучами теплого ласкающего солнца. В руках у нее был адрес и рисунок нужного маршрута. Был полдень, солнце припекало, хотелось пить. Наконец появился перекресток, выводящий на Екатеринославскую улицу. Найдя нужный номер дома, мама взошла на невысокое крыльцо и постучала в дверь. В открытых дверях появился высокий молодой человек с черными вьющимися волосами, большими карими глазами и с наполовину намыленной щекой.

Первое письмо моего отца моей матери

– Извините, я не успел побриться, – сказал он, здороваясь и улыбаясь.

Подозвав свою маму и оставив ее с гостьей, он скрылся за дверью, ведущую в ванную.

«Здравствуйте. Надежда Ивановна», – представилась мама Виктора, приветливая, полноватая женщина лет 45. Она пригласила маму в просторную столовую и, усадив в широкое кресло, обшитое черной кожей, ушла на кухню. Мама оглянулась вокруг. Посреди комнаты стоял большой круглый стол красного дерева на массивной ножке, заканчивающейся к полу головой льва. Стол был покрыт кружевной белой скатертью. Над столом висел абажур из плетеной соломки. В углу перед окном на письменном столе стояла настольная лампа с зеленым абажуром, обтянутая белым кружевным чехлом. На черном кожаном диване лежали в ряд вышитые красивые подушечки. На стенах висели репродукции Айвазовского «Девятый вал» и Куинджи «Радуга». Над диваном висел портрет мужчины средних лет с темными волнистыми волосами, очень похожего на сына Надежды Ивановны – Виктора. Но главное, на что мама обратила особенное внимание, – это книги, много стеллажей с книгами стояли и в столовой, и в прихожей.

Надежда Ивановна работала директором исторического музея, а библиотека ей досталась от мужа, а точнее – от отца мужа, всю жизнь собиравшего книги.

Мама любила книги, читала много классической русской литературы и поэтому с жадностью смотрела на томики Л. Толстого, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. Некрасова, зарубежных классиков: Голсуорси, Дж. Лондона, Стендаля и других.

В столовую вошла Надежда Ивановна с блюдом свежеиспеченных булочек. Подошел Виктор Кузьмич, гладко выбритый, в белоснежной рубашке и в коричневом суконном жилете. Сели пить чай. Для знакомства расспросили маму о ее семье, об учебе. А потом Надежда Ивановна рассказала и о своей семье.

Муж Надежды Ивановны (она показала на портрет, висящий над диваном) – это отец Виктора, Кузьма Константинович. Он был начальником Южной железной дороги. Папа Виктора был из обедневших дворян, и все, что у него осталось ценного, – это большая библиотека из 5 тысяч книг русских и зарубежных классиков, философов: Спинозы, Гегеля, Канта. Часть книг они продали по необходимости, но большая часть осталась.

Кузьма Константинович гордился своей уникальной библиотекой, и, когда после 1917 года пришлось переехать из большой квартиры в Харькове в маленькую квартиру в Артемовске, он постарался перевезти и разместить все свои драгоценные книги. Полки, стеллажи с книгами были расставлены повсюду: в трех комнатах и в прихожей.

Вскоре, после Гражданской войны, когда уже стала устанавливаться мирная жизнь, к нему часто стали приезжать чиновники из Киева, предлагали перейти на другую работу, по их понятиям, более выгодную в материальном отношении, а свою должность уступить какому-то другому чиновнику. Кузьма Константинович не согласился. Много лет он отдал своей работе, был принципиальным и неподкупным. Его все уважали. Однажды он был приглашен высоким начальством своего ведомства отметить юбилей одного из чиновников. Во время застолья Кузьма Константинович почувствовал себя плохо, внезапно появилась жгучая боль в подложечной области, боль постепенно стала разливаться по всему животу, отражаясь выше вдоль грудины. Кузьма Константинович вынужден был уехать домой раньше. Дома едва дошел до дивана, его тошнило, появилась кровавая рвота. Скорая помощь не успела приехать. Больной впал в кому, появились судороги, а к утру, не приходя в сознание, скончался. Сослуживцы помогли Надежде Ивановне его похоронить, а вскоре стали распространяться слухи, что его отравили, что кому-то нужно было его место. Надежда Ивановна даже настаивала на эксгумации, но этого не допустили, и постепенно все связанное с этим трагическим событием затихло.

Так она и живет с сыновьями Виктором и Леонидом. Еще были дети Валерий и Галина. Валерий погиб в Гражданскую войну, а Галину угнали белогвардейцы в неизвестном направлении, и больше о ней никто ничего не слышал.

«Ну, я вас, может быть, утомила своим грустным рассказом. Вам еще нужно заниматься с Виктором, я вам не буду мешать, пойду по своим делам», – сказала Надежда Ивановна. Она встала и величавой походкой, без намека на сутулость ушла в свою комнату.

Мама была очарована ее приемом, непривычными манерами, в которых чувствовалось глубокое воспитание и культура поведения. Понравился ее наряд. Одета она была скромно, но изящно. Темное, удлиненное платье было отделано кружевным воротничком с манжетами, а концы воротника стягивала брошь с дымчатым топазом.

Закончив разбор и решение математических задач, Виктор пошел провожать маму. Стояла теплая погода. Солнце ярко светило, уходя на запад. Под влиянием южного волнующего ветра колыхались трава и тополя. Клонилось к вечеру. Вдоль болотных пролесков раздавалось кваканье лягушек. Расставаясь у невысокой калитки, Виктор пригласил маму на следующий день в кино. Мама охотно согласилась.

Ей понравился этот высокий, стройный красавец, да еще с такими благородными манерами. Беспокоило ее только то, что у нее на тыльных сторонах кистей рук появились красные пятна, немного припухшие, иногда появлялся зуд. Когда она пришла на прием к врачу, он ей сказал:

– Ну, это у вас «госпожа экзема»!

Как теперь показываться людям с такими руками? Придя на свидание, она старалась прятать руки за спину. Узнав о болезни мамы, Виктор отнесся к этому спокойно. Он сказал, что экзему надо лечить. Только он не знал, что нельзя нервничать, мочить руки (стирать, готовить еду, мыть полы). А кто все это будет делать? «Ну, хотя бы воздержаться от всего этого во время обострения, пока болезнь не успокоится», – утешал Виктор.

Мои родители

Врач предложил цинковую мазь, но она мало помогала. Знакомые, те, кто страдал экземой, предлагали лечение из своего опыта, из народной медицины – свинцом. Из газеты сшивался кулек без дырок, чтобы не было доступа воздуха. Основание кулька вырезалось до ровного дна и устанавливался кулек на блюдце или тарелку. Сверху кулек поджигали. Как только огонь доходил до дна – кулек сгорал, а на дне тарелки оставалась желтая тягучая мазь, которой и мазали пораженные участки кожи. Помогало часто, и обострение через день-два проходило. Но у мамы эти обострения были в течение всей жизни, потому что всю жизнь на нее приходилась тяжелая работа по дому. Тогда не было стиральных машин, пылесосов, газовых плит, даже хозяйственное мыло было ограничено в продаже.

Оперный театр имени Т. Г. Шевченко был в городе Сталино (теперь Донецк), и мама ездила туда по возможности, так как очень любила оперную музыку. Ей нравилась опера «Демон», и она слушала ее несколько раз. Она вспоминала, как завораживающе пел волшебным басом Максим Дормидонтович Михайлов, приезжавший на гастроли. Мама его слышала и по радио. В опере он находился высоко, где-то над сценой, с огромной копной черных волос, со сверкающим взглядом и так проникновенно пел арию «Не плачь, дитя». Мама замирала под влиянием этого волшебного голоса. Ей казалось, что Тамара в «Демоне» – это она сама и сам Демон поет ей колыбельную!

Встречи с Виктором становились все чаще – и не только из-за неразрешенных алгебраических задач. Виктору понравилась эта красивая девушка с вьющимися каштановыми волосами и большими глазами цвета морской волны. Наконец-то он сделал маме предложение. Мама была счастлива.

– Но как же учеба? – недоумевала она.

– И учебу не бросишь, и со мной будешь. А я буду помогать тебе. Жить будешь у нас. Тебе нужно хорошо питаться, а ты часто ходишь голодная. Мама моя, Надежда Ивановна, хорошо готовит. Будем жить вместе.

Так и порешили. Надежда Ивановна оказалась очень доброй и умной свекровью, всегда помогала советом, сама вела домашнее хозяйство. А еще у них была библиотека, столько книг, о которых невестка даже не знала. Были и любимые ее писатели и поэты: Шекспир, Дюма, Флобер, Гюго, Диккенс, Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Никитин, Толстой, Гоголь, Гончаров и многие, многие другие.

В свободное от учебы и домашней работы время она читала, и читала допоздна. Чтение всегда было ее любимым занятием. Пробовала и сама писать прозу и стихи, только для себя, никому не показывала. В институте мама училась хорошо и в 1936 году окончила физико-математический факультет, защитив диплом на тему: «Скоростные вычисления в средней школе». И получила квалификацию преподавателя математики в средней школе.

И вовремя успела, потому что к тому времени уже ждала ребенка. После трудных экзаменов, в начале лета, мама уехала к своей матери Анне Алексеевне в село Ново-Чайкино Макеевского района, на свою родину. Там у нее в августе и родилась девочка.

«Как Вы ее назовете?» – спросила акушерка.

«Эммочкой», – ответила мама. Потом подумала и сказала: «Запишу ее Эмилией, как звали героиню “Отелло”».

В то время было принято давать детям иностранные имена: Анжела, Эмма, Неля и другие. Но Эмилия – имя православное. Так звали святую женщину христианку – мать святого Василия Великого. У нее было десять детей, из них четверо были святые. Празднуется день этой святой и святого Василия Великого 14 января – в день Нового года по старому стилю. Очень красивый праздник после Пасхи и Рождества. Но мама об этом не подозревала. Все эти знания были закрыты, запрещены, и люди были лишены празднования радостных и счастливых дней в году. И я только после того, как была ослаблена деятельность атеистической власти, узнала о празднике 14 января – дне своих именин. Сколько же я пропустила в своей жизни красивых праздничных дней!

По декрету тогда полагалось только 3 месяца освобождения от работы, и мама продолжала это время жить у своей матери. С ними жил и младший брат мамы Леонид. Жили трудно. Брат учился в ФЗУ (фабрично-заводское училище). Помогали старшие Андрей и Клавдия, которые тогда уже работали.

Клавдия учительствовала в младших классах, Андрей работал на машиностроительном заводе. Виктор (отец) также работал инженером и одновременно занимался наукой – писал диссертацию по своей профессии. Часто он приезжал в село Ново-Чайкино и помогал маме нянчить дочку.

Однажды, будучи еще на первом году жизни, я тяжело заболела. Заболевание протекало с приступами длительного кашля, и врач посоветовал вывезти ребенка к морю. «Это коклюш, – сказал врач. – Ребенку нужен морской воздух». Родители решили поехать к Азовскому морю, которое было ближе всех к Донбассу, в Мариуполь. Сняли на берегу моря домик с двумя маленькими комнатками, и началась борьба за жизнь дочери.

Отец, как предписывали врачи, выносил меня гулять к морю очень рано, до восхода солнца, и гулял подолгу, носил меня на руках вдоль берега по часу-два, пока не усну. Из-за частых и длительных приступов кашля я никак не могла спать.

Как-то раз, когда отец с матерью гуляли у моря, я закашлялась долгим приступом, вся посинела, вздохнула и вдруг замолчала. Родители испугались, подумали, что я умерла. Прислушавшись к моему дыханию, они поняли, что ребенок спит. Я впервые тогда крепко уснула. Вскоре я выздоровела, и мама с отцом вернулись в Артемовск.

Отец продолжал работать, мама тоже вышла на работу в среднюю школу города Артемовска, преподавала математику.

Так как все работали, и свекровь Надежда Ивановна тоже работала, занимала должность директора исторического музея, куда она перевезла большую часть своей библиотеки, восьмимесячную дочку мама отдала в ясли, которые находились неподалеку от школы, и два раза уходила с работы, чтобы кормить ребенка.

Отпуск после родов полагался только до трех месяцев, и продлить его стоило больших трудов. Работать и растить ребенка было трудно, но семья жила дружно, и помогали нянчить меня все родственники – кто как мог.

* * *

Время надвигалось с тревожным ощущением грозной бури. В газетах все чаще появлялись статьи с разоблачением «врагов народа». Называли фамилии, и знакомые этих клейменых удивлялись, как они могли пропустить людей, оказавшихся врагами. Стали входить в моду доносы. Доносили друзья, соседи, сотрудники, доносили на своих знакомых, близких. И по доносам, не разбираясь, арестовывали.

Отец часто собирал друзей у себя дома. Они закрывались в его комнате и вели беседы. Как всегда у русской интеллигенции, беседы касались вопросов о будущем России, велись разговоры на политические темы, читали запрещенную литературу. Конечно, без алкоголя не обходилось. Друзья приходили в выходные и праздничные дни. Закрывшись в комнате у отца, они о чем-то спорили, что-то обсуждали. Женщин туда не пускали.

Однажды мама случайно обнаружила на столе у отца книгу Л. Д. Троцкого «Моя жизнь, опыт, автобиография» (1929) и отдельные тетради с рукописным текстом из двухтомного руководства: «История русской революции» и «Портреты революционеров» (1931). Мама разволновалась, так как тогда Троцкий и его труды были запрещены. Она спросила у отца, зачем ему нужна эта литература, но отец, усмехаясь, отвечал: «Не волнуйся, все в порядке, Ворошилов на лошадке».

Отец был увлекающийся человек, счастливый, получил образование, прекрасная жена, дочка, что еще надо? Но кроме музыки и живописи, он интересовался политикой, устройством современной жизни. Приближался тяжелый 1937 год. Прокатилась волна арестов и ссылок после убийства С. М. Кирова в Ленинграде. Над страной нависла тягостная, мрачная атмосфера. Все чего-то ждали, о чем-то недоговаривали, боялись доверять друг другу.

Однажды ночью за отцом пришли. Перерыв все книги и бумаги, его забрали неизвестно куда. Мама несколько раз ходила в прокуратуру за разъяснениями. Наконец ей сказали: «Ваш муж был членом троцкистской группировки, центр которой находился в городе Харькове. Все члены этой группировки арестованы, их будут судить и отправят в ссылку».

Так мама больше не видела своего мужа, моего отца, в течение долгих лет. Свекровь, Надежда Ивановна, сказала ей: «Тамара, бери ребенка и уезжай куда-нибудь подальше отсюда, если хочешь спастись, так как после ареста мужей вскоре выселяют и их жен с детьми». Но куда могла уехать мама со мной, маленьким ребенком?..

В 50 км от Артемовска, в Горловском районе, на станции Никитовка, на руднике, располагались общежития жилищного кооператива. Родственники помогли нам найти комнату, где и поселилась мама со мной и своей престарелой матерью Анной Алексеевной, моей бабушкой. Работу нашла быстро, в школе на шахте «Комсомолец». Математиков тогда не хватало. Комната, в которой поселилась мама, находилась в длинном многоквартирном двухэтажном доме. Туда селили в основном семейных. Комната примыкала к небольшой кухоньке. Стену между комнатой и кухней соединяла кирпичная печка с металлической дверцей для вложения дров и угля, и железными круглыми подставками для нагревания и приготовления пищи. Через маленький коридорчик была входная дверь для другой семьи и выходная дверь на улицу. Топили в основном углем. Дрова использовали редко. Вокруг степи, лесов не было, только кое-где маленькие перелесья.

Вокруг дома росло несколько деревьев: два тополя, дуб и кусты акации, они быстро разрастались и образовывали живую изгородь перед входом в дом.

Обстановка была в квартире простая. Посреди комнаты стоял круглый стол. У окна – небольшой столик для работы и шкаф с книгами. Еще была железная кровать, кушетка и сундук. В сундуке помещали одежду. Я спала в детской кроватке, которую мамина сестра Клава отдала после своей выросшей дочери.

Был еще патефон, без которого нельзя было слушать грампластинки с записями опер, оперетт, классической музыки. Эти грампластинки остались от большой фонотеки Виктора Кузьмича, моего отца.

У входа в комнату над дверью висела круглая черная тарелка – радио; я с жадностью слушала музыку, и классическую, и народную. Правда, последняя становилась все больше не в моде.

Мама работала в школе № 11 шахты «Комсомолец», в большом двухэтажном здании. В школу шли дети из поселков и ближайших хуторов с 1-го по 10-й класс, иногда от дома до школы детям приходилось преодолевать расстояние в 2–3 километра. Но учились все, не учащихся не было.

Учителя были хорошие, профессионально подготовленные, а неуспевающие оставались дополнительно заниматься после уроков бесплатно. Кроме общих предметов, в школе занимались художественной самодеятельностью, по праздникам давали концерты: 1 Мая, 8 Марта, 7 Ноября и на Новый год. На праздники детям выдавали небольшие подарки – конфеты, печенье, пряники, яблоки и мандарины.

Два года мама жила в этом маленьком шахтерском поселке. Жила трудно, работала в две смены, чтобы прокормить ребенка и свою мать, которая присматривала за трехлетней внучкой.

После гибели мужа, Федора Андреевича, Анна Алексеевна переехала жить к старшей дочери Клавдии в Артемовск, но когда у мамы случилась беда и она вынуждена была уехать из Артемовска от свекрови, то Анна Алексеевна приехала к маме на шахту «Комсомолец» помогать ухаживать за ребенком. Она убирала комнату, готовила незатейливый обед, кормила внучку и ходила с ней гулять. Коляски не было, и бабушка приучала меня рано ходить пешком.

Мама, приходя с работы, часто приносила печенье, пряники, хлеб, крупы, подсолнечное масло. Подсолнухи росли хорошо, и маслобойни постоянно отжимали ароматное, аппетитное масло. Из отжимков скорлупы под прессом делали макуху, добавляя сахар или патоку. Молоко приносили с хутора – женщины ходили по домам.

В магазинах продуктов было мало, и выбор был небольшой. За мясом и овощами всегда возникали большие очереди. В воскресенье мама ходила на рынок, закупала продукты, сколько могла. Рынки к 1940 году начинали оживляться. Туда съезжались продавцы из окрестных хуторов. Привозили свою продукцию на повозках с лошадьми, на тачках: мясо свиней, кур, кроликов; помидоры, огурцы, баклажаны, перец, зелень, семечки, молоко, сметану, домашний сыр.

Мама получала зарплату 68 рублей, но на продукты хватало. За квартиру платила 3 рубля, за хлеб – 60 копеек, за булку – 1 р. 25 коп. Килограмм красной икры стоил 30 рублей, черной – 45.

Одежду себе, матери и дочке мама шила сама – у нее была старая ножная швейная машинка «Зингер». Машинка хорошо сохранилась, ее привезла с собой бабушка Анна Алексеевна. Варежки и носки мама также сама вязала.

На зимнюю одежду – пальто, обувь – понемногу откладывались деньги. Бабушка пенсию не получала, так как никогда не работала, была домохозяйкой, воспитывала 12 детей, которые потом постепенно умирали и погибали.

Вечерами слушали радио – большую черную тарелку. Кроме успехов на трудовом фронте и музыкальных передач часто сообщали об арестах разоблаченных «врагов народа», которые вели подпольную подрывную деятельность. Называли отдельных лиц, велись передачи с заводов и фабрик, откуда на собраниях люди активно выступали, клеймили арестованных, требовали наказания – высшей меры.

Слушая эти сообщения, мама всегда переживала за отца. Неужели он тоже враг народа и скрывал от нее свою деятельность? Вспоминала очень короткую жизнь с ним и часто втихомолку плакала.

Анна Алексеевна вздыхала и старалась не заводить разговоры об отце. От него ничего не было слышно. Жаль было девочку, росла без отца.

Иногда к маме заходили в гости сотрудники школы, учителя. Особенно она сдружилась с семьей учителя истории – Юрием Ивановичем и его женой Ксенией Михайловной. Это были веселые, жизнерадостные люди, всегда шутили, рассказывали какие-нибудь исторические анекдоты.

Жена Юрия Ивановича преподавала в школе русский язык и литературу. Когда они приходили, я радостно бежала им навстречу, как рассказывала мама. Мне тогда было 2 года. Они тоже привыкли ко мне, приносили конфеты или игрушки. А потом садились пить чай с вареньем и рассказывали какую-нибудь историю.

Ксения Михайловна любила поэзию и много знала стихов. Она выразительно, наизусть читала Пушкина, Некрасова, Никитина, Есенина. Мама тоже любила поэзию и пробовала сама сочинять. Она всегда тосковала о том, что не удалось ей поступить на факультет русского языка и литературы и окончить его.

Пели песни народные или песни Гражданской войны, но они всегда были грустные.

В августе мне исполнилось два года, и мама получила посылку от свекрови Надежды Ивановны. В посылке был красивый красный шерстяной костюмчик, как раз мне впору, и большая кукла выше меня ростом. Кукла была сделана из прессованного картона и раскрашена. Лицо, черные волосы тоже были раскрашены, но кукла была красивая. Руки и ноги у нее вращались на пружинах. На ней было шелковое светлое платье, под ним настоящие белые трусики, на ногах – нарисованные туфельки.

Эту куклу я хранила долгие годы и выбросила после окончания института, когда в конце 50-х годов появилась всеобщая тенденция выбрасывать все старинное: мебель, вещи и прочее. Тогда, уже взрослая, но не разумная, я выбросила куклу, патефон, антикварный комод, шкаф и стол, о чем до сих пор жалею.

Однажды на день моего рождения в три года пришли Юрий Иванович и Ксения Михайловна. Они принесли заводного зайца, от которого я была в восторге. Заяц прыгал, хлопал в ладоши, а на шее у него висела ленточка с морковкой. Через некоторое время заяц замолкал, не прыгал, и я боялась, думала, что он сломался. Потом мне объяснили, что зайца нужно заводить, на спине у него замочек, в который вставляется ключик, и этот ключ нельзя терять.

Заводные игрушки в то время только-только стали появляться, и они приносили удовольствие не только детям, но и взрослым. Бабушка испекла пирог с вишнями, принесла вишневое варенье, которое так любили в Донбассе. На хуторах и в любом саду, колхозном или домашнем, хорошо росли вишневые деревья, а также яблоневые и абрикосовые.

К июлю появлялись на деревьях мясистые, темно-красные вишни. Очень вкусные, кисло-сладкие! Тогда не было семьи, в которой не пекли бы пироги со свежей вишней и не варили бы вишневое варенье, делая заготовки на зиму. Я до сих пор люблю вишню и абрикосы, а теперь на севере добавилась еще любимая ягода – черника. Пили чай с пирогом и вареньем, беседовали на разные темы. Пели украинские песни, которые особенно любила мама за их мелодичность. У нее был красивый грудной голос, и она очень любила петь, много знала украинских песен, лирических и юмористических.

День прошел хорошо, солнце клонилось к закату. Вечерело. С юга дул сухой, теплый, ласковый ветер. День уходил на запад, вслед солнцу. На небе медленно проплывали облака.

Юрий Иванович с Ксенией Михайловной заторопились домой. Идти им нужно было пешком примерно три километра. Расставаясь, Юрий Иванович сказал, что настроение у него очень тяжелое. В школе запретили Есенина, в курсе истории сократили повествование о деятельности царей, руководивших российским государством в течение 300 лет. Все больше вводили в программу историю советского периода, историю революции и ее вождей, руководителей партии. Трудно стало преподавать, боишься сказать лишнее. В газетах все чаще разоблачали «врагов народа».

Обстановка на фоне глобальных арестов вокруг была удручающая. Подходил новый, 1939 год. В январе арестовали Юрия Ивановича. Пришли ночью и забрали его и жену. Обвиняли их в том, что они преподают советским детям историю с уклоном в буржуазную идеологию.

Мама, хорошо зная эту семью, начинала понимать, что здесь что-то не так, какие-то происходили ошибки. И с Виктором, наверное, тоже произошла ошибка. Как же так? Что происходит? Виктору тоже предъявили обвинение в чтении враждебной троцкистской литературы, объявили его «врагом народа».

Как ей хотелось увидеться с семьей Фатовых, расспросить их обо всем, что, как теперь она догадывалась, они ей недоговаривали!

И вдруг неожиданно получила письмо от отца:

Здравствуйте, дорогие Тамара и Эммочка!

Долго я вам не писал. Не знаю, как мне и оправдаться перед вами. Когда ты узнаешь, Тамара, что я не настолько виноват, то простишь меня. А Эммочка, она не успела привыкнуть к отцу, а когда вырастет, и если суждено будет увидеть ее, то она и подавно простит. Нужно ли писать, что я ужасно скучаю о вас. Как бы хотелось много, много написать, но мои мысли стали закорузлыми, да и отвык я от пера.

Тамара, я хотел бы, чтобы ты по-прежнему счастьем цвела. Я сказал счастьем и подразумеваю первые годы нашей совместной жизни. Что я еще могу написать. Стоит ли писать о суровой колымской природе? Нет, лучше не буду затрагивать ее, скажу только, что лето, если так можно выразиться для приличия, совсем жалкое. Как живет Эммочка? Как бы хотелось ее увидеть хоть одним глазком. Она уже, наверное, разговаривает. Поздравляю ее с днем рождения. Тамара, пришли фотокарточку твою и Эммочки. Может быть, при взгляде на вас мне придаст больше жизни, а то, признаться, я совсем начинаю падать духом. Как живет Леонид? Я слышал, что он женился. Передавай ему привет.

Как живет Клава и беленькая бабушка, твоя мама? Где ты, Тамара, сейчас находишься? В Горловке или уже покинула ее? И когда я только получу от тебя письмо?

Ну, о моей жизни ничего нельзя сказать утешительного. Одним словом, жив пока что. Часто ли бываешь в Артемовске? Заходишь ли к Надежде Ивановне? Передай, Тамара, ей, что телеграмму от нее я получил с оплаченным ответом. Но ответить не удалось. Так же передай, что и деньги я получил от нее. Увидеться нам, наверное, не суждено будет. Я так думаю, что останусь здесь навсегда. Ну, пока целую всех крепко, крепко.

Пишите по адресу: Хабаровский край, Колымский округ, город Магадан, поселок Атка.

Почтовый ящик 261/47

Виктор

Получив это письмо, мама расплакалась. Она любила отца. Как же теперь? Неужели она больше никогда его не увидит?

Брат Леонид советовал ей не отвечать на письмо. Что будет с дочкой, если вышлют с ней, как высылали многих после ареста мужа, отца? Но она ответила. Ответила коротко, спокойно, без эмоций. Написала о матерях, своей и его, Надежде Ивановне, своей трудной жизни.

Леонид женился на девушке Ниле, которая выросла без матери, умершей очень рано. Отец ее, Василий Петрович, женился на вдове Екатерине Николаевне, которая имела свой дом и большой участок земли вокруг дома с садом и огородом недалеко от шахты «Комсомолец». Екатерина Николаевна была очень хорошей хозяйкой, молодой, энергичной и очень строгой. Она родила мужу, Василию Петровичу, четверых детей: двух девочек и двух мальчиков. Нила была старшей, и вся домашняя работа приходилась на нее. Мачеха к ней хорошо относилась, но она не уделяла Ниле заботы и внимания. Ни от отца, ни от мачехи Нила не ощущала той любви, которой требовало ее одинокое сердце, и чувствовала себя лишней в семье. Она устроилась работать на завод, имея 7 классов образования, и переехала жить в общежитие при фабрично-заводском училище. Там она и встретилась с Леонидом, маминым братом, моим родным дядей.

Вскоре они поженились и уехали в город Сталино (ныне Донецк), куда направили работать дядю Леню. Дядя Леня учился заочно без отрыва от производства в педагогическом институте и, окончив его, поступил работать в школу, преподавал физику и математику. Жилье они снимали, жили в отдельном частном домике с двумя маленькими комнатками и небольшим двориком. Хозяйка жила рядом. Тетя Нила с детства была приучена ко всему, умела хорошо готовить, стирать, гладить, убирать, шить, вышивать.

Они очень любили детей, и тетя Нила часто нянчила племянников, хотя хотела иметь своих детей.

* * *

Не прошло и года совместной жизни, как тетя Нила забеременела, очень обрадовалась, мечтала родить сына или дочку.

Однажды ночью у нее появились сильные боли внизу живота, закружилась голова, возникла слабость. Вызвали скорую помощь и отвезли ее в больницу. Оказалась внематочная беременность.

Внематочная беременность, или несвоеместная эктопическая, – это когда оплодотворенная яйцеклетка имплантируется не в полости матки, а где-либо в другом месте, откуда нет естественного выхода для рождения плода. Внематочная беременность чаще развивается в маточной трубе. Причины ее бывают разные: результат воспалительного процесса, эндометриоз, туберкулез труб, опухоли яичников, труб, нарушение развития половой системы при сильных психических потрясениях.

Но чаще всего – это воспалительные заболевания придатков матки. Из-за отека слизистой оболочки образуется склеивание ее складок, в результате чего появляются механические препятствия движению яйцеклетки по трубе. Плод развивается не позже 5–6 недельного срока, а затем труба разрывается.

Плод у тети Нилы застрял в правой маточной трубе. Трубу иссекли и удалили. Обычно после этого осматривают вторую трубу и яичник, которые, как правило, при отсутствии патологических изменений оставляются. Но по непонятным причинам врач одновременно перевязала и левую трубу, чтобы не было беременности. Обычно удаление второй трубы показано лишь при наличии в ней второго плодного яйца.

Тетя Нила ничего об этом не знала, вначале ей не сказали, у нее не спросили. Так и осталась она на всю жизнь бездетной.

Как она потом рассказывала, причиной внематочной беременности был воспалительный процесс в правом придатке. Она всегда плохо одевалась и часто простуживалась. Но почему перевязали здоровую трубу, она недоумевала. В народе тогда ходил слух о каком-то якобы вредительстве среди некоторых медицинских работников, и тетя Нила в это поверила.

Несмотря на то что у нее не было детей, жили они с дядей Леней дружно, любили друг друга, никогда не ссорились. Всю свою заботу тетя Нила перенесла на мужа. Он уходил на работу всегда в свежей сорочке, отутюженных брюках, вычищенных ботинках. Он никогда не знал, где у него находятся носовые платки, носки. Все это она ему при надобности подавала. А когда тетя Нила болела и ей приходилось лечь в больницу, дядя Леня терялся, но заставлял себя выполнять домашнюю работу. Приносил дрова, топил печку, готовил еду, убирал за собой. Как-то, в одну из поездок в город Сталино, дядя Леня познакомился с Иваном Константиновичем Якубенко, который работал бухгалтером на заводе Боссэ и там же неподалеку жил в своем отдельном домике. Они подружились. Дядя Леня бывал у Ивана Константиновича дома, познакомился с его женой, Еленой Павловной. Это была властная женщина, она подавляла своим настойчивым характером тихого и смиренного мужа. Было у них двое сыновей – Николай и Владимир.

Узнав, что сестра дяди Лени работает на шахте «Комсомолец» учительницей, Елена Павловна всплеснула руками:

– Там же работает и наш сын Владимир, тоже учитель 11-й школы. Возможно, они и знакомы.

* * *

Да, мама и Владимир Якубенко работали в одной школе уже 2 года и были хорошо знакомы. Мало того, Владимир всячески старался ухаживать за мамой. То домой ее проводит, то прогуляется со мной, а иногда принесет ей цветы и конфеты. Мама отвергала его ухаживания, говорила, что у нее есть муж, и она его ждет.

– Но ведь он вряд ли вернется! – убеждал ее Владимир.

– Вернется, не вернется, а я его люблю и другого любить не смогу, – отвечала мама.

Владимир молчал. Какое-то время не появлялся, но потом подходил, снова и снова возобновлял разговор о том, чтобы им быть вместе.

– Выходи за меня замуж, Тамара. Я тебя люблю, – однажды выдохнул Владимир.

– Да как я могу выйти за тебя, я же не разведенная!

– Это можно устроить, у меня есть знакомые в ЗАГСе, только согласись!

– Но у меня еще и маленькая дочка, – сопротивлялась мама.

– Я буду любить дочку, как свою, – умолял Владимир.

– Нет, нет, нет!

Какое-то долгое время, может быть, с полгода, они не виделись. Работали в разные смены и на разных территориях. Кроме того, у Владимира был отпуск, и он уезжал к родителям в город Сталино.

Знакомые уговаривали маму выйти замуж за Владимира, объясняя это тем, что ей легче будет жить, да и у «органов» она не будет на виду, перейдет под другую фамилию. Мама об этом и слышать не хотела. Говорила: «Как можно выходить замуж без развода, при живом муже?» «Но тебя легко разведут, если захочешь, сейчас это просто делается», – настаивали сотрудники. Раньше всем, у кого мужья в заключении, даже предлагали развод.

Мама заколебалась. Любви к Владимиру она не испытывала, но как человек он ей нравился. Цельный, порядочный, трезвый. Вокруг него было много молодых, свободных женщин, а он выбрал ее, старше на 4 года, замужнюю, с ребенком. Но как же Виктор? Может быть, он вернется, а она с другим, как же тогда? Виктор написал, что, наверное, не вернется, что будет дальше, неизвестно, а жизнь идет – и очень трудная жизнь. У нее нет защитника, нет никакой опоры, да и посоветоваться не с кем. Фатовых теперь нет, да и не знает она, где они. Бывшие друзья остались там, откуда она переехала. Мама ее, Анна Алексеевна, говорила, что по этому очень судьбоносному вопросу совет дать не может: «Решай сама, как тебе сердце подсказывает и разум». В таких раздвоенных мыслях и сомнениях она пребывала долгое время.

Владимир приехал в разгар лета и сразу появился у мамы с большим букетом цветов.

– Все, больше я ждать не могу. Я люблю тебя, очень скучал и понял, что нам нужно быть вместе!

Мама молчала и была в смятении.

– Завтра я приду к тебе. А ты приготовь паспорт и свидетельство о браке, – сказал Владимир и ушел.

Мама понимала, что она может переступить порог дозволенного, некую неосознанно ощущаемую нравственную черту. Она это не только понимала, но и чувствовала, так как очень любила Виктора, моего отца. Вспоминала первое с ним знакомство, встречи, внимание и заботу к ней с его стороны, со стороны его доброй, умной матери. Как он носил к морю каждое утро больную дочку и благодаря ему девочка выздоровела и уже начинала говорить слово «папа». Он был счастлив, пел ей песни, играл на скрипке колыбельную Моцарта:

Спи, моя радость, усни,

Глазки скорее сомкни…

Дочка не хотела засыпать, вставала в кроватке и тянулась ручонками к отцу, а он пел и играл до тех пор, пока она не закрывала глазки.

И потом вдруг, неожиданно, в их квартиру вторглись страшные, мрачные люди в черных кожаных куртках. Они перерыли все книги, все рукописи его. Нашли эти троцкистские статьи и брошюры, что-то кричали оскорбительное. А потом увели его в темную, непроглядную осеннюю ночь.

Мать, Надежда Ивановна, стояла на пороге дома в наброшенном на плечи халате, расстроенная, и плакала. Мама даже плакать не могла, она ничего не понимала. Что это все значит? Надолго ли ушел муж? Ночь. Безмолвие. Слышен только шум колес отъезжающего черного ЗИМа. Туманная и луговая сырость. На западе у горизонта вставала темно-лиловая опара туч. Посредине над землей ярко высвечивался Млечный Путь. Сорвалась и стремительно скатилась к горизонту падучая звезда.

Растерянная мама вошла в дом. В кроватке плакала разбуженная шумом дочка. Мама взяла ее на руки, подошла к свекрови, но слов утешения не смогла найти. Потом ходила в прокуратуру к следователю. В школе ее не трогали: такие случаи, как у нее, уже часто повторялись, да и как преподаватель она была на хорошем счету.

Теперь, вспомнив все это, она достала портрет мужа, моего отца, поставила его перед собой и расплакалась:

«Прости, дорогой мой, я не предаю тебя, мне просто очень трудно жить, я могу не выжить. Если мы с тобой встретимся, я тебе все-все расскажу, и ты поймешь меня, поймешь, что я иначе не могла поступить, и простишь меня».

Утром пришел Владимир, взял ее свидетельство о браке с Виктором и быстро ушел. «Что теперь будет со мной? – думала мама. – Простится ли мне этот грех?»

Мама была комсомолка и в Бога не верила. В школе и в институте ее учили, что религия – это дурман для народа. Но где-то в глубине своей беспокойной души, она каким-то шестым чувством ощущала, что все это не так и что человек может быть наказан за несправедливые поступки Высшим судом.

Любовь к музыке я унаследовала от отца. Эту фотографию с шутливой подписью он подарил моему дяде Леониду Федоровичу Заварзину

Анна Алексеевна, моя бабушка, ничего не могла ей посоветовать, у нее все в жизни было иначе, в семье все было стабильно. Стабильна была и суровая жизнь в бедности и в болезнях, из-за которых умерло у нее много детей. Но теперь ей было многое непонятно в этот безнравственный, безбожный век. Вокруг поступали все, как кому угодно. Может быть, Тамара будет счастлива, и бог простит ее?

На следующее утро Владимир пришел с большим букетом алых роз и большой коробкой.

– Открой коробку и быстро переодевайся, – сказал он, загадочно улыбаясь.

Мама открыла коробку и вытащила оттуда платье из жоржета небесно-голубого цвета с разбросанными по нему стеблями белых ландышей. Мама засмотрелась на такую красоту. Впервые у нее такое красивое платье. Она надела его, взяла из букета семь красных роз и пошла с Владимиром в неведомое будущее.

Глава 2. Отчим

Владимир был счастлив. После двух лет беспокойства и тревог наконец любимая женщина была с ним. Его мало беспокоило то, что он разорвал ее брачное свидетельство с Виктором. Главное, что он получил новое, свое свидетельство, о том, что она – Тамара Заварзина – стала теперь Тамарой Якубенко. Его только смущало, что Тамара не говорила ему о любви, и вспоминал, как однажды она даже сказала ему, что не любит его, а любит своего Виктора. От этих воспоминаний он мрачнел и какое-то время ходил грустный. Но Владимир был оптимистом и не давал себе подолгу тосковать, отгонял тревожные мысли и утешал себя тем, что он постарается сделать все от него зависящее, чтобы Тамара его полюбила и была счастлива с ним. Он помогал ей во всем, ходил на рынок, покупал продукты, много гулял с дочкой. А однажды он взял девочку, уехал с ней в город Горловку и провел там весь день: катался с ней на качелях, водил ее в цирк и покупал ей фруктовое мороженое, чем вызвал у нее восторг. Когда они вернулись вечером домой, она, счастливая, бросилась к матери и стала ей рассказывать о своем путешествии скороговоркой, перебегая с одного впечатления на другое. Она стала называть его папой.

Лето стояло жаркое, сухое, вокруг сплошные степные равнины, на которых высоко поднимались пирамиды угольных терриконов.

Правительство раздавало населению земельные участки под огороды. Учителям тоже выделяли такие участки, и мама получила небольшой кусок земли. Владимир помог вскопать огород, и они засадили его кукурузой, картофелем и подсолнухами. Немного посадили свеклы и моркови.

Мама постепенно успокаивалась. У нее прошло очередное обострение экземы, которое всегда возникало при нервном перенапряжении. Она себя чувствовала увереннее с Владимиром, прошел страх и растерянность. Только Виктора, моего отца, она не могла забыть, часто вспоминала его, когда оставалась одна, и все думала, думала о его такой тяжелой, жуткой судьбе. За что судьба так несправедлива к нему, доброму, ласковому, очень талантливому человеку. Он был инженер-мелиоратор, написал половину диссертации об осушении заболоченных земель с помощью березовых и эвкалиптовых насаждений. Это было актуально, так как в тех землях развивалась масса малярийных комаров. Он прекрасно играл на скрипке, любил произведения Баха, Моцарта, Вивальди, Паганини, Чайковского. У него, кроме большой библиотеки русских и иностранных классиков, была еще и большая фонотека. Были пластинки с записями великих исполнителей, таких как Александр Пирогов, Евгения Смоленская, Надежда Обухова, Ирина Масленникова, Леонид Собинов, Федор Шаляпин, Елизавета Шумская, Иван Козловский, Сергей Лемешев, Алексей Иванов.

Они исполняли главные партии в операх «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Пиковая дама», «Русалка», «Риголетто», «Травиата», «Фиалка Монмарта». Пластинки мама сохранила вместе с патефоном, и они дали толчок моему музыкальному развитию. Отец был талантливым художником, умел подбирать нужные качественные краски, которые сохраняли картины надолго. У мамы остались три его копии в уменьшенном варианте: «Море» Айвазовского, «Ночь над Днепром» и «Мельницы на берегу реки. Украина» Куинджи, списанные с почтовых открыток. И теперь так резко оборвалась его творческая многогранная деятельность.

«Конечно, и сам Виктор был немного виноват, – думала мама. – Собирал у себя компанию друзей, любивших выпить. Они вели опасные разговоры, были недовольны политикой Сталина, читали Троцкого. Неосторожный был он. Что теперь с ним будет? Вернется он или нет? Только бы остался жив!»

А как можно выжить в тех условиях, где зимой бывают морозы до 40 градусов? Как хочется узнать о нем, о его здоровье. Но как? Она боялась. Ей постоянно напоминали о сосланных семьях вслед за репрессированными мужьями. Но теперь она носила другую фамилию, к которой никак не могла привыкнуть. Однажды мама рискнула поехать проведать свою свекровь, Надежду Ивановну (мою бабушку) в Артемовск. Но съездила неудачно. Надежды Ивановны не оказалось дома. Соседи сказали, что она куда-то уехала, а когда вернется – неизвестно! Уже несколько дней как ее нет. Так мама и вернулась домой печальная, не встретившись с Надеждой Ивановной и не узнав от нее ничего нового о моем отце.

В августе на мой день рождения пришла открытка от Юрия Ивановича. На открытке изображен букет цветов и на оборотной стороне надпись:

На долгую память Эммочке от дяди Юры. Вырастешь большая, вспомнишь нас и свои детские годы.

Горловский район, шахта «Комсомолец»,

Ул. Стаханова, дом № 11

Заварзиной Эммочке, лично.

12.08.1940 год.

Эту открытку я сохранила на всю жизнь, как и открытку Айвазовского, с которой отец написал картину и которая висит у меня сейчас на стене.

Больше о Юрии Ивановиче и его жене не было слышно ничего. Что с ними случилось, куда они делись, осталось неизвестно.

* * *

Наступила осень. На тополях листья окрасились желтым цветом увядания. С шелестом падали сухие листья на землю. Крикливым косяком летели в голубом небе стаи гусей, мертвенно лежала трава. По утрам степь покрывалась голубоватой дымкой. В вышине стремительно неслись на запад свинцово-серые тучи. Ветер кружил столбы пыли. Разметанные ветром тучи скапливались снова. Ветер нес горькую пыль, почти до самой земли пригибались головки подсолнухов.

Учителя приступили к работе в школе. Мама вела уроки по математике в две смены – выходило больше, чем на ставку. Бабушка, Анна Алексеевна, занималась обедами и следила за мной. У меня была большая кукла, ростом почти с меня, ее прислала мне ко дню рождения бабушка, Надежда Ивановна. Куклу мы назвали Майей, как мою двоюродную сестру. Я укутывала куклу в разноцветные лоскуты и укачивала ее на руках, что-то напевая.

Бабушка была еще крепкой, жилистой, худенькой, с пышными, совершенно белыми, не похожими на седые, волосами. Она трудилась целый день, была очень чистоплотной, ежедневно протирала пыль на подоконниках, на кожаном диване с высокой спинкой и полочкой под продолговатым зеркалом, протирала пол в комнате.

Отчим перевез из общежития, где он жил, свою кровать и чемодан с одеждой, и в комнате стало немного теснее. Платяной шкаф перегородил комнату на две части, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Семья наша жила дружно, в мире, любви и взаимоуважении. В комнате еще жила большая серая кошка с зелеными глазами, очень ласковая. Я любила ее гладить, а бабушка каждый раз следила за этим и заставляла меня мыть руки после каждого поглаживания кошки. Так я была приучена на всю жизнь мыть руки после вхождения в дом с улицы, после прикосновения к кошке.

Приближалась зима. Заканчивался 1940 год. На земле, на крышах домов ослепительно белел снег, сверкал голубой иней, отливал под лучами закатного солнца. Раскинулась бескрайняя, заснеженная, сугробистая степь. Только издали виднелись усыпанные снегом горы шахтных терриконов. По черному небу ветер гнал на юг сплошные, кустистые тучи. Редко вспыхивала на миг желтой искрой одинокая звезда, и снова степь окутывалась темнотой, уныло свистел ветер.

Новый год встретили вместе, в семье мамы.

Днем в школе устраивалась для детей большая елка с красивыми игрушками, гирляндами из цветной бумаги. А под елкой стояли больших размеров игрушечные Дед Мороз и Снегурочка. У Деда Мороза поблескивала белая шуба, а Снегурочка была в бледно-голубом полушубке с серебристыми блестками и белой шапочкой. Вокруг елки дети со взрослой воспитательницей, учительницей младших классов, вели хоровод и пели «В лесу родилась елочка». Потом раздавали подарки – вкусные медовые пряники, конфеты, мандарины и игрушки. Дети, счастливые, прыгали и шумели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.