Джордж Грот
История Греции. Том 6

Шестой том, опубликованный в 1879 году (уже после смерти автора), охватывает ключевые события V века до н. э., включая расцвет афинской демократии, Пелопоннесскую войну и борьбу за гегемонию в Элладе.

аннотация на шестой том «Истории Греции» Джорджа Грота

Шестой том фундаментального труда Джорджа Грота «История Греции», опубликованный посмертно в 1879 году, занимает центральное место в историографии античности, завершая анализ Золотого века Афин и детально разбирая катастрофический Пелопоннесский конфликт. Данный том охватывает критический период от Тридцатилетнего перемирия до Никиева мира (421 г. до н. э.), включая ключевые события: расцвет афинской демократии при Перикле, причины, ход и первые фазы Пелопоннесской войны. Грот демонстрирует здесь зрелость своего аналитического метода, основанного на тщательном прочтении источников (прежде всего Фукидида) и глубоком понимании политических и социальных механизмов эллинского мира. В оценке Грота V век до н. э. предстает как эпоха величайших достижений афинской культуры и политической мысли, трагически оборванная междоусобной войной.

Особое место в томе занимает апология афинской демократии и ее лидера, Перикла. Грот, будучи либеральным мыслителем и парламентарием, видит в Афинах прообраз современного свободного общества. Он подробно анализирует внутреннюю политику Перикла, его строительную программу, которая, по мнению автора, не была расточительством, а инвестицией в национальную славу и источником доходов для граждан, а также его стратегию управления архэ (империей). Грот решительно отвергает обвинения в развращении демоса и подчеркивает, что Перикл не виновен в развязывании войны; ее причинами он считает агрессивную внешнюю политику Коринфа и растущие опасения Спарты перед афинской мощью. Важным вкладом Грота в историографию является его новаторская и в целом оправдательная оценка Афинской империи. Он тщательно взвешивает жалобы союзников, признавая отдельные злоупотребления, но в целом заключает, что афинское правление было скорее благом: оно обеспечивало безопасность, процветание торговли и справедливое судопроизводство через афинские дикастерии, которые защищали и самих союзников от произвола чиновников.

Центральное место в томе отведено военно-политической истории Пелопоннесской войны. Джордж Грот скрупулёзно следует повествованию Фукидида, однако не ограничивается его рамками, дополняя изложение собственным критическим анализом. Он детально разбирает ключевые эпизоды истории Пелопоннесской войны: восстание Потидеи, керкирскую смуту, эпидемию чумы в Афинах, падение Платей, мятеж в Митилене и последовавшие за ним ожесточённые дебаты о её судьбе, блестящие операции Демосфена при Пилосе и Сфактерии, битву при Делии и, наконец, кампанию во Фракии, которая culminated в сражении при Амфиполе и гибели Клеона и Брасида. При этом Грот не просто пересказывает события, но и даёт ёмкие и глубокие характеристики их главным действующим лицам. Его портрет Перикла исполнен глубокого уважения, в то время как его отношение к Клеону, хотя и критическое, оказывается значительно более сбалансированным, чем у Фукидида и Аристофана. Грот указывает на предвзятость своих античных предшественников и признает за Клеоном политическую волю и решимость, а его гибель считает тяжелой потерей для военной партии в Афинах. Напротив, спартанца Брасида он изображает как выдающегося полководца и дипломата, чья деятельность едва не переломила ход войны.

В заключительной части тома, посвященной Никиеву миру, Грот подводит итог первому акту великой войны, показывая его как период, где афинская мощь, несмотря на отдельные неудачи, еще не была сломлена. В историографической перспективе шестой том Грота остается классическим трудом, заложившим основы современного научного подхода к истории Древней Греции. Его работа стала ответом на более ранние консервативные и проспартанские интерпретации (например, Уильяма Митфорда), утвердив положительный образ афинской демократии как колыбели политической свободы и культурного прогресса. Несмотря на то, что многие частные выводы Грота были later пересмотрены, его фундаментальный вклад, сочетающий эрудицию, аналитическую глубину и гуманистический пафос, обеспечил его труду непреходящую ценность.

Содержание

Часть II. ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ.

Глава XLVII.

ОТ ТРИДЦАТ

ИЛЕТН

ЕГО ПЕРЕМИРИЯ, ЗА ЧЕТЫР

НАДЦАТ

Ь ЛЕТ ДО ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы, ДО БЛОКАДЫ ПОТИДЕИ В ГОД, ПРЕДШЕСТВУЮЩИЙ ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Е.

Личная активность, теперь распространённая среди афинских граждан – империя Афин снова становится исключительно морской после Тридцатилетнего перемирия. – Хиос, Самос и Лесбос были теперь единственными свободными союзниками Афин на тех же условиях, что и первоначальные участники Делосского союза – остальные были подчинёнными и платили дань. – Афины не старались внушить союзникам идею общих интересов – тем не менее, союзники выигрывали от сохранения их империи. – Концепция Перикла – Афины, как имперский город, обязаны защищать подчинённых союзников, которые, в свою очередь, обязаны подчинением и данью. – Значительные доходы, накопленные Афинами в годы, предшествующие Пелопоннесской войне. – Гордость афинских граждан за имперскую мощь своего города. – Многочисленные афинские граждане, выселенные в качестве клерухов по инициативе Перикла. – Херсонес Фракийский. Синоп. – Активные личные и торговые связи между Афинами и всеми частями Эгейского моря. – Амфиполь во Фракии, основанный Афинами. – Агнон отправлен в качестве ойкиста. – Местоположение и значение Амфиполя. – Основание афинянами Фурий на южном побережье Италии. – Поведение беженцев из разрушенного Сибариса – их притязания при основании Фурий: они изгнаны, и Фурии реорганизованы. – Геродот и Лисий – оба поселились как граждане в Фуриях. Немногие афинские граждане переселились туда как колонисты. – Период с 445 по 431 г. до н. э. Афины в мире. Их политическое состояние. Соперничество Перикла с Фукидидом, сыном Мелесия. – Точки разногласия между двумя партиями: 1. Мир с Персией. 2. Расходы денег на украшение Афин. – Защита Перикла была вполне убедительной против его политических соперников. – Общегреческие планы и настроения Перикла. – Ожесточённая борьба партий в Афинах – голосование об остракизме [стр. iv] – Фукидид изгнан около 443 г. до н. э. – Новые работы, предпринятые в Афинах. Третья Длинная стена. Доки в Пирее – который заново спланирован как город архитектором Гипподамом. – Одеон, Парфенон, Пропилеи. Другие храмы. Статуи Афины. – Выдающиеся художники и архитекторы – Фидий, Иктин, Калликрат. – Влияние этих произведений искусства и архитектуры на умы современников. – Попытка Перикла созвать в Афинах общий конгресс депутатов от всех греческих государств. – Восстание Самоса против афинян. – Афинская экспедиция против Самоса под командованием Перикла, Софокла-трагика и др. – Неопределённая и затяжная борьба – великая мощь Самоса – он в конце концов завоёван, разоружён и лишён укреплений. – Ни один из других союзников Афин, кроме Византия, не восстал в то же время. – Обращение самосцев к Спарте за помощью против Афин – им отказано, главным образом благодаря коринфянам. – Управление Самоса после повторного завоевания – неизвестно, восстановили ли афиняне демократию, которую недавно установили. – Надгробная речь Перикла по афинским гражданам, павшим в Самосской войне. – Положение Афинской империи – отношение Афин к подчинённым союзникам – их чувства к Афинам в целом были безразличными или покорными, но не враждебными. – Конкретные обиды, на которые жаловались в действиях Афин по отношению к союзникам. – Ежегодная дань – изменения в её размере. Афинские чиновники и инспекторы по всей империи. – Споры и правонарушения среди подчинённых союзников разбирались в дикастериях Афин. Это создавало некоторые неудобства, но давало перевес преимуществ самим союзникам. – Имперские Афины в сравнении с имперской Спартой. – Многочисленные афинские граждане, рассеянные по Эгейскому морю – у союзников не было средств защиты против них, кроме как через афинские дикастерии. – Дикастерии обеспечивали защиту от неправомерных действий как афинских граждан, так и афинских чиновников. – Дикастерии, с их недостатками или без, были теми же судами, под защитой которых каждый афинянин находил свою безопасность. – Афинская империя ухудшилась из-за обстоятельств Пелопоннесской войны: в неё проникло больше насилия, чем было раньше. – У подчинённых союзников Афин было мало реальных поводов для жалоб. – Греческий мир теперь разделился на две большие системы; с правом, предположительно принадлежащим каждой, наказывать своих непокорных членов. – Политика Коринфа из мирной становится воинственной. – Возникают споры между Коринфом и Керкирой – дело Эпидамна. – Эпидамны обращаются за помощью в беде к Керкире; им отказывают – коринфяне посылают помощь. – Керкиряне нападают на Эпидамн – экспедиция, отправленная туда Коринфом. – Протест керкирян перед Коринфом и пелопоннесцами. – Военные действия между Коринфом и Керкирой – морская победа последней. – Коринф начинает масштабные приготовления к возобновлению войны. – Обращение керкирян с просьбой принять их в число союзников Афин. – Речь керкирских послов перед афинским народным собранием. Основные тезисы, на которых она настаивает, согласно Фукидиду. – Послы Коринфа выступают в ответ перед афинским собранием. – Решение афинян – ограниченное согласие на просьбу Керкиры. Афинские триремы отправлены к Керкире. – Морское сражение между коринфянами и керкирянами: грубая тактика с обеих сторон. – Керкиряне терпят поражение. – Прибытие афинского подкрепления – коринфский флот отступает, уводя множество керкирских пленников. – Ещё не начались официальные военные действия между Афинами и Коринфом. – Ненависть, зародившаяся у коринфян к Афинам. – Они начинают подстрекать к восстанию среди афинских союзников – Потидея, колония Коринфа, но союзница [стр. v] Афин. – Отношения Афин с Пердиккой, царём Македонии, его интриги вместе с Коринфом против Афин – он побуждает халкидян восстать против Афин – рост Олинфа. – Восстание Потидеи – экспедиция, отправленная туда из Афин. – Бой под Потидеей между афинскими силами и объединёнными войсками коринфян, потидейцев и халкидян. – Победа афинян. – Потидея блокирована афинянами.

Глава XLVIII.

ОТ БЛОКАДЫ ПОТИДЕИ ДО КОНЦА ПЕРВОГО ГОДА ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы.

Настроение в Греции между Тридцатилетним перемирием и Пелопоннесской войной – признаваемая вероятность войны – Афины в то время не стремились к захватам – декрет о запрете торговли с мегарцами. – Рьяная настойчивость коринфян в развязывании всеобщей войны с целью спасения Потидеи.

Отношения Спарты с союзниками – у них был решающий голос в одобрении или отклонении политики, предварительно рассмотренной самой Спартой. – Собрание спартанцев, на котором отдельно выступают послы союзных государств с жалобами на нарушение Афинами перемирия. – Коринфские послы выступают последними, после того как представители других союзников настраивают собрание против Афин. – Международные обычаи того времени в контексте споров между Афинами и Коринфом. Афины правы.

Содержание речи коринфян – мало упоминаний о недавних обидах, но сильные попытки разжечь ненависть и страх перед Афинами. – Примечательный образ Афин, нарисованный их врагами. – Ответ афинского посла, случайно оказавшегося в Спарте. Его описание Афинской империи – как она была приобретена и как поддерживалась. Он призывает не нарушать перемирие, а урегулировать разногласия мирным путём, как предусмотрено соглашением.

Спартанцы удаляют посторонних и обсуждают вопрос на закрытом собрании. Большинство выступает за войну. Царь Архидам выступает против. Его речь. – Речь Архидама не возымела эффекта. Краткая, но воинственная речь эфора Сфенелаида. – Голосование спартанского собрания в пользу войны.

Спартанцы отправляют посольство в Дельфы и получают обнадёживающий ответ. – Общий съезд союзников в Спарте. Вторая речь коринфских послов, обосновывающая необходимость и справедливость войны. – Большинство союзников голосует за войну, 432 г. до н.э.

Взгляды и мотивы противоборствующих сторон. – Надежды и уверенность Спарты; опасения Афин. Спарта отправляет в Афины герольдов с жалобами и требованиями, одновременно готовясь к войне.

Требования Спарты к Афинам – изгнание Алкмеонидов как нечестивцев (удар по Периклу). – Положение Перикла в Афинах: ожесточённая вражда политических оппонентов; нападки на него.

Судебное преследование Аспазии. Её характер и достоинства. – Семейные связи Перикла; его отношения с Аспазией. Свобода комедиографов в нападках на обоих. – Процессы против философа Анаксагора и Аспазии. Анаксагор покидает Афины. Перикл защищает Аспазию в суде и добивается её оправдания.

Обвинение скульптора Фидия в растрате, инициированное политическими противниками Перикла. – Обвинение самого Перикла в казнокрадстве. Вероятно, его даже не судили за это, и уж точно не признали виновным.

Требование лакедемонян об изгнании Перикла – поступило в момент, когда он был под давлением врагов – отвергнуто. – Встречное требование афинян к Спарте об искуплении святотатства.

Новые требования Спарты: вывести войска из Потидеи, предоставить Эгине автономию, допустить мегарцев в афинские гавани. – Окончательный ультиматум Спарты.

Народное собрание в Афинах по вопросу войны и мира. Серьёзные разногласия. Важная речь Перикла. – Перикл настойчиво убеждает афинян не уступать. Его анализ сил сторон и вероятных исходов войны. Собрание принимает его рекомендации – твёрдый ответ Спарте.

Взгляд Фукидида на причины, настроения и планы сторон перед войной.

Неоднозначный период – война ещё не объявлена. Первый удар наносят не Афины, а их враги. – Открытое нарушение перемирия фиванцами: ночной захват Платей. Ворота открыты олигархической группировкой внутри города. Фиванский отряд проникает на агору ночью, сначала успешно, но затем разгромлен и пленён.

Крупные силы фиванцев, предназначенные для поддержки, задерживаются дождём и разливом Асопа. Они начинают репрессии против платейцев за стенами. Переговоры между платейцами и фиванцами – последние покидают территорию. Пленные фиванцы в Платеях казнены.

Послание платейцев в Афины – ответ. Греческое общество, уже предрасположенное к войне, было взбудоражено этим событием.

Подготовка Афин к войне: оповещение союзников. Недавнее присоединение акарнанцев. Захват амфилохского Аргоса афинянином Формионом.

Силы и ресурсы Афин и союзников: военные и морские средства, казна. Веские основания для уверенности Перикла в успехе.

Положение Спарты и пелопоннесских союзников: они полны надежд быстро сокрушить Афины. Усилия Спарты по созданию флота.

Сбор пелопоннесских сил на Коринфском перешейке под командованием Архидама для вторжения в Аттику. Последний посол, отправленный в Афины, не допущен в город.

Поход Архидама в Аттику – безуспешная осада Энои. Ожидание Архидама, что Афины сдадутся в последний момент.

Трудность для Перикла убедить афинян покинуть свои земли и смотреть на их разорение. Аттика опустела – население укрывается за стенами Афин. Лишения и страдания.

Архидам продвигается к Ахарнам, в семи милях от Афин. Сильное возмущение в городе – требование выйти и сразиться. Твёрдая позиция Перикла, удерживающего афинян от вылазки.

Афиняне остаются за стенами – лишь мелкие стычки. Афинский флот отправляется разорять побережье Пелопоннеса – первое упоминание о спартанце Брасиде. Операции в Акарнании, Кефаллении и др.

Афиняне изгоняют эгинцев с Эгины и заселяют остров своими клерухами. Эгинцы переселяются в Фирею на Пелопоннесе.

Афиняне вторгаются в Мегариду, опустошая её. Страдания мегарцев.

Меры Афин по долговременной обороне. Сумма, зарезервированная в акрополе на крайний случай – запрет тратить её без определённых условий. Смертная казнь за предложение иного.

Замечания об этом декрете. Блокада Потидеи. Ситалк, царь одрисских фракийцев – союз с Афинами.

Перикл избран произнести надгробную речь в честь павших за год.

Надгробная речь Перикла. Очерк афинского политического устройства и общественной жизни в его изложении. Восхваление Афин и афинского характера.

Терпимость к разнообразию вкусов и занятий в Афинах. Лишь отчасти верно, что государство чрезмерно вмешивалось в личную свободу в Греции.

Свобода личности в Афинах – значение этого феномена для общества. Необычайная и разносторонняя активность Афин.

Уникальный момент, когда была произнесена речь Перикла: Афины на пике могущества, вскоре после которого начался упадок.

Глава XLIX.

ОТ НАЧАЛА ВТОРОГО ГОДА ДО КОНЦА ТРЕТЬЕГО ГОДА ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы.

Бесплодные результаты операций в первый год войны. – Второе вторжение пелопоннесцев в Аттику – более масштабное и разрушительное, чем первое. – Начало эпидемии (чумы) в Афинах. – Описание эпидемии Фукидидом – его понимание долга точного наблюдения и фиксации событий. – Огромные и ужасные страдания Афин. – Неэффективность средств лечения – отчаяние и деморализация афинян. – Возникновение беззаконной безрассудности в поведении. – Большие потери среди граждан – удар по могуществу Афин. – Афинский флот, отправленный сначала против Пелопоннеса, затем против Потидеи, поражён эпидемией и уничтожен. – Раздражение афинян из-за страданий и потерь – их гнев против Перикла – его непоколебимая твёрдость в самозащите. – Афинское народное собрание – последняя речь Перикла – его высокая самооценка перед лицом народного недовольства. – Мощное воздействие его выступления – новое решение продолжать войну – однако недовольство Периклом сохраняется. Он обвинён и приговорён к штрафу. – Старость Перикла – семейные несчастья и страдания. Он переизбран стратегом – восстановлен во власти и доверии народа. – Последние дни и смерть Перикла. Его жизнь и характер. – Суждение Фукидида о Перикле. – Ранняя и поздняя политическая жизнь Перикла – насколько одна отличалась от другой. – Обвинение Перикла в развращении афинского народа – ложно и не принимается Фукидидом. – Великий прогресс и улучшение положения афинян при Перикле. – Перикл не виновен в развязывании Пелопоннесской войны. – Военные операции вялые из-за эпидемии. – Нападение амбракиотов на Амфилохийский Аргос: афинянин Формион отправлен с эскадрой в Навпакт. – Ущерб афинской торговле от пелопоннесских каперов. – Лакедемоняне казнят всех пленных, взятых в море, даже нейтралов. – Лакедемонские послы захвачены по пути в Персию и казнены афинянами. – Капитуляция Потидеи – снисходительные условия, предоставленные афинскими полководцами. – Третий год войны – царь Архидам идёт на Платеи – вторжения в Аттику нет. – Протест платейцев перед Архидамом – его ответ – он тщетно требует сдачи Платей. – Платейцы решают сопротивляться и бросают вызов лакедемонским силам. – Воззвание и оправдание Архидама после отказа платейцев. – Начало осады Платей. – Операции атаки и обороны – осаждающие не добиваются успеха и вынуждены перейти к блокаде. – Построена стена окружения вокруг Платей – город полностью блокирован, оставлен гарнизон для поддержания осады. – Афинский флот отправлен к Потидее и Халкидике Фракии – разбит и возвращается. – Операции на побережье Акарнании. – Совместная атака на Акарнанию, сухопутная и морская, согласованная между амбракиотами и пелопоннесцами. – Сбор амбракиотов, пелопоннесцев и эпирских союзников – разделение эпиротов. – Они выступают против акарнанского города Страта. – Опрометчивость эпиротов – поражение и отступление армии. – Пелопоннесский флот прибывает из Коринфа в Акарнанию – манёвры афинянина Формиона, чтобы противостоять ему. – Морское сражение между Формионом и пелопоннесским флотом – его полная победа. – Размышления об этих двух поражениях пелопоннесцев. – Возмущение лакедемонян недавним морским поражением: они собирают больший флот под командованием Кнема для действий против Формиона. – Численное превосходство Формиона – его тактические манёвры. – Пелопоннесский флот вынуждает Формиона принять бой у побережья близ Навпакта. Диспозиции и речи с обеих сторон. – Битва близ Навпакта. Пелопоннесский флот сначала успешен, но затем разбит. – Отступление разгромленного пелопоннесского флота. – Формион получает подкрепление – его операции в Акарнании – он возвращается в Афины. – Попытка Кнема и Брасида внезапно атаковать Пирей, выступив из Коринфа. – Союз афинян с одрисским царём Ситалком. – Мощь одрисов во Фракии – их обширное господство над другими фракийскими племенами. – Ситалкс, по настоянию Афин, берётся атаковать Пердикку и фракийских халкидян. – Его огромное и разнородное войско из фракийцев и других варваров. – Он вторгается и опустошает Македонию и Халкидику. – Вынужден отступить из-за суровости сезона и отсутствия поддержки афинян.

Глава L.

ОТ НАЧАЛА ЧЕТВЕРТОГО ГОДА ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы ДО РЕВОЛЮЦИОННЫХ ВОЛНЕНИЙ НА КЕРКИРЕ.

Четвертый год войны – внутренние трудности в Афинах. – Повторное вторжение в Аттику. – Восстание Митилены и большей части Лесбоса против Афин. – Действия Афин – могущественное положение Митилены. – Афинский флот отправлен туда под командованием Клеиппида. – Клеиппид не смог внезапно захватить Митилену – ведет неполную блокаду. – Он получает подкрепления и усиливает осаду – нерешительность митиленян. – Послы Митилены обращаются к [стр. ix] спартанцам на Олимпийском празднике, умоляя о помощи. – Тон и содержание их речи. – Практических оснований для жалоб митиленян на Афины почти нет. – Пелопоннесцы обещают помощь Митилене – энергичные действия афинян. – Асопий, сын Формиона, в Акарнании. – Накопленные сокровища Афин истощены их усилиями – необходимость введения прямого налога. – Прорыв платейцев из осажденного города. – Их план побега – его чрезвычайная сложность и опасность. Половина гарнизона Платей бежит в Афины. – Блокада Митилены усилена афинским стратегом Пахидом – митиленяне под влиянием лакедемонян, приславших Салэфа, продолжают сопротивление. – Митилена держится до истощения запасов – Салэф вооружает всех жителей для общего вылазки – народ отказывается участвовать – город сдается Афинам без условий. – Пелопоннесский флот под командованием Алкида появляется у берегов Ионии – удивление и тревога, вызванные его появлением. – Пахид после взятия Митилены преследует флот Алкида, который возвращается в Пелопоннес, ничего не добившись. – Пахид в Нотии – захватывает город – его вероломство по отношению к Гиппию, командиру гарнизона. – Нотий заселен заново афинскими колонистами как отдельный город. – Пахид отправляет в Афины около тысячи митиленских пленников, главных виновников восстания, вместе с Салэфом. – Важные дебаты в афинском народном собрании о судьбе пленников. – Первое упоминание Клеона у Фукидида – новый класс политиков, к которому он принадлежал. – Евкрат, Клеон, Лисикл, Гипербол и др. – Характер Клеона. – Возмущение афинян против Митилены – предложение Клеона казнить все мужское население военного возраста принимается и утверждается. – Раскаяние афинян после принятия декрета. Созывается новое собрание для пересмотра решения. – Описание второго собрания у Фукидида – речь Клеона в поддержку принятого решения. – Замечания о речи Клеона. – Речь Диодота против Клеона – второй декрет смягчает первый. – Быстрое плавание триеры, доставившей второй декрет в Митилену – она прибывает как раз вовремя, чтобы предотвратить исполнение первого. – Те митиленяне, которых Пахид отправил в Афины, казнены – обращение Афин с Митиленой. – Зверства Пахида в Митилене – его смерть перед афинским судом. – Сдача Платей лакедемонянам. – Платейские пленные предстают перед судом лакедемонских судей. – Речь платейских послов в защиту себя и своих товарищей. – Ответ фиванцев. – Платейцы приговорены к смерти лакедемонскими судьями и все казнены. – Причина суровости лакедемонян – сравнение случаев Платей и Митилены. – Обстановка на Керкире – керкирские пленные отправлены обратно из Коринфа с условием изменить правительство и внешнюю политику острова. – Их попытки совершить переворот – они преследуют демократического лидера Пейфия – он в ответ обвиняет пятерых из них – они признаны виновными. – Они убивают Пейфия и нескольких других советников и захватывают власть – декларируют нейтралитет – их безрезультатная миссия в Афины. – Олигархическая партия на Керкире нападает на народ – упорная битва в городе – победа народа – прибытие афинского стратега Никострата. – Умеренность Никострата – действия народа по отношению к побежденным олигархам. – Прибытие лакедемонского флота под командованием Алкида с 53 триерами. Новая волна [стр. x] страха и борьбы на острове. – Морское сражение у Керкиры между Никостратом и Алкидом. – Хаос и беззащитность Керкиры – Алкид отказывается атаковать – прибытие афинского флота под командованием Евримедона – бегство Алкида. – Месть победившего демоса Керкиры поверженным олигархам – ужасное кровопролитие. – Беззаконные и жестокие убийства – молчаливое потворство Евримедона. – Группа олигархов бежит на материк – позже снова высаживается на острове и укрепляется на горе Истоне. – Политические размышления Фукидида по поводу керкирской резни. – Политические зверства на Керкире были худшими за всю войну. – Как начались и усугубились эти зверства. Поведение противоборствующих сторон. – Контраст между кровавым характером революций на Керкире и мягкостью аналогичных событий в Афинах. – Низкая мораль богатых и знатных людей в греческих городах.

Глава LI.

ОТ СМУТ В КЕРКИРЕ, НА ПЯТОМ ГОДУ ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы, ДО КОНЦА ШЕСТОГО ГОДА.

Захват Минои напротив Мегары афинянами под командованием Никия. – Никий – его первое появление, положение и характер. – Изменчивые обстоятельства и состояние олигархической партии в Афинах. – Точки сходства между Никием и Периклом – существенные различия. – Забота Никия о поддержании своей популярности и избегании конфликтов; его крайняя религиозность. – Его усердие в приумножении состояния – спекуляции в Лаврийских рудниках – сдача рабов внаем. – Никий сначала противостоит Клеону – затем Алкивиаду. – Олигархические клубы, или гетерии, в Афинах, для политических и судебных целей. – Клеон – его истинная роль в оппозиции – реальная власть уступает Никию. – Возобновление эпидемии в Афинах на следующий год – атмосферные и земные катаклизмы в Греции. Спартанское вторжение в Аттику отложено на этот год. – Основание спартанцами колонии Гераклея близ Фермопил – многочисленные поселенцы, большие надежды и неудачная судьба. – Афинская экспедиция против Мелоса под командованием Никия. – Действия афинян под руководством Демосфена в Акарнании. – Поход Демосфена против Этолии – его масштабные планы. – Марш Демосфена – непроходимость территории Этолии. – Грубость и храбрость жителей. – Он терпит полное поражение и вынужден отступить с потерями. – Нападение этолийцев и пелопоннесцев под командованием Еврилоха на Навпакт. – Навпакт спасен Демосфеном и акарнанцами. – Еврилох, отступив от Навпакта, договаривается с амбракиотами о нападении на Аргос. – Демосфен и афиняне, а также акарнанцы, приходят на защиту Аргоса. – Поход Еврилоха через Акарнанию для соединения с амбракиотами. – Их объединенное войско разбито Демосфеном при Ольпе – Еврилох погибает. – Оставшийся в живых спартанский командир заключает отдельную капитуляцию для себя и пелопоннесцев, бросая амбракиотов. – Амбракиоты несут большие потери при отступлении. – Другое крупное подразделение амбракиотов, прибывшее из города в качестве подкрепления, перехвачено Демосфеном при Идомене и уничтожено. – Отчаяние амбракийского глашатая при виде огромного числа погибших. – Беззащитное и ослабленное состояние Амбракии после этих катастрофических потерь. – Попытка подсчитать потери амбракиотов. – Заключение соглашения между Амбракией с одной стороны и акарнанцами и амфилохийцами с другой. – Триумфальное возвращение Демосфена в Афины. – Очищение Делоса афинянами. Возрождение Делийского праздника с особой пышностью.

Глава LII.

СЕДЬМОЙ ГОД

ВОЙН

Ы. – ЗАХВАТ СФАКТЕРИИ.

Седьмой год войны – вторжение в Аттику. – Бедственное положение Керкиры из-за нападения олигархических изгнанников. Пелопоннесский и афинский флоты отправляются туда. – Демосфен присоединяется к афинскому флоту с отдельным командованием. – Он выбирает Пилос в Лаконии для строительства укрепления. Локализация Пилоса и Сфактерии. – Евримедон, командующий флотом, настаивает на продолжении пути в Керкиру без остановки в Пилосе. Флот попадает в Пилос из-за шторма. – Демосфен укрепляет место благодаря добровольному рвению солдат. Он остается там с гарнизоном, пока флот продолжает путь в Керкиру. – Медленное продвижение спартанцев для возвращения Пилоса. – Подготовка Демосфена к обороне Пилоса против них. – Действия спартанской армии – они отправляют отряд для занятия острова Сфактерия напротив Пилоса. – Они атакуют место с моря и суши – храброе поведение Брасида при атаке с моря. – Возвращение Евримедона и афинского флота в Пилос. – Он разбивает спартанский флот в гавани Пилоса. – Спартанский отряд блокирован афинским флотом на острове Сфактерия – заключено перемирие в Пилосе. – Миссия спартанских послов в Афины с предложением мира и просьбой об освобождении их солдат на Сфактерии. – Афиняне, по настоянию Клеона, требуют возвращения Нисеи, Пег, Трезена и Ахайи как условий для освобождения пленных на Сфактерии и заключения мира. – Послы не соглашаются на эти требования – Клеон препятствует переговорам – они отправляются обратно в Пилос без результата. – Замечания об этом собрании и поведении Афин. – Перемирие прекращено, и война возобновляется в Пилосе. Евримедон удерживает спартанский флот. – Блокада Сфактерии афинским флотом – трудности и лишения для моряков. – Затяжной и казавшийся неопределенным характер блокады – Демосфен отправляет в Афины запрос о подкреплении для атаки острова. – События в афинском собрании после получения этой новости – предложение Клеона – маневр его политических противников, чтобы отправить его против воли в качестве стратега в Пилос. – Размышления об этом событии и поведении партий в Афинах. – Клеон отправляется в Пилос с подкреплением – состояние острова Сфактерии – численность и позиции спартанцев на нем. – Клеон и Демосфен высаживают свои силы на острове и атакуют его. – Многочисленные легкие войска Демосфена используются против спартанцев на Сфактерии. – Отчаянное положение спартанцев – их храбрость и долгое сопротивление. Они отступают к последнему укреплению на краю острова. Они окружены и вынуждены сдаться. – Изумление, вызванное по всей Греции сдачей спартанских гоплитов – потускнение славы спартанского оружия. – Оценка, данная самим Фукидидом – размышления об этом. – Предвзятость Фукидида в отношении Клеона. Клеон проявил здравый смысл и решительность и был одной из ключевых причин успеха. – Эффект, произведенный в Афинах прибытием спартанских пленных. – Афиняне продолжают войну с возросшими надеждами и энергией. Спартанцы предпринимают новые попытки заключить мир безрезультатно. – Замечания о политике Афин – всеобщее мнение, что их шансы на победу теперь наиболее благоприятны. – Колебания афинских настроений за или против войны: были два случая, когда Клеон способствовал их склонению к войне. – Экспедиция Никия против коринфской территории. – Он вновь садится на корабли – опустошает Эпидавр – создает укрепление на полуострове Метана. – Евримедон с афинским флотом отправляется в Керкиру. Поражение и пленение керкирских изгнанников на острове. – Пленные казнены – жестокость и ужасы этого события. – Захват Анактория афинянами и акарнанцами. – Действия афинян на Хиосе и Лесбосе. – Афиняне захватывают Артаферна, персидского посла, на пути в Спарту. – Смена персидских царей – Ксеркс, Артаксеркс Долгорукий и др., Дарий Нот.

Глава LIII.

ВОСЬМОЙ ГОД

ВОЙН

Ы

Важные операции восьмого года войны. – Захват Киферы афинянами. Никий опустошает побережье Лаконии. – Захват Фиреи – все проживавшие там эгинеты либо погибают при штурме, либо казнены позднее как пленные. – Тревога и упадок духа среди лакедемонян – их неуверенность в отношении илотов. – Они хитростью заманивают и убивают две тысячи самых храбрых илотов. – Просьба от халкидян и Пердикки о посылке к ним спартанской помощи под командованием Брасида. – Брасиду приказано отправиться туда с илотами и пелопоннесскими гоплитами.

Энергичные и предприимчивые настроения в Афинах. План действий против Мегары. Положение Мегары. – Афиняне под командованием Гиппократа и Демосфена пытаются захватить врасплох Нисею и Мегару. – Заговорщики внутри открывают ворота и впускают их в Длинные стены Мегары. Они овладевают всей линией Длинных стен. – Афиняне подходят к воротам Мегары – план сторонников внутри открыть их проваливается. – Афиняне атакуют Нисею – город сдается им. – Раздоры среди партий в Мегаре – вмешательство Брасида. – Брасид собирает войско и освобождает Мегару – битвы не происходит – афиняне отступают. – Революция в Мегаре – возвращение изгнанников из Пег под гарантию амнистии – они нарушают клятвы и совершают насильственный олигархический переворот.

Совместный план Гиппократа и Демосфена по вторжению в Беотию с трех сторон одновременно. – Демосфен с акарнанским отрядом высаживается в Беотии у Сиф в Коринфском заливе – его план проваливается, и он отступает. – Разочарование афинских планов – внутри Беотии не происходит восстаний. Гиппократ выступает с войском из Афин в Делий в Беотии. – Гиппократ укрепляет Делий, после чего войско отступает домой. – Сбор беотийского войска у Танагры. Пагонд, фиванский беотарх, убеждает их дать бой.

Построение беотийского войска – большая глубина фиванских гоплитов – особая фиванская дружина из Трехсот. – Боевой порядок афинского войска. – Битва при Делии – ожесточенное сражение – преимущество, полученное благодаря глубине фиванской фаланги. – Поражение и бегство афинян – Гиппократ с тысячью гоплитов погибает.

Обмен герольдами – протест беотийцев против афинян за осквернение храма в Делии – они отказывают в разрешении похоронить павших, кроме как при условии оставления Деллия. – Ответ афинского герольда – он требует разрешения похоронить тела павших. – Беотийцы настаивают на эвакуации Деллия как условии для разрешения похоронить мертвых. Дебаты по этому вопросу. Замечания о дебатах. – Осада и захват Деллия беотийцами. – Сократ и Алкивиад лично участвуют в битве при Делии.

Поход Брасида через Фессалию во Фракию и Македонию. Быстрота и искусство, с которыми он проходит Фессалию. – Отношения между Брасидом и Пердиккой – Брасид вступает в соглашение с Аррибеем – Пердикка обижен. – Брасид выступает против Аканфа. Положение партий в городе. – Его допускают лично в город для изложения своих взглядов – его речь перед аканфским собранием. – Дебаты в аканфском собрании и решение большинства, тайно проголосовавшего за его допуск, несмотря на сильное сопротивление. – Размышления об этом событии – хорошие политические привычки аканфян. – Доказательство, которое это событие дает, что основная масса граждан (среди союзников Афин) не ненавидела Афины и не стремилась к отпадению.

Брасид устанавливает связи в Аргиле. Он разрабатывает план внезапного захвата Амфиполя. – Ночной марш Брасида из Арны через Аргил к реке Стримон и Амфиполю. – Он овладевает землями вокруг Амфиполя, но не может проникнуть в сам город. – Он предлагает гражданам самые выгодные условия капитуляции, которые они принимают. – Амфиполь капитулирует. – Фукидид прибывает в Эион с Фасоса со своей эскадрой – слишком поздно, чтобы спасти Амфиполь – он спасает Эион.

Тревога и смятение, вызванные в Афинах захватом Амфиполя – усиление надежд среди врагов. – Необычайная личная слава, уважение и влияние, приобретенные Брасидом. – Бездействие и уныние Афин после битвы при Делии, особенно в отношении противодействия завоеваниям Брасида во Фракии.

Потеря Амфиполя была вызвана небрежностью афинских командующих – Евкла и историка Фукидида. – Афиняне изгоняют Фукидида по предложению Клеона. – Приговор об изгнании, вынесенный Фукидиду афинянами – основания этого приговора. – Он справедливо заслужил их обвинительный вердикт.

Приготовления Брасида в Амфиполе к дальнейшим завоеваниям – его операции против Акта, или полуострова Афон. – Он атакует Торону на Сифонийском полуострове – его впускают в город внутренние сторонники – он захватывает его врасплох и овладевает им. – Часть населения вместе с небольшим афинским гарнизоном отступает в отдельную крепость Лекит. – Примирительная речь Брасида перед собранием в Тороне. – Он атакует Лекит и берет его штурмом.

Личные способности и примирительная эффективность Брасида.

Глава LIV.

ПЕРЕМИРИЕ НА ОДИН ГОД. – ВОЗОБНОВЛЕНИЕ

ВОЙН

Ы И БИТВА ПРИ АМФИПОЛЕ. – НИКИЕВ МИР.

Восьмой год войны – начался для Афин с самыми благоприятными надеждами – завершился для них тяжёлыми неудачами. – Желание спартанцев заключить мир, чтобы вернуть пленных – они отказываются посылать подкрепления Брасиду. – Царь Плейстоанакс в Спарте – стремится к миру – его личные причины – его долгое изгнание недавно прекращено возвращением. – Переговоры зимой 424–423 гг. до н. э. о мире. – Перемирие на один год заключено в марте 423 г. до н. э. – Условия перемирия. – Решение начать переговоры о заключении окончательного договора.

Новые события во Фракии – отпадение Скионы от Афин к Брасиду через два дня после принесения клятв о перемирии. – Брасид переправляется в Скиону – его разумные действия – восторженное восхищение им там. – Брасид переправляет в Скиону подкрепления – уводит женщин и детей в безопасное место. – Комиссары от Спарты и Афин прибывают во Фракию, чтобы объявить Брасиду о только что заключённом перемирии. Спор относительно Скионы. Война продолжается во Фракии, но приостановлена повсюду в других местах.

Отпадение Менды от Афин – Брасид принимает предложение мендейцев – обещает защищать их и посылает им гарнизон против Афин. Он отправляется в поход против Аррибея вглубь Македонии. – Никий и Никострат прибывают с афинским войском в Паллену. Они атакуют Менду. Лакедемонский гарнизон под командованием Полидамида сначала отражает их. – Раздоры среди граждан Менды – мятеж демоса против Полидамида – афиняне вступают в город. – Афиняне осаждают и блокируют Скиону. Никий оставляет там блокирующие силы и возвращается в Афины.

Экспедиция Брасида вместе с Пердиккой в Македонию против Аррибея. – Отступление Брасида и Пердикки перед иллирийцами. – Обращение Брасида к солдатам перед отступлением. – Контраст между греческим и варварским воинским духом. – Призыв Брасида к праву завоевания или превосходящей силы. – Иллирийцы атакуют Брасида во время отступления, но отбиты. – Разрыв между Брасидом и Пердиккой: последний начинает переговоры с афинянами.

Отношения между Афинами и пелопоннесцами – никакого прогресса в заключении окончательного мира – лакедемонское подкрепление, направлявшееся к Брасиду, не может пройти через Фессалию.

События на Пелопоннесе – храм Геры близ Аргоса случайно сгорает. – Война в Аркадии – битва между Мантинеей и Тегеей. – Беотяне де-факто соблюдают мир, хотя не являются участниками перемирия. – Жестокое обращение Фив с феспийцами.

Истечение срока перемирия на один год. Настроения как Спарты, так и Афин в тот момент склонялись к миру; но мир невозможен из-за ситуации во Фракии. – Фактического возобновления военных действий, несмотря на истечение перемирия, не происходит с марта до Пифийского праздника в августе.

Изменение в риторике государственных деятелей в Афинах – попытки Клеона и его сторонников добиться активных военных действий во Фракии. – Брасид – противник мира – его взгляды и мотивы. – Клеон – противник мира – его взгляды и мотивы, как излагает Фукидид. У Клеона не было личной заинтересованности в войне. – Активные военные действия во Фракии в этот момент отвечали истинным политическим интересам Афин.

Вопрос о мире или войне, каким он стоял между Никием [стр. xv] и Клеоном в марте 422 г. до н. э., после истечения перемирия на один год. – Позиция Клеона в пользу войны в этот момент вполне оправдана – несправедливое описание его мотивов у Фукидида. – Клеон в это время придерживался внешней политики Перикла строже, чем любой другой афинский государственный деятель.

Настроения Никия и мирной партии в отношении возвращения Амфиполя. – Клеон возглавляет экспедицию против Амфиполя – захватывает Торону. – Он прибывает в Эион – отправляет послов за македонскими и фракийскими союзниками. – Недовольство его войск бездействием в ожидании этих союзников. – Вынужденный этими ропотом, он делает демонстрацию – движется от Эиона вдоль стен Амфиполя, чтобы разведать вершину холма – кажущееся затишье в Амфиполе.

Брасид сначала на горе Кердилии – затем переходит в город по мосту. – Его наставление солдатам. – Клеон пытается отступить. – Брасид совершает вылазку против отступающего войска – афиняне полностью разгромлены – Брасид и Клеон погибают. – Глубокая скорбь во Фракии по смерти Брасида – погребальные почести в Амфиполе. – Афинское войско, сильно поредевшее после битвы, возвращается домой.

Замечания о битве при Амфиполе – в чём состояли ошибки Клеона. – Позорное поведение афинских гоплитов – поражение при Амфиполе отчасти вызвано политическими настроениями, враждебными Клеону.

Важное значение смерти Брасида для перспектив войны – его выдающийся характер и эффективность. – Отношение Фукидида к Брасиду и Клеону.

Характер Клеона – его внешняя политика. Внутренняя политика Клеона как гражданина в конституционной жизни. – Образ в «Всадниках» Аристофана. – Несправедливость судить о Клеоне на основании таких свидетельств. – Образ Сократа у Аристофана ничуть не похож. – Пороки, приписываемые Аристофаном Клеону, не согласуются друг с другом.

Клеон – человек резкого и язвительного оппозиционного таланта – частый обвинитель – часто выступал в защиту бедняков, страдающих от несправедливости. – Необходимость добровольных обвинителей в Афинах – общая опасность и порицание, связанные с этой ролью. – У нас нет данных, чтобы определить, в какой доле случаев он обвинял несправедливо.

Личная вражда между Клеоном и Аристофаном.

Переговоры о мире зимой после битвы при Амфиполе. – Мир, названный Никиевым миром – заключён в марте 421 г. до н. э. – Условия мира. – Мир лишь частично принят союзниками Спарты. – Беотяне, мегарцы и коринфяне отвергают его. [Стр. 1]

Часть II

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ.

Глава XLVII.

ОТ ТРИДЦАТ

ИЛЕТН

ЕГО ПЕРЕМИРИЯ (ЗА ЧЕТЫР

НАДЦАТ

Ь ЛЕТ ДО ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы) ДО БЛОКАДЫ ПОТИДЕИ (В ГОД, ПРЕДШЕСТВУЮЩИЙ ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Е).

Судебные преобразования, осуществленные в Афинах Периклом и Эфиальтом, описанные в предыдущей главе, предоставили значительной части граждан непосредственные судебные функции и активный интерес к государственному устройству, чего они никогда прежде не имели. Эти изменения стали одновременно свидетельством роста демократических настроений в прошлом и причиной их дальнейшего развития в будущем. В то время афинский народ был готов к личному участию во всех сферах: военная служба на суше или на море была для них столь же естественна, как посещение экклесии или участие в дикастериях.

Морская служба, в частности, осуществлялась с таким усердием, что вела к постоянному совершенствованию навыков и эффективности. Беднейшие граждане, из которых в основном состоял флот, проявляли большую дисциплину и послушание, чем более состоятельные лица, служившие в пехоте или коннице [1]. Морская масса, помимо уверенности в себе и мужества, благодаря этому напряженному обучению приобретала всё большее мастерство, что с каждым годом делало афинский флот всё более превосходящим остальную Грецию. Совершенство этого войска становилось тем более необходимым, поскольку Афинская империя теперь вновь ограничивалась морем и портовыми городами: неудачи, предшествовавшие тридцатилетнему перемирию, разрушили афинское господство над Мегарой, Беотией и другими континентальными территориями, прилегающими к Аттике.

Морской союз, первоначально созданный на Делосе под главенством Афин, но с общим синодом и правом голоса для каждого участника, теперь превратился в утвердившуюся империю Афин над остальными государствами как подчиненными зависимыми территориями. Все они, кроме Хиоса, Самоса и Лесбоса, платили дань. Эти три острова сохранили свой первоначальный статус автономных союзников, имея собственные вооруженные силы, корабли и укрепления, с обязательством предоставлять военную и морскую помощь по требованию, но без уплаты дани. Однако упразднение deliberative synod лишило их первоначальной защиты от афинских притязаний.

Я уже в общих чертах упоминал шаги (хотя детали нам неизвестны), благодаря которым эта важная перемена произошла постепенно, без насильственного переворота. Даже перенос общей казны с Делоса в Афины – самый явный символ и доказательство изменений – не был актом афинского насилия, поскольку был предложен самими самосцами. Перемена стала почти неизбежной в силу обстоятельств, а также из-за энергичной деятельности афинян в противовес нежеланию союзников лично участвовать в делах союза.

Необходимо помнить, что конфедерация, даже в своей первоначальной структуре, создавалась для долгосрочных целей и была обязательной для каждого участника по решению большинства, подобно Спартанскому союзу [2]. Её задачами были изгнание персидского флота и поддержание порядка в Эгейском море. В соответствии с этими целями ни один участник не мог выйти из союза, получив преимущества защиты за счет остальных. Поэтому, когда Наксос и другие члены действительно попытались выйти, это было расценено как мятеж, и Афины, как глава конфедерации, лишь выполняли свой долг, подавляя их.

С каждым таким подавлением, а также с добровольным переходом большинства союзников от личной службы к денежным выплатам, власть Афин росла, пока они не оказались в положении обладателей непобедимого флота среди разоруженных данников, ни один из которых не мог избежать их власти, – и господствовали над морем, пользование которым было для них жизненно необходимо. Делосский синод, даже если бы он не был частично заброшен ранее, должен был прекратить существование к моменту переноса казны в Афины – вероятно, около 460 г. до н. э. или вскоре после этого. [Стр. 3]

Отношения между Афинами и их союзниками таким образом существенно изменились в результате процессов, которые постепенно развивались и следовали один за другим без какого-либо заранее продуманного плана: Афины превратились в имперский или деспотический город, управляющий множеством зависимых подданных, все без их активного согласия и во многих случаях, несомненно, вопреки их собственному пониманию политической справедливости.

Вряд ли они могли единодушно сговориться о роспуске конфедерации и прекращении сбора взносов с каждого из членов: да и вовсе не было желательно, чтобы они так поступили. Ведь в таком случае Греция в целом понесла бы огромные потери, а сами союзники оказались бы в наибольшем проигрыше, поскольку остались бы без защиты перед персидским и финикийским флотами.

Но афиняне допустили роковую ошибку, взяв всю конфедерацию в свои руки и обращаясь с союзниками исключительно как с подданными, не пытаясь привязать их какой-либо формой политической интеграции, общими собраниями или обсуждениями, – не прилагая усилий для поддержания чувства общности и идеи совместных интересов, – не допуская никакого контроля, реального или даже формального, над собой как управляющими.

Если бы они попытались это сделать, это могло бы оказаться труднодостижимым – настолько сильны были в каждом греческом полисе факторы географической разобщенности, стремление к обособленной гражданской жизни и отвращение к любым постоянным обязательствам за пределами города. Но они, по-видимому, даже не пытались это осуществить.

Обнаружив, что Афины в силу обстоятельств возвысились до статуса империи, а союзники низведены до положения подданных, афинские государственные деятели ухватились за это возвышение как за вопрос гордости и выгоды. [3] Даже Перикл, самый дальновидный и осмотрительный из них, не осознавал, что империя без скрепляющей силы всеобщей заинтересованности или привязанности неизбежно будет становиться все более обременительной и ненавистной, пока в конце концов не распадется.

Таков был ход событий, который, если бы благоразумные советы Перикла были исполнены, мог бы быть отсрочен, но не предотвращен.

Вместо того чтобы пытаться поддерживать или возрождать дух равноправного союза, Перикл официально от него отказался. Он утверждал, что Афины не обязаны отчитываться перед своими подвластными союзниками за полученные от них деньги, пока выполняют свой договор, отражая персидского врага и обеспечивая безопасность Эгейского моря. [4]

Это, как он заявлял, и было обязательством Афин; и пока оно добросовестно исполнялось, союзники не имели права требовать отчетов или устанавливать контроль.

То, что обязательство выполнялось, никто не мог отрицать: ни один военный корабль, кроме афинского или их союзников, не появлялся между восточным и западным берегами Эгейского моря. Афинский флот из шестидесяти триер постоянно патрулировал эти воды, укомплектованный в основном афинскими гражданами, принося пользу как защитой торговли, так и постоянной оплатой и тренировкой моряков. [5]

Надзор был настолько эффективен, что даже в тяжелый период перед Тридцатилетним миром, когда Афины потеряли Мегару и Беотию и с трудом вернули Эвбею, ни один из их многочисленных морских подданных не воспользовался возможностью для восстания.

Общее количество этих отдельных подчиненных городов, по стиху Аристофана, [6] достигало тысячи – цифра, которая, возможно, сильно преувеличена, но вряд ли занижена.

Общая годовая сумма дани, [стр. 5] собиравшейся в начале Пелопоннесской войны и, вероятно, в предшествующие годы, по данным Фукидида, составляла около шестисот талантов; однако о суммах, выплачиваемых отдельными государствами, у нас мало или совсем нет сведений. [7]

Надзор за сбором дани осуществляли эллинотамии – первоначально чиновники конфедерации, но теперь переведенные с Делоса в Афины и действовавшие как афинское казначейство.

Общий доход Афин [8] из всех источников, включая дань, в начале Пелопоннесской войны, по словам Ксенофонта, составлял тысячу талантов: таможенные, портовые и рыночные сборы, поступления от серебряных рудников в Лаврии, арендная плата за общественную собственность, штрафы по судебным решениям, подушный налог на рабов, ежегодные выплаты метеков и т. д. могли составить более четырехсот талантов, что в сумме с шестьюстами талантами дани давало указанную Ксенофонтом цифру.

Однако стих Аристофана, [9] относящийся к девятому году Пелопоннесской войны (422 г. до н. э.), дает общую сумму доходов как «почти две тысячи талантов»: [стр. 6] это, скорее всего, сильно преувеличено, хотя можно предположить, что размер дани, взимаемой с союзников, за эти годы мог увеличиться.

Я считаю, что заявленное удвоение дани Алкивиадом, о котором Фукидид не упоминает, не подтверждается надежными доказательствами, и не верю, что она когда-либо достигала суммы в двенадцатьсот талантов. [10]

Каков бы ни был реальный размер афинского бюджета [стр. 7] перед Пелопоннесской войной, мы знаем, что в течение большей части правления Пери [стр. 8] кла доходы, включая дань, управлялись так, что оставался значительный ежегодный профицит.

В результате в акрополе в годы, предшествовавшие Пелопоннесской войне, скопился запас монет – который в момент своего максимума достиг огромной суммы в девять тысяч семьсот талантов (эквивалентно двум миллионам двести тридцати тысячам фунтов) и даже после серьезных трат на различные нужды к началу войны составлял шесть тысяч талантов. [11]

Эта система государственной экономики, предполагавшая постоянное откладывание значительных сумм из года в год – в которой Афины были уникальны, поскольку ни одно из пелопоннесских государств не имело никаких резервов, [12] – сама по себе во многом оправдывает Перикла от обвинений в растрате государственных средств на популистские раздачи, а также снимает с афинского демоса упрек в жадном стремлении жить за счет общественной казны, который ему часто приписывают.

После смерти Кимона походы против персов больше не предпринимались, да и за несколько лет до его кончины активность была невелика, так что дань оставалась неиспользованной, хотя Афины были обязаны держать ее в резерве на случай будущих атак, которые могли возобновиться в любой момент.

Хотя мы не знаем точного размера других источников дохода Афин, нам известно, что дань, получаемая от союзников, была безусловно крупнейшей статьёй в нём. [13] В целом, осуществление власти над империей за рубежом стало важной чертой афинской жизни и необходимостью для афинского самосознания – не менее важной, чем демократия внутри полиса. Афины больше не были, как прежде, единым городом с Аттикой в качестве своей территории: они стали столичным или имперским городом – «городом-тираном», как выражались их враги, а порой и сами граждане [14] – с множеством зависимых территорий, обязанных подчиняться её приказам. Именно так воспринимали достоинство Афин не только Перикл и другие ведущие государственные деятели, но даже самые простые граждане; это чувство сочеталось с личной гордостью и стимулом к активному патриотизму.

Укрепление афинских интересов на зависимых территориях было одной из важных целей Перикла. Хотя он избегал далёких [15] и рискованных предприятий, таких как вторжения в Египет или на Кипр, он основал множество клерухий и колоний афинских граждан, смешанных с союзниками, на островах и прибрежных территориях. Он переселил тысячу граждан на Херсонес Фракийский, пятьсот – на Наксос и двести пятьдесят – на Андрос. На Херсонесе он также отразил набеги варварских фракийцев извне и даже предпринял труд по возведению защитной стены через перешеек, соединяющий полуостров с Фракией, поскольку варварские фракийские племена, хотя и были изгнаны ранее Кимоном, [16] продолжали время от времени возобновлять свои набеги.

Со времён заселения территории старшим Мильтиадом около восьмидесяти лет назад на этом полуострове проживало множество афинских землевладельцев, по-видимому, смешанных с полуцивилизованными фракийцами. Теперь переселенцы получили как численное превосходство, так и лучшую защиту, хотя нет свидетельств, что поперечная стена сохранялась надолго. Морские экспедиции Перикла доходили даже до Понта Эвксинского, включая важный греческий город Синопу, которым в то время правил тиран Тимисилай, против которого выступала значительная часть граждан. Перикл оставил Ламаха с тринадцатью афинскими триремами, чтобы помочь изгнать тирана, который был вынужден бежать вместе со своими сторонниками. Имущество изгнанных было конфисковано и передано на содержание шестисот афинских граждан, получивших равные права и проживание среди синопцев.

Можно предположить, что в этот период Синопа вошла в состав афинского союза платящих дань, если не была его членом ранее. Однако неизвестно, существовали ли во времена Перикла Котиора и Трапезунд – зависимые от Синопы территории восточнее, которые десять тысяч греков обнаружили во время своего отступления пятьдесят лет спустя. Кроме того, многочисленный и хорошо оснащённый афинский флот под командованием Перикла произвёл впечатление на варварских правителей и племена вдоль побережья, [17] что, несомненно, способствовало безопасности греческой торговли и, вероятно, приобретению новых зависимых союзников.

Именно благодаря подобным последовательным действиям множество афинских граждан расселилось в различных частях морской империи города – одни богатые, вкладывая средства в островную собственность как более безопасную (благодаря неоспоримому морскому превосходству Афин), чем даже Аттика, которая после потери Мегариды не могла быть защищена от вторжения с Пелопоннеса; [18] другие – бедные, нанимаясь на работу. [19] Острова Лемнос, Имброс и Скирос, а также территория Эстиеи на севере Эвбеи, были полностью заселены афинскими землевладельцами и гражданами – другие места частично. И, несомненно, островитянам было выгодно сотрудничать с афинянами в торговых предприятиях, поскольку это повышало их шансы на защиту афинского флота.

Похоже, Афины время от времени устанавливали правила торговли для своих зависимых союзников, о чём свидетельствует факт, что незадолго до Пелопоннесской войны они закрыли для мегарцев все свои порты. Торговые отношения между Пиреем и Эгейским морем достигли своего пика в период, непосредственно предшествовавший Пелопоннесской войне. Эти связи не ограничивались регионами к востоку и северу от Аттики – они распространялись и на западные территории. Важнейшими поселениями, основанными Афинами в этот период, были Амфиполь во Фракии и Фурии в Италии.

Амфиполь был основан колонией афинян и других греков под предводительством афинянина Агнона в 437 г. до н. э. Он располагался во Фракии, близ реки Стримон, на её восточном берегу, в том месте, где река возобновляет своё течение после выхода из вышележащего озера. Изначально это было поселение эдонских фракийцев, называвшееся Эннея [стр. 12] Ходой, или Девять Путей, – в чрезвычайно выгодном положении, как из-за близости к мосту через Стримон, так и благодаря удобству для торговли корабельным лесом, золотом и серебром из соседних рудников. Оно находилось примерно в трёх английских милях от афинского поселения Эйон при устье реки. Предыдущие неудачные попытки закрепиться в Эннея Ходой уже упоминались – сначала попытка Милетянина Гистиея, продолженная его братом Аристагором (около 497–496 гг. до н.э.), затем афинян около 465 г. до н.э. под руководством Леагра и других. В обоих случаях поселенцы были разбиты и изгнаны местными фракийскими племенами, хотя во втором случае афиняне отправили не менее десяти тысяч человек. [20]

Эта серьёзная потеря надолго отпугнула афинян от повторных попыток, хотя весьма вероятно, что отдельные граждане из Эйона и Фасоса устанавливали связи с влиятельными фракийскими семьями и таким образом активно занимались добычей полезных ископаемых, извлекая для себя немалую выгоду – а также и для города в целом, поскольку имущество клерухов (афинских граждан, владевших колониальными землями) учитывалось при взимании прямых налогов с афинского имущества вообще. Среди таких удачливых предпринимателей можно назвать и самого историка Фукидида, по-видимому, происходившего от смешанных браков афинян с фракийцами и женатого либо на фракийке, либо на представительнице семьи афинских колонистов в этом регионе, благодаря чему он получил во владение обширные рудники и значительное влияние в окрестных землях. [21] Это был один из способов, благодаря которым коллективная мощь Афин позволяла её видным гражданам обогащаться в частном порядке. [стр. 13]

Колония под руководством Агнона, отправленная из Афин в 437 г. до н.э., оказалась многочисленной и хорошо обеспеченной, поскольку смогла завоевать и удержать стратегически важную позицию Эннея Ходой, несмотря на сопротивление воинственных эдонцев, сорвавших две предыдущие попытки. Название Эннея Ходой было заменено на Амфиполь – холм, на котором стоял новый город, был окружён рекой с трёх сторон. Поселенцы, по-видимому, были смешанного происхождения, с небольшой долей афинян: среди них были как халкидяне, так и выходцы из Аргила – греческого города, колонизированного Андросом, который владел землями на западном берегу Стримона, прямо напротив Амфиполя, [22] и входил в число подвластных Афинам союзников. Амфиполь, связанный с морем через Стримон и порт Эйон, стал важнейшим афинским владением во Фракии и Македонии.

Колония Фурии на побережье Тарентского залива в Италии, близ места древнего Сибариса, была основана Афинами примерно на семь лет раньше Амфиполя, вскоре после заключения Тридцатилетнего мира со Спартой (443 г. до н.э.). После разрушения старого Сибариса кротонцами в 509 г. до н.э. его земли большей частью оставались незаселёнными. Потомки прежних жителей, рассеянные по Лаосу и другим частям территории, не имели сил основать новый город, да и кротонцы не стремились к этому. Однако спустя более шестидесяти лет, после одной неудачной попытки заселения фессалийцами, сибариты наконец убедили афинян взять на себя организацию новой колонии под их защитой – аналогичное предложение спартанцы отвергли. Лампон и Ксенокрит (первый – прорицатель и толкователь оракулов) были отправлены Периклом во главе десяти кораблей как руководители новой колонии Фурии, основанной под эгидой Афин. Поселенцы прибыли со всей Греции, включая дорийцев, ионийцев, островитян, беотийцев и афинян. Однако потомки древних сибаритов добились для себя привилегированного статуса, монополизировав политическую власть и лучшие земли вблизи городских стен, а их жёны заняли надменное положение над остальными женщинами города в общественных религиозных процессиях. Подобный дух привилегий часто проявлялся в древних колониях и нередко приводил либо к утрате стабильности, либо к упадку, а иногда – и к тому, и к другому. В случае Фурий, основанных под покровительством демократических Афин, это вряд ли могло длиться долго: вскоре большинство колонистов восстало против привилегированных сибаритов, часть из них перебило, остальных изгнало, а всю территорию города поделило поровну между поселенцами всех народов. Эта революция позволила им помириться с кротонцами, которые, вероятно, относились к ним враждебно, пока у власти оставались их старые враги – сибариты, способные использовать силы города для мести за поражение предков. С этого момента город, управляемый демократически, процветал без внутренних раздоров около тридцати лет, пока катастрофическое поражение афинян под Сиракузами не привело к свержению афинской партии в Фуриях.

О пёстром составе населения Фурий можно судить по названиям десяти фил (по афинскому образцу): Аркас, Ахаис, Элея, Беотия, Амфиктиония, Дорида, Иада, Атенаида, Эвбоида, Несиотида. Из-за такого смешения народов они не могли договориться о почитании афинского ойкиста (основателя) – да и вообще никого, кроме Аполлона. [23] Спартанский полководец Клеандрид, изгнанный несколькими годами ранее за взятие взятки от Афин вместе с царём Плейстоанаксом, переселился в Фурии и был назначен стратегом в войне против Тарента. В итоге конфликт был урегулирован совместным основанием нового города Гераклеи на плодородной земле Сиритиды, на полпути между двумя государствами. [24]

Самый интересный факт о Фуриях заключается в том, что [с. 15] оратор Лисий и историк Геродот были там поселены как граждане. Город был связан с Афинами, но, по-видимому, лишь слабой связью; он также не входил в число подчинённых данников. [25] Учитывая, что значительная часть поселенцев в Фуриях не были коренными афинянами, можно предположить, что в то время немногие из последних были готовы так далеко оторваться от Афин – даже несмотря на соблазн получить земельные наделы в плодородной и перспективной области. И Перикл, вероятно, был заинтересован в том, чтобы бедные граждане, для которых эмиграция была желательна, становились клерухами на каких-нибудь островах или в портах Эгейского моря, где они служили бы – подобно римским колониям – своего рода гарнизоном для укрепления Афинской империи. [26]

Четырнадцать лет между Тридцатилетним миром и началом Пелопоннесской войны стали периодом полного морского господства Афин – хотя и встречавшего частичное сопротивление, но безуспешное. Это было время мира со всеми городами за пределами их империи, а также периодом великолепного украшения самого города благодаря гению Фидия и других мастеров, проявивших себя как в скульптуре, так и в архитектуре. После смерти Кимона Перикл становился всё более влиятельным гражданином в государстве: чем дольше его знали, тем больше ценили его качества, и даже катастрофические неудачи, предшествовавшие Тридцатилетнему миру, не поколебали его позиций, поскольку он выступал против похода Толмида в Беотию, из которого эти неудачи и возникли.

Но если личное влияние Перикла возросло, то и оппозиция против него, по-видимому, стала сильнее и организованнее, чем прежде, обретя лидера, во многих отношениях более эффективного, чем Кимон, – Фукидида, сына Мелесия. Новый лидер был близким родственником Кимона, но обладал характером и талантами, более схожими с Периклом: он был государственным деятелем и оратором [с. 16], а не полководцем, хотя и мог исполнять обе функции, если требовалось, как и подобало любому ведущему политику того времени. Под руководством Фукидида политическая и парламентская оппозиция Периклу приобрела постоянный характер и организацию, которые Кимон со своими исключительно военными способностями никогда не смог бы создать. Аристократическая партия в государстве – «благородные и почтенные» граждане, как они сами себя называли – теперь обязалась неукоснительно посещать народное собрание, заседая отдельной группой, чтобы явно отличаться от демоса. Таким образом, их аплодисменты и возражения, взаимная поддержка и распределение ролей между ораторами стали более эффективными для партийных целей, чем прежде, когда эти видные граждане смешивались с общей массой. [27]

Сам Фукидид был выдающимся оратором, уступая лишь Периклу – а возможно, и не уступая ему вовсе. Сообщается, что когда Архидам спросил его, кто лучше в борьбе – он или Перикл, Фукидид ответил: «Даже когда я бросаю его, он отрицает, что упал, добивается своего и убеждает тех, кто видел его падение». [28]

Такая оппозиция, действовавшая против Перикла в рамках дозволенного демократической конституцией, должна была быть и эффективной, и досаждающей. Но резкое отделение аристократических лидеров, введённое Фукидидом, сыном Мелесия, вероятно, одновременно сплотило демократическое большинство вокруг Перикла и усилило ожесточённость партийной борьбы. [29] Насколько можно судить, [с. 17] оппозиция основывалась отчасти на мирной политике Перикла по отношению к персам, отчасти на его тратах на украшение города. Фукидид утверждал, что Афины опозорили себя в глазах греков, переведя союзную казну с Делоса на свой акрополь под предлогом большей безопасности, а затем используя её не для войны против персов, [30] а для украшения Афин новыми храмами и дорогими статуями.

На это Перикл отвечал, что Афины взяли на себя обязательство защищать союзников и оберегать их от любых внешних врагов в обмен на дань – и полностью выполнили эту задачу, сохранив достаточный резерв для будущей безопасности. Поэтому, говорил он, Афины не обязаны отчитываться перед союзниками за расходование излишков и вправе тратить их на цели, полезные и почётные для города. С этой точки зрения, укрепление Афин, накопление архитектурных и скульптурных украшений, а также проведение пышных религиозных празднеств с музыкой и поэзией имело большое государственное значение, повышая престиж города в глазах как союзников, так и всей Эллады.

Таков был ответ Перикла на критику со стороны Фукидида и его сторонников. И, насколько можно судить, этот ответ был вполне убедителен. Учитывая крупные суммы, которые Перикл постоянно держал в резерве, никто не мог разумно утверждать, что расходы на украшение города ставили под угрозу обороноспособность. Фукидид и его партия, по-видимому, настаивали на том, чтобы эти средства по-прежнему [с. 18] тратились на агрессивную войну против персидского царя в Египте и других местах – в духе политики, которую вёл при жизни Кимон. [31]

Но Перикл был прав, утверждая, что такие расходы были бы просто расточительством: бесполезным как для Афин, так и для союзников, но несущим риск поражения вдали от дома, как это уже случилось несколькими годами ранее в Египте. Персидские силы уже были изгнаны как из вод Эгейского моря, так и с побережья Малой Азии – будь то по условиям Каллиева мира или (если считать этот договор недостоверным) благодаря политике, фактически соответствующей его требованиям.

Союзники, конечно, могли бы упрекнуть Перикла за то, что он не снизил размер дани, которая превышала необходимые для союза расходы, или за то, что не учитывал их мнение при её распределении. Но, судя по всему, этот аргумент не использовался Фукидидом и его сторонниками – да он вряд ли нашёл бы поддержку ни у аристократов, ни у демократов в афинском народном собрании.

Признавая несправедливость Афин – несправедливость, общую для обеих партий в этом городе, в равной степени присущую как Кимону, так и Периклу, – которые действовали как деспоты, а не как лидеры, и отказались от всякого обращения к активному и искреннему единодушию своих многочисленных союзников, мы обнаружим, что планы Перикла в то же время были в высшей степени общеэллинскими. Укрепляя и украшая Афины, развивая полную активность своих граждан, создавая храмы, религиозные дары, произведения искусства, торжественные празднества, все – непревзойденной привлекательности, – он стремился возвысить их до чего-то большего, чем просто имперский город с множеством зависимых союзников. Он хотел сделать их центром эллинского чувства, стимулом эллинского интеллекта и образцом сильного демократического патриотизма, сочетающегося с полной свободой личного вкуса и стремлений. Он хотел не просто сохранить верность подчиненных государств, но и привлечь восхищение и добровольное уважение независимых соседей, чтобы обеспечить Афинам моральное превосходство, выходящее далеко за пределы их непосредственной власти. И ему удалось возвысить город до [с. 19] видимого величия, [32] которое заставляло его казаться даже гораздо более сильным, чем он был на самом деле, – и которое, кроме того, смягчало для подданных унизительное чувство повиновения; в то же время оно служило образцовой школой, открытой для чужеземцев со всех сторон, энергичной деятельности даже при полной свободе критики, – изысканных занятий, осуществляемых экономно, – и любви к знанию без изнеженности характера. Таковы были взгляды Перикла на свою страну в годы, предшествовавшие Пелопоннесской войне, как мы находим их изложенными в его знаменитой Надгробной речи, произнесенной в первый год этой войны, – навсегда памятном изложении духа и цели афинской демократии, какими их представлял ее способнейший руководитель.

Однако оппозиция, которую Фукидид и его партия оказывали этим запланированным расходам, была настолько ожесточенной, а раскол между аристократами и демократами стал настолько яростным и острым, что вскоре спор дошел до крайней меры, предусмотренной афинской конституцией для случая противостояния двух почти равных по силе партийных лидеров, – остракизма. О конкретных деталях, предшествовавших этому остракизму, нам ничего не известно; но мы ясно видим, что общая ситуация была именно такой, для разрешения которой и предназначался остракизм. Вероятно, голосование было предложено партией Фукидида, чтобы добиться изгнания Перикла, более влиятельного из двух и более способного вызвать народную зависть. Вызов был принят Периклом и его сторонниками, и результатом голосования стало то, что достаточное законное большинство приговорило Фукидида к остракизму. [33] И, по-видимому, большинство должно было быть очень решительным, поскольку партия Фукидида была полностью сломлена этим: и в течение всей оставшейся жизни Перикла мы не слышим ни об одном другом лидере оппозиции, столь же опасном. [с. 20]

Остракизм Фукидида, по-видимому, произошел примерно через два года [34] после заключения Тридцатилетнего мира, – в 443–442 гг. до н. э., – и к периоду, непосредственно последовавшему за этим, относятся великие перикловы строения. Южная стена акрополя была возведена на добычу, привезенную Кимоном из его персидских походов; но третья из Длинных стен, соединявших Афины с гаванью, была предложена Периклом, хотя точное время нам неизвестно. Первоначально завершенные Длинные стены – вскоре после битвы при Танагре, как уже упоминалось, – были две: одна от Афин до Пирея, другая от Афин до Фалерона. Пространство между ними было широким, и если бы оно оказалось в руках врага, сообщение с Пиреем было бы прервано. Соответственно, Перикл теперь убедил народ построить третью, или промежуточную, стену, параллельную первой стене до Пирея и на небольшом расстоянии [35] – по-видимому, около одного стадия – от нее: так что сообщение между городом и портом стало полностью бесперебойным, даже если бы враг проник внутрь Фалерской стены. По-видимому, примерно в это же время были построены великолепные доки и арсенал в Пирее, на которые, по словам Исократа, было потрачено тысяча талантов: [36] в то время как сам город Пирей был заново распланирован с прямыми улицами, пересекающимися под прямым углом. По-видимому, это было новшеством в Греции, – города в целом, и сами Афины в частности, строились без какой-либо симметрии, ширины или непрерывности улиц: [37] и Гипподам Милетский, человек с considerable attainments in the physical philosophy of the age, стяжал немалую славу как первый градостроитель, разработавший регулярный план Пирея. [с. 21] Рыночная площадь, или по крайней мере одна из них, навсегда сохранила его имя – Гипподамова агора. [38] В то время, когда столь многие великие архитекторы демонстрировали свой гений в строительстве храмов, нас не удивляет, что и структура городов начала упорядочиваться: более того, нам говорят, что новый колониальный город Фурии, куда Гипподам отправился как поселенец, также был построен с такой же системой прямых и широких улиц. [39]

Новая схема, по которой был заложен Пирей, имела свою ценность как одно из наглядных доказательств морского величия Афин. Однако настоящей славой эпохи Перикла стали здания в Афинах и на акрополе.

Был построен новый театр, названный Одеоном, для музыкальных и поэтических представлений во время Великих Панафиней; затем – великолепный храм Афины, известный как Парфенон, со всеми его шедеврами декоративной скульптуры и рельефов; наконец, роскошные ворота, украсившие вход на акрополь с западной стороны холма, через которые проходили торжественные процессии в праздничные дни.

Похоже, что Одеон и Парфенон были завершены между 445 и 437 гг. до н. э., а Пропилеи – несколько позже, между 437 и 431 гг. до н. э., в последнем из которых началась Пелопоннесская война. [40]

Также велись работы по восстановлению или перестройке Эрехтейона, древнего храма Афины Полиады, покровительницы города, – сожжённого во время нашествия Ксеркса. Однако начало Пелопоннесской войны, по-видимому, помешало завершению не только его, но и великого храма Деметры в Элевсине для празднования Элевсинских мистерий, храма Афины на мысе Сунион и храма Немесиды в Рамнунте.

Скульптура была не менее примечательна, чем архитектура: три статуи Афины, все работы Фидия, украшали акрополь – одна колоссальная, высотой в 47 футов, из слоновой кости, в Парфеноне, [41] вторая – бронзовая, называемая Лемносской Афиной, [стр. 22] третья – также колоссальных размеров, бронзовая, известная как Афина Промахос, стоявшая между Пропилеями и Парфеноном и видимая издалека, даже мореплавателям, приближавшимся к Пирею.

Конечно, слава этих великолепных произведений искусства принадлежит не Периклу, но великие скульпторы и архитекторы, создавшие их, были частью той же эпохи расцвета афинской демократии, которая породила подобный творческий гений в ораторском искусстве, драматической поэзии и философской мысли.

Особо выделяется один человек, чьё имя бессмертно – Фидий, родившийся незадолго до Марафонской битвы. Он был первооткрывателем, в чьих работах возвышенные идеалы подлинного искусства освободились от жёсткости исполнения и приверженности освящённым традициям, характерных для его предшественников. [42]

Фидий был главным руководителем и надзирателем всех тех декоративных дополнений, благодаря которым Перикл придал Афинам величие, невиданное ранее ни в одном греческом городе: архитекторы Парфенона и других зданий – Иктин, Калликрат, Короиб, Мнесикл и другие – работали под его началом. Кроме того, у него была школа учеников и помощников, которым доверяли техническую часть работы.

Несмотря на все грандиозные вклады Фидия в украшение Афин, его последним и величайшим творением стала работа за пределами города – колоссальная статуя Зевса в великом храме Олимпии, созданная в годы, непосредственно предшествовавшие Пелопоннесской войне.

Эффект, который это грандиозное произведение (60 футов в высоту, из слоновой кости и золота, воплощающее в зримом величии величайшие образы греческой поэзии и религии) производил на зрителей на протяжении многих веков, был таким, какого никогда ранее не было и, вероятно, никогда больше не будет в истории искусства – ни в священном, ни в светском.

Если рассматривать эти невероятные достижения в области искусства только в контексте афинской и греческой истории, они [стр. 23] представляют собой явления исключительной важности.

Когда мы читаем о глубоком впечатлении, которое они произвели на греческих зрителей более поздних эпох, можно представить, насколько огромным было их влияние на поколение, видевшее и начало, и завершение этих работ.

В 480 г. до н. э. Афины были разрушены войсками Ксеркса. С тех пор греки увидели:

– сначала – восстановление и укрепление города в расширенных масштабах,

– затем – добавление Пирея с его доками и складами,

– далее – соединение двух городов Длинными стенами, что создало наиболее многочисленное и концентрированное население, богатство, вооружение, корабли и т. д. во всей Греции, [43]

– наконец – стремительное создание стольких новых чудес искусства: скульптур Фидия, а также картин фасосского живописца Полигнота в храме Тесея и в портике, называемом Пестрой стоей.

Плутарх отмечает, [44] что самой примечательной чертой этих работ была скорость их завершения – и это, вероятно, сильнее всего поражало современников.

Гигантские шаги, которыми Афины достигли своей морской империи, теперь немедленно сменились чередой творений, которые утвердили их как имперский город Греции, придали им вид могущества, превосходящего действительность, и особенно посрамили старомодную простоту Спарты. [45]

Стоимость, без сомнения, была колоссальной и могла быть покрыта только в то время, когда в акрополе находилась большая казна, а также поступала значительная ежегодная дань: если верить расчетам, которые кажутся основанными на правдоподобных данных, общая сумма не могла быть намного меньше трех тысяч талантов – около шестисот девяноста тысяч фунтов. [стр. 24] [46] Расход такой крупной суммы, конечно же, стал источником значительной частной выгоды для подрядчиков, торговцев, ремесленников различных специальностей и других, причастных к этому: так или иначе, она распределилась по значительной части города. И, по-видимому, материалы, использованные для большей части работ, были намеренно выбраны из самых дорогих, как наиболее соответствующие благоговению перед богами: мрамор был отвергнут как слишком обычный для статуи Афины, и вместо него использовали слоновую кость; [47] золото же, которым она была покрыта, весило не менее сорока талантов. [48]

Большие расходы на такие цели, считавшиеся благочестивыми по отношению к богам, одновременно производили впечатление в соответствии с греческими представлениями, которые восхищались всякого рода публичными зрелищами и великолепием и вознаграждали богатых людей, предававшихся этому, благодарным уважением. Перикл хорошо понимал, что видимое великолепие города, столь новое для его современников, заставит её реальную мощь казаться ещё больше, чем она была на самом деле, и тем самым обеспечит ей реальное, хотя и непризнанное влияние – возможно, даже преобладание – над всеми городами греческого мира. И несомненно, что даже среди тех, кто ненавидел и боялся её больше всего при начале Пелопоннесской войны, существовало сильное чувство непроизвольного уважения.

Шаг, предпринятый Периклом, по-видимому, вскоре после начала Тридцатилетнего перемирия, показывает, насколько это преобладание было его прямой целью и насколько он связывал его с идеями гармонии и пользы для Греции в целом. Он убедил народ отправить послов во все города греческого мира, большие и малые, приглашая каждого назначить делегатов для конгресса, который должен был состояться в Афинах. В этом предполагаемом конгрессе должны были обсуждаться три вопроса:

1. Восстановление храмов, сожженных персидскими захватчиками.

2. Исполнение обетов, данных в то время богам.

3. Безопасность моря и морской торговли для всех.

Двадцать пожилых афинян были отправлены [стр. 25], чтобы добиться созыва этого конгресса в Афинах – общегреческого конгресса для общегреческих целей. Но те, кто отправился в Беотию и Пелопоннес, полностью потерпели неудачу из-за ревности Спарты и её союзников, что вовсе не удивительно; о других мы ничего не слышим, так как этот отказ был достаточен, чтобы сорвать весь план. [49] Стоит отметить, что зависимые союзники Афин, по-видимому, были приглашены так же, как и полностью автономные города, так что их даннические отношения с Афинами не считались унизительными. Можно искренне сожалеть, что такой конгресс не состоялся, так как он мог бы открыть новые возможности для сближения и союза разрозненных частей греческого мира – всеобъемлющую пользу, к которой Спарта была одновременно неспособна и равнодушна, но которая, возможно, могла бы быть реализована под руководством Афин и, судя по всему, искренне преследовалась Периклом. Однако события Пелопоннесской войны похоронили все надежды на такое объединение.

Четырнадцатилетний промежуток между началом Тридцатилетнего перемирия и началом Пелопоннесской войны отнюдь не был для Афин временем беспрерывного мира. На шестой год этого периода произошло грозное восстание Самоса.

Этот остров, по-видимому, был самым могущественным из всех союзников Афин, [50] – даже более могущественным, чем Хиос или Лесбос, и находился на том же положении, что и последние; то есть он не платил дани – привилегия по сравнению с большинством союзников, – но поставлял корабли и людей, когда это требовалось, и сохранял, при этом условии, полную автономию, олигархическое правление, свои укрепления и военные силы. Как и большинство других островов у побережья, Самос [стр. 26] владел частью территории на материке, между которой и территорией Милета находился небольшой город Приена, один из двенадцати первоначальных членов, участвовавших в Панионийских празднествах. Из-за владения этим городом Приеной между самосцами и милетцами вспыхнула война на шестой год Тридцатилетнего перемирия (440–439 гг. до н. э.): был ли город до этого независимым, мы не знаем, но в этой войне милетцы потерпели поражение, и он перешел в руки самосцев. Потерпевшие поражение милетцы, будучи данниками Афин, пожаловались на действия самосцев, и их жалобу поддержала партия на самом Самосе, выступавшая против олигархии и её действий. Афиняне потребовали, чтобы спорящие города передали дело на рассмотрение и решение в Афинах, но самосцы отказались подчиниться: [51] тогда из Афин была отправлена эскадра из сорока кораблей, которая установила на острове демократическое правление; оставив там гарнизон и увезя на Лемнос пятьдесят человек и столько же мальчиков из главных олигархических семей в качестве заложников. Однако часть этих семей бежала на материк, где вступила в переговоры с Писифном, сатрапом Сард, чтобы получить помощь и восстановить свою власть. Получив от него семьсот наемников и переправившись ночью на остров по предварительному сговору с олигархической партией, они одолели самосскую демократию, а также афинский гарнизон, который был отправлен в качестве пленников к Писифну. Им также удалось тайно вывезти с Лемноса своих недавно оставленных там заложников, после чего они открыто объявили о восстании против Афин, к которому присоединилась и Византия. Кажется удивительным, что, хотя такие действия неизбежно должны были навлечь на них всю мощь Афин, их первым шагом стало возобновление агрессивных действий против Милета, [52] куда они отправились с мощным флотом из семидесяти кораблей, двадцать из которых перевозили войска. [стр. 27]

Немедленно по получении этого тревожного известия флот из шестидесяти триер – вероятно, всех, что были в полной готовности, – был отправлен на Самос под командованием десяти стратегов, двое из которых были сам Перикл и поэт Софокл, [53] оба, по-видимому, входившие в число десяти обычных стратегов того года. Однако шестнадцать из этих кораблей пришлось задействовать частично для сбора контингентов с Хиоса и Лесбоса, на которые лично отправился Софокл; [54] частично для наблюдения у побережья Карии за приближением финикийского флота, о котором сообщали слухи. В результате у Перикла осталось лишь сорок четыре корабля. Тем не менее, он без колебаний атаковал самосский флот из семидесяти кораблей, возвращавшийся из Милета, у острова Трагия и одержал победу в этом сражении.

Вскоре он получил подкрепление: сорок кораблей из Афин и двадцать пять с Хиоса и Лесбоса, что позволило ему высадиться на Самосе. Там он разгромил сухопутные силы самосцев, заблокировал гавань частью своего флота и окружил город с суши тройной стеной. Тем временем самосцы отправили Стесагора с пятью кораблями, чтобы ускорить прибытие финикийского флота, и слухи об их приближении вновь стали настолько сильны, что Перикл вынужден был взять шестьдесят кораблей из общего числа ста двадцати пяти и отправиться к побережью Кавна и Карии, чтобы следить за ними. Он оставался там около четырнадцати дней.

Финикийский флот [55] так и не появился, хотя Диодор утверждает, что он действительно был в пути. [стр. 28] Писифн, несомненно, давал обещания, и самосцы ожидали его прибытия, но я склонен полагать, что, хотя сатрап был готов вселять надежды и поощрять восстания среди союзников Афин, он всё же не решился открыто нарушить Каллиев мир, запрещавший персам отправлять флот западнее Хелидонского мыса.

Однако уход Перикла настолько ослабил афинский флот у Самоса, что самосцы, внезапно выйдя из гавани в удобный момент по наущению и под командованием одного из своих самых выдающихся граждан – философа Мелисса, – застали врасплох и разгромили блокирующую эскадру, одержав победу над оставшимся флотом, прежде чем корабли смогли выйти в открытое море. [56] В течение четырнадцати дней они оставались хозяевами моря, беспрепятственно ввозя и вывозя всё, что считали нужным. Лишь с возвращением Перикла блокада была восстановлена.

Тем временем к блокирующей эскадре прибыли подкрепления: из Афин – сорок кораблей под командованием Фукидида, [57] Агнона и Формиона, двадцать – под началом Тлеполема [стр. 29] и Антикла, а также тридцать с Хиоса и Лесбоса, что в сумме составило около двухсот кораблей. Против этой подавляющей силы Мелисс и самосцы предприняли тщетную попытку сопротивления, но вскоре были полностью блокированы и оставались в таком положении почти девять месяцев, пока не исчерпали все возможности обороны.

Тогда они капитулировали, будучи вынуждены срыть укрепления, сдать все военные корабли, дать заложников в обеспечение будущей лояльности и выплатить по частям всю стоимость операции, которая, как утверждается, достигла тысячи талантов. Одновременно сдались и византийцы. [58]

Два или три обстоятельства заслуживают внимания в связи с этим восстанием, поскольку они иллюстрируют тогдашнее состояние Афинской империи.

Во-первых, для подавления восстания потребовались все силы Афин вместе с контингентами с Хиоса и Лесбоса, так что даже Византий, присоединившийся к мятежу, остался, по-видимому, нетронутым. Примечательно, что ни один из зависимых союзников ни у Византия, ни в других местах не воспользовался столь благоприятным моментом, чтобы также восстать. Этот факт явно указывает на то, что среди них тогда почти не было активного недовольства. Если бы восстание распространилось на другие города, Писифн, вероятно, выполнил бы своё обещание привести финикийский флот, что стало бы серьёзной бедой для эгейских греков и было предотвращено лишь благодаря устойчивости Афинской империи.

Во-вторых, восставшие самосцы обратились за помощью не только к Писифну, но и к Спарте с её союзниками, среди которых на [стр. 30] специальном собрании формально обсуждался вопрос о согласии или отказе. Несмотря на действующее тридцатилетнее перемирие, из которого прошло лишь шесть лет и которое Афины никак не нарушали, многие союзники Спарты проголосовали за помощь Самосу. Какую позицию заняла сама Спарта, мы не знаем, но коринфяне были главными и решительными сторонниками отказа. Они не только утверждали, что перемирие прямо запрещает удовлетворять просьбу самосцев, но и признавали право каждого союза наказывать своих мятежных членов. В итоге было принято их решение, и впоследствии коринфяне получили признание со стороны Афин как его главные инициаторы. [59]

Бесспорно, если бы была принята противоположная политика, Афинская империя могла оказаться в большой опасности, финикийский флот, вероятно, был бы приведён, и дальнейший ход событий мог сильно измениться.

Снова, после повторного завоевания Самоса, мы можем почти с уверенностью предположить, что афиняне восстановили демократическое правление, которое они установили незадолго до восстания. Однако, если они так и поступили, оно должно было быть снова свергнуто без каких-либо попыток со стороны Афин его поддержать. Ведь мы почти не слышим о Самосе вновь вплоть до двадцати семи лет спустя, ближе к последнему этапу Пелопоннесской войны, в 412 г. до н.э., и тогда он предстает перед нами с устоявшимся олигархическим правлением геоморов, или землевладельцев, против которых в том же году народ успешно восстал. [60]

Поскольку Самос в период между 439 г. до н.э. и 412 г. до н.э. оставался неукрепленным, лишенным своего флота и включенным в число данников Афин, и тем не менее либо сохранил, либо приобрел олигархическое правление, мы можем заключить, что Афины вряд ли систематически насаждали демократию силой среди подчиненных союзников в тех случаях, где естественный ход событий склонялся к олигархии. Состояние Лесбоса на момент его восстания, о котором речь пойдет далее, подтвердит этот вывод. [61] [стр. 31]

По возвращении в Афины после повторного завоевания Самоса Перикл был избран для произнесения надгробной речи в честь граждан, павших в войне, которым, согласно обычаю, были устроены торжественные публичные похороны в предместье Керамик. Этот обычай, по-видимому, был введен вскоре после Персидской войны, [62] и, несомненно, способствовал подъему патриотизма среди граждан, особенно когда выбранный оратор обладал как личным достоинством, так и красноречием Перикла.

Дважды граждане избирали его для произнесения надгробной речи: первый раз – после самосской победы, а второй – в первый год Пелопоннесской войны. Его речь по первому случаю до нас не дошла, [63] но вторая, к счастью, сохранилась, по крайней мере в основных чертах, у Фукидида, который также кратко описывает погребальный обряд – несомненно, одинаковый во всех случаях.

Останки павших воинов выставлялись в шатрах за три дня до церемонии, чтобы родственники каждого могли принести дары. Затем их помещали в кипарисовые гробы и везли на повозках к общественному месту погребения в Керамике: один гроб на каждую из десяти фил и одно пустое ложе, торжественно приготовленное, чтобы символизировать тех воинов, чьи останки не были найдены или собраны. Женщины-родственницы следовали за повозками с громкими причитаниями, а за ними двигалась многочисленная процессия граждан и чужеземцев.

Как только останки были преданы земле, какой-нибудь выдающийся гражданин, [стр. 32] специально избранный для этой цели, поднимался на возвышение и обращался к собравшимся с соответствующей речью. Таково было впечатление от речи Перикла после Самосской экспедиции, что, когда он закончил, присутствующие выразили свои эмоции самым живым образом, а женщины особенно осыпали его венками, словно победившего атлета. [64]

Только Эльпиника, сестра покойного Кимона, напомнила ему, что победы ее брата были более счастливыми, так как одержаны над персами и финикийцами, а не над греками и сородичами. А современный поэт Ион, друг Кимона, передал то, что он счел непристойным хвастовством Перикла, – будто Агамемнон потратил десять лет на взятие чужого города, тогда как он за девять месяцев покорил первый и самый могущественный из всех ионийских городов. [65] Но если бы мы обладали подлинной произнесенной речью, то, вероятно, обнаружили бы, что он приписывал всю честь этого подвига Афинам и их гражданам в целом, сравнивая их достижение с достижением Агамемнона и его войска в выгодном свете, – а не себя с Агамемноном.

Каким бы ни казалось это хвастовство, нет сомнений, что исход Самосской войны не только спас Афинскую империю от великой опасности, [66] но и сделал её сильнее, чем когда-либо, а основание Амфиполя, осуществлённое двумя годами позже, укрепило её ещё больше. В последующие несколько лет мы не слышим о каких-либо дальнейших тенденциях к недовольству среди её членов вплоть до периода, непосредственно предшествовавшего Пелопоннесской войне. Общие чувства по отношению к Афинам, кажется, не были ни привязанностью, ни ненавистью, а лишь простым безразличием и принятием её верховенства. Та степень недовольства, которая действительно существовала среди союзников, проистекала не из реальных страданий, а из общего политического инстинкта греческого ума – желания отдельной авто [p. 33] номии для каждого города; это желание проявлялось в каждом городе через олигархическую партию, чья власть подавлялась Афинами и подпитывалась настроениями, исходившими от греческих общин за пределами Афинской империи. Согласно этим настроениям, положение подчинённого союзника Афин рассматривалось как унизительное и рабское. И по мере того, как страх и ненависть к Афинам становились всё более преобладающими среди союзников Спарты, они выражали эти настроения всё более резко, искусственно подогревая недовольство среди подвластных союзников Афинской империи.

Обладая полным господством на море и всеми видами превосходства, необходимыми для удержания власти над островами, Афины всё же не имели в своих подданных такого чувства, которое могло бы сделать их империю популярной, кроме идеи общей демократии, которая поначалу действовала без каких-либо усилий с их стороны, пока ход Пелопоннесской войны не превратил эту пропаганду в часть их политики. И даже если бы Афины искренне пытались поддерживать среди союзников чувство общих интересов и привязанности к постоянному союзу, инстинкт политического обособления, вероятно, сорвал бы все их усилия. Но они не прилагали таких усилий – с обычной моралью, присущей обладателям власти, они считали себя вправе требовать повиновения как должного. Некоторые афинские ораторы у Фукидида доходят до того, что отвергают все притязания на законную власть, даже те, что могли бы быть разумно обоснованы, опираясь на голый аргумент превосходящей силы. [67]

Поскольку союзные города в основном находились под демократиями – скорее благодаря косвенному влиянию, чем систематическому диктату Афин, – но в каждом из них существовала внутренняя аристократия, находившаяся в оппозиции, то движения за восстание против Афин исходили от аристократии или от отдельных граждан, тогда как народ, хотя и разделявший в той или иной степени стремление к автономии, либо боялся своей собственной аристократии, либо испытывал симпатию к [p. 34] Афинам, что делало его нерешительным в мятежах, а иногда и решительно против них.

Действительно, ни Перикл, ни Клеон не делали акцента на привязанности народа в отличие от немногих в этих зависимых городах, но этот аргумент сильно подчёркивается Диодором [68] в дискуссии относительно Митилены после её сдачи. И по мере развития войны вопрос союза с Афинами или Спартой всё больше отождествлялся с внутренним преобладанием демократии или олигархии в каждом городе. [69] Мы увидим, что в большинстве случаев реальных восстаний, где нам известны предшествующие обстоятельства, шаг предпринимался или организовывался небольшим числом олигархических недовольных без учёта общего мнения, тогда как в тех случаях, где общее собрание запрашивалось заранее, действительно проявлялось предпочтение автономии, но ничего похожего на ненависть к Афинам или решительное стремление порвать с ними.

В случае с Митиленой [70] на четвёртом году войны восстало именно аристократическое правительство, тогда как народ, как только получил оружие, открыто выступил за Афины. А отпадение Хиоса, величайшего из всех союзников, на двадцатом году Пелопоннесской войны, даже после всех тягот, которые союзники вынуждены были терпеть в этой войне, и после катастрофических поражений Афин под Сиракузами, – было подготовлено заранее и осуществлено тайными переговорами хиосской олигархии не только без согласия, но и против воли их собственного народа. [71] Подобным же образом восстание на Фасосе не произошло бы, если бы фасосская демократия не была предварительно уничтожена афинянином Писандром и его олигархическими сообщниками. Точно так же в Аканфе, Амфиполе, Менде и других афинских владениях, отнятых у Афин Брасидом, мы видим, что последний тайно проникал в город с помощью нескольких заговорщиков, в то время как большинство граждан не приветствовало его сразу как освободителя, словно устав от афинского господства: они соглашались, не без споров, лишь когда Брасид уже находился в городе, и его поведение, одновременно справедливое и умиротворяющее, быстро завоевывало их уважение; но ни в Аканфе, ни в Амфиполе он не был бы допущен по свободному решению граждан, если бы те не опасались за безопасность своих друзей, имущества и урожая, всё ещё находившихся за стенами. [72]

Эти конкретные примеры позволяют утверждать, что хотя олигархи в различных союзных городах страстно желали свергнуть афинское господство, народ обычно не спешил следовать за ними, иногда даже сопротивлялся и редко был готов жертвовать ради этой цели. Они разделяли общегреческое стремление к независимой автономии, [73] воспринимали Афинскую империю как внешнее давление, от которого были бы рады избавиться, если бы это можно было сделать безопасно. Однако их положение не было откровенно тяжёлым, и они осознавали риски подобной перемены – как из-за карающей руки Афин, так и из-за новых врагов, от которых Афины до сих пор их защищали, не говоря уже об угрозе со стороны собственной олигархии. Разумеется, разные союзные города испытывали неодинаковые чувства: некоторые были более враждебны Афинам, чем другие.

Основными причинами недовольства афинским господством со стороны союзников были, по-видимому, три фактора.

1. Ежегодная дань.

2. Притеснения, поборы и даже грабёж со стороны отдельных афинян, которые часто злоупотребляли своим привилегированным положением – будь то служба в военных флотах, должности инспекторов, гарнизонная служба или частные спекуляции.

3. Обязанность союзников передавать значительную часть своих судебных дел на рассмотрение дикастериев в Афинах. [стр. 36]

Что касается дани, я уже отмечал, что её размер с момента первоначального установления и до начала Пелопоннесской войны увеличился незначительно и составлял тогда шестьсот талантов в год. [74] Каждые пять лет проводился пересмотр и корректировка распределения суммы, и, вероятно, в это же время менялись сборщики; однако позже мы увидим, что дань стала больше и обременительнее. Такое же постепенное усиление можно предположить и в отношении второго источника недовольства – притеснений со стороны отдельных афинян, главным образом военных командиров или влиятельных граждан. [75] Безусловно, это всегда было в той или иной мере серьёзной проблемой с тех пор, как афиняне превратились из лидеров в деспотов, но, вероятно, масштабы этого явления стали по-настоящему значительными лишь после начала Пелопоннесской войны, когда угроза восстаний союзников возросла, а присутствие гарнизонов, инспекторов и кораблей для сбора дани стало важнейшим элементом функционирования Афинской империи.

Но третье из упомянутых обстоятельств – подчинение союзных городов афинским дикастериям – вызывало больше жалоб, чем второе, и, кажется, было чрезмерно преувеличено. Мы едва ли можем сомневаться, что начало этой юрисдикции, осуществляемой афинскими дикастериями, относится ко времени Делосского союза, в период первоначального формирования конфедерации. Неотъемлемым элементом этого союза было то, что его члены отказывались от права вести частные войны друг против друга и передавали свои разногласия на мирное арбитражное рассмотрение – условие, вводившееся даже в гораздо менее тесные союзы, чем этот, и абсолютно необходимое для эффективного поддержания любых совместных действий против [стр. 37] Персии. [76]

Разумеется, среди этих разбросанных островов и портов Эгейского моря, связанных между собой узами взаимной симпатии, торговли и общих опасений, должно было возникать множество поводов для споров, как публичных, так и частных. Делосский союз, состоявший из представителей всех городов, был естественным арбитражным органом для таких споров, и таким образом должна была сформироваться привычка признавать своего рода федеральный суд – чтобы мирно решать, насколько каждый союзник добросовестно выполнял свои обязанности как перед конфедерацией в целом, так и перед другими союзниками и их отдельными гражданами, – а также обеспечивать исполнение решений и наказывать строптивых членов, в соответствии с правом, которое Спарта и её союзники также заявляли и осуществляли. [77]

С самого начала афиняне были руководящими и обеспечивающими исполнение председателями этого союза, и когда он постепенно распался, они оказались на его месте, унаследовав и его функции. Именно таким образом их судебная власть над союзниками, по-видимому, впервые возникла, когда конфедерация превратилась в Афинскую империю – судебные функции союза были перенесены [стр. 38] вместе с общей казной в Афины и, несомненно, значительно расширены. В целом эти функции должны были приносить союзникам больше пользы, чем вреда, особенно самым слабым и беззащитным среди них.

Среди тысячи городов, плативших дань Афинам – принимая это численное указание Аристофана не в точном значении, а просто как обозначение большого количества, – если маленький город или один из его граждан имел повод для жалобы на более крупный, у него не было иного пути, кроме Делосского союза или афинского суда, чтобы получить хоть какую-то гарантию справедливого разбирательства. Не следует предполагать, что все частные жалобы и судебные тяжбы между гражданами в каждом подчинённом городе передавались на рассмотрение в Афины: однако мы не знаем точно, как проводилась граница между делами, направляемыми туда, и делами, разбиравшимися на месте. Подчинённые города, по-видимому, были лишены права выносить смертные приговоры, которые могли быть приведены в исполнение только после предварительного суда и осуждения в Афинах: [78] таким образом, последние оставляли за собой рассмотрение большинства тяжких преступлений – или, можно сказать, «высшего правосудия» в целом. А политические обвинения, выдвигаемые гражданином против гражданина в любом подчинённом городе по обвинению в измене, коррупции, невыполнении общественных обязанностей и т. д., несомненно, передавались на рассмотрение в Афины – возможно, это была самая важная часть их юрисдикции.

Но поддержание этого судебного верховенства не преследовало целью Афин существенное исправление отправления правосудия в каждом отдельном союзном городе: оно скорее было направлено на регулирование отношений между городами, – между гражданами разных городов, – между афинскими гражданами или должностными лицами и любым из этих союзных городов, с которыми они взаимодействовали, – между самим городом, как зависимым правительством с противоборствующими политическими партиями, и имперским центром, Афинами. Все это были проблемы, которые имперские Афины должны были решать, и лучшим способом их решения был бы какой-нибудь общий синод, представляющий всех союзников: отбросив этот вариант, мы увидим, что решение, предложенное Афинами, было [стр. 39], пожалуй, следующим по эффективности, и мы будем склонны так считать тем более, если сравним его с методами, которые позже приняла Спарта, когда уничтожила Афинскую империю.

При Спарте общим правилом было поставить каждый зависимый город под управление декадархии, или олигархического совета из десяти его главных граждан, вместе со спартанским гармостом, или наместником, имеющим при себе небольшой гарнизон. Когда мы перейдем к описанию Спартанской морской империи, обнаружится, что эти меры подвергали каждый зависимый город огромному насилию и вымогательству, а в итоге решали лишь часть проблемы: они лишь удерживали каждый отдельный город под властью Спарты, не способствуя регулированию отношений между гражданами разных городов или сплочению империи в целом.

Афиняне же, как правило, не назначали в зависимые города наместников, подобных гармостам, хотя иногда делали это в случае особой необходимости; но их флоты и должностные лица постоянно взаимодействовали с этими городами; и поскольку главные должностные лица отнюдь не были склонны воздерживаться от злоупотреблений, возможность подачи жалобы, всегда открытая перед афинским народным дикастерием, служила как средством правовой защиты, так и гарантией против подобного произвола. Это была гарантия, которую союзники явственно ощущали и ценили, как мы знаем от Фукидида: главным источником их бедствий были афинские чиновники и влиятельные граждане, которые могли использовать власть Афин в своих личных целях, – но они смотрели на «афинский демос как на карателя таких злодеев и как на свою гавань спасения» [79]. Если бы [стр. 40] народные дикастерии в Афинах не были так доступны, союзные города страдали бы гораздо сильнее от произвола капитанов и чиновников Афин в их личном качестве.

И поддержание политической гармонии между имперским городом и подчиненным союзником обеспечивалось Афинами через юрисдикцию их дикастерий с гораздо меньшими издержками в виде несправедливости и насилия, чем при Спарте; ибо если олигархические сторонники иногда могли быть несправедливо осуждены в Афинах, то эти случайные злоупотребления меркли перед жестокостями спартанских гармостов и декадархий, которые казнили множество людей без всякого суда.

Кроме того, следует помнить, что афинские частные лица, не занимавшие официальных должностей, расселялись по всей империи в качестве клерухов, землевладельцев или торговцев; естественно, поэтому возникали споры между ними и жителями подчиненных городов, а также между самими этими жителями, если они принадлежали к разным городам. В таких случаях спартанская имперская власть не предоставляла почти никаких средств правовой защиты, поскольку действия гармоста или декадархии ограничивались одним городом; тогда как афинские дикастерии, обладая универсальной компетенцией и публичным судопроизводством, предлагали единственно возможное решение. Если гражданин Фасоса считал себя обиженным историком Фукидидом – будь то как командующим афинским флотом на стоянке или как владельцем золотых приисков во Фракии, – он мог добиться справедливости, обвинив последнего [стр. 41] перед афинскими дикастериями, перед которыми самый могущественный афинянин был столь же ответственным, как и самый незначительный фасосец.

Для гражданина любого союзного города возможность быть привлеченным к суду в Афинах могла быть обременительной, но столь же ценным было для него право самому подать там иск против тех, до кого иначе он не смог бы добраться. Он получал как выгоду, так и неудобство. Афины, лишая своих союзников-подданных независимости, по крайней мере давали им взамен преимущество центральной и общей судебной власти; тем самым каждый из них получал возможность добиваться справедливости в отношении остальных – что, по крайней мере для слабейших, было бы невозможно даже в условиях всеобщей независимости.

Кажется, Спарта даже не пыталась сделать что-либо подобное в отношении своих подчиненных союзников, довольствуясь тем, что держала их под властью гармоста и олигархической партии. Мы встречаем рассказы, показывающие, что в Спарте невозможно было добиться справедливости даже в случае самых вопиющих злодеяний, совершенных гармостом или частными спартанцами за пределами Лаконии. Две дочери беотийца по имени Скедас из Левктр в Беотии были сначала изнасилованы, а затем убиты двумя спартанскими гражданами; сын жителя Орея на Эвбее также подвергся насилию и был убит гармостом Аристодемом: [80] в обоих случаях отцы отправились в Спарту, чтобы изложить эти ужасы эфорам и другим властям, но в обоих случаях их жалобы остались без внимания.

Однако если бы подобные преступления совершили афинские граждане или должностные лица, их можно было бы публично разоблачить на заседании дикастерия, и нет сомнений, что оба виновных понесли бы суровое наказание. В дальнейшем мы увидим, что подобное злодеяние, совершенное афинским стратегом Пахитом в Митилене, стоило ему жизни перед афинскими дикастами. [81]

Ксенофонт, в своем мрачном и тенденциозном описании афинской демократии, замечает, что если бы союзники не подчинялись суду в Афинах, они мало бы считались с афинским народом и угождали бы лишь отдельным афинянам – стратегам, триерархам или послам, – которые посещали острова по службе. Но при существующей системе подданные были вынуждены приезжать в Афины либо в качестве истцов, либо ответчиков, и потому им приходилось заискивать и перед основной массой народа – то есть перед теми простыми гражданами, из которых формировались дикастерии. В суде они умоляли дикастов о снисхождении. [82]

Как бы ни была верна эта картина, следует отметить, что предстать перед дикастерием было все же легче, чем быть осужденным без права на защиту по произволу командующего или вынужденным откупаться от его приговора взяткой. Более того, дикастерий был открыт не только для обвинений против граждан союзных городов, но и для рассмотрения их собственных жалоб на других.

Даже если признать афинские дикастерии крайне несовершенными судебными органами, нельзя забывать, что это были те же самые суды, перед которыми отвечал за свою судьбу и репутацию каждый афинский гражданин, и житель любого подчиненного города имел те же шансы на справедливость, что и уроженец Афин.

Соответственно, мы видим, как афинский посол в Спарте накануне Пелопоннесской войны особо подчеркивает это равенство как достоинство афинского владычества:

«Если бы наша власть перешла к другим, сравнение быстро показало бы, насколько умеренно мы ею пользуемся. Но в нашем случае сама эта умеренность обращается нам не в похвалу, а в укор. Даже когда мы ставим себя в невыгодное положение в судебных тяжбах с союзниками и назначаем разбирательство у себя, по законам, равным для обеих сторон, нас все равно обвиняют в сутяжничестве». [83]

«Наши союзники жаловались бы меньше, если бы мы открыто пользовались против них силой, но мы отвергаем такие методы и обращаемся с ними на равных. Они настолько к этому привыкли, что считают себя вправе возмущаться при малейшем несоответствии их ожиданиям. [84] Они терпели куда большие лишения под властью персов до возникновения нашего господства и терпели бы еще хуже под вами (спартанцами), если бы вам удалось победить нас и захватить нашу империю».

История подтверждает слова афинского оратора – как в отношении времени до афинского владычества, так и после него. [85]

Более того, афинский гражданин мог считать не обременительным, а почетным то, что союзникам разрешалось подавать на него в дикастерий и защищаться перед тем же судом – будь то в случае причиненного им ущерба или обвинения в измене афинской власти. Этим они ставились на один уровень с ним самим.

Еще больше оснований он находил для восхваления универсальной компетенции дикастериев, обеспечивавших общий правовой порядок для всех споров между многочисленными общинами империи, а также безопасное судоходство и торговлю в Эгейском море.

То, что подчиненные союзники роптали на эту систему, неудивительно: афинская империя вообще противоречила той автономии, на которую претендовал каждый город, – а дикастерии были одним из ее самых заметных и постоянно действующих институтов, а также явным знаком зависимости подвластных общин.

Тем не менее можно уверенно утверждать: если уж империя должна была существовать, то никакой иной способ управления ею не мог быть одновременно менее угнетающим и более полезным, чем надзорная роль дикастериев. Эта система возникла не из-за «любви к сутяжничеству» (если вообще считать это реальной чертой афинского характера, что я рассмотрю в другом месте), и уж тем не из-за тех мелких побочных выгод, на которые намекает Ксенофонт, [86] – таких как рост таможенных сборов, арендной платы за дома и доходов от сдачи рабов внаем в Пирее, а также увеличение прибылей глашатаев из-за наплыва тяжущихся.

Она была ничем иным, как властью, изначально присущей Делосскому союзу, – властью арбитража между членами и принуждения к исполнению обязанностей перед целым. Эту власть Афины унаследовали от этого союза и расширили в соответствии с политическими потребностями своей империи, что, по признанию самого Ксенофонта, [87] было необходимо.

Возможно, дикастерий не всегда был беспристрастен между афинскими гражданами (или афинским государством в целом) и подчиненными союзниками – и в этом последние имели основания для жалоб. Но с другой стороны, у нас нет оснований подозревать его в систематической несправедливости или в каких-либо иных недостатках, кроме тех, что были присущи его устройству и процедуре вне зависимости от сторон в процессе.

Мы рассматриваем теперь Афинскую империю в том виде, в каком она существовала до Пелопоннесской войны – до увеличения поборов и умножения восстаний, вызванных этой войной, до жестокостей, сопровождавших подавление этих восстаний и глубоко запятнавших характер Афин, до той усиленной свирепости, недоверия, пренебрежения к обязательствам и хищнического насилия, которые, как подчеркивает Фукидид, проникли в греческое сознание под влиянием лихорадки всеобщей борьбы. [88]

До этого времени было множество восстаний афинских подвластных государств – от самого раннего на Наксосе до последнего на Самосе. Все они были успешно подавлены, но ни в одном случае Афины не проявляли той неумолимой суровости, которую мы впоследствии увидим в их действиях против Митилены, Скионы и Мелоса. Политика Перикла, находившегося тогда в зените своего могущества в Афинах, была осторожной и консервативной: он избегал насильственного расширения империи, а также увеличения бремени для зависимых союзников, которое повлекли бы такие планы, и стремился поддерживать безопасную торговлю в Эгейском море, от которой все они выигрывали. При этом он осознавал, что рано или поздно конфликт между Афинами и Спартой неизбежен, и потому ресурсы, как и настроение союзников, следовало беречь для этого случая.

Если мы прочитаем у Фукидида речь посла из Митилены [89], произнесенную в Олимпии перед лакедемонянами и их союзниками на четвертый год Пелопоннесской войны по случаю восстания города против Афин – речь, в которой он умолял о помощи и излагал самые сильные обвинения против Афин, какие только можно было выдвинуть, – мы удивимся, насколько слабыми были эти обвинения и как сам оратор осознавал их слабость. У него не было никаких реальных жалоб или притеснений, которые можно было бы выставить против имперского города – он не упоминает о чрезмерности дани, безнаказанности афинских чиновников, трудностях судебных разбирательств в Афинах или других страданиях подданных. Единственное, что он мог сказать, – это что они были беззащитными и униженными подданными, и что Афины удерживали власть над ними без и против их согласия. В случае же Митилены и этого нельзя было сказать, поскольку она находилась в положении равного, вооруженного и автономного союзника.

Конечно, такое состояние вынужденной зависимости было тем, от чего союзники, или, по крайней мере, те из них, кто мог обойтись без поддержки, естественно и разумно стремились избавиться при первой возможности. [90] Однако косвенное доказательство, вытекающее из речи митиленского оратора, в значительной степени подтверждает точку зрения, высказанную афинским послом в Спарте незадолго до войны: за исключением самого факта такой вынужденной зависимости, союзникам практически не на что было жаловаться.

Более того, такой город, как Митилена, [стр. 48] был достаточно силен, чтобы защитить себя и свою торговлю без помощи Афин. Но для более слабых союзников распад Афинской империи значительно уменьшил бы безопасность как отдельных лиц, так и торговли в водах Эгейского моря, и их свобода была бы куплена ценой существенных практических неудобств. [91] [стр. 49]

Почти весь греческий мир, за исключением италийских, сицилийских и африканских греков, в это время входил либо в союз Лакедемона, либо в союз Афин, так что тридцатилетнее перемирие гарантировало повсеместное прекращение военных действий. Более того, лакедемонские союзники большинством голосов отказали Самосу в просьбе [стр. 50] о помощи в восстании против Афин, что, казалось, установило норму международного права: ни одно из этих двух великих объединений не должно вмешиваться в дела другого, и каждое должно сдерживать или наказывать своих непокорных членов. [92]

Главными советниками этого отказа, который существенно повлиял на ход событий, были коринфяне, несмотря на тот страх и неприязнь к Афинам, которые побуждали многих союзников голосовать за войну. [93] Положение Коринфа было особенным: в то время как Спарта и ее остальные союзники были в основном сухопутными державами, Коринф с древних времен был морским, торговым и колонизующим государством – некогда он действительно был первой морской державой Греции наряду с Эгиной. Но за последние сорок лет он либо не увеличил свой флот вовсе, либо, если и увеличил, его относительное морское значение было полностью затмено гигантским ростом Афин.

У коринфян были и торговля, и колонии – Левкада, Анакторий, Амбракия, Керкира и другие вдоль или близ побережья Эпира. У них была также колония Потидея, расположенная на перешейке Паллены во Фракии и тесно связанная с ними. Интересы их торговли заставляли их крайне неохотно идти на столкновение с превосходящим афинским флотом. Именно это соображение побудило их воспротивиться стремлению лакедемонских союзников начать войну в защиту Самоса: хотя их чувства ревности и ненависти к Афинам были даже тогда сильны, [94] особенно из-за борьбы несколькими годами ранее за присоединение Мегары к афинскому союзу, благоразумие подсказывало, что в войне против первой морской державы Греции они понесут наибольшие потери.

Пока политика Коринфа была направлена на сохранение мира, существовала большая вероятность, что войны удастся избежать или, по крайней мере, она будет принята только в случае крайней необходимости лакедемонским союзом. Но непредвиденное событие, произошедшее примерно через пять лет [стр. 51] после восстания Самоса, перевернуло все эти расчеты: оно не только уничтожило мирные настроения Коринфа, но и превратило его в активного подстрекателя войны.

Среди различных колоний, основанных Коринфом на побережье Эпира, большинство признавало за ним гегемонию или верховенство. [95] Какую степень реальной власти и вмешательства подразумевало это признание, помимо почетного статуса, мы не можем точно сказать; однако коринфяне пользовались популярностью и не выходили за рамки того уровня вмешательства, который сами колонисты считали приемлемым. Однако мощная Керкира представляла собой разительное исключение из этих дружественных отношений, находясь в постоянных разногласиях, а порой и в крайне враждебных отношениях со своей метрополией, отказывая ей даже в обычных знаках почетного и сыновнего уважения.

Именно на фоне этой привычной вражды между Коринфом и Керкирой разгорелся спор из-за города Эпидамна, известного в римские времена как Диррахий (близ современного Дурреса). Эпидамн был колонией, основанной керкирянами на побережье Иллирии в Ионическом заливе, значительно севернее их собственного острова. Настолько сильна была святость греческого обычая в отношении основания колоний, что керкиряне, несмотря на свою вражду с Коринфом, были вынуждены выбрать ойкиста (главного основателя) Эпидамна из числа граждан Коринфа – им стал Фалий, потомок Гераклидов. Вместе с ним прибыли и некоторые коринфские поселенцы. Таким образом, Эпидамн, хотя и был колонией Керкиры, считался, если можно так выразиться, «внучкой» Коринфа, и память об этом сохранялась благодаря периодическим торжествам в честь ойкиста. [96]

Расположенный на перешейке выступающего полуострова у побережья иллирийского племени таулантиев, Эпидамн поначалу процветал, приобретя значительную территорию и многочисленное население. Однако в годы, непосредственно предшествовавшие описываемому периоду, город пережил серьезные потрясения: внутренние раздоры между олигархией [стр. 52] и народом, усугубленные нападениями соседних иллирийцев, подорвали его мощь. Недавняя революция, в ходе которой народ сверг олигархию, еще больше ослабила город, поскольку изгнанные олигархи, собрав силы и заключив союз с иллирийцами, стали жестоко опустошать его с моря и суши.

Демократы Эпидамна оказались в таком отчаянном положении, что вынуждены были обратиться за помощью к Керкире. Их послы, сидя как молящие о защите в храме Геры, взывали к милосердию керкирян, умоляя их выступить как посредниками в переговорах с изгнанной олигархией, так и союзниками против иллирийцев. Хотя можно было ожидать, что сами керкиряне, управляемые демократически, проявят сочувствие к этим просителям, их реакция оказалась совершенно противоположной: дело в том, что именно эпидамнская олигархия имела тесные связи с Керкирой, откуда их предки некогда переселились и где до сих пор находились их родовые гробницы и родственники. [97] В то время как демос (мелкие землевладельцы и ремесленники Эпидамна), возможно, имел смешанное происхождение и, во всяком случае, не мог похвастаться видимыми свидетельствами древнего родства с материнским островом.

Получив отказ от Керкиры и оказавшись в невыносимо тяжелом положении, эпидамняне решили обратиться за помощью к Коринфу. Но поскольку этот шаг мог быть сочтен спорным, их послам было велено сначала испросить мнения дельфийского бога. Получив безоговорочное одобрение оракула, они отправились в Коринф с миссией, описывая свои бедствия и тщетные попытки получить помощь у керкирян, предлагая Эпидамн коринфянам как своим ойкистам и покровителям и умоляя о немедленной помощи для спасения города от гибели, не забыв упомянуть и о только что полученном божественном одобрении.

Убедить коринфян оказалось легко: они считали Эпидамн совместной колонией Коринфа и Керкиры и полагали себя не только вправе, но и обязанными защитить его. Это решение также подогревалось их давней враждой с Керкирой. Они быстро организовали экспедицию, состоявшую частично из новых поселенцев, частично [стр. 53] из военного контингента для защиты – коринфян, левкадцев и амбракиотов. Чтобы избежать противодействия мощного керкирского флота, этот отряд был переброшен по суше вплоть до Аполлонии, а оттуда морем доставлен в Эпидамн. [98]

Прибытие такого подкрепления на время спасло город, но навлекло на него грозное усиление опасности со стороны керкирян, которые рассматривали вмешательство Коринфа как посягательство на их права и возмущались этим самым решительным образом. Их чувства ещё больше разжигали эпидамнские олигархические изгнанники, прибывшие на остров с просьбами о помощи и ссылками на могилы своих керкирских предков, – они встретили горячее сочувствие. Их посадили на флот из двадцати пяти триер, впоследствии усиленный дополнительным подкреплением, и отправили к Эпидамну с оскорбительным требованием немедленно восстановить их в правах, а новоприбывших из Коринфа изгнать. Поскольку эти требования остались без внимания, керкиряне начали осаду города сорока кораблями и вспомогательным сухопутным войском иллирийцев, объявив, что любой человек внутри, будь то гражданин или нет, может беспрепятственно уйти, если пожелает, но в случае оставания будет считаться врагом. Сколько людей воспользовались этим разрешением, мы не знаем, но по крайней мере достаточно, чтобы донести до Коринфа весть о том, что их войска в Эпидамне находятся в плотной осаде.

Коринфяне немедленно ускорили подготовку второй экспедиции, достаточной не только для спасения города, но и для преодоления сопротивления, которое керкиряне наверняка окажут. Помимо тридцати триер и трёх тысяч гоплитов своих собственных, они запросили помощь кораблями и деньгами у многих союзников: восемь полностью укомплектованных кораблей предоставила Мегара, четыре – Палес с острова Кефалления, пять – Эпидавр, два – Трезен, один – Гермиона, десять – Левкада и восемь – Амбракия, а также денежные взносы от Фив, Флиунта и Элиды. Они также объявили публичный призыв к новым поселенцам в Эпидамн, обещая всем равные политические права; тем, кто желал стать поселенцем, но не был готов [стр. 54] отправиться немедленно, разрешалось гарантировать будущее принятие, внеся сумму в пятьдесят коринфских драхм. Хотя перспективы этих новых поселенцев казались полными сомнений и опасностей, доверие к защите метрополии Коринфа было столь велико, что многие согласились как присоединиться к флоту, так и внести залог для будущего переселения.

Все эти действия Коринфа, хотя и предпринятые с намеренной враждебностью к Керкире, не были предварены формальным предложением, как это было принято среди греческих государств, – суровость обращения проистекала не только из ненависти к Керкире, но и из-за особого политического положения этого острова, который стоял в одиночестве, не входя ни в Афинский, ни в Лакедемонский союз. Керкиряне, хорошо осведомлённые о серьёзных приготовлениях в Коринфе и объединении столь многих городов против них, понимали, что в одиночку им не справиться, несмотря на их богатство и внушительные военно-морские силы в сто двадцать триер, уступавшие лишь афинским. Они попытались отвести бурю мирными средствами, уговорив посредников из Спарты и Сикиона сопроводить их в Коринф, где, потребовав вывода войск и поселенцев, недавно отправленных в Эпидамн (отрицая право Коринфа вмешиваться в дела колонии), они одновременно предложили, если вопрос оспаривается, передать его на арбитраж либо какому-нибудь беспристрастному пелопоннесскому городу, либо Дельфийскому оракулу; арбитр должен был определить, какой из двух городов по праву является метрополией Эпидамна, и обе стороны обязались подчиниться решению. Они торжественно умоляли избежать военного конфликта, который, в случае его начала, вынудит их искать новых союзников, к которым они не хотели бы обращаться.

На это коринфяне ответили, что не могут рассматривать никаких предложений, пока керкирские осадные силы не будут отозваны из Эпидамна. Тогда керкиряне заявили, что готовы немедленно снять осаду, если одновременно будут выведены новые поселенцы и войска, присланные Коринфом. Либо должно быть это взаимное отступление, либо керкиряне соглашались сохранить [стр. 55] статус-кво с обеих сторон до вынесения решения арбитрами. [99]

Хотя керкиряне были неоправданно суровы, отвергнув первую просьбу Эпидамна, в их предложениях, сделанных в Коринфе, были на их стороне право и справедливость. Однако коринфяне зашли слишком далеко и заняли слишком явно агрессивную позицию, чтобы согласиться на арбитраж, и потому, как только их флот был снаряжён, они отплыли к Эпидамну, отправив глашатая объявить керкирянам формальную войну.

Как только флот, состоявший из 70 триер под командованием Аристея, Калликрата и Тиманора, с 2500 гоплитов под началом Архетима и Исархида, достиг мыса Актий у входа в Амбракийский залив, его встретил керкирский глашатай в маленькой лодке, запретивший любое дальнейшее продвижение. Это требование, разумеется, было проигнорировано, и вскоре появился керкирский флот. Из 120 триер, составлявших военно-морские силы острова, 40 были заняты осадой Эпидамна, но все остальные 80 теперь вступили в бой, причём старые корабли были специально отремонтированы для этого случая. В последовавшем сражении они одержали полную победу, уничтожив 15 коринфских кораблей и захватив значительное число пленных.

В тот же день победы Эпидамн сдался осаждавшему его флоту на условиях, что коринфяне внутри города будут считаться пленными, а остальные новоприбывшие будут проданы в рабство. Коринфяне и их союзники недолго оставались в море после поражения, а отступили домой, в то время как керкиряне остались бесспорными хозяевами прилегающих вод. Воздвигнув трофей на Левкимме, соседнем мысу их острова, они, согласно печальной практике греческих войн, перебили всех пленных – кроме коринфян, которых увезли домой и держали как ценные заложники для будущих переговоров.

Затем они начали мстить союзникам Коринфа, оказавшим помощь в недавней экспедиции: опустошили земли Левкады, сожгли Килену, порт Элиды [стр. 56], и нанесли столь значительный ущерб, что коринфяне были вынуждены к концу лета отправить второй флот к мысу Актий для защиты Левкады, Анактория и Амбракии. Керкирский флот снова собрался у мыса Левкимма, но дальнейших столкновений не произошло, и с приближением зимы оба флота были распущены. [100]

Коринфяне были глубоко унижены поражением на море, а также рассеянием колонистов, которых они собрали. И хотя их первоначальный план был сорван потерей Эпидамна, они лишь ещё сильнее возжелали полного отмщения своему старому врагу – Керкире. В течение двух полных лет после битвы они занимались постройкой новых кораблей и подготовкой флота, достаточного для их целей. В частности, они рассылали приглашения не только в порты Пелопоннеса, но и на острова, подвластные Афинам, чтобы нанять лучших моряков.

Благодаря этим долгим усилиям к третьему году после битвы 90 хорошо укомплектованных коринфских кораблей были готовы к отплытию. А весь флот, усиленный союзниками, насчитывал не менее 150 судов: 27 триер от Амбракии, 12 от Мегары, 10 от Элиды, столько же от Левкады и 1 от Анактория. Каждый из этих союзных отрядов имел своих командиров, в то время как коринфяне Ксеноклид и четверо других были главнокомандующими. [101]

Но тщательные приготовления, происходившие в Коринфе, не были тайной для керкирян, которые, кроме того, хорошо знали о многочисленных союзниках этого города и его обширном влиянии по всей Греции. Подобная грозная атака была слишком опасной, чтобы противостоять ей в одиночку и без поддержки. До сих пор они не вступали в союзы ни с Афинами, ни со Спартой: их гордостью и политикой всегда было сохранять независимую линию действий, что благодаря своему богатству, могуществу и исключительному положению им до сих пор удавалось делать безопасно. Однако то, что им удавалось действовать так без риска, и друзья, и враги считали особенностью, присущей их острову; из чего можно сделать вывод, насколько мало острова в [с. 57] Эгейском море, находившиеся под властью Афинской империи, смогли бы сохранить реальную независимость, если бы эта империя распалась. Но хотя Керкира до сих пор оставалась в безопасности благодаря политике изоляции, усиление и консолидация сил в остальной Греции достигли такого уровня, что даже она больше не могла продолжать эту линию. Поскольку вступление в Спартанскую лигу, где доминировал их непосредственный враг, было невозможно, у них не оставалось выбора, кроме как искать союза с Афинами. У этого города пока не было владений в Ионическом заливе; он не был родственным по происхождению и не имел прежних дружественных связей с дорийской Керкирой. Но если, таким образом, не было ни прежних фактов, ни чувств, которые могли бы стать основой союза, то и ничего не мешало его заключению: ведь в перемирии между Афинами и Спартой было прямо оговорено, что любой город, не входящий в союз ни с одной из сторон, может по своему желанию присоединиться к любой из них. [102] Хотя предложение о союзе формально оставалось открытым для принятия или отказа, время и обстоятельства, при которых оно было сделано, создавали серьезные риски для всех сторон; и керкирские послы, впервые прибывшие в Афины с этой целью, возлагали сомнительные надежды на успех, хотя для их острова этот вопрос был вопросом жизни и смерти.

Согласно современным теориям управления, объявление войны, заключение мира и создание союзов – это функции, которые надлежит доверять исполнительной власти, а не представительному собранию. По античным представлениям, эти вопросы как раз и были наиболее важными для решения народным собранием: и на практике они выносились на его рассмотрение даже в государствах с частично демократическим устройством, не говоря уже о полной демократии Афин. Керкирские послы, прибыв в город, сначала изложили бы свое дело стратегам, государственным военачальникам, которые назначили бы день для их выступления перед народным собранием, заранее уведомив граждан. Миссия не была секретной, ведь сами керкиряне заявили о своем намерении в Коринфе, когда предложили передать спор [с. 58] на арбитражное рассмотрение; но даже без такого уведомления политическая необходимость этого шага была настолько очевидна, что коринфяне его ожидали. Наконец, их проксены в Афинах – афинские граждане, следившие за коринфскими интересами, общественными и частными, и поддерживавшие доверительную переписку с этим правительством (которые иногда по назначению, а иногда добровольно выполняли часть функций современных послов), – сообщили бы им о прибытии керкирских послов. Таким образом, в день, назначенный для их выступления перед народным собранием, коринфские послы также присутствовали, чтобы возразить им и выступить против удовлетворения их просьбы.

Фукидид привел в своей истории речи обеих сторон; то есть речи собственного сочинения, но, по всей вероятности, передающие суть того, что было сказано на самом деле, и того, что он, возможно, сам слышал. Хотя эти речи пронизаны своеобразным стилем и жесткой структурой, характерной для историка, они тем не менее являются одними из самых ясных и деловых во всем его труде, полностью раскрывая перед нами сложившуюся ситуацию; ситуацию сомнения и затруднения, представляющую весомые доводы на каждой из противоположных сторон.

Керкиряне, сожалея о своей прежней беспечности, которая побудила их откладывать поиск союза до наступления часа нужды, представили себя претендентами на дружбу с Афинами, основываясь на самых веских аргументах общности интересов и взаимной пользы. Хотя их нынешняя опасность и отсутствие поддержки со стороны Афин были теперь неотложными, они не были вызваны несправедливым спором или позорным поведением: они предложили Коринфу честный арбитраж относительно Эпидамна, и их предложение было отвергнуто – что показывало, на чьей стороне правда; более того, теперь они оставались один на один не только с Коринфом, которого уже победили, но и с грозной коалицией, организованной под его эгидой, включая отборных моряков, нанятых даже из числа союзников Афин.

Исполнив их просьбу, Афины, во-первых, нейтрализовали бы это неправомерное использование своих собственных моряков и, в то же время, оказали бы неизгладимую услугу, защитили бы правое дело и обеспечили бы себе важнейшее подкрепление. Ведь после их собственного флота керкирский был самым мощным в [стр. 59] Греции, и теперь он был в их распоряжении: если бы, отказавшись от текущего предложения, они позволили Керкире потерпеть поражение, этот флот перешел бы на сторону их врагов. А таковыми были Коринф и Пелопоннесский союз – и вскоре они открыто объявят об этом.

В сложившейся ситуации в Греции столкновение между этим союзом и Афинами не могло долго откладываться: и именно с учетом этой возможности коринфяне теперь стремились захватить Керкиру вместе с ее флотом. [103] Поэтому политика Афин настоятельно требовала сорвать этот замысел, оказав сейчас помощь керкирянам. Они имели на это право по условиям тридцатилетнего перемирия: и хотя некоторые могли утверждать, что в нынешней критической ситуации принятие Керкиры равносильно объявлению войны Коринфу, действительность опровергла бы такие предсказания; ибо Афины укрепили бы себя настолько, что их враги стали бы еще менее склонны нападать на них.

Они не только сделали бы свой флот непреодолимо мощным, но и получили бы контроль над коммуникациями между Сицилией и Пелопоннесом, тем самым предотвратив отправку подкреплений сицилийскими дорийцами пелопоннесцам. [104]

На эти заявления керкирян коринфские ораторы ответили следующим образом. Они осудили эгоистичную и нечестивую политику, которую проводила Керкира, как в деле Эпидамна, так и во все прежние времена, [105] – что и было истинной причиной, по которой она всегда стыдилась честных союзников. Прежде всего, она всегда вела себя неблагодарно и преступно по отношению к Коринфу, своей метрополии, которому была обязана узами колониальной верности, признаваемыми греческой моралью, и [стр. 60] которым другие коринфские колонии охотно подчинялись. [106] Эпидамн был не керкирской, а коринфской колонией, и керкиряне, совершив несправедливость, осадив его, предложили арбитраж, не желая при этом выводить свои войска на время разбирательства. Теперь же они нагло просят Афины стать соучастниками в этой несправедливости. Положение тридцатилетнего перемирия, казалось бы, действительно позволяло Афинам принять их в союзники, но оно не предназначалось для разрешения принимать города, уже связанные колониальной зависимостью с другими, – тем более города, вовлечённые в активный и неразрешённый конфликт, где поддержка одной стороны неизбежно означала объявление войны другой. Если у кого и было право призывать афинян к помощи в данном случае, то у Коринфа оно было больше, чем у Керкиры: ведь последняя никогда не имела с афинянами никаких дел, тогда как Коринф не только оставался в дружественных отношениях с ними благодаря тридцатилетнему перемирию, но и оказал им существенную услугу, отговорив пелопоннесских союзников от помощи восставшему Самосу. Этим Коринфяне поддержали принцип греческого международного права, согласно которому каждый союз вправе наказывать своих мятежных членов. Теперь же они призывали Афины уважать этот принцип, не вмешиваясь в отношения между Коринфом и его колониальными союзниками, [107] тем более что нарушение его могло бы болезненно отразиться на самих Афинах с их многочисленными зависимыми городами. Что касается страха перед надвигающейся войной [стр. 61] между Пелопоннесским союзом и Афинами, то такая возможность пока оставалась неопределённой – и, возможно, никогда бы не реализовалась, если бы Афины поступили справедливо и согласились умиротворить Коринф в этот критический момент. Но она неизбежно реализовалась бы, если бы Афины отказались от такого примирения, и опасности, навлечённые этим на Афины, были бы куда серьёзнее, чем могла бы компенсировать обещанная военно-морская помощь Керкиры. [108]

Таково было содержание аргументов, приведённых противоборствующими послами перед афинским народным собранием в ходе этого судьбоносного обсуждения. Дебаты продолжались два дня, и собрание было перенесено на следующий день – столь многочисленными были ораторы и, вероятно, столь же разнообразными их мнения. К сожалению, Фукидид не приводит ни одной из этих афинских речей – даже речи Перикла, который определил окончательный исход. Эпидамн с его спорным вопросом о метрополии занимал афинское собрание мало, но керкирский флот действительно был огромным аргументом, поскольку вопрос стоял о том, окажется ли он на их стороне или против них – аргументом, который ничто не могло перевесить, кроме угрозы Пелопоннесской войны.

«Давайте избежим этой последней беды (таково было мнение многих), даже ценой того, что Керкира будет завоёвана, а все её корабли и моряки окажутся на службе у Пелопоннесского союза».

«Вы не избежите её даже такой высокой ценой (отвечали другие): причины войны уже действуют – и она неизбежно начнётся, что бы вы ни решили насчёт Керкиры. Воспользуйтесь же нынешней возможностью, чтобы потом не оказаться вынужденными вести войну в куда менее выгодных условиях».

Из этих двух точек зрения первая поначалу явно преобладала в собрании, [109] но постепенно афиняне склонились ко второй, которая соответствовала твёрдому убеждению Перикла. Тем не менее было решено избрать некий средний путь: спасти Керкиру и при этом, если возможно, избежать нарушения действующего перемирия и последующей Пелопоннесской войны.

Полностью принять керкирян в союзники, как они просили, означало бы для афинян необходимость присоединиться к ним в нападении на Коринф, если того потребуют, – что стало бы явным нарушением перемирия. Поэтому было заключено лишь оборонительное соглашение, обязывающее защищать Керкиру и её владения в случае нападения. Для поддержки этого решения был снаряжён лишь небольшой отряд из десяти триер под командованием Лакедемония, сына Кимона.

Незначительность этого отряда должна была убедить коринфян, что против их города не замышляется агрессии, но при этом спасти Керкиру от разгрома и, по сути, поддержать войну, ослабляя военно-морские силы обеих сторон, [110] – что было наилучшим исходом, на который могли надеяться Афины. Лакедемонию и его двум коллегам было строго приказано не вступать в бой с коринфянами, если те не направятся к Керкире или её владениям с целью нападения. Но в таком случае им надлежало действовать со всей решимостью в обороне.

Великий коринфский флот из ста пятидесяти кораблей вскоре отплыл из залива и достиг гавани на побережье Эпира у мыса Хеймерий, почти напротив южной оконечности Керкиры. Там они создали военно-морскую базу и лагерь, призвав на помощь значительные силы из дружественных эпирских племён, живших по соседству. Керкирский флот из ста десяти кораблей под командованием Мекиада и двух других стратегов, а также десять афинских кораблей заняли позицию у одного из близлежащих островов, называемого Сибота, в то время как сухопутные войска и тысяча закинфских гоплитов расположились на керкирском мысе Левкимма.

Обе стороны готовились к битве. Коринфяне, взяв на борт трёхдневный запас провизии, ночью отплыли от Хеймерия и на рассвете встретили керкирский флот, двигавшийся им навстречу. Керкиряне выстроились в три эскадры, по одной под командованием каждого из трёх стратегов, причём десять афинских кораблей находились на крайнем правом фланге. Против них выстроились лучшие коринфские корабли, занявшие левый фланг их общего флота. Рядом с ними разместились различные союзники, а мегарцы и амбракиоты – на крайнем правом фланге.

Никогда ещё два столь многочисленных греческих флота не сходились в битве, но тактика и манёвры не соответствовали их численности. Палубы были переполнены гоплитами и лучниками, в то время как гребцы (по крайней мере, на керкирской стороне) в основном состояли из рабов. Корабли с обеих сторон шли вперёд, чтобы столкнуться нос к носу, сцеплялись друг с другом, и тогда начиналась ожесточённая рукопашная схватка между воинами на борту, словно на суше – или, скорее, как при абордаже. Всё это соответствовало старой системе греческого морского боя, без тех усовершенствований, которые были внедрены в афинский флот за последнее поколение.

В афинской тактике морского боя корабль, гребцы и кормчий имели гораздо большее значение, чем воины на палубе. Благодаря силе и точности гребли, быстрой и внезапной смене направления, обманным манёврам афинский капитан стремился направить острый таран своего судна не в нос вражеского корабля, а в его более слабые и уязвимые части – борт, вёсла или корму. Таким образом, корабль в руках экипажа становился настоящим оружием атаки, сначала выводя противника из строя и лишая его управления, и лишь затем воины на палубе начинали свою работу. [111]

Лакедемоний с десятью вооружёнными кораблями, хотя ему и было запрещено инструкциями участвовать в битве, оказывал посильную помощь, заняв позицию на краю линии и делая вид, будто готов атаковать. [стр. 64] Тем временем его моряки могли спокойно наблюдать за тем, что они презирали как неумелое управление кораблями с обеих сторон.

После начала боя воцарился хаос: корабли смешались, вёсла были сломаны, управление потеряно, приказы не слышались и не выполнялись, и решающим фактором победы стала личная доблесть гоплитов и лучников на палубах.

На правом фланге коринфян левое крыло керкирян одержало победу: их двадцать кораблей отбросили амбракийских союзников Коринфа, не только преследуя их до берега, но и высадившись для разграбления лагеря. Однако их опрометчивость, из-за которой они надолго выбыли из битвы, обернулась огромным ущербом, тем более что их общая численность была меньше. Их правое крыло, противостоявшее лучшим коринфским кораблям, после ожесточённого боя было полностью разбито. Многие корабли были выведены из строя, остальные отступали как могли – отступление, которое мог бы прикрыть победоносный фланг, будь в флоте дисциплина, но теперь лишь частично поддерживалось десятью афинскими кораблями под командованием Лакедемония.

Хотя афиняне поначалу следовали инструкциям и воздерживались от прямого удара, но когда битва стала сомнительной, а затем коринфяне стали теснить победу, они уже не могли держаться в стороне и атаковали преследователей всерьёз, спасая разбитых керкирян.

Как только керкиряне были отброшены к своему острову, победившие коринфяне вернулись на место сражения, усеянное повреждёнными и тонущими кораблями – своими и вражескими, а также моряками, солдатами и ранеными, беспомощно державшимися за обломки или пытавшимися держаться на воде, среди них было много их собственных граждан и союзников, особенно с разбитого правого фланга. Они проплывали мимо этих кораблей, не пытаясь их буксировать, а лишь забирая экипажи: некоторых брали в плен, но большинство убивали. Даже некоторые из своих союзников были убиты по ошибке, так как их было трудно отличить.

Затем они собрали тела своих погибших и перевезли их в Сиботу, ближайшую точку эпирского побережья, после чего снова собрали флот и вернулись, чтобы возобновить атаку против керкирян у их берегов.

Керкиряне собрали все оставшиеся на плаву корабли, включая небольшой резерв, оставшийся в гавани, чтобы предотвратить высадку на побережье. Афинские корабли, теперь строго следуя инструкциям, готовились активно участвовать в обороне.

Уже наступил вечер, но коринфский флот, хотя и начал петь боевой пеан для атаки, внезапно стал давать задний ход вместо продвижения вперёд. Вскоре они развернулись и направились прямо к эпирскому берегу. Керкиряне не сразу поняли причину этого внезапного отступления, пока не объявили, что приближается неожиданное подкрепление – двадцать свежих афинских кораблей под командованием Главкона и Андокида, которых коринфяне заметили первыми и даже решили, что это авангард более крупного флота.

Уже стемнело, когда эти корабли достигли мыса Левкимма, пройдя через воды, усеянные обломками и телами. [112] Сначала керкиряне даже приняли их за врагов.

Это подкрепление было отправлено из Афин, вероятно, после получения более точных сведений о соотношении сил Коринфа и Керкиры, с пониманием, что первоначальных десяти кораблей окажется недостаточно для защиты – предположение, более чем подтвердившееся в реальности.

Хотя двадцать афинских кораблей и не были, как предполагали коринфяне, предвестниками более крупного флота, их оказалось достаточно, чтобы полностью изменить положение дел. В предыдущем сражении коркиряне потеряли семьдесят кораблей потопленными или поврежденными, тогда как коринфяне – лишь тридцать, так что численное превосходство оставалось на стороне последних. Однако они были обременены заботой о тысяче пленных, из которых восемьсот были рабами, захваченными в плен, – что было нелегко разместить или охранять в тесных помещениях античной триремы. Даже без этого затруднения коринфяне не были настроены рисковать вторым сражением против тридцати афинских кораблей в дополнение к оставшимся коркирским. И когда их враги [стр. 66] переплыли к эпирскому побережью, чтобы предложить им бой, они не только отказались, но думали лишь о немедленном отступлении – с серьезным опасением, что афиняне теперь перейдут в наступление, считая все дружественные отношения между Афинами и Коринфом практически разорванными после событий предыдущего дня.

Выстроив свой флот в линию недалеко от берега, они проверили намерения афинских командиров, отправив вперед небольшую лодку с несколькими людьми, чтобы обратиться к ним с таким упреком. Эти люди не несли жезла глашатая (можно сказать, у них не было флага перемирия) и потому оставались совершенно беззащитными перед врагом.

«Вы поступаете несправедливо, афиняне (воскликнули они), начиная войну и нарушая перемирие, ибо вы беретесь за оружие, чтобы помешать нам наказывать наших врагов. Если вы действительно намерены воспрепятствовать нам плыть против Коркиры или куда-либо еще по нашему выбору, нарушая перемирие, возьмите сначала нас, обращающихся к вам, и поступите с нами как с врагами».

Виной коркирян было то, что эта последняя идея не была немедленно реализована: те из них, кто находился достаточно близко, чтобы услышать, побуждали афинян яростными криками убить людей в лодке. Но афиняне, далекие от того, чтобы прислушаться к такому призыву, отпустили их с ответом:

«Мы не начинаем войну и не нарушаем перемирие, пелопоннесцы. Мы пришли лишь для того, чтобы помочь этим коркирянам, нашим союзникам. Если вы желаете плыть куда-либо еще, мы не препятствуем. Но если вы собираетесь плыть против Коркиры или любой из ее владений, мы приложим все усилия, чтобы помешать вам».

И ответ, и обращение с людьми в лодке убедили коринфян, что их отступление не встретит сопротивления, и они начали его, как только смогли подготовиться, однако задержались, чтобы воздвигнуть трофей в Сиботе на эпирском побережье в память о своей победе накануне.

На обратном пути они неожиданно захватили Анакторий у входа в Амбракийский залив, которым до сих пор совместно владели с коркирянами, и разместили там дополнительных коринфских поселенцев в качестве гарантии будущей верности. По возвращении в Коринф войско было распущено, а большинство пленных – восемьсот рабов – продано. Однако остальные, двести пятьдесят человек, были оставлены и пользовались особым милосердием. Многие из них принадлежали к первым и богатейшим семьям [стр. 67] острова, и коринфяне рассчитывали склонить их на свою сторону, чтобы сделать орудием для осуществления переворота на острове. Пагубные последствия их возвращения проявятся в одной из последующих глав.

Избавленные от всякой опасности, коркиряне собрали тела погибших и обломки кораблей, выброшенные за ночь на их остров, и даже нашли достаточно поводов, чтобы воздвигнуть трофей, главным образом благодаря частичному успеху на левом фланге. В действительности они были спасены от гибели лишь неожиданным прибытием последних афинских кораблей. Но конечный результат был для них триумфальным, тогда как для коринфян – катастрофическим и унизительным: понеся огромные затраты и задействовав всех своих добровольных союзников, они лишь оставили врага сильнее, чем он был прежде.

С этого времени они стали считать Тридцатилетнее перемирие нарушенным и питать к Афинам непримиримую и неприкрытую ненависть, так что афиняне ничего не выиграли от умеренности своих адмиралов, пощадивших коринфский флот у берегов Эпира. Вскоре коринфянам представился случай нанести удар своему врагу через одну из его обширных зависимых территорий.

На перешейке того меньшего полуострова, который называется Пелленой и образует самую западную из трех оконечностей большего полуострова, именуемого Халкидикой, между Термейским и Стримонским заливами, был расположен дорический город Потидея – один из союзников Афин, плативших им дань, но первоначально колонизированный Коринфом и сохранявший определенную метрополитанскую верность последнему: настолько, что ежегодно туда отправлялись некоторые коринфяне в качестве магистратов под названием эпедемиургов. На различных участках соседнего побережья также находилось несколько небольших городов, принадлежавших халкидянам и боттиеям, аналогично включенных в список афинских данников. Соседняя внутренняя территория, Мигдония и Халкидика [113], находилась под властью македонского царя Пердикки, сына того Александра, который [стр. 68] пятьдесят лет назад участвовал в походе Ксеркса. Эти два правителя, по-видимому, постепенно расширяли свои владения после крушения персидской власти во Фракии благодаря усилиям Афин, пока в конце концов не овладели всей территорией между реками Аксий и Стримон.

К этому времени Пердикка уже некоторое время был другом и союзником Афин; но существовали и другие македонские правители – его брат Филипп и Дерда, владевшие независимыми княжествами в верхней стране [114], по-видимому, в верховьях Аксия, близ пэонийских племен, с которыми он находился в состоянии вражды. Поскольку эти князья были приняты в качестве союзников Афин, Пердикка с того момента стал их активным врагом, и именно его интриги положили начало всем трудностям Афин на том побережье.

Афинская империя была гораздо менее прочной и надежной в отношении приморских городов на материке, чем в отношении островов [115]: первые всегда в большей или меньшей степени зависели от любого могущественного соседа по суше, иногда даже больше, чем от владычицы морей; и мы увидим, что сами Афины усердно старались заручиться расположением Ситалка и других сильных фракийских властителей как помощью для своего господства над приморскими городами [116].

Пердикка немедленно начал подстрекать и помогать халкидянам и боттиеям отложиться от Афин, а яростная вражда коринфян к последним, разожженная недавними событиями на Керкире, позволила ему распространить те же замыслы и на Потидею. Он не только отправил послов в Коринф, чтобы [стр. 69] согласовать меры для провоцирования восстания Потидеи, но и в Спарту, подстрекая Пелопоннесский союз к всеобщему объявлению войны Афинам [117]. Кроме того, он убедил многих халкидских жителей покинуть свои разрозненные небольшие города на побережье и переселиться совместно в Олинф, находившийся в нескольких стадиях от моря. Таким образом, этот город, как и халкидское влияние, значительно укрепился, а Пердикка дополнительно выделил земли близ озера Болба для временного содержания собравшегося населения.

Афиняне не оставались в неведении ни о его враждебных приготовлениях, ни об опасностях, грозивших им со стороны Коринфа после морского сражения у Керкиры; сразу после этого они отправили войска, чтобы принять меры против восстания Потидеи: потребовали от жителей снести стену со стороны Пеллены, оставив город открытым со стороны полуострова (или, можно сказать, моря) и укрепленным только со стороны материка, а также выдать заложников и отказаться от ежегодных магистратов, присылаемых из Коринфа. Афинский флот из тридцати триер и тысячи гоплитов под командованием Архестрата и десяти других стратегов, отправленный действовать против Пердикки в Термейском заливе, одновременно получил приказ обеспечить выполнение этих требований в Потидее и подавить любые настроения к мятежу среди соседних халкидян.

Получив эти требования, потидейцы немедленно отправили послов как в Афины – чтобы выиграть время и уклониться от исполнения, – так и в Спарту совместно с Коринфом, чтобы добиться вторжения лакедемонян в Аттику в случае афинской атаки на Потидею. От спартанских властей они получили четкое утвердительное обещание, несмотря на продолжавшееся тридцатилетнее перемирие; в Афинах их миссия не увенчалась успехом, и они открыто восстали (по-видимому, в середине лета 432 г. до н.э.), как раз когда отплыл флот Архестрата. Халкидяне и боттиеи восстали одновременно, по прямому наущению Коринфа, сопровождавшемуся торжественными клятвами и обещаниями помощи [118].

Архестрат со своим флотом, достигнув Термейского залива, обнаружил, что все они объявили себя врагами, но был вынужден ограничиться атакой на Пердикку в Македонии, не имея достаточных сил для разделения армии. Поэтому он осадил Терму, действуя совместно с македонскими войсками из верхней страны под командованием Филиппа и братьев Дерды; взяв этот город, он затем осадил Пидну. Но, вероятно, было бы разумнее сразу направить все силы на блокаду Потидеи: за те шесть недель, что он потратил на операции против Термы, коринфяне перебросили в Потидею подкрепление – тысячу шестьсот гоплитов и четыреста легковооруженных, частично своих граждан, частично пелопоннесских наемников, – под командованием Аристея, сына Адейманта, человека столь выдающейся популярности как в Коринфе, так и в Потидее, что большинство солдат вызвались идти за него лично. Таким образом, Потидея была приведена в состояние полной обороны вскоре после того, как весть о ее восстании достигла Афин, и задолго до того, как могла прибыть вторая армия для ее атаки.

Однако вторая армия была быстро отправлена – сорок триер и две тысячи афинских гоплитов под командованием Каллия, сына Каллиада [119], и четырех других стратегов, – которые, достигнув Термейского залива, соединились с первым отрядом у осады Пидны. После безуспешной осады они были вынуждены заключить с Пердиккой перемирие на наилучших возможных условиях, чтобы немедленно начать операции против Аристея и Потидеи. Затем они покинули Македонию, сначала переправившись морем из Пидны на восточное побережье Термейского залива, затем безуспешно атаковав город Бероя, после чего двинулись по суше вдоль восточного берега залива в направлении Потидеи. На третий день неторопливого марша они достигли порта под названием Гигон, близ которого разбили лагерь. [стр. 71] Несмотря на договор, заключенный при Пидне, Пердикка, чью вероломную натуру мы еще не раз [с. 72] будем отмечать, снова перешел на сторону халкидян и послал им на помощь двести всадников под командованием [с. 73] Иолая. Аристей разместил своих коринфян и потидейцев на перешейке близ Потидеи, организовав рынок за стенами, чтобы они не разбредались в поисках провизии. Его позиция находилась со стороны Олинфа – расположенного примерно в семи милях, но видимого благодаря возвышенному и заметному положению. Здесь он ожидал приближения афинян, рассчитывая, что халкидяне из Олинфа по условленному сигналу атакуют их с тыла, когда те нападут на него.

Однако Каллий был достаточно силен, чтобы оставить в резерве македонскую конницу и других союзников для прикрытия от Олинфа, в то время как с афинянами и основными силами он двинулся к перешейку и занял позицию напротив Аристея. В последовавшем сражении Аристей и отборный отряд коринфян, находившийся при нем, одержали полный успех, разбив противостоявшие им войска и преследуя их на значительном расстоянии. Но остальные потидейцы и пелопоннесцы были разгромлены афинянами и отброшены за стены.

Возвращаясь после преследования, Аристей обнаружил победоносных афинян между собой и Потидеей и оказался перед выбором: либо пробиваться через них в город, либо отступать к Олинфу. Он выбрал первое как наименьшее из двух зол и прорвался через фланг афинян, [с. 74] зайдя в море, чтобы обойти край потидейской стены, которая пересекала весь перешеек, с молом, выступающим с каждой стороны в воду. Он осуществил эту дерзкую операцию и спас свой отряд, хотя и не без значительных трудностей и потерь.

Тем временем вспомогательные войска из Олинфа, хотя и начали движение, увидев условный сигнал, были сдержаны македонской конницей, так что потидейцы были разбиты, а сигнал отозван еще до того, как они смогли оказать действенную помощь. Конница с обеих сторон так и не вступила в бой. Потерпевшие поражение потидейцы и коринфяне, имея город прямо за спиной, потеряли всего триста человек, тогда как афиняне – сто пятьдесят, включая стратега Каллия. [121] Однако победа была весьма полной, и афиняне, воздвигнув трофей и выдав тела врагов для погребения, немедленно начали строить осадную стену через перешеек со стороны материка, чтобы отрезать Потидею от сообщения с Олинфом и халкидянами. Для завершения блокады требовалась вторая стена через перешеек, с другой стороны – в направлении Паллены. Но у них не хватало сил выделить для этого полностью отдельный отряд, пока некоторое время спустя к ним не присоединился Формион с шестнадцатью сотнями свежих гоплитов из Афин [p. 75].

Этот полководец, высадившись в Афитах на полуострове Паллена, медленно двинулся к Потидее, опустошая территорию, чтобы выманить горожан на битву. Однако вызов не был принят, и он без помех возвел блокирующую стену со стороны Паллены, так что город оказался полностью окружен, а гавань контролировалась афинским флотом. После завершения строительства стены для её охраны хватило части сил, что позволило Формиону перейти к наступательным действиям против халкидских и боттийских поселений.

Теперь захват Потидеи был лишь вопросом времени, и Аристей, чтобы продлить запас провизии, предложил гражданам дождаться попутного ветра, погрузиться на корабли и внезапно прорваться из гавани, рискуя ускользнуть от афинского флота, оставив лишь пятьсот защитников. Хотя он сам вызвался остаться среди них, ему не удалось убедить граждан на столь смелую операцию. Тогда он с небольшим отрядом совершил вылазку, чтобы попытаться получить помощь извне – особенно поддержку или отвлечение сил со стороны Пелопоннеса. Однако ему удалось лишь провести несколько незначительных военных операций среди халкидян [122], а также успешную засаду против жителей Сермилы, что не помогло деблокировать город. Тем не менее, Потидея была так хорошо снабжена, что держалась целых два года – период, насыщенный важными событиями в других местах.

Из этих двух конфликтов между Афинами и Коринфом – сначала косвенно на Керкире, затем открыто и явно у Потидеи – возникли важные движения в лакедемонском союзе, о которых пойдет речь в следующей главе.

Глава XLVIII.

ОТ БЛОКАДЫ ПОТИДЕИ ДО КОНЦА ПЕРВОГО ГОДА ПЕЛОПОННЕССКОЙ

ВОЙН

Ы.

Еще до недавних столкновений у Керкиры и Потидеи для вдумчивых греков было очевидно, что соблюдение Тридцатилетнего мира находится под большим вопросом и что смесь ненависти, страха и восхищения, которую Афины внушали всей Греции, подтолкнет Спарту и Пелопоннесский союз использовать первый удобный случай, чтобы сокрушить афинскую мощь. То, что Спарта была именно так настроена, хорошо понимали среди союзников Афин, хотя соображения благоразумия и обычная медлительность в принятии решений могли откладывать момент реализации этих планов.

Таким образом, не только самосцы, когда подняли восстание, обратились за помощью к Пелопоннесскому союзу [p. 76], но, по-видимому, не получили ее главным образом из-за мирных интересов, которые в тот момент двигали коринфянами, – но и лесбосцы пытались начать переговоры со Спартой с той же целью, хотя власти – единственные, кому это предложение могло быть известно, поскольку оно оставалось в тайне и так и не было реализовано, – не поддержали их. [123]

Афинами в этот период управляли под влиянием Перикла, без стремления к расширению империи или ущемлению других, но с постоянным учетом вероятности войны и с заботой о том, чтобы город был готов к ней. Однако даже великолепные внутренние украшения, которые Афины тогда приобрели, вероятно, не остались без последствий, возбуждая зависть у других греков относительно их конечных целей.

Единственный известный инцидент, в котором Афины столкнулись с членом Пелопоннесского союза до конфликта вокруг Керкиры, был связан с декретом, принятым в отношении Мегары, – запрещавшим мегарцам под страхом смерти любую торговлю и общение как с Афинами, так и со всеми портами Афинской империи. Этот запрет был основан на утверждении, что мегарцы укрывали беглых афинских рабов и незаконно занимали и обрабатывали пограничные земли: частично – земли, принадлежавшие богиням Элевсина, частично – спорную территорию между двумя государствами, которая по взаимному согласию оставалась общим пастбищем без постоянных ограждений. [124]

Относительно последнего пункта [p. 77] афинский герольд Анфемокрит был отправлен в Мегару с протестом, но с ним обошлись так грубо, что его скорую смерть впоследствии приписали мегарцам как преступление. [125] Можно предположить, что после восстания Мегары четырнадцать лет назад, нанесшего Афинам непоправимый ущерб, отношения между двумя городами оставались крайне враждебными, проявляясь в разных формах, но недавние события настолько обострили их, что Афины решили отомстить. [126]

Запрет на вход в Афины и все порты их империи, включавшие почти все острова и гавани Эгейского моря, был настолько губителен для мегарцев, что они громко жаловались на это в Спарте, называя это нарушением Тридцатилетнего мира, хотя Афины, несомненно, имели законное право на такие меры – и они были даже менее суровыми, чем систематическое изгнание иностранцев в Спарте, с которым Перикл их сравнил.

Эти жалобы получили больший отклик после войны за Керкиру и блокады Потидеи афинянами. Чувства коринфян к Афинам теперь стали крайне враждебными: их двигала не только обида за прошлое, но и стремление оказать на Афины такое сильное давление, чтобы спасти Потидею и ее гарнизон от захвата.

Поэтому они немедленно начали подогревать антиафинские настроения в Спарте, убеждая спартанцев созвать всех союзников, имевших претензии к Афинам. В Спарте появились не только мегарцы, но и несколько других членов союза с обвинениями, в то время как эгинеты, чье островное положение делало их появление опасным, громко заявляли о себе через других, жалуясь, что Афины лишили их автономии, гарантированной мирным договором. [127]

Согласно лакедемонской практике, сначала сами спартанцы, отдельно от союзников, должны были решить, имеется ли достаточное основание считать, что Афины нанесли ущерб им самим или Пелопоннесу – либо нарушив тридцатилетнее перемирие, либо иным образом. Если решение Спарты было отрицательным, вопрос даже не выносился на голосование союзников; но если положительным, тогда союзники созывались, чтобы также высказать своё мнение: и если большинство голосов совпадало с предварительным решением Спарты, весь союз обязывался следовать избранной политике – если же большинство было против, Спарта оставалась одна или только с теми союзниками, которые её поддерживали. Каждый город-союзник, большой или малый, обладал равным правом голоса. Таким образом, Спарта сама не голосовала как член союза, а отдельно и индивидуально как лидер – и единственный вопрос, который выносился на обсуждение союзников, заключался в том, поддержат ли они её предварительное решение или нет. Именно такой порядок действий был соблюдён и на этот раз: коринфяне вместе с другими союзниками, чувствовавшими себя ущемлёнными или встревоженными действиями Афин, предстали перед народным собранием спартанских граждан, готовые доказать, что афиняне нарушили перемирие и продолжают наносить ущерб Пелопоннесу. [128] Даже в олигархической Спарте такой вопрос мог быть решён только общим собранием граждан, соответствующих требованиям по возрасту, регулярным взносам на общественные сисситии и подчинению спартанской дисциплине. Перед собранием, сформированным таким образом, выступили послы различных союзных городов, каждый излагая свои претензии к Афинам. Коринфяне предпочли выступить последними, после того как собрание было уже разогрето речами предыдущих ораторов.

Об этом важном собрании, от которого зависела будущая судьба Греции, Фукидид сохранил необычайно подробный отчёт. Во-первых, речь, произнесённую коринфскими послами. Затем речь афинских послов, которые в это время оказались в Спарте по другим делам и, [стр. 80] присутствуя на собрании, услышали выступления как коринфян, так и других жалобщиков, получили разрешение от магистратов выступить в свою очередь. В-третьих, обращение спартанского царя Архидама о политике, которую следует принять Спарте. Наконец, краткая, но весьма характерная речь эфора Сфенелая при постановке вопроса на голосование. Эти речи, сочинённые самим Фукидидом, в целом отражают взгляды тех, кому они приписаны: ни одна из них не является прямым ответом на предыдущую, но каждая представляет ситуацию под разным углом.

Коринфяне хорошо знали, что аудитория, к которой они обращались, была уже подготовлена в их пользу – ведь лакедемонские власти ещё до восстания Потидеи дали им и потидейцам обещание вторгнуться в Аттику. Настолько сильно изменилось настроение спартанцев с тех пор, как они отказали в помощи гораздо более мощному Лесбосу, когда тот задумал восстание – перемена, вызванная изменившимися интересами и настроениями Коринфа. Коринфяне также не могли не знать, что их конкретные претензии к Афинам в плане нарушения перемирия или нанесения ущерба были и немногочисленны, и слабы. Ни в споре о Потидее, ни о Керкире Афины не нарушили перемирия и не нанесли ущерба Пелопоннесскому союзу. В обоих случаях они столкнулись с Коринфом, действующим в одиночку, вне союза: они имели право, согласно перемирию и общепринятым нормам международного права, оказать керкирянам оборонительную помощь по их просьбе – они также имели право, согласно принципам, ранее выдвинутым самими коринфянами во время восстания Самоса, предотвратить восстание потидейцев. Они не совершили ничего, что можно было бы назвать агрессией: более того, в случае и с Потидеей, и с Керкирой агрессия явно исходила от коринфян, и Пелопоннесский союз мог быть вовлечён лишь постольку, поскольку считал себя обязанным поддерживать отдельные споры Коринфа, справедливые или нет. Всё это хорошо знали коринфские послы, и потому в своей речи [стр. 81] в Спарте они лишь слегка и в общих чертах касаются конкретных или недавних обид. Даже то, что они говорят, полностью оправдывает действия Афин в керкирском деле, поскольку они без колебаний признают намерение завладеть мощным керкирским флотом для нужд Пелопоннесского союза: что же касается Потидеи, то, если бы мы располагали только речью коринфского посла без дополнительных сведений, мы могли бы подумать, что это независимое государство, не связанное постоянными узами с Афинами – мы бы решили, что осада Потидеи афинянами была ничем не спровоцированной агрессией против автономного союзника Коринфа, [129] – нам и в голову не пришло бы, что Коринф сознательно подстрекал и поддерживал восстание как халкидян, так и потидейцев против Афин. Можно было бы утверждать, что он имел на это право в силу своих неопределённых метрополитических отношений с Потидеей: но во всяком случае, этот инцидент не давал никакого приличного предлога обвинять афинян ни в нанесении ущерба Коринфу, [130] ни в несправедливой агрессии против Пелопоннесского союза. Задерживаться на отдельных обвинениях в несправедливости не соответствовало бы цели коринфского посла; ведь против таких случаев тридцатилетнее перемирие прямо предусматривало обращение к дружественному арбитражу – к чему он, однако, ни разу не призывает. Он знал, что между Коринфом и Афинами война уже началась у Потидеи; и его задача на протяжении почти всей этой весьма выразительной речи – показать, что Пелопоннесский союз, и особенно Спарта, обязан немедленно вступить в неё, столько же из благоразумия, сколько из долга.

Он использует самые яркие выражения, чтобы изобразить честолюбие, неутомимую деятельность, личные усилия как за границей, так и дома, быстрые решения, несгибаемые надежды, не ослабляемые даже неудачами, – Афин, в противоположность осторожной, домоседской, ленивой, щепетильно рутинной Спарте. Он упрекает [стр. 82] спартанцев в их медлительности и робости, в том, что они не подавили рост Афин, пока те не достигли такой угрожающей высоты, – особенно в том, что позволили им укрепить свой город после отступления Ксеркса, а затем построить Длинные стены, соединившие город с морем. [131] Спартанцы, замечает он, единственные среди всех греков прославились системой подавления врага не действием, а промедлением, – не останавливая его рост, а сокрушая лишь тогда, когда его сила удвоилась. Ложно они снискали репутацию надёжных, тогда как на деле были просто медлительны: [132] и в сопротивлении Ксерксу, и в сопротивлении Афинам они всегда опаздывали, подводя и обрекая своих союзников на гибель, – тогда как оба эти врага не добились полного успеха лишь из-за собственных ошибок.

Слегка извинившись за резкость этих упрёков – которые, впрочем, теперь, когда спартанцы уже склонялись к немедленной войне, были уместны и даже приятны, – коринфский оратор оправдывает необходимость откровенности чрезвычайной опасностью момента и грозным характером врага, который им угрожает.

«Вы не задумываетесь (говорит он), насколько афиняне отличаются от вас. Они по природе новаторы; быстры и в замыслах, и в исполнении решённого; вы же быстры лишь в сохранении того, что имеете, не решаясь ни на что большее и делая даже меньше, чем требует крайняя необходимость. [133] Они дерзают сверх своих возможностей, идут на риск вопреки собственному расчёту и сохраняют надежду даже в безвыходных обстоятельствах; ваша же [стр. 83] особенность в том, что ваши действия не дотягивают до ваших возможностей – вы не верите даже тому, что гарантирует ваш разум, – а в трудностях отчаиваетесь найти выход. Они никогда не медлят – вы вечно отстаёте; они любят действовать за границей – вы не можете сдвинуться с места: ибо они всегда верят, что их действия принесут новую прибыль, тогда как вы боитесь, что новые начинания поставят под угрозу уже имеющееся. В случае успеха они продвигаются дальше всех; в случае поражения отступают меньше всех. Более того, они трудятся телом для своего города, будто это тела других, – тогда как их ум целиком принадлежит им самим, чтобы напряжённо служить ему. [134] Если их планы завоеваний не удаются, они чувствуют себя обворованными; но даже достигнутые приобретения кажутся им ничтожными по сравнению с тем, что ещё предстоит завоевать. Если они терпят неудачу в одном начинании, новые надежды возникают в другом месте, чтобы восполнить потерю: ведь у них одних обладание и надежда на желаемое почти одновременны, благодаря привычке быстро исполнять всё, что они однажды решили. И так они трудятся всю свою жизнь в тяготах и опасностях, пренебрегая текущими радостями в непрестанной жажде приумножения, – не зная иного праздника, кроме исполнения долга, – и считая бездеятельный покой худшим состоянием, чем утомительное занятие. Сказать правду в двух словах: такова их врождённая натура, что они не останутся в покое сами и не дадут покоя другим. [135]

Такой город противостоит вам, лакедемоняне, – а вы всё медлите… Ваши постоянные сомнения и бездействие едва ли были бы безопасны, даже если бы вы имели соседей, подобных себе по характеру; но в отношениях с Афинами ваша система устарела. В политике, как и в искусстве, современные усовершенствования неизбежно побеждают; и хотя неизменные законы лучше, если город не призван к действию, – но множество активных задач требует множества новых решений. [136] Именно благодаря этим многочисленным испытаниям средства Афин развились так сильно, в сравнении с вашими».

Коринфяне заключили свою речь словами, что если после стольких предупреждений, теперь повторённых в последний раз, Спарта всё ещё откажется защищать своих союзников от Афин, – если она замедлит выполнить своё обещание потидейцам о немедленном вторжении в Аттику, – то они, коринфяне, немедленно будут искать спасения в новом союзе и считают себя полностью вправе так поступить. Они призвали Спарту внимательно обдумать ситуацию и вести Пелопоннес вперёд с непоколебимым достоинством, как оно было передано ей предшественниками. [137]

Такова была впечатляющая картина Афин и их граждан, представленная их злейшим врагом перед народным собранием в Спарте. Она должна была воздействовать на собрание не указанием на отдельные недавние проступки, а общей системой беспринципной и бесконечной агрессии, в которой обвинялись Афины в прошлом, – а также уверенностью в том, что та же система, если не остановить её решительными мерами, будет продолжена в будущем, к полной гибели Пелопоннеса. И именно к этому пункту обратился в ответ афинский посол, находившийся в Спарте по другому вопросу и присутствовавший на собрании, после того как испросил и получил слово у властей. Афинская империя существовала уже так долго, что младшие из присутствующих не помнили обстоятельств её становления: и то, что для них было информацией, для старших служило напоминанием. [138] [стр. 85]

Он начал с того, что отверг всякое намерение защищать свой город от обвинений в конкретных преступлениях или нарушении действующего перемирия: это не входило в его задачу, да и Спарту он не считал компетентным судьёй в спорах между Афинами и Коринфом. Однако он счёл своим долгом оправдать Афины от приписываемого им общего характера несправедливости и агрессии, а также предостеречь спартанцев от политики, к которой они явно склонялись. Затем он перешёл к доказательствам, что Афинская империя была заслужена честно и по праву, – что её добровольно уступили, даже навязали Афинам, – и что они не могут от неё отказаться, не поставив под угрозу собственное существование и безопасность. Далеко не считая, что обстоятельства её приобретения требуют извинений, он с гордостью ссылался на них как на свидетельство подлинного эллинского патриотизма города, который спартанский конгресс теперь готов был низвести до уровня врага. [139]

Затем он подробно остановился на событиях, связанных с персидским вторжением, подчеркнув выдающуюся решительность и стойкость Афин, несмотря на неблагородное пренебрежение со стороны Спарты и других греков, – преобладание их флота в общем войске, – гений их стратега Фемистокла, которого хвалила даже сама Спарта, – и право Афин считаться в тот памятный момент главным спасителем Греции. Одного этого было достаточно, чтобы избавить их империю от порицания, но это было не всё, – ведь эту империю им настойчиво предложили союзники в то время, когда Спарта показала себя неспособной и нежелающей продолжать войну против Персии. [140]

Благодаря неизбежному применению силы, связанному с их руководящей ролью, и [стр. 86] подавлению мятежей различных союзников, Афины постепенно стали непопулярны, а Спарта превратилась из друга во врага. Ослабить хватку над союзниками значило бы сделать их союзниками Спарты против себя; и потому к мотивам амбиций и доходов добавился страх, побуждавший Афины удерживать империю силой. На их месте ни одна греческая держава не поступила бы иначе – и уж точно ни одна, включая Спарту, не проявила бы столько справедливости и умеренности, оставив своим подданным так мало поводов для жалоб. Под властью Персии они страдали сильнее; под властью Спарты страдали бы ещё больше, ведь та держала своих союзников под гнётом олигархических клик в каждом городе; а если они ненавидели Афины, то лишь потому, что подчинённые всегда ненавидят текущую власть, какой бы она ни была. [141]

Оправдав как происхождение, так и функционирование Афинской империи, посол завершил речь предостережением Спарте – спокойно всё обдумать, не поддаваясь чужим страстям и нападкам, прежде чем сделать шаг, от которого не будет отступления и который отдаст будущее на волю непредсказуемых случайностей. Он призвал её не нарушать взаимно скреплённое перемирие, а урегулировать все разногласия, как готовы были Афины, путём дружественного арбитража, предусмотренного этим перемирием. Если же Спарта начнёт войну, афиняне последуют её примеру и дадут отпор, призывая в свидетели тех богов, под чьей сенью были даны клятвы. [142]

Факты, изложенные в предыдущих главах, показали, что рассказ афинского посла в Спарте о происхождении и характере империи, которой управлял его город, хотя, несомненно, являлся рассказом пристрастного сторонника, по сути был верным и справедливым; афинские послы еще не научились брать тот тон, который они взяли на шестнадцатом и семнадцатом году [p. 87] предстоящей войны – на Мелосе и в Камарине. В любое время до керкирских событий доводы, на которых настаивал афинянин, вероятно, были бы выслушаны в Спарте со вниманием. Но теперь спартанцы уже приняли решение. Очистив собрание от всех «чужестранцев» и даже союзников, они приступили к обсуждению и решению вопроса среди себя. Большинство ораторов придерживались одной позиции [143] – они расписывали уже причиненные Афинами обиды и настаивали на необходимости немедленной войны. Однако против такого исхода прозвучал один, и притом властный, голос: древний и уважаемый царь Архидам выступил против.

Речь Архидама – это речь рассудительного спартанца, который, отбросив как ненависть к Афинам, так и слепую приверженность союзникам, рассматривает вопрос исключительно с точки зрения интересов и чести Спарты – не забывая, впрочем, ни о ее имперской роли, ни о ее самобытности. Предыдущие местные ораторы, негодуя против Афин, вероятно, апеллировали к спартанской гордости, представляя дело как невыносимый позор, что почти все сухопутные силы дорийского Пелопоннеса позволили запугать себя одному-единственному ионийскому городу и медлят начать войну, которая, скорее всего, завершится одним вторжением в Аттику. Подобно тому как коринфяне пытались подстегнуть спартанцев своевременными насмешками и упреками, последующие ораторы преследовали те же цели, восхваляя известную доблесть и дисциплину города. Архидам взялся ответить на все эти доводы. Обращаясь к опыту старших современников, окружавших его, он внушал собранию мысль о серьезной ответственности, неопределенности, трудностях и опасностях войны, в которую они бросаются без подготовки [144]. Он напомнил им о богатстве, населении, превосходящем население любого другого греческого города, о морских силах, коннице, гоплитах, обширных заморских владениях Афин – а затем спросил, какими средствами они собираются их сокрушить? [145] Кораблей у них [p. 88] мало; обученных моряков – еще меньше; богатства – почти нет. Они, конечно, могут вторгнуться в Аттику и опустошить ее, пользуясь превосходством в численности и сухопутных силах; но у афинян есть заморские владения, которые позволят им обойтись без продукции Аттики, тогда как их мощный флот ответит такими же опустошениями Пелопоннесу. Предполагать, что одно-два разорительных вторжения в Аттику положат конец войне, было бы роковой ошибкой: такие действия лишь разозлят афинян, не ослабив их по-настоящему, и война может затянуться, быть может, на целое поколение [146]. Прежде чем решаться на войну, необходимо обеспечить более эффективные средства для ее ведения и умножить число союзников – не только среди греков, но и среди иностранцев; пока это будет происходить, следует отправить в Афины послов с требованием возмещения ущерба, понесенного союзниками. Если афиняне согласятся – а это весьма вероятно, когда они увидят идущие приготовления и угрозу опустошения тщательно возделанной земли Аттики, еще не реализованную, – тем лучше; если откажут, через два-три года войну можно будет начать с некоторыми надеждами на успех. Архидам напомнил своим согражданам, что союзники возложат на них ответственность за хороший или дурной исход нынешнего решения [147], и предостерег их в истинно консервативном спартанском духе держаться осторожной политики, всегда бывшей отличительной чертой государства, не обращая внимания ни на насмешки по поводу их медлительности, ни на похвалы их доблести.

«Мы, спартанцы, обязаны и своей храбростью, и благоразумием нашей прекрасной общественной дисциплине: она делает нас воинственными, потому что чувство стыда теснейшим образом связано с дисциплиной, как доблесть – с чувством стыда; она делает нас рассудительными, потому что наше воспитание удерживает нас от того, чтобы мнить себя выше собственных установлений, и держит [p. 89] нас в строгих рамках, чтобы мы не нарушали их [148]. И потому, не будучи слишком мудрыми в бесполезных искусствах, мы, спартанцы, не склонны принижать силу врага в красноречивых речах, а затем на деле проявлять несостоятельность; мы считаем, что возможности соседних государств примерно равны и что скрытые от нас шансы для обеих сторон слишком неопределенны, чтобы их можно было заранее разобрать в речах. Мы всегда готовимся к войне с врагом так, как если бы он действовал разумно; свою безопасность мы должны обеспечивать собственной предусмотрительностью, а не рассчитывать на его ошибки. В самом деле, нет большого превосходства одного человека над другим: сильнейший тот, кто закален в самых суровых испытаниях. Что до нас, давайте не откажемся от этой дисциплины, которую мы унаследовали от отцов и которую продолжаем соблюдать с великой пользой для себя; давайте не будем торопиться в один короткий час принять решение, от которого зависят столько жизней, столько имущества, столько городов и, кроме того, наша собственная репутация. Давайте возьмем время на размышление, поскольку наша [p. 90] сила вполне позволяет нам это. Пошлите послов в Афины по поводу Потидеи и других обид, в которых обвиняют наши союзники, – тем более что афиняне готовы дать нам удовлетворение; против того, кто предлагает удовлетворение, обычай запрещает действовать без предварительного обращения, как против объявленного обидчика. Но в то же время готовьтесь к войне; такой курс будет наилучшим и для вашей собственной мощи, и для устрашения ваших врагов» [149].

Речь Архидама не только сама по себе была полна здравого смысла и разумных доводов, но и произносилась с чисто спартанской точки зрения, сильно апеллируя к консервативным чувствам и даже предрассудкам спартанцев. Но, несмотря на всё это, а также на личное уважение к оратору, в тот момент волна противоположных настроений оказалась неодолимой. Сфенелаид – один из пяти эфоров, которому выпало поставить вопрос на голосование, – завершил дебаты. Его немногие слова сразу же раскрыли характер этого человека, настроение собрания и ту простоту речи (хотя и без мудрости суждений, на которую претендовал Архидам перед своими согражданами).

«Я не понимаю (сказал он) этих длинных речей афинян. Они много хвалили себя, но так и не опровергли обвинения в том, что они виновны в преступлениях против наших союзников и против Пелопоннеса. Если прежде они были доблестны в борьбе с персами, а теперь творят зло против нас, то заслуживают двойного наказания, ибо превратились из добрых в злодеев. [150] Но мы остались такими же, какими были тогда: мы не настолько глупы, чтобы сидеть сложа руки, пока наши союзники страдают, и не станем откладывать помощь, пока они не могут отложить свои страдания. [151] У других есть в изобилии богатства, корабли и кони, – но у нас есть верные союзники, которых мы не должны бросать на произвол афинян. И мы не станем доверять наше возмездие третейским судам и словам, когда обиды, нанесённые нам, не ограничиваются словами. Мы должны помочь им быстро и всей своей мощью. И пусть никто не говорит нам, что нам подобает совещаться, когда нам уже причиняют зло, – скорее тем, кто собирается его причинить, следует заранее хорошенько подумать. Итак, лакедемоняне, примите решение о войне, достойное Спарты: не позволяйте афинянам усилиться ещё больше, не предавайте союзников на гибель, но выступите с богами против обидчиков».

Этими немногими словами, так искусно направленными на опровержение благоразумных увещеваний Архидама, Сфенелаид поставил вопрос на голосование собрания. В Спарте решение обычно принималось не поднятием рук и не опусканием шаров в урну, а криками, подобными голосованию «за» или «против» в английской Палате общин, – председательствующий эфор объявлял, какая из сторон перекричала другую. На этот момент крики за войну явно преобладали, [152] но Сфенелаид сделал вид, что не может определить, какая сторона кричала громче, чтобы получить повод для более впечатляющего проявления настроений и создания видимости большего большинства – ведь часть меньшинства, вероятно, побоялась бы открыто высказать своё истинное мнение. Поэтому он приказал разделиться, подобно спикеру английской Палаты общин, когда его решение о перевесе «за» или «против» оспаривается:

– Те из вас, кто считает, что перемирие нарушено и афиняне поступают с нами несправедливо, пусть встанут с этой стороны; те, кто думает иначе, – с другой.

Собрание разделилось, и большинство, высказавшееся за войну, оказалось подавляющим.

Первым шагом лакедемонян после этого важного решения стало обращение к Дельфийскому оракулу с вопросом, будет ли война для них благоприятна. Ответ (Фукидид, кажется, не вполне уверен, что он был действительно дан [153]) гласил: если они приложат все усилия, то одержат победу, и бог поможет им, званые или незваные. Одновременно они созвали общий съезд своих союзников в Спарте, чтобы вынести своё решение на голосование всех.

Для коринфян, озабоченных спасением Потидеи, решение этого съезда было не менее важно, чем только что принятое спартанцами. Они разослали послов к каждому из союзников, умоляя их безоговорочно одобрить войну. Под влиянием этих увещеваний и общего настроения съезд собрался в явно воинственном духе. Большинство ораторов сыпали обвинениями против Афин и требовали немедленных действий, а коринфяне, как и прежде, выступили последними, завершив обсуждение речью, рассчитанной на единодушное голосование. Их предыдущая речь была направлена на то, чтобы пристыдить, разозлить и напугать лакедемонян – теперь эта цель была достигнута, и им предстояло убедить всех союзников в том, что отступление от готового к действиям лидера и бесчестно, и неразумно.

Это дело касалось всех – как приморских, так и континентальных государств, ведь все они в конце концов станут жертвами захватнической политики города-тирана. Все необходимые для войны усилия должны быть приложены охотно, ибо только война может привести к прочному и почётному миру. Были все основания надеяться, что победа будет достигнута быстро и война не затянется – настолько подавляющим было превосходство союза в численности, военном мастерстве и единодушии его членов. [154] Морское превосходство Афин держалось в основном на наёмных моряках, и союз, заняв средства из сокровищниц Дельф и Олимпии, скоро сможет переманить их лучших гребцов и сравняться с ними в оснащении флота. Они поднимут восстание среди афинских союзников и создадут укреплённый плацдарм для опустошения Аттики.

Для этого необходимо было создать общую казну, ведь Афины намного сильнее каждого из них по отдельности, и только сплочённость могла спасти их от порабощения – сама мысль об этом была невыносима для пелопоннесских свободных граждан, чьи отцы освободили Грецию от персов. Пусть же они не страшатся тягот и жертв в таком деле – их наследственная гордость заключалась в том, чтобы добиваться успеха упорным трудом. Дельфийский бог обещал им свою помощь, а вся Греция сочувствовала их делу – либо из страха перед афинским деспотизмом, либо в надежде на выгоду.

Они не первые нарушат перемирие, ведь афиняне уже сделали это, как явно подразумевало прорицание бога. Пусть же они немедля пошлют помощь потидейцам – дорийскому народу, осаждённому ионянами, – а также другим эллинам, порабощённым Афинами. С каждым днём необходимость действовать становилась всё острее, и чем дольше откладывать, тем болезненнее будет удар.

«Итак, убедитесь (заключил оратор), что этот город, провозгласивший себя тираном Эллады, угрожает всем нам – одним нынешним господством, другим будущим порабощением. Давайте нападём и сокрушим его, чтобы жить в безопасности самим и освободить тех эллинов, что ныне в рабстве». [155] Если на этом съезде и были произнесены речи против войны, они вряд ли могли увенчаться успехом в деле, в котором даже Архидам потерпел неудачу. После того как коринфянин [стр. 94] закончил, вопрос был поставлен перед депутатами каждого города, больших и малых, без разбора, и большинство высказалось за войну. [156] Это важное решение было принято около конца 432 г. до н. э. или в начале января 431 г. до н. э.: предварительное решение спартанцев, принятое отдельно, могло быть вынесено примерно двумя месяцами ранее, в октябре или ноябре 432 г. до н. э.

Рассматривая поведение двух великих греческих партий в этот судьбоносный момент с точки зрения существующих договоров и конкретных поводов для жалоб, становится ясно, что Афины были правы. Они не совершили ничего, что можно было бы справедливо назвать нарушением тридцатилетнего перемирия; а те их действия, которые объявлялись таковыми, они предлагали передать на дружественный арбитраж, как это и предусматривалось самим перемирием. Пелопоннесские союзники явно были зачинщиками конфликта; и если Спарта, обычно столь медлительная, теперь выступила в духе, столь решительно противоположном её обычному поведению, это следует отчасти объяснить её постоянным страхом и ревностью к Афинам, отчасти – давлением союзников, особенно коринфян. Фукидид, признавая эти два мотива главными определяющими факторами и указывая на предполагаемые нарушения перемирия лишь как на поводы или предлоги, по-видимому, считает, что страх и ненависть к Афинам сыграли в решении Спарты бо́льшую роль, чем настойчивость её союзников. [157]

Несомненно, необычайное усиление Афин в период, непосредственно последовавший за персидским вторжением, вполне могло вызвать тревогу и ревность на Пелопоннесе. Но если взять Афины в том состоянии, в котором они находились в 432 г. до н. э., стоит отметить, что они не сделали – и, насколько нам известно, даже не пытались сделать – ни одного нового приобретения за все четырнадцать лет, прошедших с момента заключения тридцатилетнего перемирия; [стр. 95] [158] более того, это перемирие ознаменовало собой период значительного унижения и ослабления их могущества. Триумф, который тогда одержали Спарта и пелопоннесцы, хотя и не был достаточно полным, чтобы устранить всякий страх перед Афинами, всё же был достаточно велик, чтобы вселить в них надежду, что второе объединённое усилие покорит Афины. Эта смесь страха и надежды как раз и была тем состоянием чувств, из которого с наибольшей вероятностью могла вырасти война, – и мы видим, что даже до конфликта между Коринфом и Керкирой проницательные греки повсюду ожидали войны как нечто неизбежного в ближайшем будущем: [159] она едва не вспыхнула даже во время восстания Самоса, [160] и мир тогда сохранился отчасти благодаря торговым и морским интересам Коринфа, отчасти – из-за бездействия Афин.

Но ссора Коринфа с Керкирой, которую Спарта могла бы уладить заранее, если бы сочла это в своих интересах, – и союз Керкиры с Афинами – показали последние вновь на пути к усилению, что снова пробудило воинственные настроения в Спарте, превратив при этом Коринф из сторонника мира в шумного глашатая войны. Восстание Потидеи – подстрекаемое Коринфом и поощряемое Спартой в виде прямого обещания вторгнуться [стр. 96] в Аттику – стало, по сути, первым явным нарушением перемирия и начальным шагом к Пелопоннесской войне. Ни собрание в Спарте, ни последующий съезд союзников не имели иной цели, кроме как соблюсти формальности, необходимые для обеспечения единодушных и решительных действий множества сторон, и придать видимость законности состоянию войны, уже существовавшему де-факто, хотя ещё и не объявленному.

Чувства, царившие на Пелопоннесе в этот момент, – это не страх перед Афинами, а ненависть к Афинам и уверенная надежда их сокрушить. И такая уверенность имела под собой веские основания: можно было вполне ожидать, что афиняне не вынесут полного опустошения своих тщательно возделанных земель – или, по крайней мере, что они непременно выйдут сражаться за них в открытом поле, чего пелопоннесцы только и желали. Лишь беспрецедентное влияние и непоколебимая решимость Перикла заставили афинян упорствовать в стратегии терпеливой обороны и полагаться на своё морское превосходство, которое враги Афин – за исключением разве что рассудительного Архидама – ещё не научились в полной мере оценивать. Более того, уверенность пелопоннесцев значительно подкреплялась широкой симпатией к их делу, провозглашавшему освобождение Греции от власти города-тирана. [161]

Для Афин, с другой стороны, надвигавшаяся война представлялась в совершенно ином свете: она сулила почти никаких надежд на возможную выгоду, зато гарантировала огромные потери и лишения – даже если бы, ценой этих тяжёлых жертв, удалось сохранить независимость и единство на родине, а также империю за её пределами. Перикл и наиболее дальновидные афиняне предвидели неизбежность войны ещё до керкирского конфликта. [162] Но Перикл был лишь первым гражданином в демократии: его уважали, доверяли ему и прислушивались к нему больше, чем к кому-либо другому, однако большинство его мер встречали горячее сопротивление в условиях свободы слова и широких возможностей для индивидуальных действий, царивших в Афинах, – а многие активные политические противники откровенно ненавидели его.

Официальное решение лакедемонян объявить войну, разумеется, должно было стать известно в Афинах [стр. 97] через тех афинских послов, которые тщетно протестовали против него на спартанском собрании. Спарта не предпринимала никаких шагов для реализации этого решения до съезда союзников и их подтверждающего голосования. Но даже после этого спартанцы не отправили глашатая и не сделали формального объявления. Они передали Афинам ряд требований – вовсе не с целью добиться удовлетворения или найти выход из вероятной войны, а, напротив, чтобы умножить поводы для конфликта. [163] Тем временем депутаты, разъезжаясь по своим городам после съезда, везли с собой общее решение о немедленных военных приготовлениях, которые следовало начать как можно скорее. [164] Первый ультиматум, предъявленный лакедемонянами Афинам, был политическим маневром, направленным против Перикла – их главного противника в этом городе. Его мать, Агариста, принадлежала к знатному роду Алкмеонидов, которые считались запятнанными неискупимой наследственной скверной из-за святотатства, совершенного их предком Мегаклом почти двумя веками ранее, во время убийства килоновых молящих у алтаря Достойных Богинь. [165] Хотя это событие было давним, оно всё ещё сохраняло силу в сознании афинян и могло служить основанием для политической интриги: около семидесяти семи лет назад, вскоре после изгнания Гиппия из Афин, спартанский царь Клеомен использовал его, потребовав от афинян очиститься от древней скверны путем изгнания Клисфена, основателя демократии, и его главных сторонников. Это требование, предъявленное Клеоменом афинянам по наущению Исагора, соперника Клисфена, [166] было тогда исполнено и послужило целям тех, кто его выдвинул. Теперь лакедемоняне нацелили аналогичный удар [стр. 98] на Перикла, внучатого племянника Клисфена, несомненно, по наущению его политических врагов: под предлогом религии требовали «изгнать скверну богини». [167] Если бы афиняне подчинились, они лишились бы в критический момент своего способнейшего вождя; но лакедемоняне, не ожидая согласия, рассчитывали хотя бы дискредитировать Перикла в глазах народа, представив его отчасти виновником войны из-за родовой скверны нечестия, [168] – и это впечатление, несомненно, усиленно распространялось бы его политическими противниками в народном собрании.

Влияние Перикла на афинскую публику всё более усиливалось по мере того, как рос их политический опыт общения с ним. Но и враждебность его врагов, похоже, возрастала вместе с этим; незадолго до описываемых событий на него косвенно нападали, выдвигая обвинения против трёх разных лиц, так или иначе близких ему – его возлюбленной Аспасии, философа Анаксагора и скульптора Фидия. Точные даты и обстоятельства этих обвинений установить трудно. Аспасия, дочь Аксиоха, была уроженкой Милета, красивой, образованной и честолюбивой. Она жила в Афинах, и, хотя свидетельства ненадёжны, утверждается, что держала рабынь, сдававшихся внаём как гетеры. [169] Как бы то ни было, и независимо от этого слуха, который, скорее всего, был порождён политической клеветой против Перикла, [169] несомненно, что её собственные [стр. 99] чары, образованность и способности – не только к беседе, но даже к ораторскому искусству и [стр. 100] критике – были столь исключительны, что самые выдающиеся афиняне всех возрастов и характеров, включая Сократа, посещали её, а некоторые приводили с собой жён, чтобы и те её послушали. Свободные гражданки Афин жили в строгом, почти восточном затворничестве, как замужние, так и незамужние: всё, что касалось их жизни, счастья или прав, решалось и управлялось мужчинами-родственниками; они, по-видимому, были лишены какого-либо умственного развития и образования. Их общество не представляло ни прелести, ни интереса, потому мужчины искали общения в кругу женщин, называемых гетерами, буквально – «подругами», которые вели свободный образ жизни, сами управляли своими делами и жили за счёт умения нравиться. Таких женщин было много, и, конечно, среди них встречались самые разные характеры, но наиболее выдающиеся и незаурядные, такие как Аспасия и Феодота, [170] по-видимому, были единственными женщинами в Греции (кроме спартанок), способными внушать сильную страсть или оказывать умственное влияние.

Перикл при выборе жены руководствовался семейными соображениями, которые в Афинах считались почти обязательными, и женился на близкой родственнице, от которой имел двух сыновей – Ксантиппа и Парала. Однако этот брак, никогда не бывший счастливым, впоследствии был расторгнут по взаимному согласию, согласно полной свободе развода, разрешённой афинскими законами; причём Перикл согласился с родственниками жены, являвшимися её законными опекунами, чтобы она вышла замуж за другого. [171] Затем он взял Аспазию к себе, [стр. 101] имел от неё сына, названного в его честь, и до конца жизни сохранял с ней самые близкие и нежные отношения.

Не принимая преувеличений, согласно которым Аспазия якобы научила Перикла красноречию или даже сама писала для него публичные речи, можно поверить, что она была достаточно образованна, чтобы интересоваться и участвовать в литературных и философских беседах, которые велись в доме Перикла. Однако его беспринципный сын Ксантипп, раздражённый размеренностью отцовских расходов, лишавшей его средств для роскошной жизни, распускал о том преувеличенные слухи и насмехался. Именно от этого недостойного юноши, умершего от афинской чумы при жизни Перикла, политические противники последнего и комедиографы того времени черпали скандальные истории для нападок на частную жизнь великого мужа. [172]

Комедиографы обвиняли его в мнимых связях с разными женщинами, но Аспазию они изображали без всякого стеснения, словно она была общественным достоянием: она представала то Омфалой, то Деянирой, то Герой в отношениях с этим великим Гераклом или Зевсом Афин. В конце концов один из этих комедиографов, Гермипп, не ограничившись сценическими нападками, привлёк её к суду по обвинению в нечестии – за участие в философских дискуссиях и распространение учений Анаксагора и других в кругу Перикла. Против самого Анаксагора также был выдвинут аналогичный иск, якобы поданный Клеоном или Фукидидом, сыном Мелесия, на основании недавнего постановления народного собрания, принятого по инициативе Диопифа.

Афинская публика, как позже роковым образом проявилось в случае с Сократом, была крайне нетерпима к философам, чьи взгляды противоречили традиционным религиозным догмам, и эта нетерпимость, подогреваемая политическими распрями, заставила Перикла не рисковать с открытым судом над Анаксагором: тот покинул Афины, и приговор об изгнании был вынесен заочно. [173]

Однако самого́ Перикла это не остановило: он лично защищал Аспазию перед судом. [стр. 102] Фактически обвинение было направлено не столько против неё, сколько против него: одной из выдвинутых против неё (а также против Фидия) претензий было то, что они сводили Перикла со свободными женщинами. Защита оказалась успешной, и оправдательный приговор был вынесен, но, по свидетельствам, речь Перикла сопровождалась сильнейшими эмоциями и даже слезами. [174] Судьи привыкли к подобным апелляциям к их чувствам, порой даже чрезмерным, со стороны обычных подсудимых, но для Перикла, известного железным самообладанием, [175] такая вспышка стала исключением.

И позже, в конце своей политической карьеры, когда он временно потерял расположение афинян, отчаявшихся из-за ужасов чумы, он стойко переносил их несправедливый гнев – не только с достоинством, но и с гордостью сознания своей правоты, граничившей с вызовом. Ритор Дионисий, критикуя речь Перикла так, будто она была сочинена Фукидидом, даже упрекал историка в нарушении драматического правдоподобия: вместо смирения он якобы вложил в уста Перикла высокомерие. [176] Кажется также, насколько мы можем судить по весьма несовершенным данным, что суд над великим скульптором Фидием по обвинению в присвоении средств при заключении контракта на его знаменитую золотую и слоновую статую Афины [177], состоялся примерно в этот период. Эта статуя была завершена и установлена в Парфеноне в 437 г. до н. э., после чего Фидий работал в Олимпии над своим последним и величайшим шедевром – колоссальной статуей Олимпийского Зевса. [стр. 103] По возвращении в Афины после завершения этой работы, около 433 или 432 г. до н. э., против него было выдвинуто обвинение в растрате политическими врагами Перикла. [178] Раб Фидия по имени Менон, объявив себя осведомленным о фактах, доказывающих, что его господин совершил хищение, укрылся у алтаря как проситель защиты. Было внесено предложение принять его показания и обеспечить ему покровительство народа; после этого он раскрыл различные сведения, порочащие финансовую честность Фидия, и последний был заключен в тюрьму в ожидании суда перед дикастерием. Однако золото, использованное в статуе и за которое было уплачено, можно было снять и взвесить, чтобы проверить его количество, – и Перикл открыто бросил вызов обвинителям сделать это.

Помимо обвинения в растрате, были и другие обстоятельства, сделавшие Фидия непопулярным: обнаружилось, что на рельефах фриза Парфенона он поместил как свой собственный портрет, так и портрет Перикла на видных местах. Похоже, Фидий умер в тюрьме до дня суда; некоторые даже утверждали, что он был отравлен врагами Перикла, чтобы усугубить подозрения против последнего, который и был настоящей целью атаки. Говорили также, что Драконтид предложил и провел в народном собрании постановление, обязывающее Перикла отчитаться о потраченных деньгах, а дикасты, перед которыми должен был быть представлен отчет, должны были вынести свой вердикт самым торжественным образом – у алтаря. Однако это последнее положение было изменено Агноном, который, предложив увеличить число дикастов до полутора тысяч, сохранил обычную процедуру голосования камешками в урне. [179]

Если Перикл когда-либо представал перед судом по такому обвинению, нет сомнений, что он был оправдан с честью: ведь слова Фукидида о его финансовой честности таковы, что их нельзя было бы употребить, если бы обвинительный приговор за растрату когда-либо был публично вынесен. Однако мы не можем быть уверены, что суд вообще состоялся: более того, другое обвинение, [стр. 104] выдвинутое его врагами и даже Аристофаном на шестом году Пелопоннесской войны, подразумевает, что суда не было. Утверждалось, будто Перикл, чтобы избежать этой опасности, «раздул Пелопоннесскую войну» и вверг свою страну в такой хаос и опасность, что его собственное руководство стало для нее абсолютно необходимым: в частности, он провел декрет против мегарцев, который и стал непосредственной причиной войны. [180] Однако мы знаем достаточно, чтобы быть уверенными: подобное предположение совершенно несостоятельно. Враги Перикла были слишком жаждущи и слишком искушены в афинской политической борьбе, чтобы позволить ему избежать ответственности такой уловкой; более того, как уверяет нас Фукидид, война зависела от гораздо более глубоких причин – что Мегарский декрет вовсе не был ее настоящей причиной, что это не Перикл, а пелопоннесцы развязали ее ударом по Потидее. [стр. 105]

Из всех этих неподтверждённых обвинений мы можем с уверенностью заключить лишь то, что за год или два до начала Пелопоннесской войны Перикл подвергался жёстким нападкам со стороны политических противников – возможно, даже лично, но уж точно в лице тех, кто пользовался его наибольшим доверием и расположением. [181] Именно в этот период ухудшения его политического положения лакедемоняне направили в Афины упомянутое выше требование о том, чтобы древнее килоновское святотатство было наконец искуплено – иными словами, чтобы Перикл и его род были изгнаны. Безусловно, его враги, а также сторонники Спарты в Афинах, активно поддержали это предложение: при этом спартанская партия в Афинах всегда оставалась влиятельной, даже в разгар войны – считалось честью быть проксеном лакедемонян даже для знатнейших афинских семей. [182]

Однако на этот раз манёвр не удался, и афиняне не вняли требованию об изгнании «святотатственного» рода Алкмеонидов. Напротив, они ответили, что и у спартанцев есть неискуплённое святотатство: они нарушили святилище Посейдона на мысе Тенар, вытащив оттуда и казнив нескольких илотов-молящих, а также святилище Афины Халкиойкос в Спарте, заперев там и уморив голодом виновного регента Павсания. Требование «очистить» Лаконию от этих двух святотатств стало единственным ответом Афин на притязания об изгнании Перикла. [183] Вероятно, реальным последствием этого требования стало лишь укрепление его общественного авторитета, [184] что разительно отличалось от эффекта аналогичного манёвра, применённого ранее Клеоменом против Клисфена. [стр. 106]

Вскоре прибыли новые спартанские послы с дополнительными требованиями. Теперь афинянам предписывалось:

1. Вывести войска из Потидеи.

2. Восстановить автономию Эгины.

3. Отменить декрет о мегарской изоляции.

Наибольший упор делался на последнее требование, причём намекалось, что войны можно избежать, если оно будет выполнено. Из этого шага явно видно, что лакедемоняне действовали в согласии с антиперикловыми лидерами в Афинах. Для Спарты и её союзников мегарский декрет был менее важен, чем спасение блокированных в Потидее коринфских войск, но, с другой стороны, противники Перикла имели гораздо больше шансов добиться от народного собрания его отмены – а эта победа могла ослабить его влияние в целом.

Однако ни по одному из трёх пунктов уступок добиться не удалось: даже в отношении Мегары декрет был подтверждён, несмотря на всё давление оппозиции. В конце концов лакедемоняне – уже принявшие решение о войне и отправившие послов лишь для соблюдения формальностей, а не в надежде на компромисс – направили третье посольство с предложением, которое, по крайней мере, имело то достоинство, что открыто раскрывало их истинные намерения. Рамфий и двое других спартанцев передали афинянам краткое повеление:

«Лакедемоняне желают сохранить мир – и он сохранится, если вы предоставите эллинам автономию».

После этого требования, столь отличного от предыдущих, афиняне решили созвать новое собрание для обсуждения вопроса о войне и мире, чтобы рассмотреть его заново и дать окончательный ответ. [185]

Последние требования, выдвинутые Спартой, которые сводились ни более ни менее как к полному уничтожению Афинской империи, – в сочетании с характером ранее предъявленных требований, одновременно нерешительным и неискренним [p. 107], а также с осознанием того, что Пелопоннесский союз уже окончательно высказался за войну, – казалось, должны были привести к единодушию в Афинах и собрать это важное народное собрание в твёрдой уверенности, что война неизбежна. Однако этого не произошло. Большинство собрания искренне не желало войны, а для значительной его части это нежелание было настолько сильным, что они даже теперь вернулись к возможности, на которую ранее намекали лакедемоняне, – отмене антимегарского декрета, будто бы он и был главной причиной войны. Среди ораторов возникли серьёзные разногласия: некоторые настаивали на отмене этого декрета, считая его слишком незначительным поводом для войны и осуждая упрямство Перикла, отказавшегося уступить в таком пустяке [186]. Против этого мнения Перикл выступил с решительной и воодушевляющей речью, которую Дионисий Галикарнасский ставит в число лучших речей Фукидида; возможно, сам историк слышал её в оригинале.

«Я остаюсь, афиняне, при том же убеждении, что уступать пелопоннесцам не следует, – хотя и знаю, что люди в одном настроении, когда принимают решение о войне, и в другом, когда война уже началась, ибо их суждения тогда зависят от хода событий. Мне остаётся лишь повторить то, что я говорил прежде, и заклинаю тех, кто разделяет мои взгляды, держаться совместно принятых решений, даже если результат окажется частично неблагоприятным; в противном случае – не претендовать на мудрость в случае успеха [187]. Ибо вполне [p. 108] возможно, что события могут отклониться от разумного пути ещё сильнее, чем человеческие расчёты: таковы неожиданные повороты, которые мы привыкли приписывать судьбе. Лакедемоняне и прежде выказывали свои враждебные замыслы против нас, но на этот раз – более чем когда-либо. В то время как перемирие предписывает нам разрешать разногласия путём дружеского удовлетворения претензий, сохраняя при этом свои владения, – они не только не требуют такого удовлетворения, но и отказываются принять его, когда мы его предлагаем. Они хотят решать жалобы войной, а не переговорами: они уже вышли за рамки жалоб и теперь говорят с нами языком приказов. Они требуют, чтобы мы вывели войска из Потидеи, предоставили Эгину независимость и отменили декрет против мегарцев; мало того, эти последние послы даже заявляют, что мы должны освободить всех греков. Пусть никто из вас не думает, будто мы будем воевать из-за пустяка, если откажемся отменить мегарский декрет, – который они выдвигают на первый план, словно его отмена предотвратит войну, – и пусть никто не винит себя, будто мы начали войну из-за малозначительного дела. Ибо в этом „малозначительном деле“ заключена вся проверка вашей твёрдости: если вы уступите, вам тут же предъявят новое, большее требование, как людям, уже дрогнувшим от страха; если же вы стойко выдержите, то ясно дадите им понять, что с вами придётся иметь дело на равных» [188].

Затем Перикл проанализировал соотношение сил и перспективы войны. Пелопоннесцы были народом, живущим собственным трудом, с малым числом рабов и без богатства – ни частного, ни общественного; у них не было средств для ведения продолжительной или дальней войны. Они готовы были жертвовать собой, но совершенно не готовы жертвовать своими скудными средствами [189]. В приграничных стычках или в одном сухопутном сражении они были непобедимы, но в планомерной войне против такой державы, как Афины, у них не было ни способного руководства, ни привычки к согласованности и дисциплине, ни денег, чтобы воспользоваться [p. 109] редкими и случайными возможностями для успешной атаки. Возможно, они смогут укрепиться где-нибудь в Аттике, но серьёзного вреда это не нанесёт; зато на море их слабость и беспомощность будут полными, и непобедимый афинский флот позаботится о том, чтобы так и оставалось. Им также не удастся переманить опытных иностранных моряков с афинских кораблей, даже если они займут деньги в Олимпии или Дельфах [190]: ведь помимо того, что моряки зависимых островов окажутся в убытке, согласившись на более высокую плату при неизбежной мести Афин, – сами Афины в случае нужды смогут укомплектовать флот своими гражданами и метеками: у них в стенах города было больше и лучших кормчих и гребцов, чем во всей остальной Греции.

Была лишь одна уязвимая сторона: Аттика, к несчастью, не была островом – она оставалась открытой для вторжения и разорения. Афинянам пришлось бы с этим смириться, не совершая опрометчивых попыток дать сухопутное сражение, чтобы предотвратить его. У них было достаточно земель за пределами Аттики, как островных, так и континентальных, чтобы обеспечить свои нужды, и они, в свою очередь, могли с помощью флота опустошать земли пелопоннесцев, у которых не было запасных территорий [191].

«Не скорбите о потере земель и домов (продолжал оратор): сохраните вашу скорбь для людей: не земли и дома приобретают людей, но люди приобретают их. [192] Более того, если бы я думал, что смогу убедить вас, я призвал бы вас самих выступить и опустошить их, показав пелопоннесцам, что, по крайней мере перед ними, вы не станете унижаться. И я мог бы привести ещё множество доводов, вселяющих уверенность в успехе, если бы вы только согласились не стремиться к расширению владений во время войны и не брать на себя новых, добровольных рисков; ибо я всегда боялся наших собственных ошибок больше, чем замыслов врага. [193] Но всё это – вопросы для будущего обсуждения, когда дойдёт до практических действий: сейчас же отошлём этих послов с ответом:

Мы разрешим мегарцам пользоваться нашими рынками и гаванями, если лакедемоняне, со своей стороны, прекратят свои (ксенеласии, или) внезапные изгнания нас и наших союзников со своей территории, – ибо в перемирии нет ничего, что запрещало бы то или другое.

Мы оставим греческие города автономными, если они были автономными на момент заключения перемирия, – и как только лакедемоняне предоставят своим союзным городам автономию, какую каждый из них свободно выберет, а не ту, что удобна Спарте.

Мы готовы дать удовлетворение согласно условиям перемирия, но не начнём войну первыми, а лишь отразим тех, кто её начнёт.

Такой ответ одновременно справедлив и достоин этого города.

Мы должны принять как неизбежность, что война грядёт: чем охотнее мы её встретим, тем слабее будет натиск врагов. И где опасность величайшая, там и честь величайшая – как для государства, так и для частного гражданина.

Воистину, наши отцы, сражаясь с персами, – не имея таких средств, как мы, и даже будучи вынуждены оставить всё, что у них было, – не только отразили захватчиков, но и возвысили государство до нынешнего уровня скорее мудрыми действиями, чем удачей, и отвагой, превосходившей их реальные силы. Мы не должны уступать им: мы должны отражать врагов всеми способами и оставить нашим потомкам неослабленную мощь.» [194]

Эти воодушевляющие слова Перикла убедили большинство собрания, и послам был дан ответ, как он и предлагал, по каждому из обсуждаемых пунктов. Кроме того, им было заявлено по общему вопросу о мире или войне, что афиняне готовы обсудить все претензии к ним согласно перемирию, путём равного и дружелюбного арбитража, – но не станут подчиняться властным требованиям. [195] С этим ответом послы вернулись в Спарту, и переговоры прекратились.

Из рассказа Фукидида явствует, что афинский народ пришёл к этому решению не без сильного сопротивления и страха перед последствиями, особенно перед разорением Аттики. Значительное меньшинство выступало против мегарского декрета – ловко подготовленной Спартой почвы для раскола единства врага и усиления партии, противостоящей Периклу. Однако из того же историка ясно следует – особенно из действий Коринфа и Спарты, как он их излагает, – что Афины не могли избежать войны без такого отказа от достоинства и власти, на который ни один народ ни при каком правлении не согласится и который лишил бы их даже минимальной безопасности их личных прав. Принять предложенную войну было не просто благоразумно, но необходимо: тон требований, взятый спартанскими послами, превратил бы любую уступку в признак слабости и страха.

Если рассказ Фукидида подтверждает суждение Перикла по этому важному вопросу, [196] то он же показывает, что Афины были не менее правы с точки зрения общепринятых принципов международных отношений. Не Афины, как сами спартанцы [197] позже признали, а их враги нарушили условия перемирия, поощряя мятеж Потидеи и угрожая вторжением в Аттику. Не Афины, а их враги, нарушив перемирие, выдвинули ряд непомерных требований, чтобы создать как можно более убедительный повод для войны. [198]

Аргументация, приведённая Периклом в оправдание войны как с точки зрения справедливости, так и благоразумия, во всех основных моментах подтверждается беспристрастным свидетельством Фукидида. И хотя совершенно верно, что честолюбие Афин было велико, а рост их могущества – поразителен в течение тридцати пяти лет между отражением Ксеркса и Тридцатилетним миром, – не менее верно и то, что по условиям этого мира они понесли значительные потери и не приобрели ничего, что могло бы компенсировать эти потери в течение четырнадцати лет между миром и Керкирским союзом. Политика Перикла не была направлена на внешнее усиление или на усиление притеснений и захватов в отношении других греческих государств: даже Керкирский союз отнюдь не был им спровоцирован и был принят, прежде всего, с учётом обязательств по действующему перемирию. В то же время обстоятельства, приведшие к этому союзу, свидетельствуют о более активном стремлении Коринфа, чем Афин, завладеть керкирским флотом. Принято приписывать Пелопоннесскую войну честолюбию Афин, но это односторонний взгляд. Агрессивные настроения – отчасти страх, отчасти ненависть – исходили от пелопоннесцев, которые знали, что Афины желают сохранить мир, но были полны решимости не позволить им оставаться в том положении, в котором они оказались по условиям Тридцатилетнего мира. Их целью было напасть на Афины и разрушить их империю как опасную, несправедливую и антигреческую. Таким образом, война отчасти была борьбой принципов, включавшей провозглашение права каждого греческого государства на автономию против Афин; отчасти – борьбой за власть, в которой честолюбие Спарты и Коринфа было не менее заметным, а в начале – даже более агрессивным, чем афинское. [стр. 113]

В соответствии с вышесказанным, первый удар в войне был нанесён не Афинами, а против них. После решительного ответа, данного спартанским послам, с учётом предыдущих событий и приготовлений, уже идущих среди пелопоннесских союзников, – перемирие едва ли можно было считать действующим, хотя формального объявления о разрыве не последовало. Несколько недель прошло в ограниченном и недоверчивом общении; [199] хотя частные лица, пересекавшие границы, не считали необходимым брать с собой глашатая, как во время настоящей войны. Если бы чрезмерное честолюбие в сравнении с врагами было на стороне Афин, это было бы время нанести первый удар, который, конечно, имел бы высокие шансы на успех до завершения их приготовлений. Но Афины строго соблюдали условия перемирия, и роковая череда взаимных агрессий, которой суждено было разорвать Элладу на части, была начата их врагом и соседом.

Небольшой город Платея, по-прежнему освященный памятью о победе над персами, а также покровительством Павсания, стал местом этой неожиданной авантюры. Он располагался в Беотии, к северу от Киферона, на границе с Аттикой с одной стороны и с Фиванской территорией – с другой, от которой его отделяла река Асоп. Расстояние между Платеей и Фивами составляло около 70 стадий (чуть более 8 миль).

Хотя платейцы по происхождению были беотийцами, они полностью отделились от Беотийского союза и находились в тесном союзе с афинянами, включая частичное обладание гражданскими правами. Афиняне защищали их от вражды Фив уже почти три поколения. Однако, несмотря на столь долгий срок, фиванцы как главы Беотийского союза по-прежнему считали отделение Платеи несправедливостью. Олигархическая группировка богатых платейцев поддерживала их интересы, [200] стремясь свергнуть демократическое правление в городе, устранить своих политических соперников – его лидеров – и установить олигархию с собой во главе.

Навклид и другие члены этой группировки вступили в тайный сговор с Евримахом и фиванской олигархией. Для обеих сторон это казалось заманчивой возможностью: поскольку война была уже близка, они решили воспользоваться этим неопределённым промежутком времени, пока не были выставлены караулы и не начались военные приготовления, чтобы неожиданно захватить Платею ночью. Более того, для этого был выбран период религиозного праздника, чтобы застать население врасплох. [201]

Так, дождливой ночью в конце марта 431 г. до н.э. [202] отряд из чуть более 300 фиванских гоплитов под командованием двух беотархов – Пифангела и Диемпора, с Евримахом в их рядах, – подошёл к воротам Платеи, когда горожане крепко спали. Навклид и его сторонники открыли ворота и провели их на агору, которую они заняли в полном боевом порядке, не встретив ни малейшего сопротивления. Лучшие силы фиванской армии должны были подойти к Платее на рассвете, чтобы поддержать их. [203] [с. 115]

Навклид и его друзья, движимые политической неприязнью, стремились провести фиванцев к домам своих противников – лидеров демократической партии, чтобы те были схвачены или убиты. Однако фиванцы отказались: считая себя теперь хозяевами города и уверенные в скором прибытии значительного подкрепления на рассвете, они полагали, что смогут запугать граждан, добившись их кажущегося добровольного согласия на свои условия без применения насилия. Кроме того, они хотели скорее смягчить и оправдать, чем усугубить уже совершенный вопиющий акт агрессии.

Соответственно, их глашатаю было приказано объявить публичный призыв ко всем платейцам, желающим вернуться к древним племенным связям и [с. 116] Беотийскому союзу, выйти и встать в ряды фиванцев как братьям по оружию. Платейцы, внезапно разбуженные потрясающей вестью о том, что их злейший враг овладел городом, в темноте предположили, что число нападавших гораздо больше, чем было на самом деле. Несмотря на сильную привязанность к Афинам, они сочли свое положение безнадежным и начали переговоры. Однако вскоре, даже в темноте, по ходу обсуждения они поняли, что численность фиванцев не так велика, чтобы с ними нельзя было справиться, – и быстро ободрились, решив атаковать. Чтобы передвигаться незаметно, они пробивали стены между домами для связи друг с другом, [204] а также сооружали баррикады из повозок на подходящих улицах.

Незадолго до рассвета, когда приготовления были завершены, они вышли из домов и сразу вступили в рукопашную с фиванцами. Те, все еще считая себя хозяевами города и надеясь на благополучный исход переговоров с наступлением дня, оказались застигнуты врасплох и в невыгодном положении: они провели всю ночь под проливным дождем в незнакомом городе, с узкими, извилистыми и грязными улицами, которые было бы трудно найти даже [с. 117] при свете дня. Тем не менее, оказавшись под внезапным натиском, они по мере возможности сомкнули ряды и два или три раза отбили атаки платейцев. Но те продолжали наступать с громкими криками, а женщины вопили, бросали черепицу с плоских крыш, пока фиванцы не дрогнули и не обратились в бегство.

Однако бежать было не легче, чем сопротивляться: они не могли найти выход из города, и даже ворота, через которые вошли (единственные открытые), оказались заперты платейцем, засунувшим в них острие дротика вместо засова. Рассеявшись по городу и преследуемые людьми, знавшими каждую пядь земли, некоторые взобрались на стену и спрыгнули вниз – большинство разбилось насмерть; немногие спаслись через незапертые ворота, перерубив засов топором, поданным женщиной; но большая часть вбежала в открытые двери большого амбара у стены, приняв их за проход к городским воротам. Там они оказались в ловушке, и платейцы сначала хотели поджечь здание, но в конце концов заключили соглашение, по которому все фиванцы в городе сдавались на милость победителя. [205]

Если бы подкрепление из Фив прибыло вовремя, этой катастрофы можно было избежать. Но проливной дождь и темнота замедлили их продвижение, а река Асоп так разлилась, что ее едва можно было перейти вброд. Поэтому, когда они подошли к воротам Платей, их товарищи внутри уже были перебиты или взяты в плен. Что именно случилось, наружные фиванцы не знали, но немедленно решили захватить все, что могли, – людей и имущество на платейской территории (жители еще не успели укрыться за стенами), чтобы обменять их на пленных фиванцев.

Однако прежде чем они успели что-либо предпринять, из города вышел глашатай, укоряя их за святотатственное нарушение перемирия и предупреждая не совершать насилия за стенами. Если они уйдут, не причинив больше вреда, пленные будут отпущены; в противном случае их немедленно казнят. На этих условиях было заключено и скреплено клятвой соглашение, и фиванцы отступили без дальнейших действий.

По крайней мере, такова была фиванская версия событий, предшествовавших их отходу. Однако платейцы рассказывали совсем иное: они отрицали, что давали четкое обещание или приносили клятву, и утверждали, что лишь согласились отложить решение о судьбе пленных до переговоров, на которых можно было бы достичь приемлемого соглашения.

Как Фукидид приводит оба этих высказывания, не указывая, какому из двух он сам отдает предпочтение, мы можем предположить, что оба они находили доверие среди уважаемых лиц. Беотийская версия, несомненно, более правдоподобна: однако платейцы, судя по всему, нарушили договоренность даже согласно их собственной трактовке. Ибо едва беотийцы удалились, как они (платейцы) поспешно ввели своих граждан и лучшее из своего движимого имущества за стены, а затем немедленно перебили всех пленных, даже не вступая в формальные переговоры. Число казненных таким образом пленных, среди которых был и сам Евримах, составило сто восемьдесят человек. [206] [стр. 119]

При первом ночном вторжении беотийцев из Платеи в Афины был отправлен гонец с известием о нападении; вслед за ним был послан второй, чтобы сообщить о победе и пленении врагов, как только это произошло. Афиняне немедленно отправили обратно глашатая, приказав платейцам не предпринимать никаких действий в отношении пленных до совещания с Афинами. Перикл, несомненно, опасался того, что и произошло: ибо пленные были убиты до прибытия его посланника. Если отвлечься от условий соглашения и рассматривать только общепринятую практику древней войны, их уничтожение нельзя было назвать необычайно жестоким, хотя беотийцы, когда фортуна оказалась на их стороне, предпочли изображать его именно так, [207] – но беспристрастные современники отметили бы, а афиняне в особенности глубоко сожалели бы о вопиющей недальновидности этого поступка. Для Фив, конечно, наилучшим исходом было бы немедленное возвращение своих пленных граждан; но следующим по желательности было бы известие об их казни. В руках афинян и платейцев они стали бы средством добиться от Фив гораздо более ценных уступок, чем стоила их жизнь как часть фиванской мощи: так сильно было чувство солидарности с заключенными согражданами, многие из которых были людьми знатными и влиятельными, – что видно по прошлому поведению Афин после битвы при Коронее и по поведению Спарты, о котором будет рассказано далее, после взятия Сфактерии. Платейцы, повинуясь простому инстинкту гнева и мести, упустили этот значительный политический выигрыш, которым дальновидный Перикл охотно воспользовался бы.

В то время, когда афиняне отправили своего глашатая в Платею, они также отдали приказ задержать всех беотийцев, которых можно было найти в Аттике; одновременно они без промедления направили войска для снабжения Платеи и превращения ее в гарнизонный [стр. 120] город, перевезя в Афины стариков, больных, женщин и детей. Ни одна из сторон не помышляла о жалобах или обсуждении недавнего нападения: для обеих было очевидно, что война теперь действительно началась, – что не оставалось места ничему, кроме мыслей о способах ее ведения, – и что дальнейшие личные контакты возможны только под защитой герольдов. [208] Событие в Платее, яркое во всех отношениях, довело напряжение обеих сторон до высшей точки воодушевления. Повсюду, особенно среди молодежи, еще не знакомой с подлинной горечью войны, которую взрастило долгое перемирие, только что нарушенное, царил дух решительности и предприимчивости; зараза высокого напряжения распространилась от главных противников во все уголки Греции, отчасти проявляясь в умножении оракулов, пророчеств и религиозных преданий, приспособленных к моменту: [209] недавнее землетрясение на Делосе, а также другие необычные физические явления истолковывались как предзнаменования грозной надвигающейся борьбы, – периода, роковым образом отмеченного не только затмениями, землетрясениями, засухой, голодом и чумой, но и прямыми бедствиями войны. [210]

Столь безосновательное нападение на Платею, несомненно, способствовало укреплению единодушия афинского народного собрания, заставило замолчать противников Перикла и придало дополнительный вес тем частым увещеваниям, [211] с помощью которых великий государственный деятель обычно поддерживал мужество своих сограждан. Были разосланы предупреждения и ободряющие послания многочисленным союзникам Афин, как данникам, так и свободным: последние, за исключением фессалийцев, акарнанцев и мессенцев в Навпакте, все были островитянами – хиосцы, лесбосцы, коркиряне и закинфяне: послы были отправлены и на остров Кефаллению, но он был фактически присоединен к их союзу лишь несколькими месяцами позже. [212] С акарнанцами их связь также установилась незадолго до этого, по-видимому, прошлым летом, в связи с событиями в городе Аргосе в Амфилохии. Этот город, расположенный на южном побережье Амбракийского залива, первоначально был заселен частью амфилохов, неэллинского племени, чье происхождение, по-видимому, было чем-то средним между акарнанцами и эпиротами. Колонисты из Амбракии, допущенные к совместному проживанию с амфилохскими жителями этого города, вскоре изгнали их и оставили город с его территорией исключительно за собой. Изгнанные жители, объединившись с соплеменниками вокруг, а также с акарнанцами, искали пути восстановления справедливости; и чтобы добиться этого, призвали на помощь Афины. Соответственно, афиняне отправили экспедицию из тридцати триер под командованием Формиона, который, объединившись с амфилохами и акарнанцами, напал на Аргос, захватил его, обратил амбракиотов в рабство и вернул город амфилохам и акарнанцам. Именно тогда впервые был заключен союз акарнанцев с Афинами и началась их личная привязанность к афинскому полководцу Формиону. [213]

Многочисленные подданные Афин, чьй вклад был воплощён в ежегодной дани, были рассеяны по всему Эгейскому морю и вокруг него, включая все острова к северу от Крита, за исключением Мелоса и Феры. [214] Более того, военные силы, собранные в самих Афинах, полностью соответствовали метрополии столь великой империи. Перикл мог отчитаться перед своими согражданами о трёхсот триерах, годных к активной службе; тысяче двухстах всадниках и конных лучниках; шестнадцатистах лучниках; и главной силе – не менее двадцати девяти тысяч гоплитов, – в основном граждан, но отчасти и метеков. [стр. 122] Избранная часть этих гоплитов, как по возрасту, так и по снаряжению, насчитывала тринадцать тысяч; тогда как оставшиеся шестнадцать тысяч, включая старших и младших граждан, а также метеков, несли гарнизонную службу на стенах Афин и Пирея, – на длинной линии стен, соединявших Афины как с Пиреем, так и с Фалером, – а также в различных укреплённых пунктах как внутри, так и вне Аттики.

В дополнение к этим значительным военным и морским силам, город обладал на акрополе накопленным запасом серебряной монеты, составлявшим не менее шести тысяч талантов, или около одного миллиона четырёхсот тысяч фунтов, полученных за счёт ежегодных отчислений от дани союзников и, возможно, других доходов: в своё время этот запас достигал девяти тысяч семисот талантов, или около двух миллионов двухсот тридцати тысяч фунтов, но затраты на недавние религиозные и архитектурные украшения в Афинах, а также на осаду Потидеи, сократили его до шести тысяч.

Более того, акрополь и храмы по всему городу были богаты посвятительными дарами, вкладами, священной утварью, серебряными предметами для процессий и празднеств и т. д., на сумму, оцениваемую более чем в пятьсот талантов; тогда как величественная статуя богини, недавно воздвигнутая Фидием в Парфеноне, состоявшая из слоновой кости и золота, включала количество последнего металла весом не менее сорока талантов, – равное по стоимости более чем четырёмстам талантам серебра, – причём всё это было устроено так, что золото можно было при желании снять со статуи.

Упоминая эти священные ценности среди ресурсов государства, Перикл говорил о них лишь как о доступных для такого применения в случае нужды, с твёрдым намерением возместить их в первый же период процветания, подобно тому как коринфяне предлагали занять у Дельф и Олимпии.

Помимо этого наличного запаса, поступал значительный ежегодный доход, составлявший, по одной только статье дани от подвластных союзников, шестьсот талантов, что равнялось примерно ста тридцати восьми тысячам фунтов; не считая всех прочих статей, [215] составлявших общую сумму не менее тысячи талантов, или около двухсот тридцати тысяч фунтов.

К этому грозному перечню средств для войны добавлялись другие пункты, не менее важные, но не поддающиеся взвешиванию и подсчёту: непревзойдённое морское мастерство и дисциплина моряков, – единодушный и пламенный демократический дух основной массы граждан, – и превосходное развитие руководящего ума. И если мы учтём, что у противника действительно была на его стороне неодолимая сухопутная сила, но почти ничего более, – мало кораблей, нет обученных моряков, нет средств, нет способности к объединению или руководству, – мы можем быть уверены, что у такого оратора, как Перикл, были все основания рисовать обнадёживающую картину будущего.

Он мог изобразить Афины как держащие Пелопоннес в осаде посредством своего флота и цепи островных постов; [216] и он мог гарантировать успех [217] как верную награду за упорные, упорядоченные и продуманные усилия, соединённые с твёрдым терпением в период временных, но неизбежных страданий; а также соединённые с другим условием, почти столь же трудным для афинского нрава, – воздержанием от соблазнительных планов далёких предприятий, пока их силы требовались нуждами войны у себя дома. [218]

Но такие перспективы основывались на дальновидном расчёте, смотрящем дальше непосредственных потерь, и потому менее способном захватить ум обычного гражданина, – или, во всяком случае, быть подавленным на время давлением реальных трудностей. Более того, лучшее, что мог обещать Перикл, было успешное сопротивление – нерушимое поддержание той великой империи, к которой Афины привыкли; политика чисто оборонительная, без всякого стимула надежды на положительные приобретения, – и не только без сочувствия других государств, но с чувствами простой покорности со стороны большинства её союзников, – и сильной враждебности повсюду в остальном.

По всем этим последним пунктам положение Пелопоннесского союза было гораздо более обнадёживающим. Столь мощная группа союзников никогда прежде не собиралась, – даже для сопротивления Ксерксу. Не только вся сила Пелопоннеса – за исключением аргивян и ахейцев, оба из которых оставались нейтральными вначале, хотя ахейский город Пеллена присоединился даже в самом начале, а все остальные впоследствии – была собрана, но также мегарцы, беотийцы, фокидяне, опунтские локры, амбракиоты, лeвкадцы и анакторийцы.

Среди них Коринф, Мегара, Сикион, Пеллена, Элида, Амбракия и Левкада поставляли морские силы, тогда как беотийцы, фокидяне и локры – конницу. Многие из этих городов, однако, поставляли также и гоплитов; но остальные союзники давали только гоплитов. Именно на эту последнюю силу, не исключая могучей беотийской конницы, возлагались основные надежды; особенно для первой и самой важной операции войны – опустошения Аттики.

Связанные сильнейшим общим чувством активной неприязни к Афинам, весь союз был полон надежд и уверенности в этом немедленном наступлении, – столь приятном одновременно и для их ненависти, и для их любви к грабежу, через опустошение богатейшей страны Греции, – и представлявшем даже шанс закончить войну сразу, если гордость афинян будет уязвлена настолько нестерпимо, что спровоцирует их выйти и сразиться.

Уверенность в немедленном успехе при первом же выступлении, общая цель, которую предстояло достичь, и общий враг, которого нужно было сокрушить, а также благоприятные симпатии по всей Греции, – все эти обстоятельства наполняли пелопоннесцев радужными надеждами в начале войны: и общим убеждением было, что Афины, даже если не будут приведены к покорности первым вторжением, не смогут продержаться более двух или трёх лет против повторения этого разрушительного процесса. [219]

Резко контрастировала эта уверенность с гордым и решительным подчинением необходимости, не лишённым мрачных предчувствий относительно исхода, царившим среди слушателей Перикла. [220] [стр. 125] Хотя пелопоннесцы были уверены, что добьются своего с помощью простой сухопутной кампании, они не пренебрегали вспомогательными приготовлениями к морской и затяжной войне. Лакедемоняне решили довести свои и союзные морские силы до совокупного числа в пятьсот триер, в основном с помощью дружественных дорийских городов на побережье Италии и Сицилии. На каждый из них была наложена определенная повинность, а также установлен конкретный контингент; им было приказано готовиться тайно, без немедленного объявления войны Афинам и даже без отказа впускать афинские корабли в свои гавани на текущий момент. [221] Кроме того, лакедемоняне разработали планы отправки послов к персидскому царю и другим варварским державам – что стало примечательным свидетельством печального переворота в греческих делах, когда тот самый властитель, которого общими усилиями Греции с трудом отразили несколькими годами ранее, теперь призывался ввести финикийский флот в Эгейское море, чтобы сокрушить Афины.

Однако первоочередной задачей было безотлагательное вторжение в Аттику, и для этого лакедемоняне разослали циркулярные приказы сразу после неудачной попытки захватить Платеи. Хотя для санкционирования войны требовалось голосование союзников, но как только оно было проведено, лакедемоняне взяли на себя руководство всеми исполнительными мерами. Две трети гоплитов от каждого союзного города – по-видимому, две трети от определенной установленной нормы, по которой город числился в союзных списках (так что беотийцы и другие, поставлявшие конницу, не обязаны были отправлять две трети всех своих гоплитов), – были призваны явиться в назначенный день на Коринфский перешеек с провизией и снаряжением для продолжительного похода. [стр. 126] [222] В указанный день все войско собралось в полном составе, и спартанский царь Архидам, приняв командование, обратился к военачальникам и старшим офицерам от каждого города с речью, сочетавшей торжественное предостережение и ободрение.

Его слова были направлены главным образом на то, чтобы ослабить царившее в армии настроение самоуверенного оптимизма. Упомянув о важности момента, мощном импульсе, охватившем всю Грецию, и всеобщих добрых пожеланиях, сопровождавших их в борьбе против столь ненавистного врага, он предостерег их, чтобы превосходство в численности и храбрости не ввело их в искушение действовать опрометчиво и беспорядочно.

«Мы идем против врага, превосходно оснащенного во всех отношениях, так что можем быть уверены: они выйдут сражаться, [223] даже если сейчас не двинутся нам навстречу к границе, то уж точно тогда, когда увидят нас на их земле, опустошающих и уничтожающих их имущество. Любой человек, подвергшийся необычному оскорблению, приходит в ярость и действует скорее под влиянием страсти, чем расчета, когда это происходит у него на глазах. Тем более так поступят афиняне, привыкшие к владычеству и к тому, чтобы разорять чужие земли, а не видеть свои в таком состоянии».

Как только войско собралось, Архидам отправил Мелесиппа в Афины в качестве посла, чтобы объявить о предстоящем вторжении, всё ещё надеясь, что афиняне уступят. Однако по предложению Перикла уже было принято решение не принимать ни герольдов, ни послов от лакедемонян, как только их армия выступит в поход. Поэтому Мелесиппа отослали обратно, даже не позволив войти в город. Ему приказали покинуть территорию до заката, приставив провожатых, чтобы он не мог ни с кем заговорить. Прощаясь с ними на границе, Мелесипп воскликнул [стр. 127] [224] с торжественностью, которая, увы, впоследствии оказалась слишком оправданной:

«Этот день станет началом многих бедствий для греков».

Когда Архидаму сообщили о приеме его последнего посла, он продолжил марш с перешейка в Аттику, войдя на её территорию через Эною – пограничную афинскую крепость со стороны Беотии. Его продвижение было медленным, и он счел необходимым предпринять планомерную атаку на форт Энои, который был так хорошо укреплен, что после тщетных попыток штурма (в которых лакедемоняне не были искусны) [225] и нескольких дней задержки у крепости ему пришлось отказаться от этой затеи.

Отсутствие энтузиазма со стороны спартанского царя – его многочисленные задержки: сначала на Истме, затем в походе и, наконец, перед Эноей – всё это раздражало пылкое нетерпение войска, которое громко роптало против него. Он действовал в соответствии с расчётом, уже изложенным в его речи в Спарте, [226] – что высоко возделанные земли Аттики следовало рассматривать как залог мирных настроений афинян, которые с большей вероятностью уступят, когда опустошение, хотя ещё и не начатое, будет тем не менее нависать над ними. С этой точки зрения небольшая задержка у границы не была недостатком; и, возможно, сторонники мира в Афинах могли внушить ему надежду, что это позволит им взять верх.

Мы также не можем сомневаться, что для Перикла в Афинах это было время огромных трудностей. Ему пришлось объявить всем землевладельцам Аттики горькую правду: они должны быть готовы увидеть свои земли и дома разорёнными, а самим, вместе с семьями и движимым имуществом, искать спасения либо в Афинах, либо в одном из укреплений на территории, либо переправиться на соседние острова.

[стр. 128] Без сомнения, благоприятное впечатление производили его слова о том, что Архидам – его личный друг, но лишь в тех пределах, которые совместимы с долгом перед городом. Поэтому, если захватчики, опустошая Аттику, получат указание пощадить его собственные земли, он немедленно передаст их государству как общественную собственность. И такой случай был вполне возможен, если не из-за личных чувств Архидама, то хотя бы из-за продуманного манёвра спартанцев, которые стремились таким образом настроить афинский народ против Перикла, как они уже пытались сделать ранее, потребовав изгнания святотатственного рода Алкмеонидов. [227]

Но хотя это заявление, несомненно, вызвало бы горячее одобрение, урок, который он должен был внушить – не просто как разумную политику, но как необходимость к действию, – был отвратителен для его сограждан как с точки зрения их непосредственных интересов, так и с точки зрения их достоинства и чувств. Видеть свои земли разорёнными, не подняв руки для защиты, увозить жён и детей, покидать и оставлять без защиты свои загородные дома, как они делали во время персидского нашествия, – всё это в надежде на компенсацию в будущем и отдалённый конечный успех – были рекомендации, которые, вероятно, никто, кроме Перикла, не смог бы надеяться провести в жизнь.

Более того, это было тем более болезненно, что афинские граждане в большинстве своём сохраняли привычку постоянно проживать не в Афинах, а в различных демах Аттики; многие из них всё ещё хранили свои храмы, праздники, местные обычаи и ограниченную муниципальную автономию, унаследованные со времён, когда они были независимы от Афин. [228] Лишь недавно сельское хозяйство, удобства и украшения, рассеянные по Аттике, были восстановлены после разрушений персидского нашествия и доведены до ещё более высокого уровня, чем прежде; и вот теперь плоды этих трудов и места, связанные с местными привязанностями, снова должны были быть сознательно преданы [стр. 129] новому агрессору в обмен на крайние лишения и неудобства.

Архидам вполне мог сомневаться, хватит ли афинянам решимости принять это тяжёлое решение, когда наступит критический момент, и не заставят ли они Перикла против его воли пойти на мирные предложения. Его задержка у границы и отсрочка опустошения давали наилучший шанс для таких предложений; но поскольку этот расчёт не оправдался, войска выдвигали правдоподобные обвинения против него за то, что он дал афинянам время спасти так много своего имущества.

Со всех концов Аттики жители стекались за просторные стены Афин, которые теперь служили убежищем для лишившихся крова, подобно Саламину сорок девять лет назад: целые семьи со всем движимым имуществом и даже с деревянными частями своих домов; овец и скот переправляли на Эвбею и другие соседние острова. [229] Хотя немногие из беженцев нашли кров или приют у друзей, большинству пришлось разместиться на свободных участках города и Пирея, а также в многочисленных храмах и вокруг них – за исключением, разумеется, акрополя и Элевсиниона, всегда строго закрытых для мирских поселенцев; но даже участок, называемый Пеласгикон, расположенный прямо под акрополем, который по древней и зловещей традиции был запрещён для жилья, [230] теперь использовался ввиду крайней необходимости. Многие также разместили свои семьи в башнях и углублениях [стр. 130] городских стен, [231] или в сараях, хижинах, палатках и даже бочках, расставленных вдоль Длинных стен до Пирея. Несмотря на столь тяжёлые потери и лишения, афиняне достойно повторили стойкость своих отцов во времена Ксеркса, причём в ещё более почётных обстоятельствах, поскольку тогда у них не было выбора, тогда как теперь наступление Архидама, возможно, можно было бы остановить уступками – губительными для афинского достоинства, но не угрожавшими безопасности Афин, лишённых былого могущества. Если такие предложения и выдвигались (вероятно, сторонниками партии, противостоявшей Периклу), они не нашли отклика среди страдающего населения.

Пробыв несколько дней под Эноей, так и не взяв крепость и не получив никакого ответа от афинян, Архидам двинулся дальше к Элевсину и Фриасийской равнине – примерно в середине июня, через восемьдесят дней после неожиданного захвата Платей. Его армия была неодолимой силой: по словам Плутарха, [232] она насчитывала не менее шестидесяти тысяч гоплитов, а по другим данным – до ста тысяч. Учитывая количество союзников, их воодушевление, краткость экспедиции и возможность грабежа, даже большее из этих чисел не кажется невероятным, если включить в него не только гоплитов, но и всадников, и легковооружённых. Однако Фукидид, хотя и подробно описывает этот поход, не приводит общей численности войска, вероятно, потому, что не нашёл достоверных данных. Поскольку афиняне не предпринимали шагов к миру, Архидам ожидал, что они выйдут ему навстречу на плодородной равнине Элевсина и Фрии, которую он первым делом начал опустошать. Но никаких афинских сил, кроме отряда конницы, разбитого в стычке у небольших озёр Рейты, так и не появилось. Разорив эту равнину без серьёзного сопротивления, Архидам не стал [стр. 131] двигаться по прямой дороге из Фрии, ведущей прямо к Афинам через хребет Эгалея, а свернул на запад, оставив гору справа, пока не достиг Кропеи, где пересёк часть Эгалея и вышел к Ахарнам. Здесь он находился примерно в семи милях от Афин, на склоне, спускающемся к равнине, простирающейся к западу и северо-западу от города, и был виден с городских стен. Здесь он разбил лагерь, сохраняя армию в полной боевой готовности, но одновременно намереваясь опустошить эту местность. Ахарны были самым крупным и населённым демом Аттики, выставлявшим в национальное ополчение не менее трёх тысяч гоплитов и процветавшим благодаря хлебу, виноградникам и оливковым рощам, а также обилию древесного угля, который жгли из соседних дубовых лесов. Более того, если верить Аристофану, ахарнские землевладельцы были не только крепкими «дубами», но и отличались особой горячностью и раздражительностью. [233] Это ярко иллюстрирует положение греческой территории во время вторжения: огромный дем, в котором должно было быть не менее двенадцати тысяч свободных жителей обоего пола и всех возрастов, плюс как минимум столько же рабов, оказался полностью покинутым. Архидам рассчитывал, что когда афиняне увидят его войска так близко от города, несущие огонь и меч их богатейшему району, их возмущение станет неконтролируемым, и они немедленно выйдут на битву. Особенно ахарнские землевладельцы, полагал он, будут в первых рядах, подстрекая остальных и требуя защиты своей собственности – или, если остальные граждане откажутся выступить с ними, они, оставшись беззащитными перед разорением, станут недовольными и равнодушными к общему благу. [234]

Хотя его расчёты не оправдались, они были основаны на вполне разумных предпосылках. То, чего ожидал Архидам, [стр. 132] чуть не произошло, и предотвратил это лишь предельно напряжённый личный авторитет Перикла. Пока вражеская армия действовала на Фриасийской равнине, афиняне ещё надеялись, что она, подобно Плейстоанаксу четырнадцать лет назад, не пойдёт дальше вглубь страны. Но когда она оказалась в Ахарнах, в виду городских стен, когда стали видны грабители, уничтожающие дома, плодовые деревья и посевы на равнине Афин – зрелище, незнакомое никому, кроме стариков, помнивших персидское нашествие, – возмущение граждан достигло невиданного накала. Сначала ахарнцы, а затем и молодёжь в целом неистово требовали вооружиться и выступить. Зная свою силу, но недооценивая силы врага, они были уверены в победе. Повсюду собирались группы граждан, [235] горячо обсуждая критическую ситуацию; распространялись пророчества и предсказания самого разного толка, многие из которых, несомненно, сулили успех в битве с врагом у Ахарн.

В таком раздраженном состоянии умов афинян Перикл, естественно, стал главным объектом жалоб и гнева. Его обвиняли как причину всех текущих страданий, поносили как труса за то, что он, будучи стратегом, не вел граждан на битву. Рациональные убеждения о необходимости войны и единственно возможных методах ее ведения, которые он заложил в своих многочисленных речах, казалось, были полностью забыты. [236] Эта вспышка стихийного недовольства, конечно, подогревалась многочисленными политическими противниками Перикла, особенно Клеоном, [237] который тогда начинал приобретать влияние как оратор оппозиции. Его талант к инвективе впервые проявился под покровительством аристократической партии [стр. 133] и возбужденной публики.

Но никакие проявления, сколь бы яростными они ни были, не могли поколебать ни рассудок, ни твердость Перикла. Он оставался невозмутим, слушая все обвинения в свой адрес, и решительно отказывался созывать народное собрание или любое иное официальное совещание, пока граждане пребывали в таком раздраженном состоянии. [238] По-видимому, он как стратег – или, точнее, коллегия десяти стратегов, в которую он входил, – обладал по закону не только правом созывать экклесию, когда считал нужным, но и правом предотвращать ее созыв [239] и даже откладывать регулярные заседания, которые обычно проводились в фиксированные сроки четыре раза в пританию. Таким образом, собрание не состоялось, и яростное возмущение народа не вылилось в какое-либо опрометчивое публичное решение.

То, что Перикл остался тверд перед этой бушующей силой, – лишь один из многих достойных аспектов его политического характера. Но гораздо удивительнее то, что его отказ созывать экклесию действительно предотвратил ее проведение. Вся масса афинян теперь находилась внутри стен, и если бы он отказался созывать собрание, они могли бы легко собраться на Пниксе без него – для чего в такой момент было бы нетрудно найти благовидное оправдание. Непоколебимое уважение, которое афинский народ проявил на этот раз к формам своей демократической конституции, – несомненно, поддержанное давним авторитетом Перикла, но противостоящее столь же сильному и всеобщему возбуждению и, казалось бы, разумному требованию созвать собрание для обсуждения, – остается одним из самых примечательных эпизодов в их истории.

Пока Перикл категорически запрещал выводить войско для генерального сражения, он старался занять сдерживаемый пыл граждан по мере возможностей. Конница [стр. 134] вместе с фессалийскими союзниками была отправлена для сдерживания набегов вражеской легкой пехоты и защиты окрестных земель от грабежа. [240] В то же время он снарядил мощную экспедицию, которая отплыла опустошать Пелопоннес, пока захватчики еще находились в Аттике. [241]

Архидам, пробыв в Ахарнах достаточно долго, чтобы убедиться, что афиняне не рискнут вступить в бой, повернул от Афин на северо-запад, к демам между горами Брилесс и Парнес, по дороге через Декелею. Войско продолжало опустошать эти земли, пока не иссякли припасы, после чего покинуло Аттику по северо-западной дороге близ Оропа, выйдя в Беотию. Оропии не были афинянами, но зависели от Афин, и область Грая, часть их территории, была разорена. После этого войско рассеялось и вернулось по домам. [242] Похоже, они покинули Аттику ближе к концу июля, пробыв в стране от тридцати до сорока дней.

Тем временем афинская экспедиция под командованием Каркина, Протея и Сократа, усиленная пятьюдесятью кораблями Керкиры и другими союзниками, обогнула Пелопоннес, высаживаясь в разных местах для нанесения урона, в том числе в Метоне (Модоне) на юго-западном полуострове Лакедемонской территории. [стр. 135] [243] Место, не укрепленное и слабо гарнизонированное, было бы легко взято, если бы Брасид, сын Теллия, – доблестный спартанец, впервые упомянутый здесь, но впоследствии достигший большой славы, – который случайно находился на соседнем посту, не бросился туда со ста воинами, опередив рассредоточенные афинские отряды. Он вдохнул в защитников такую храбрость, что все атаки были отбиты, и афиняне вынуждены были вернуться на корабли. Этот подвиг принес ему первые публичные почести, дарованные спартанцами в этой войне.

Продвигаясь на север вдоль западного побережья Пелопоннеса, афиняне снова высадились на берегу Элиды, южнее мыса Ихтис. Они опустошали территорию два дня, разбив как местные отряды, так и триста отборных воинов из центральной Элиды. Сильные ветра у безгаванного побережья заставили капитанов отплыть с большей частью войск вокруг мыса Ихтис, чтобы достичь гавани Феи на его северной стороне, в то время как мессенские гоплиты, двигаясь по суше через полуостров, атаковали и взяли Фею штурмом. Когда флот прибыл, все были снова погружены на корабли – вся сила Элиды уже шла на них. Затем они поплыли на север, высаживаясь в разных местах для грабежа, пока не достигли Соллия, коринфского поселения на побережье Акарнании. Они захватили этот город и передали его жителям соседнего акарнанского города Палера, а также Астак, откуда изгнали тирана Эварха и включили город в состав Афинского союза. Оттуда они переправились на Кефаллению, которую также удалось присоединить к союзникам Афин без сопротивления – с ее четырьмя отдельными городами (или округами): Палес, Крании, Сама и Пиона.

Все эти операции заняли около трех месяцев, начиная с июля, так что они вернулись в Афины ближе к концу сентября [244] – началу зимней половины года по хронологии Фукидида.

И это была не единственная морская экспедиция того лета: [стр. 136] ещё тридцать триер под командованием Клеопомпа были отправлены через Эврип к Локридскому побережью, напротив северной части Эвбеи. Были произведены высадки, в результате которых разграбили локридские города Фроний и Алопа, а также причинили дальнейшие опустошения. Кроме того, на необитаемом острове Аталанта, напротив Локриды, был размещён постоянный гарнизон и построено укрепление, чтобы сдерживать набеги каперов из Опунта и других локридских городов на Эвбею. [245]

Также было решено изгнать жителей Эгины с их острова и заселить его афинскими колонистами. Этот шаг отчасти был оправдан важным стратегическим положением острова на середине пути между Аттикой и Пелопоннесом. Однако не менее сильным мотивом, вероятно, было удовлетворение давней вражды и мести народу, который был одним из главных зачинщиков войны и причинил Афинам столько страданий. Эгинеты вместе с жёнами и детьми были погружены на корабли и высажены в Пелопоннесе – где спартанцы разрешили им занять прибрежную область и город Фирею, свою последнюю границу с Аргосом. Некоторые, впрочем, нашли приют в других частях Греции. Остров же был передан отряду афинских клерухов – граждан-землевладельцев, направленных туда по жребию. [246]

К страданиям эгинетов, которые впоследствии, как мы увидим, ещё более усугубились, добавились бедствия мегарцев. Оба этих народа были наиболее рьяными поджигателями войны, но ни на кого её тяготы не обрушились с такой силой. Вероятно, и те и другие разделяли преждевременную уверенность пелопоннесского союза в том, что Афины не продержатся больше года или двух, и потому не задумывались о своей беззащитности перед ними.

Ближе к концу сентября всё афинское войско, включая граждан и метеков, вторглось в Мегариду под командованием Перикла и опустошило большую часть территории. В это время сто кораблей, ранее обошедших Пелопоннес, на обратном пути прибыли к Эгине и вместо того, чтобы сразу вернуться домой, присоединились к своим соотечественникам [стр. 137] в Мегариде. Объединённые силы стали крупнейшим афинским войском, когда-либо собиравшимся в одном месте: десять тысяч граждан-гоплитов (не считая трёх тысяч, занятых осадой Потидеи) и три тысячи метеков-гоплитов, а также множество легковооружённых воинов. [247]

Против такой силы мегарцы, конечно, не могли устоять, и вся их территория вплоть до городских стен была опустошена. В течение нескольких лет войны афиняне повторяли это разорение раз, а иногда и дважды в год. В афинском экклесии даже был предложен (хотя, возможно, и не принят) декрет Харина, обязывающий стратегов при вступлении в должность клясться, что они дважды за год вторгнутся в Мегариду и разорят её. [248] Поскольку афиняне одновременно блокировали порт Нисею благодаря своему флоту и близости Саламина, лишения мегарцев стали крайне тяжёлыми. [249] У них уничтожали не только хлеб и плоды, но даже огородные растения вблизи города, и их положение порой напоминало осаждённый город, измученный голодом. Даже во времена Павсания, много веков спустя, вспоминали о страданиях мегарцев в те годы, объясняя этим, почему одна из их самых знаменитых статуй так и не была завершена. [250]

К этим военным операциям Афин летом того года следует добавить и другие важные меры. Фукидид также упоминает солнечное затмение, которое, согласно современным астрономическим расчётам, произошло 3 августа. [стр. 138] Если бы оно случилось тремя месяцами раньше, непосредственно перед вторжением пелопоннесцев в Аттику, его могли бы счесть дурным предзнаменованием и отложить поход.

Ожидая затяжной войны, афиняне приняли меры для постоянной защиты Аттики как на море, так и на суше. Подробности этих мер неизвестны, но одна из них была настолько примечательна, что удостоилась отдельного упоминания. Они выделили тысячу талантов из сокровищницы акрополя как неприкосновенный резерв, который нельзя было тратить ни на что, кроме одного случая: если вражеский флот будет угрожать городу, а других средств защиты не останется. Более того, они постановили, что любой гражданин, предложивший в народном собрании иное использование этих денег, или любой магистрат, поставивший такой вопрос на голосование, будет караться смертью. Также они решили ежегодно откладывать сто лучших триер с триерархами для их оснащения на тот же экстренный случай. [251]

Впрочем, вряд ли это последнее правило соблюдалось так же строго, как запрет трогать деньги. Резерв оставался неприкосновенным вплоть до двадцатого года войны, после всех катастроф сицилийской экспедиции и страшной вести о восстании Хиоса. Лишь тогда афиняне сначала отменили смертную казнь за предложение использовать эти средства, а затем пустили их на спасение государства. [252]

Принятое здесь решение о священном запасе и суровый приговор, запрещающий противоположные предложения, по словам мистера Митфорда, являются свидетельством неизгладимого варварства демократического правления. [253] Однако следует помнить, во-первых, что [стр. 139] смертный приговор был таковым, который едва ли мог быть приведен в исполнение; ведь ни один гражданин не был бы настолько безумен, чтобы выдвигать запрещенное предложение, пока этот закон оставался в силе. Тот, кто желал бы его выдвинуть, сначала предложил бы отменить запретительный закон, тем самым не подвергаясь никакой опасности, независимо от того, приняло бы собрание положительное или отрицательное решение; и если бы он добился положительного решения, то только тогда перешел бы к предложению о перераспределении фонда. Говоря языком английской парламентской процедуры, он сначала предложил бы приостановить или отменить постоянное постановление, запрещавшее предложение, а затем выдвинул бы само предложение: фактически именно таким образом и поступили, когда дело наконец было сделано. [254]

Но хотя смертный приговор едва ли мог вступить в силу, его провозглашение в качестве устрашающей меры имело вполне определенный смысл. Оно выражало глубокое и торжественное убеждение народа в важности своего собственного решения о резерве, предупреждало все будущие собрания и граждан об опасности его использования в других целях и окружало резерв искусственной святостью, вынуждая каждого, кто стремился к его перераспределению, начинать с предварительного предложения, уже самого по себе внушительного, как снимающего гарантию, которую прежние собрания считали чрезвычайно ценной, и открывающего дверь для ситуации, которую они рассматривали как предательскую. Провозглашение более мягкого наказания или простого запрета без каких-либо определенных санкций не выразило бы столь же сильного убеждения и не произвело бы такого же сдерживающего эффекта.

Собрание 431 г. до н.э. никак не могло принять законы, которые последующие собрания не смогли бы отменить; но оно могло так сформулировать свои постановления в особо важных случаях, чтобы сильно повлиять на суждения своих преемников и помешать им рассматривать предложения об отмене, за исключением случаев настоятельной и [стр. 140] очевидной необходимости.

Далеко не считая, что принятый в Афинах закон демонстрирует варварство – ни в цели, ни в средствах, – я нахожу его примечательным прежде всего благодаря его осторожному и дальновидному взгляду на будущее – качествам, совершенно противоположным варварству, – и достойным общего характера Перикла, который, вероятно, его предложил.

Афины как раз вступали в войну, которая грозила затянуться на неопределенный срок и обещала быть очень затратной. Предотвратить истощение накопленного фонда и заставить народ оставить что-то на крайний случай было чрезвычайно важно. Теперь же конкретный случай, который Перикл (если предположить, что он был автором предложения) назвал единственным условием использования этих тысячи талантов, в 431 г. до н.э. можно было считать наименее вероятным из всех возможных. Столь огромным было тогда превосходство афинского флота, что предположение о его поражении и о пелопоннесском флоте, плывущем к Пирею, было сценарием, на который мог обратить внимание лишь государственный деятель исключительной осторожности, и поистине удивительно, что народ в целом согласился его рассмотреть.

Однако, будучи зарезервированным для этой цели, фонд оставался доступным для любого другого чрезвычайного случая: и мы увидим, что его фактическое использование принесло Афинам неоценимую пользу в момент величайшей опасности, когда они едва ли смогли бы защититься без такого специального ресурса.

Народ вряд ли согласился бы на столь строгую экономию, если бы она не была предложена на столь раннем этапе войны, когда их доступный резерв был еще значительно больше: но навсегда останется в их пользу как их дальновидность, так и стойкость, что они сначала приняли такую предупредительную меру, а затем придерживались ее в течение девятнадцати лет, несмотря на серьезную нехватку денег, пока наконец не возник случай, сделавший дальнейшее воздержание действительно, а не условно, невозможным.

Демонстрация силы и месть путем высадки и разорения частей Пелопоннеса, несомненно, были важны для Афин в течение этого первого лета войны: хотя могло показаться, что силы, использованные для этого, были в не меньшей степени необходимы для завоевания Потидеи, которая все еще оставалась в осаде, – и соседних фракийских халкидян, все еще восставших.

В течение этого лета перед Афинами открылась перспектива покорения этих городов с помощью Ситалка, царя одрисских фракийцев. [стр. 141] Этот правитель женился на сестре нимфодора, гражданина Абдеры, который обязался сделать его и его сына Садока союзниками Афин. Вызванный в Афины и назначенный проксеном Афин в Абдере (одном из подчиненных Афинам союзных городов), Нимфодор заключил этот союз и пообещал от имени Ситалка, что будет отправлено достаточное фракийское войско для помощи Афинам в возврате восставших городов: одновременно Садоку было даровано афинское гражданство. [255]

Нимфодор также способствовал налаживанию добрых отношений между Пердиккой Македонским и афинянами, которых убедили вернуть ему Ферму, ранее у него отнятую. Таким образом, афиняне получили обещание мощной поддержки против халкидян и потидейцев: однако последние все еще держались, и перспективы их скорой сдачи не было.

Более того, город Астак в Акарнании, захваченный афинянами летом во время их экспедиции вокруг Пелопоннеса, осенью был отбит свергнутым тираном Эвархом при поддержке сорока коринфских триер и тысячи гоплитов. Это коринфское войско, восстановив Эварха, совершило несколько неудачных нападений как на другие части Акарнании, так и на остров Кефаллению: в последнем случае они попали в засаду и были вынуждены вернуться домой с немалыми потерями. [256]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.