История Греции. Том 11

Аннотация к XI тому «Истории Греции» Джорджа Грота.

XI том охватывает заключительный период классической греческой истории, начиная с позднего этапа правления сиракузского тирана Дионисия Старшего и заканчивая рождением Александра Македонского и убийством его отца, Филиппа II. Этот том занимает центральное место в историографии Грота, поскольку завершает масштабный труд, доводя повествование до рубежа эллинистической эпохи. Как отмечает сам автор в предисловии, первоначальный план был превышен, и для достижения заявленной цели – описания поколения современников Александра – потребовался дополнительный, одиннадцатый том. Особую ценность тому придает то, что Грот, следуя своему методу, откладывает масштабную оценку философского наследия Платона и Аристотеля до момента их сопоставления в заключительном томе, что позволяет взаимно осветить идеи обоих мыслителей. Основное содержание тома сфокусировано на двух ключевых сюжетных линиях: сицилийских делах (закат и падение тирании Дионисиев, экспедиция Тимолеонта) и возвышении Македонии при Филиппе II. Грот детально анализирует внутреннюю борьбу в Сиракузах, хаотичные последствия тирании, миссию Диона и, наконец, освободительную экспедицию Тимолеона, представленную как триумф благородного патриотизма. Параллельно разворачивается главная для всей греческой истории драма – подъем Македонии. Грот скрупулезно прослеживает шаги Филиппа: его военные реформы, дипломатический гений, подкуп политиков и постепенное подчинение Греции. Особое внимание уделено роли Демосфена как главного оппонента македонской экспансии, при этом Грот дает критическую оценку внутриполитической слабости Афин, разобщенности греческих полисов и роли таких фигур, как Эсхин и Фокион. Том завершается описанием битвы при Херонее, установления македонской гегемонии и убийства Филиппа. В оценке Грота этот период представляет собой трагический, но закономерный итог кризиса греческого полиса, неспособного объединиться перед внешней угрозой. Труд Грота, написанный с либеральных позиций, высоко ценится в историографии за критический анализ источников, подробность изложения и стремление к объективности, хотя его проафинская и антимакедонская позиция очевидна. XI том является важнейшей частью этого фундаментального труда, закладывающей основу для понимания перехода от классической Греции к эллинистическому миру.

Предисловие к XI Тому

Эта «История» заняла уже гораздо больше места, чем я изначально предполагал или ожидал.

Тем не менее, чтобы довести её до рубежа, обозначенного в моём первоначальном предисловии – до конца поколения, современного Александру, чьё правление мы вот-вот начнём рассматривать, – потребуется ещё один том.

Этот том будет включать обзор Платона и Аристотеля, насколько это позволяют рамки общей истории. Платон, принадлежащий к уже описанному периоду, частично упомянут в настоящем томе – в эпоху его жизни, когда, будучи советником Дионисия II, он активно влиял на судьбы Сиракуз. Однако я счёл более удобным отложить оценку его философского характера и влияния до момента, когда смогу представить его в сопоставлении с его учеником Аристотелем, чья зрелость приходится на [стр. IV] начинающееся сейчас поколение. Эти два выдающихся мыслителя взаимно освещают друг друга как в своих различиях, так и в сходствах.

Г. Г.

Содержание

Глава LXXXIII. ДЕЛА СИЦИЛИЙСКИЕ (продолжение). – ОТ РАЗГРОМА КАРФАГЕНСКОЙ АРМИИ ЭПИДЕМИЕЙ ПОД СИРАКУЗАМИ ДО СМЕРТИ ДИОНИСИЯ СТАРШЕГО. 394–367 ГГ. ДО Н. Э.

Частые эпидемии среди карфагенян, не затрагивающие греков в Сицилии. – Мятеж среди наёмников Дионисия – их командир Аристотель отправлен в Спарту. – Трудности Дионисия, связанные с наёмниками – тяжёлое бремя их содержания. – Дионисий восстанавливает Мессену с новыми жителями. – Завоевания Дионисия во внутренних районах Сицилии. – Тревога в Регии – Дионисий атакует сикульский город Тавромений – отчаянная оборона сикулов – Дионисий отбит и едва не погибает. – Агригент выступает против Дионисия – возвращение карфагенской армии под командованием Магона. – Экспедиция Дионисия против Регия – ему не удаётся захватить город врасплох – он заключает перемирие на год. – Магон снова выступает к Агирию – отбит Дионисием – заключено перемирие. – Дионисий снова атакует Тавромений – захватывает его, изгоняет сикулов и заселяет новыми жителями. – Планы Дионисия против греческих городов Южной Италии – сильное давление на эти города со стороны самнитов и луканов из внутренних районов. – Союз между италийскими греками для защиты как от луканов, так и от Дионисия – Дионисий заключает союз с луканами. – Дионисий атакует Регий – регийцы спасают кротонский флот – флот Дионисия уничтожен бурей. – Поражение жителей Фурий от луканов – Лептин с флотом Дионисия у Лаоса – его поведение по отношению к выжившим. – Новая экспедиция Дионисия против италийских греков – его мощная армия – он осаждает Кавлонию. – Объединённая армия италийских греков выступает на помощь городу – их авангард разбит, полководец Гелóрис убит. – Вся армия разгромлена и захвачена Дионисием. – Великодушная снисходительность Дионисия к пленным. – Дионисий осаждает Регий – он предоставляет им мир на жёстких условиях. – Он захватывает Кавлонию и Гиппоний – жители переселены в Сиракузы – территория передана Локрам. – Уловки Дионисия, чтобы обеднить и разоружить регийцев. – Он осаждает Регий – отчаянная оборона города под командованием полководца Фитона – Сдача города из-за голода после одиннадцатимесячной блокады. – Жестокое обращение Дионисия с Фитоном. – Сильное сочувствие, вызванное судьбой Фитона. – Регий разрушен – вся территория юга Калабрийского полуострова присоединена к Локрам. – Анталкидов мир – доминирующее положение Спарты и Дионисия – Кротон завоёван Дионисием – Роскошный плащ, взятый из храма Геры. – Планы Дионисия относительно заморских колоний и завоеваний в Эпире и Иллирии. – Дионисий грабит побережье Лация и Этрурии, а также богатый храм Агиллы. – Огромная власть Дионисия – его поэтические сочинения. – Олимпийский праздник 384 г. до н. э., первый после Анталкидова мира – Дионисий отправляет туда пышное посольство – а также колесницы для состязаний – и поэтические произведения для декламации. – Настроения толпы на празднике – Дикон из Кавлонии. – Речь Лисия на празднике против Дионисия, касающаяся политического состояния греческого мира и страданий порабощённых сицилийцев. – Ненависть к прошлому и страх перед будущими завоеваниями Дионисия – оба чувства широко распространены. – Лисий призывает слушателей разрушить шатры сиракузского посольства в Олимпии как акт возмездия против Дионисия. – Взрыв неприязни к стихам Дионисия, прочитанным в Олимпии – оскорбления, сыплющиеся на его имя и личность. – Чрезмерная скорбь, гнев и раскаяние Дионисия, когда он узнаёт об этом выступлении против него – его подозрительность и жестокость. – Яркий и необычный характер выступления против Дионисия. – Платон посещает Сиракузы – подвергается грубому обращению со стороны Дионисия – приобретает большое влияние на Диона. – Новые постройки и улучшения Дионисия в Сиракузах. – Намерение Дионисия возобновить войну с Карфагеном. – Война с Карфагеном – Победа Дионисия над карфагенской армией под командованием Магона. – Вторая битва с карфагенянами при Кронии, в которой Дионисий терпит сокрушительное поражение. – Он заключает мир с Карфагеном на крайне невыгодных для себя условиях: вся территория к западу от реки Галик отдаётся Карфагену; он обязуется платить дань Карфагену. – Дела Южной Италии: запланирована, но не осуществлена стена через Калабрийский полуостров. – Отношения Дионисия с Центральной Грецией. – Новая война, начатая Дионисием против Карфагена. Сначала он добивается успехов, но в итоге терпит поражение под Лилибеем и вынужден вернуться домой. – Дионисий получает награду за трагедию на Ленейском празднике в Афинах. Его радость при известии об этом. Вскоре после этого он умирает от лихорадки. – Характер Дионисия.

Глава LXXXIV. СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА ПОСЛЕ СМЕРТИ ДИОНИСИЯ СТАРШЕГО – ДИОНИСИЙ МЛАДШИЙ – И ДИОН.

Семья, оставленная Дионисием после его смерти. – Дион – его связь с династией Дионисия. – Личность Диона. – Платон, Дион и пифагорейские философы. – Необычайное влияние Платона на Диона. – Дион начинает ненавидеть деспотизм Дионисидов – у него возникают масштабные политические и реформаторские планы. – Изменение привычек Диона [стр. VII] – он знакомит Платона с Дионисием. – Дион сохраняет хорошее мнение и доверие Дионисия до самой смерти последнего – его поездки на Пелопоннес. – Смерть Дионисия Старшего – расхождения интересов между двумя линиями семьи. – Дионисий Младший наследует отцу – его характер. – Поведение Диона – он подчиняется младшему Дионисию – даёт ему откровенные и полезные советы. – Дион приобретает большое влияние и уважение при Дионисии. – Возвращение Филиста из изгнания. – Дион пытается воздействовать на ум Дионисия в сторону более свободного политического устройства и умственного развития. – Его настойчивые увещевания оказывают значительный эффект, пробуждая в Дионисии сильное желание увидеться и побеседовать с Платоном. – Приглашение, отправленное Платону как Дионом, так и Дионисием. – Колебания Платона – он неохотно соглашается посетить Сиракузы. – Платон посещает Сиракузы – безграничное почтение и восхищение, первоначально проявленное к нему Дионисием – Страх и ненависть, испытываемые Филистом и другими придворными. – Неуместная манера, в которой Платон общался с Дионисием. – Настойчивые увещевания Платона и Диона, обращённые к Дионисию, с требованием реформировать себя. – Платон охлаждает стремление Дионисия к политическому благу. – Если бы Платон попытался подтолкнуть Дионисия к добросовестному практическому использованию своей власти, Дионисий мог бы в то время подчиниться ему с помощью Диона. – Трудности, с которыми они столкнулись бы при попытке реализовать благотворные проекты. – Интриги Филиста и других, направленные на то, чтобы настроить Дионисия против Платона и Диона. – Отношения между Дионисием и Дионом – естественная почва для ревности со стороны Дионисия. – Дионисий теряет склонность к политическим улучшениям – начинает ненавидеть Диона. – Изгнание Диона из Сиракуз в Италию. – Дионисий удерживает Платона в акрополе, но хорошо обращается с ним и пытается завоевать его уважение. – Он отпускает Платона – затем снова призывает его – второе посещение Платоном Сиракуз – его недовольство – Дионисий отказывается вернуть Диона. – Дионисий конфискует имущество Диона – огорчение Платона, который с трудом получает разрешение покинуть Сиракузы. – Решение Диона отомстить Дионисию и силой вернуться в Сиракузы. – Платон присоединяется к Диону на Пелопоннесе – озлобление Диона – Дионисий выдаёт свою сестру Арету, жену Диона, замуж за Тимократа. – Союзники и вспомогательные силы Диона – Платон – Академия – Алкименид. Дион собирает свои силы на Закинфе. – Маленький отряд Диона против огромной силы Дионисия. Решение Диона победить или погибнуть. – Обстоятельства, сыгравшие против Дионисия – недовольство в Сиракузах. – Гераклид изгнан из Сиракуз – он планирует атаку на Дионисия одновременно с Дионом. – Слабость характера – развращённые и пьяные привычки – самого Дионисия. – Тревога солдат Диона на Закинфе, когда они впервые узнают, что идут против Дионисия. – Лунное затмение – религиозное беспокойство солдат – их успокаивает прорицатель Милтас – удачное плавание с Закинфа в Сицилию. – Дион высаживается в Гераклее – он узнаёт, что Дионисий с большим флотом только что покинул Сиракузы и отправился в Италию. – Поход Диона из Гераклеи в Сиракузы. – Дион переходит реку Анап и приближается к воротам Сиракуз. – Ошибка Тимократа, оставленного губернатором Сиракуз в отсутствие Дионисия. – Всеобщее восстание сиракузян, чтобы приветствовать и помочь Диону. Тимократ вынужден эвакуировать город, оставив гарнизоны в Ортигии и Эпиполах. – Вступление Диона в Ахрадину – радость граждан – он провозглашает свободу. – Дион появляется у Пентапилы перед Ортигией – вызывает гарнизон Ортигии на бой – избран сиракузянами стратегом вместе со своим братом Мегаклом. – Дион захватывает Эпиполы и Эвриал. Он возводит поперечную стену от моря до моря, чтобы блокировать [стр. VIII] Ортигию. – Возвращение Дионисия в Сиракузы. Он пытается договориться с Дионом и сиракузянами – обманывает их ложными предложениями. – Внезапная вылазка Дионисия, чтобы захватить блокирующую стену – великая храбрость, усилия и опасность Диона – в конце концов он отражает атаку и возвращает стену. – Ортигия снова блокирована с суши – усилия Дионисия с его флотом – прибытие Гераклида с Пелопоннеса с флотом для сотрудничества против Дионисия. – Прибытие Филиста с флотом на помощь Дионисию. Битва в Большой гавани между флотом Филиста и сиракузским флотом – Филист разбит и убит. – Интриги Дионисия против Диона в Сиракузах. – Родство Диона с династией Дионисидов – подозрения, которые сиракузяне питают к нему – его надменные манеры. Соперничество Гераклида. – Гераклид назначен адмиралом. Дион добивается его смещения, а затем сам предлагает его повторное назначение. – Интриги и клевета против Диона в Сиракузах, организованные Дионисием. – Недоверие сиракузян к Диону, главным образом из-за его родства с династией Дионисидов. Клевета Сосида. – Дальнейшие предложения Дионисия. Он уезжает из Ортигии в Италию, оставив своего сына Аполлократа командовать гарнизоном. – Усиление раздоров между Дионом и Гераклидом – Дион смещён, а его солдаты лишены положенного им жалованья – назначены новые стратеги. – Дион вынужден отступить из Сиракуз – плохое обращение новых стратегов и народа с его солдатами. – Дион достигает Леонтин – леонтинцы поддерживают его против сиракузян – прибытие Нипсия с подкреплением для гарнизона Дионисия в Ортигии. – Успех Гераклида и сиракузян над Нипсием при его вступлении в Ортигию – чрезмерная уверенность в Сиракузах – Нипсий совершает вылазку из Ортигии и прорывается в Неаполь и Ахрадину. – Опасность и бедственное положение сиракузян – они отправляют в Леонтины просить помощи у Диона. – Собрание в Леонтинах – проникновенная речь Диона. – Нежелание Гераклида впускать Диона в Сиракузы – новая атака Нипсия – единодушные мольбы призвать Диона. – Вступление Диона в Сиракузы – он выстраивает свои войска на Эпиполах. Ужасное состояние города. – Дион отбрасывает Нипсия и его войска обратно в Ортигию – он тушит пожары и спасает Сиракузы. – Всеобщая благодарность сиракузян Диону. Гераклид и Феодот отдаются на его милость. – Дион прощает Гераклида – его объяснение мотивов. – Примечательные черты этого поступка Диона. – Дион восстанавливает блокаду Ортигии и выкупает пленных. – Дион назначается стратегом сухопутных сил по предложению Гераклида, который остаётся командующим флотом. – Попытка сместить Диона через спартанца Гесила – хорошее поведение Гесила. – Сдача Ортигии Аполлократом Диону. – Вступление Диона в Ортигию – возвращение его жены – скорая смерть его сына. – Поведение Диона в час триумфа. – Подозрения, ранее высказывавшиеся в отношении Диона – что он стремится к деспотизму для себя – подтверждаются его нынешними действиями. – Он сохраняет диктаторскую власть, с крепостью и гарнизоном Ортигии – он не предоставляет свободу Сиракузам. – Намерение Диона провозгласить себя царём, с ликурговской системой правления и дисциплины. – Ошибка Диона в оценке своего положения. – Дион не предпринимает шагов для реализации каких-либо мер народной свободы. – Оппозиция, поднятая против Диона Гераклидом – нетерпение сиракузян увидеть снос укреплений Дионисидов и погребального памятника. – Дион приказывает тайно убить Гераклида. – Усиление притеснений Диона – ненависть к нему в Сиракузах. – Беспокойство и раздражительность Диона из-за его непопулярности. – Заговор Каллиппа против него – уловки и клятвопреступление. – Каллипп организует убийство Диона. – Жизнь, взгляды и изменившееся положение Диона.

Глава LXXXV. СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ЭКСПЕДИЦИИ ТИМОЛЕОНА. 353–336 ГГ. ДО Н. Э.

Положение и перспективы Каллиппа после убийства Диона. – Он остается правителем Сиракуз более года. Его тирания. Возвращение Гиппарина, сына Дионисия, в Сиракузы. Изгнание Каллиппа. – Жалкое состояние Сиракуз и Сицилии, по описанию Платона. – Рекомендации Платона остаются безрезультатными – положение Сиракуз ухудшается. Дионисий возвращается в Ортигию, изгоняя Гиппарина. – Пьянство дионисиевых принцев. – Локры – владение и резиденция младшего Дионисия. – Страдания италийских греков от луканов и бруттиев из внутренних областей. – Дионисий в Локрах – его непопулярность и чудовищная тирания – жестокая месть локрийцев его родственницам. – Бедственное положение сиракузян – новая угроза от Карфагена. Они взывают к помощи Гикета – совместно с Гикетом отправляют посольство в Коринф с просьбой о помощи. Тайный союз Гикета с карфагенянами – он замышляет сорвать обращение к Коринфу. – Просьба Сиракуз благосклонно принята коринфянами – решение оказать помощь. – Трудности с поисками коринфского предводителя – большинство знатных граждан отказываются – предлагают и избирают Тимолеона. – Предыдущая жизнь и характер Тимолеона. – Его поведение по отношению к брату Тимофану, чью жизнь он спасает в бою. – Тимофан становится тираном и совершает жестокости – Тимолеон с двумя спутниками убивает его. – Благотворные последствия этого поступка для Коринфа – отношение к Тимолеону. – Горькие упреки матери Тимолеона. – Глубокие душевные страдания Тимолеона. Он замыкается в себе и уходит от общественной жизни. – Различные оценки поступка Тимолеона современниками и древними. Замечания Плутарха. – Тимолеон назначается командующим для Сиракуз – он принимает командование – наставление Телеклида. – Подготовка Тимолеона – его скудные ресурсы – он нанимает часть фокейских наемников. – Неблагоприятные предзнаменования экспедиции – второе послание Гикета, отрекающегося от союза с Коринфом и требующего не присылать войска в Сицилию. – Тимолеон отправляется в Сицилию с небольшим флотом – благоприятные знамения от богов. – Тимолеон прибывает в Регий – карфагенский флот превосходящих сил мешает ему достичь Сицилии – коварное послание Гикета. – Хитрость Тимолеона, чтобы переправиться в Сицилию, сговорившись с регийцами. – Народное собрание в Регии – присутствие Тимолеона и карфагенян – долгие речи, во время которых Тимолеон тайно уплывает, отправляя свой флот в Сицилию. – Тимолеон в Тавромении в Сицилии – внушительная сила его врагов – тираны Сицилии – уныние в Сиракузах. – Успех Тимолеона при Адраноне. Он внезапно атакует и разбивает превосходящие силы Гикета. – Улучшение позиции и союзов Тимолеона – он подходит к стенам Сиракуз. – Положение Дионисия в Ортигии – он решает сдать крепость Тимолеону, выговорив себе безопасный проезд и убежище в Коринфе. – Тимолеон отправляет войска занять Ортигию, принимая Дионисия в свой лагерь. – Тимолеон отправляет весть о своем успехе в Коринф, отправив туда же самого Дионисия на триере. – Большой эффект в Коринфе – уверенность граждан – отправка подкреплений Тимолеону. – Вид низвергнутого Дионисия в Коринфе – впечатление на греков – множество посетителей. Беседа с Аристоксеном. – Огромное преимущество, полученное Тимолеоном от владения Ортигией – найденные там значительные запасы. – К Сиракузам прибывает большое карфагенское войско под командованием Магона для атаки Ортигии. Разгромлено Неоном в отсутствие Магона и Гикета. Неон захватывает Ахрадину и соединяет ее стеной с Ортигией. – Возвращение Магона и Гикета в Сиракузы – возросшие трудности их действий после победы Неона. – Возвращение Тимолеона в Сиракузы – удачный поход и прибытие коринфских подкреплений. – Мессена объявляет себя на стороне Тимолеона. – Он разбивает лагерь под Сиракузами. – Магон не доверяет Гикету и его позиции в Сиракузах – внезапно уводит войско и флот, покидая Сиракузы. – Тимолеон овладевает Эпиполами и всем городом Сиракузы – Гикет вынужден бежать в Леонтины. – Вялое сопротивление войск Гикета. – Большой эффект от известия, что Тимолеон – хозяин Сиракуз. – Необычайное восхищение Тимолеоном – особенно за явную благосклонность богов. – Тимолеон приписывает весь успех богам. – Искушения Тимолеона в час триумфа – легкость, с которой он мог стать тираном Сиракуз. – Тимолеон призывает сиракузян разрушить дионисиеву цитадель в Ортигии. – Он возводит на ее месте судебные здания. – Запустение Сиракуз и других городов Сицилии. Возвращение изгнанников. Обращение Тимолеона и сиракузян к Коринфу. – Посылка комиссаров из Коринфа в Сиракузы – они возрождают законы и демократию, установленные Диоклом, но с изменениями и дополнениями. – Нищета в Сиракузах – необходимость привлечения новых колонистов. – Многочисленные новые колонисты собираются в Коринфе для отправки в Сицилию. – Приток новых поселенцев в Сицилию со всех сторон. – Облегчение бедности Сиракуз. – Успехи Тимолеона против Гикета, Лептина и других тиранов Сицилии – Гикет снова призывает карфагенян вторгнуться в Сицилию. – Карфагеняне высаживаются в Сицилии с огромной армией, включающей множество местных войск. – Тимолеон выступает из Сиракуз против карфагенян – мятеж части его наемников под предводительством Фрасия – Тимолеон вторгается в карфагенскую провинцию – предзнаменование с петрушкой. – Он сталкивается с карфагенской армией при переходе Кримесса. Боевые колесницы впереди – Тимолеон приказывает кавалерии атаковать. – Ожесточенная битва между пехотой Тимолеона и местной карфагенской пехотой. Ужасная буря – полная победа Тимолеона. – Тяжелые потери карфагенян, особенно среди местных войск. Добыча, собранная солдатами Тимолеона. – Уныние и ужас в разбитой армии и в самом Карфагене. – Возрастание славы Тимолеона – благоволение богов, явленное в битве. – Тимолеон возвращается в Сиракузы – он отпускает Фрасия и дезертировавших наемников – высылает их из Сицилии – их судьба. – Успех Тимолеона против Гикета и Мамерка. – Победа Тимолеона над Гикетом у реки Дамурия. – Тимолеон атакует Гикета и Леонтины. Город (с личностью Гикета) сдается Тимолеону гарнизоном. Гикет и его семья казнены. – Тимолеон одерживает победу над Мамерком – заключает мир с карфагенянами. – Тимолеон побеждает и берет в плен Мамерка и Гиппона. Мамерк приговаривается сиракузским народным собранием. – Тимолеон свергает всех тиранов Сицилии. – Тимолеон слагает власть в Сиракузах. – Благодарность и награды от сиракузян. – Большое влияние Тимолеона даже после сложения полномочий. – Переселение новых греческих поселенцев в Сицилию, в Гелу, Агригент, Камарину и др. – Значение и важность морального авторитета Тимолеона в регулировании новых поселений. – Многочисленные трудности, которые ему приходилось улаживать. – Жизнь Тимолеона в Сиракузах – часовня богини Автоматии. – Появление слепого Тимолеона на народном собрании Сиракуз во время серьезных и критических дебатов. – Как Тимолеон воспринимал возражения на собрании – его искреннее стремление обеспечить свободу слова даже против себя. – Неподкупная умеренность и гражданственность Тимолеона. – Ксенофонтов идеал – власть над свободными людьми по их воле – положительные и отрицательные качества Тимолеона. – Свобода и благоденствие во всей Сицилии в течение двадцати четырех лет, до тирании Агафокла. – Смерть и похороны Тимолеона. – Провозглашение на его похоронах – памятник в его честь. – Сравнение Диона и Тимолеона.

Глава LXXXVI. ЦЕНТРАЛЬНАЯ ГРЕЦИЯ: ОТ ВОЦАРЕНИЯ ФИЛИППА МАКЕДОНСКОГО ДО РОЖДЕНИЯ АЛЕКСАНДРА. 359–356 ГГ. ДО Н. Э.

Возвращение к Центральной Греции. – Состояние Центральной Греции в 360–359 гг. до н. э. – Упадок Спарты. – Мегалополь – Мессена – их страх перед Спартой – отсутствие централизованных действий в Пелопоннесе. – Коринф, Сикион и др. – Относительно благополучное положение Афин. – Мощь Фив. – Уничтожение свободных городов Беотии фиванцами – неприемлемо для греческого сознания. – Фессалия – тираны Фер. – Александр Ферский – его жестокости – его убийство. – Тисифон, тиран Фер – упадок власти династии Фер. – Македония – правление и смерть Пердикки. – Филипп в юности в Фивах – усвоенные им идеи – основа будущего военного мастерства. – Положение Филиппа после смерти Пердикки. – Трудности и опасности, с которыми ему пришлось бороться. – Македонское правление. – Действия Филиппа против многочисленных врагов. Его успехи – фракийцы – афиняне. – Он оставляет Амфиполь. Он разбивает Аргея и афинян – его мягкое обращение с пленными афинянами. – Филипп заключает мир с Афинами – отказывается от притязаний на Амфиполь. – Победы Филиппа над пеонийцами и иллирийцами. – Амфиполь оставлен Филиппом – афиняне им пренебрегают. – Состояние Эвбеи – фиванцы подстрекают к восстанию и нападают на остров – победоносные усилия Афин. – Передача Херсонеса Афинам. – Союзническая война – Хиос, Кос, Родос и Византий восстают против Афин. – Причины Союзнической войны – поведение афинян. – Синод в Афинах. – Афины действуют больше в своих интересах, меньше в интересах союзников – их военные приготовления – плохо оплачиваемые наемники – их вымогательства. – Четыре города объявляют независимость от Афин – вмешательство карийского Мавсола. – Большие силы восставших – афинский флот, отправленный против Хиоса – отражение афинян и гибель Хабрия. – Дальнейшие военные приготовления Афин – Ификрат, Тимофей и Харес – неудачные операции в Геллеспонте и ссора между полководцами. – Ификрат и Тимофей обвинены Харесом в Афинах [стр. xii] – Ификрат оправдан, Тимофей оштрафован и покидает Афины. – Высокомерие и непопулярность Тимофея, подтвержденные его другом Исократом. – Изгнание Тимофея – его скоропостижная смерть. – Ификрат больше не используется – большая потеря для Афин в лице этих двух полководцев. – Экспедиция Хареса – Афины заключают мир с восставшими союзниками, признавая их полную автономию. – Конец Союзнической войны – большая потеря влияния Афин. – Возобновление действий Филиппа. Он осаждает Амфиполь. – Амфиполиты просят помощи у Афин – маневры Филиппа, чтобы помешать Афинам вмешаться. – Афиняне решают не помогать Амфиполю – их мотивы – важность этого решения. – Захват Амфиполя Филиппом благодаря измене партии в городе. – Важность Амфиполя для Филиппа – разочарование афинян из-за его нарушения обещаний. – Филипп забавляет афинян ложными заверениями – склоняет их отвергнуть предложения олинфян – предложенный обмен Пидна на Амфиполь. – Филипп действует враждебно против Афин – захватывает Пидну и Потидею – отдает Потидею олинфянам – бездействие афинян. – Усиление власти Филиппа – он основывает Филиппы, разрабатывает золотые рудники у Пангея и получает большие доходы. – Брак Филиппа с Олимпиадой – рождение Александра Великого.

Глава LXXXVII. ОТ НАЧАЛА СВЯЩЕННОЙ ВОЙНЫ ДО НАЧАЛА ОЛИНФСКОЙ ВОЙНЫ.

Причины Священной войны – Амфиктиония. – Политическая жалоба, поданная сначала Фивами против Спарты. – Затем Фивами против фокидян. Фокидяне осуждены и оштрафованы. – Амфиктиония постановляет посвятить землю фокидян Аполлону. – Решение фокидян сопротивляться – их лидер Филомел. – Вопрос о праве на управление храмом – древнее право фокидян против прав дельфийцев и амфиктионов. – Активные меры Филомела. Он отправляется в Спарту – получает помощь от царя Архидама. Он захватывает Дельфы – разбивает локрийцев. – Филомел укрепляет храм – нанимает множество наемников – пытается заручиться поддержкой греков. Греческий мир расколот. – Филомел пытается сохранить пророческую службу – поведение Пифии. – Битвы Филомела с локрийцами – его успех. – Усилия фиванцев создать коалицию против фокидян. – Опасность фокидян – они берут часть сокровищ храма для оплаты наемников. – Многочисленные наемники у фокидян – жестокость войны – поражение и гибель Филомела. – Ономарх, предводитель фокидян – он возобновляет войну – его власть благодаря наемникам. – Жесткие меры Ономарха – он использует сокровища храма для подкупа в разных городах. – Успехи Ономарха – он доходит до Фермопил – вторгается в Беотию – отбит фиванцами. – Фиванцы отправляют войско под командованием Паммена на помощь Артабазу в Малую Азию. – Захват Сеста Харесом и афинянами. – Интриги Керсоблепта против Афин – он вынужден уступить им свою часть Херсонеса – афинские поселенцы отправлены туда, а также на Самос. – Активность и постоянный прогресс Филиппа – он захватывает Метону – бездействие Афин. – Филипп вторгается в Фессалию против тиранов Фер. – Большая мощь Ономарха и фокидян – планы Афин и Спарты – спартанцы планируют нападение на Мегалополь. – Первое выступление Демосфена как публичного советника в афинском собрании. – Происхождение и юность Демосфена – богатство его отца – нечестность опекунов. – Юность Демосфена – слабое здоровье – отсутствие физического воспитания. – Обучение Демосфена ораторскому искусству – его учителя – Исей – Платон – его усердное изучение Фукидида. – Неустанные усилия Демосфена преодолеть природные недостатки в ораторском искусстве. – Важность, которую Демосфен придавал действию в красноречии. Его ум и мысли – как формировались. – Он становится известен сначала как логограф, составляющий речи для тяжущихся. – Фокион – его противоположность и соперничество с Демосфеном – его характер и положение – его храбрость и честность. – Прочная репутация, завоеванная его честностью у афинян. – Сколько раз он избирался стратегом. – Его манера говорить – краткость и эффективность – презрение к риторике. – Его прямота – его презрение к афинскому народу – его невозмутимость – его неприятные манеры. – Фокион и Эвбул – лидеры партии мира, представлявшей преобладающие настроения в Афинах. – Влияние Фокиона было пагубным во время правления Филиппа – тогда Афины могли бы одолеть Македонию. – Изменение военного духа Греции после Пелопоннесской войны. Упадок гражданского ополчения: рост наемных войск. Контраст между гражданином времен Перикла и времен Демосфена. – Упадок военной готовности и среди пелопоннесских союзников Спарты. – Увеличение числа наемников – пагубные последствия – необходимость эмиграции. – Ухудшение греческой военной силы совпало с развитием македонской. – Грубость и бедность македонцев – отличный материал для солдат – организаторский гений Филиппа. – Первая парламентская речь Демосфена – о симмориях – тревога по поводу Персии. – Конкретные предложения в речи – зрелость мысли и мудрость. – Его план подготовки и расширения основы симморий. – Дух призывов Демосфена – всегда подчеркивающий необходимость личных усилий и жертв как условия успеха. – Дела Пелопоннеса – планы Спарты против Мегалополя – попытка заручиться поддержкой Афин. – Взгляды и рекомендации Демосфена – он советует поддержать Мессену и Мегалополь. – Филипп в Фессалии – он атакует Ликофрона из Фер, который призывает Ономарха и фокидян – Ономарх разбивает Филиппа. – Успехи Ономарха в Беотии – пик могущества фокидян. – Филипп восстанавливает силы и снова вторгается в Фессалию – его полная победа над фокийцами – гибель Ономарха. – Филипп захватывает Феры и Пагасы – становится хозяином всей Фессалии – изгнание Ликофрона. – Филипп вторгается в Фермопилы – афиняне отправляют войска и останавливают его. Их тревога в этот момент и необычайная быстрота действий. – Файлл принимает командование фокидянами – третье разграбление храма – возрождение сил фокидян – злоупотребления лидеров. – Война в Пелопоннесе – спартанцы атакуют Мегалополь – вмешательство Фив. – Бои без решительного исхода – заключен мир – автономия Мегалополя вновь признана. – Неудачи фокидян в Беотии – смерть Файлла, его сменяет Фалек. – Фиванцы получают деньги от персидского царя. – Усиление власти и угрожающая позиция Филиппа. Тревога, которую он начинает внушать греческому миру. – Филипп создает флот – важность Пагасейского залива для него – его летучие отряды тревожат афинскую торговлю и побережье. – Филипп ведет войну во Фракии – его интриги среди фракийских князей. – Он осаждает Гереон Тейхос: тревога в Афинах: принято решение отправить флот: Филипп заболевает: флот не отправляется. – Популярность наемного полководца Харидема – предложение Аристократа о голосовании в его пользу – речь Демосфена против. – Вялость афинян – лидеры партии мира, Эвбул, Фокион и др., не предлагают ничего решительного против Филиппа – Демосфен берет на себя эту задачу. – Первая филиппика Демосфена, 352–351 гг. до н. э. – замечания и рекомендации первой филиппики. Суровая критика прошлой апатии народа. – Он настаивает на необходимости личного участия граждан и предлагает создать действующий флот и войско. – Его финансовые предложения. – Вред прошлого бездействия – ущерб от неоплачиваемых наемных войск. – Характеристики первой филиппики – разумные советы и ранние предупреждения Демосфена. – Совет Демосфена не выполнен: Афины не принимают серьезных мер. – Противники Демосфена в Афинах – ораторы на содержании у Филиппа – тревога по поводу персидского царя продолжается.

Глава LXXXVIII. ЭВБЕЙСКАЯ И ОЛИНФСКАЯ ВОЙНЫ.

Перемена настроений в Олинфе – олинфяне боятся Филиппа – они заключают мир с Афинами. – Враждебные чувства Филиппа к Олинфу – перерастающие в войну в 350 г. до н. э. – Беглые сводные братья Филиппа находят убежище в Олинфе. – Интриги Филиппа в Олинфе – его методы подкупа и разжигания внутренних раздоров. – Завоевание и разрушение городов Олинфского союза Филиппом между 350–347 гг. до н. э. – ужасающие события. – Филипп нападает на олинфян и халкидян – начало Олинфской войны в 350 г. до н. э. – Олинфяне заключают союз с Афинами. – Афиняне заключают союз с Олинфом – первая Олинфская речь Демосфена. – Вторая Олинфская речь является самой ранней – её тон и содержание. – Склонность преувеличивать практическое влияние речей Демосфена – его истинное положение – он оратор оппозиции. – Филипп продолжает давить на Олинфский союз – растущая опасность для Олинфа – новые обращения к Афинам. – Демосфен произносит ещё одну Олинфскую речь – ту, что стоит первой в печатном порядке. Её суть. – Верная оценка ситуации Демосфеном. Он поднимает вопрос о Теориконе. – Помощь, отправленная Афинами в Олинф. Частичный успех против Филиппа. – Частичная и преувеличенная уверенность в Афинах. Афиняне упускают из виду опасность для Олинфа. Третья Олинфская речь Демосфена. – Содержание и суть третьей Олинфской речи. – Мужество Демосфена в противостоянии преобладающим настроениям. – Восстание Эвбеи против Афин. – Интриги Филиппа на Эвбее. – Плутарх из Эретрии просит помощи у Афин. Помощь отправлена с Фокионом, хотя Демосфен отговаривает – Предательство Плутарха – опасность для Фокиона и афинян в Эв [стр. xv] бее – победа Фокиона при Таминах. – Дионисийский праздник в Афинах в марте 349 г. до н. э. – Оскорбление, нанесённое Демосфену Мидием. – Упреки Демосфену за отсутствие в битве при Таминах – он отправляется на службу в Эвбею как гоплит – его избирают сенатором на 349–348 гг. до н. э. – Военные действия на Эвбее в 349–348 гг. до н. э. – Большие усилия Афин в 349 г. до н. э. для поддержки Олинфа и одновременно удержания Эвбеи. – Финансовые затруднения Афин. Предложение Аполлодора о Теориконе. Народное собрание направляет излишки доходов на военные нужды. – Аполлодор обвинён и оштрафован. – Перераспределение Теорикона свидетельствует о сильной тревоге в Афинах. – Три экспедиции, отправленные Афинами в Халкидику в 349–348 гг. до н. э., согласно Филохору. – Окончательный успех Филиппа – захват халкидских городов и Олинфа. – Продажа олинфских пленников – гибель греческих городов в Халкидике. – Затраты Афин на Олинфскую войну. – Теорикон – не использовался для военных нужд вплоть до времени незадолго до битвы при Херонее. – Мнения относительно Теорикона. – Это был общий фонд Афин для религиозных праздников и богослужений – раздачи составляли его часть – характер древних религиозных празднеств. – Ни одна другая часть афинского мирного бюджета не была урезана или принесена в жертву расходам на Теорикон. – Годовой излишек мог бы накапливаться как военный фонд – в какой мере Афины заслуживают порицания за то, что не сделали этого. – Попытка имущих классов Афин избежать прямых налогов, используя средства Теорикона. – Борьба этих двух настроений в Афинах. Демосфен пытается примирить их – призывает к жертвам от всех, особенно к личной военной службе. – Приложение.

Глава LXXXIX. ОТ ЗАХВАТА ОЛИНФА ДО ОКОНЧАНИЯ СВЯЩЕННОЙ ВОЙНЫ ФИЛИППОМ.

Страдания олинфян и халкидян – триумф и празднество Филиппа. – Эффект, произведённый в Афинах захватом Олинфа – особенно из-за числа афинских пленников, взятых там. – Энергичные высказывания Евбула и Эсхина против Филиппа. – Возросшее влияние Эсхина. – Эсхин как посол Афин в Аркадии. – Растущее уныние и желание мира в Афинах. – Косвенные предложения о мире между Афинами и Филиппом ещё до падения Олинфа – эвбейцы – Фринон и др. – Первое предложение Филократа – разрешение Филиппу отправить послов в Афины. – Впечатление, произведённое на умы афинян множеством их сограждан, взятых в плен Филиппом в Олинфе. – Миссия актёра Аристодема от афинян к Филиппу по вопросу о пленных. Сообщения о благоприятных намерениях Филиппа. – Ход Священной войны – постепенный упадок и обнищание фокейцев. Раскол среди них. – Партия, противостоящая Фалеку во Фокиде – Фалек смещён – он продолжает удерживать Фермопилы с наёмниками. – Фиванцы призывают Филиппа подавить фокейцев. – Тревога среди фокейцев – одна из фокейских партий приглашает афинян занять Фермопилы – Фалек отгоняет их. – Усиливающиеся затруд [стр. xvi] нения в Афинах – неопределённость относительно Фалека и Фермопильского прохода. – Защита Греции теперь зависела от Фермопил – важность этого прохода как для Филиппа, так и для Афин. – Предложение Филократа в афинском собрании – отправить послов к Филиппу для заключения мира. – Десять афинских послов отправлены – среди них Демосфен и Эсхин. – Путешествие послов в Пеллу. – Заявления Эсхина о поведении Демосфена – подготовка послов к выступлениям перед Филиппом. – Речь Эсхина к Филиппу об Амфиполе. Неудача Демосфена в своей речи. – Ответ Филиппа – возвращение послов. – Обзор действий Эсхина, как он сам их излагает. – Филипп предлагает мир на условиях uti possidetis – доклад афинских послов по возвращении. – Заседания афинского собрания после возвращения послов – предложения Демосфена. – Прибытие македонских послов в Афины – назначены дни для обсуждения мира. – Решение, принятое синодом союзников в Афинах. – Собрания, посвящённые обсуждению мира, в присутствии македонских послов. – Филократ предлагает заключить мир и союз с Филиппом. Он предлагает исключить фокейцев особо. – Участие Эсхина и Демосфена – в связи с этим предложением. Противоречия между ними. – Эсхин полностью поддержал предложение Филократа – Демосфен также поддержал его, за исключением исключения фокейцев – речь Евбула. – Предложение Филократа принято собранием о мире и союзе с Филиппом. – Собрание для ратификации и принесения клятв по договору. – Вопрос: Кто должен быть признан союзником Афин? – о фокейцах и Керсоблепте. – Посол Керсоблепта допущен как афинским собранием, так и македонскими послами. – Македонские послы формально отказываются допустить фокейцев. – Затруднение Филократа и Эсхина. Их ложные заверения о тайных добрых намерениях Филиппа в отношении фокейцев. – Фокейцы молча исключены – афиняне и их союзники приносят клятвы без них. – Роковая ошибка – ложный шаг Афин в отказе от фокейцев – Демосфен не протестовал против этого в тот момент. – Клятвы приносятся перед Антипатром, без фокейцев. – Второе посольство из Афин к Филиппу. – Демосфен призывает послов немедленно отправиться во Фракию, чтобы принять клятву от Филиппа – они отказываются – их задержка в пути и в Пелле. – Филипп завершает завоевание Фракии за это время. – Посольства от многих греческих государств в Пелле. – Совещания и разногласия среди десяти афинских послов – взгляды Эсхина на обязанности послов. – Послы обращаются к Филиппу – речь Эсхина. – Позиция Демосфена в этом втором посольстве. – Поход Филиппа к Фермопилам – он скрывает свои намерения, подавая фокейцам ложные надежды. Интриги в его пользу. – Послы принимают клятвы от Филиппа в Ферах, последним делом перед отъездом. Они возвращаются в Афины. – Планы Филиппа относительно Фермопил – коррумпированное попустительство афинских послов – письмо от Филиппа, которое они привезли в Афины. – Эсхин и послы объявляют, что фокейцы исключены из клятв с Филиппом – протест Демосфена в Совете по прибытии в Афины против поведения коллег – решение Совета, одобряющее его протест. – Народное собрание в Афинах – успешное выступление Эсхина – его ложные заверения народу. – Афинский народ верит обещаниям Филократа и Эсхина – протест Демосфена остаётся без внимания. – Письмо Филиппа благоприятно принято собранием – предложение Филократа принято, декретируя вечный мир и союз с ним. Решение принудить фокейцев сдать Дельфы. [стр. xvii] – Письма Филиппа к афинянам с призывом прислать войска для соединения с ним у Фермопил – политика этих писем – афиняне бездействуют. – Фокейские послы слышали эти дебаты в Афинах – положение Фалека у Фермопил. – Зависимость фокейцев от афинской помощи для удержания Фермопил. – Новости о решении Афин против фокейцев доходят до Фермопил. – Фалек сдаёт Фермопилы по соглашению Филиппу. Он выводит все свои силы. – Все города Фокиды сдаются на милость Филиппа, который заявляет о полном согласии с фиванцами. – Третье посольство, отправленное афинянами к Филиппу – послы возвращаются, не увидев его, узнав о соглашении с фокейцами. – Тревога и недовольство в Афинах – предложение Каллисфена о приведении города в оборонительное состояние – Эсхин и другие афинские послы посещают Филиппа во Фокиде – триумфальное празднование успеха Филиппа. – Льстивые заверения Филиппа афинянам после завоевания Фермопил: язык его сторонников в Афинах. – Амфиктиония созывается вновь. Суровый приговор фокейцам. Они исключены из собрания, а Филипп принят на их место. – Разорение и бедствия фокейцев. – Непреодолимое возвышение Филиппа. Он назначается амфиктионами главным устроителем Пифийских игр 346 г. до н. э. – Великие перемены, вызванные этим миром в греческих политических отношениях. Демосфен и Эсхин – доказательства нечестности и обмана со стороны Эсхина даже из его собственных признаний. – Этот позорный мир был навязан Афинам коррумпированностью их собственных послов. – Импичмент и осуждение Филократа. – Жалкая смерть всех, причастных к разграблению Дельфийского храма.

Глава XC. ОТ МИРА 346 ГОДА ДО Н. Э. ДО БИТВЫ ПРИ ХЕРОНЕЕ И СМЕРТИ ФИЛИППА.

Положение Филиппа после завершения Священной войны. – Настроения Демосфена – он рекомендует принять мир и признать новую амфиктионийскую власть Филиппа. – Взгляды Исократа – его письмо к Филиппу – отречение от свободного эллинизма. – Положение персидского царя Оха – его меры против мятежников в Финикии и Египте. – Возвращение Финикии под власть Оха – предательство сидонского князя Теннеса. – Возвращение Египта персидскими войсками под командованием Ментора и Багоя. – Власть Ментора как персидского наместника азиатского побережья – он захватывает Гермия из Атарнея. Мир между Филиппом и афинянами, сохранявшийся без формального расторжения с 346 по 340 год до н. э. – Действия и интриги Филиппа по всей Греции. – Разобщенность греческого мира – ни один город не признавался лидером. – Бдительность и новые предупреждения Демосфена против Филиппа. – Миссия Пифона в Афины от имени Филиппа – предложенные изменения к недавнему миру – бесплодные дискуссии по ним. – Спор о Галоннесе. – Афиняне отказываются принять уступку Галоннеса как дар, требуя его возвращения как своего права. – Галоннес захвачен и отбит – взаимные нападения Филиппа и афинян. Действия промакедонских группировок в Мегаре – в Орее – в Эретрии. – Филипп во Фракии [стр. xviii] – споры о Боспоре и Геллеспонте – Диопейф командующий афинян в Херсонесе. Филипп поддерживает кардийцев против Афин. Враждебные столкновения и жалобы на Диопейфа. – Обвинения против Диопейфа в Афинах со стороны промакедонских ораторов – Демосфен защищает его – речь о Херсонесе и третья Филиппика. Усиление влияния Демосфена в Афинах – по его предложению отправлена экспедиция на Эвбею – Орей и Эретрия освобождены, Эвбея отторгнута от Филиппа. – Миссия Демосфена в Херсонес и Византий – его важные заслуги в отрыве византийцев от Филиппа и заключении союза с Афинами. Филипп начинает осаду Перинфа – он проходит через Херсонес – объявление войны Афинами. – Манифест Филиппа, объявляющий войну Афинам – его жалобы на афинян – его политика в отношении Афин – его лекция о преимуществах мира. – Открытая война между Филиппом и афинянами. Осада Перинфа Филиппом. Его многочисленные осадные орудия – масштаб операций. Упорная оборона. Город получает помощь от византийцев и греческих наемников от персидских сатрапов. – Филипп атакует Византий – опасность для города – его спасают флоты Афин, Хиоса, Родоса и др. Успех афинского флота в Пропонтиде под командованием Фокиона. Филипп снимает осады Перинфа и Византия. Благодарности Византия и Херсонеса Афинам за помощь – почести и похвалы Демосфену. – Филипп отступает от Византия, заключает мир с византийцами, хиосцами и другими и нападает на скифов. На обратном пути он разбит трибаллами и ранен. Важная реформа Демосфена в управлении афинским флотом. – Злоупотребления в триерархии – несправедливое распределение бремени – неоправданные льготы, полученные богатыми. – Индивидуальные тяготы и плохие последствия для государства из-за этих неравенств. – Противодействие богатых граждан и Эсхина реформе Демосфена – трудности, которые ему пришлось преодолеть. – Его реформа справедливо распределяет бремя триерархии. – Ее полный успех. Улучшение эффективности морских сил. Новая Священная война начинается в Греции. – Кирра и ее равнина близ Дельф посвящены Аполлону в первой Священной войне при Солоне. – Необходимость порта в Кирре для удобства посетителей Дельф. Кирра вновь разрастается и переходит под контроль локров Амфиссы. Отношения между амфиссскими локрами и Дельфами – они активно выступали в прошлой Священной войне в защиту Дельф против фокейцев. – Амфиктионийское собрание в Дельфах – февраль 339 г. до н. э. Эсхин – один из афинских послов. – Речь амфиссского оратора в Амфиктионии против Афин – новое посвящение старого афинского дара в храме. – Речь Эсхина в амфиктионийском собрании. – Страсти и волнения, вызванные его речью. – Принято жесткое решение. Амфиктионы с дельфийской толпой спускаются разрушить Кирру – вмешательство амфиссцев для защиты своей собственности. Они прогоняют амфиктионов. – Дальнейшее решение Амфиктионии созвать специальное собрание для наказания локров. – Несправедливая жестокость амфиктионов – вред, нанесенный Эсхином. Влияние действий Эсхина на Афины. Сопротивление Демосфена сначала безрезультатно. – Перемена настроений в Афинах – афиняне решают не участвовать в действиях Амфиктионии против Амфиссы. Специальное собрание Амфиктионии в Фермопилах без Афин. Принято решение собрать войска [стр. xix] для наказания Амфиссы. Коттиф – председатель. Амфиктионы призывают вмешаться Филиппа. – Мотивы голосования – зависимость большинства амфиктионов от Филиппа – Филипп принимает командование – движется на юг через Фермопилы. Филипп вступает в Фокиду. – Он внезапно занимает и начинает укреплять Элатею. – Отправляет посольство в Фивы, объявляя о намерении атаковать Аттику и прося либо помощи, либо свободного прохода. Напряженные отношения между Афинами и Фивами. Надежды Филиппа на совместные действия Фив против Афин. – Великая тревога в Афинах при известии, что Филипп укрепляет Элатею. – Собрание в Афинах – общее беспокойство и молчание – никто не решается говорить, кроме Демосфена. Совет Демосфена немедленно отправить посольство в Фивы и предложить союз на самых выгодных условиях. – Совет принят – Демосфен отправлен с другими послами в Фивы.

Разделенные настроения в Фивах – влияние промакедонской партии – эффект от македонских послов. – Убедительная и успешная речь Демосфена – он склоняет фиванцев к союзу с Афинами против Филиппа. Афинская армия по приглашению вступает в Фивы – дружеское сотрудничество фиванцев и афинян. – Энергичные решения в Афинах – приостановка новых доков – Теорикон направлен на военные нужды. Разочарование Филиппа – он остается в Фокиде и пишет пелопоннесским союзникам присоединиться к нему против Амфиссы. Война афинян и фиванцев против Филиппа в Фокиде – они одерживают над ним несколько успехов – почести Демосфену в Афинах. – Афиняне и фиванцы восстанавливают фокейцев и их города. Усилия Филиппа в Фокиде – его успехи – он разбивает крупный отряд наемников – захватывает Амфиссу. – Отсутствие выдающегося греческого полководца – Демосфен поддерживает дух союзников и объединяет их. Битва при Херонее – полная победа Филиппа. – Македонская фаланга – длинные копья – превосходство в лобовой атаке над греческими гоплитами. – Отличная организация македонской армии Филиппом – сочетание разных родов войск. – Потери в битве при Херонее. Отчаяние и тревога в Афинах при известии о поражении. – Решения о энергичной обороне. Уважение и доверие к Демосфену. Влияние поражения на острова Эгеиды – поведение родосцев. Действия Филиппа после победы – жесткость к Фивам – большая снисходительность к Афинам. Поведение Эсхина – Демад отправлен послом к Филиппу. – Мир Демада между Филиппом и афинянами. Афиняне вынуждены признать его главой эллинского мира. Замечания Полибия о Демадовом мире – возможности сопротивления, еще остававшиеся у Афин. – Почетные декреты в честь Филиппа. Обвинение против Демосфена в Афинах – афиняне поддерживают его. Экспедиция Филиппа в Пелопоннес. Он вторгается в Лаконию. – Конгресс в Коринфе. Филипп избран главой греков против Персии. Унижение афинских чувств – униженное положение Афин и Греции. Отсутствие подлинного энтузиазма в Греции к войне против Персии. Подготовка Филиппа к вторжению в Персию. Филипп изгоняет Олимпиаду по настоянию новой жены Клеопатры – гнев Олимпиады и Александра – раздоры при дворе. Великий праздник в Македонии – рождение сына Филиппа от Клеопатры и свадьба его дочери с Александром Эпирским. Павсаний – нанесенное ему оскорбление – его месть Филиппу, подстрекаемый сторонниками Олимпиады и Александра. Убийство Филиппа Павсанием, который был убит охраной. – Сообщники Павсания. Александр Великий провозглашен царем – первое извещение ему от Александра Линкестийского, одного из заговорщиков – казнь Аттала, царицы Клеопатры и ее младенца. Удовлетворение Олимпиады смертью Филиппа. Характер Филиппа.

[стр. 1]

Часть II

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ.

Глава LXXXIII. СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА (продолжение). – ОТ РАЗГРОМА КАРФАГЕНСКОЙ АРМИИ ЭПИДЕМИЕЙ ПОД С

ИРАК

УЗАМИ ДО СМЕРТИ ДИОНИСИЯ СТАРШЕГО. 394–367 ГГ. ДО Н. Э.

В предыдущем томе я описал первые одиннадцать лет правления Дионисия, прозванного Старшим, в качестве сиракузского тирана, вплоть до его первой крупной войны против карфагенян. Эта война завершилась неожиданным поворотом судьбы в его пользу, когда он был сильно тесним и фактически осаждён. Победоносная карфагенская армия под Сиракузами была полностью уничтожена страшной эпидемией, за которой последовало позорное предательство её командующего Гимилькона.

Менее чем за тридцать лет мы встречаем упоминания о четырёх отдельных эпидемиях [1], каждая из которых была ужасающе смертоносной и обрушивалась на Карфаген и его армии в Сицилии, не затрагивая ни Сиракузы, ни сицилийских греков. Эти эпидемии были для карфагенян самым неодолимым врагом, а для Дионисия – самым эффективным союзником. Вторая и третья – наиболее заметные среди множества удачных событий в его жизни – случились как раз в тот момент, когда необходимо было спасти его от превосходства [p. 2] карфагенского оружия, которое, казалось, вот-вот полностью его сокрушит. Какие физические условия обусловили столь частое повторение подобных бедствий, а также примечательный факт, что они затрагивали только Карфаген и его армии, – отчасти известно лишь в отношении третьего из четырёх случаев, но совершенно неизвестно для остальных.

Бегство Гимилькона с карфагенянами из-под Сиракуз оставило Дионисия и сиракузян в полном торжестве. Все завоевания Гимилькона были утрачены, и карфагенское господство в Сицилии теперь сократилось до той ограниченной территории на западной оконечности острова, которую оно занимало до вторжения Ганнибала в 409 г. до н. э. Столь оглушительный успех, вероятно, позволил Дионисию подавить недавние проявления оппозиции среди сиракузян, выступавшей против продолжения его правления. Нам сообщают, что он столкнулся с большими трудностями из-за своих наёмников, которые, долгое время не получая жалования, проявляли такое недовольство, что это угрожало его падению. Дионисий арестовал их командира, спартанца Аристотеля, после чего солдаты взбунтовались и вооружённой толпой окружили его резиденцию, яростно требуя как освобождения своего командира, так и выплаты задолженности. Первое требование Дионисий ловко отклонил, заявив, что отправит Аристотеля в Спарту, чтобы его судили и разбирались с ним его же соплеменники. Что касается второго, то он успокоил солдат, передав им в качестве компенсации за жалование город и территорию Леонтин. Охотно приняв эту богатую взятку – плодороднейшие земли острова, – наёмники в количестве десяти тысяч покинули Сиракузы, чтобы поселиться в новом городе, а Дионисий нанял вместо них новых наёмников. Им (включая, возможно, иберов или испанцев, недавно перешедших из карфагенской службы к нему) и освобождённым им рабам он доверил поддержание своей власти. [2]

Эти немногие факты, которые являются всем, что нам известно, позволяют увидеть, что отношения между Дионисием и наёмниками, с помощью которых он правил Сиракузами, были напряжёнными и трудными [p. 3] для управления. Однако они не объясняют нам полностью причины такого раздора. Мы знаем, что незадолго до этого Дионисий избавился от тысячи неугодных наёмников, коварно предав их на смерть в битве с карфагенянами. Более того, он вряд ли арестовал бы Аристотеля и отправил его на суд, если бы тот не сделал ничего, кроме требования выплаты действительно причитающегося солдатам жалования. Вероятно, недовольство наёмников имело более глубокие причины, возможно, связанные с тем движением в сиракузском обществе против Дионисия, которое открыто проявилось в обличениях Феодора. Нам также хотелось бы знать, как Дионисий собирался платить новым наёмникам, если у него не было средств для выплаты старым. Содержание его постоянной армии, на чьи бы плечи ни легли расходы, должно было быть крайне обременительным. Что стало с прежними жителями и собственниками Леонтин, которые должны были быть изгнаны, когда этот столь желанный участок был передан наёмникам? К сожалению, по всем этим вопросам мы остаёмся в неведении.

Дионисий теперь направился на север Сицилии, чтобы восстановить Мессену, в то время как другие сицилийцы, изгнанные карфагенянами из своих жилищ, собрались и вернулись. Восстанавливая Мессену после её разрушения Гимильконом, он получил возможность заселить её населением, полностью лояльным ему, что соответствовало его агрессивным замыслам против Регия и других италийских греков. Он поселил там тысячу локрийцев, четыре тысячи человек из другого города, название которого мы не можем точно определить, [3] и шестьсот пелопоннесских мессенцев. Последние были изгнаны Спартой с Закинфа и [p. 4] Навпакта после Пелопоннесской войны и поступили на службу к Дионисию в Сицилии. Даже здесь их преследовала ненависть Спарты. Её протесты против его плана поселить их в значительном городе, носящем их древнее имя, вынудили его отозвать их, после чего он разместил их на части территории Абакены на северном побережье. Они дали своему новому городу название Тиндарида, приняли множество новых поселенцев и вели дела так разумно, что вскоре достигли численности в пять тысяч граждан. [4] Ни здесь, ни в Мессене мы не находим упоминаний о возвращении тех жителей, которые бежали, когда Гимилькон захватил Мессену и которые составляли почти всё прежнее население города, так как очень немногие упоминаются как погибшие. Сомнительно, допустил ли Дионисий их обратно, когда восстанавливал Мессену. Тщательно обновив укрепления города, разрушенные Гимильконом, он разместил в нём часть своих наёмников в качестве гарнизона. [5]

Затем Дионисий предпринял несколько походов против сикелов, живших в глубине острова, которые присоединились к Имилькону во время его недавнего нападения на Сиракузы. Он завоевал несколько их городов и заключил союзы с двумя самыми могущественными князьями – в Агирии и Кенториппе. Ему были преданы Энна и Кефаледиум, а также карфагенская зависимость Солус. В результате этих действий, которые, по-видимому, заняли некоторое время, он приобрел мощное господство в центральной и северо-восточной частях острова, а его гарнизон в Мессене обеспечил ему командование проливом между Сицилией и Италией [6].

Его приобретение этой важной укрепленной позиции, как хорошо понимали, означало скрытые замыслы против Регия и других греческих городов на юге Италии, среди которых, соответственно, царила живая тревога. Многочисленные изгнанники, которых он изгнал не только из Сиракуз, но и из Накса, Катаны и других завоеванных городов, не имея больше надежного убежища в Сицилии, были вынуждены перебраться в Италию, где их благосклонно приняли и в Кротоне, и в Регии. [7] Один из этих изгнанников, Гелорис, некогда близкий друг Дионисия, был даже назначен генералом регийских войск, которые в то время были не только сильны на суше, но и поддерживались флотом из семидесяти или восьмидесяти трирем. [8] Под его командованием регийские войска пересекли пролив с целью частично осадить Мессену, частично основать наксийских и катанейских изгнанников в Миле на северном побережье острова, неподалеку от Мессены. Оба плана не увенчались успехом: Гелофрис был отбит от Мессены с потерями, а новые поселенцы в Миле были быстро изгнаны. Таким образом, командование проливом было полностью сохранено за Дионисием, который, собираясь предпринять агрессивную экспедицию в Италию, был задержан лишь необходимостью захватить недавно основанный сикелами город на холме Тавр – Тауромениум. Сикелы защищали эту позицию, саму по себе высокую и сильную, с неожиданной доблестью и упорством. Это было место, на котором первоначально высадились первобытные греческие колонисты, впервые пришедшие на Сицилию, и откуда, следовательно, начались последующие эллинские посягательства на уже сложившееся сикельское население. Этот факт, хорошо известный обеим сторонам, делал захват с одной стороны столь же почетным, как и сохранение с другой. Дионисий провел в осаде несколько месяцев, даже до середины зимы, пока снег покрывал вершину холма. Он неоднократно предпринимал штурмы, которые неизменно отбивались. Наконец, в одну безлунную зимнюю ночь он нашел способ перебраться по почти недоступным скалам в менее защищенную часть города и закрепиться в одной из двух укрепленных частей, на которые он был разделен. Взяв первую часть, он немедленно приступил к атаке второй. Но сикелы, сопротивляясь с отчаянной храбростью, отбили его и заставили штурмующих бежать в беспорядке, в ночной темноте и по самой труднопроходимой местности. Шестьсот из них были убиты на месте, и лишь немногие спаслись, не бросив оружия. Даже самого Дионисия, поверженного ударом копья в набедренную повязку, с трудом подняли и унесли живым; все его оружие, кроме набедренной повязки, осталось позади. Он был вынужден снять осаду и долго не мог оправиться от раны: тем более что его глаза тоже сильно пострадали от снега [9].

Столь явное поражение перед сравнительно незначительным городом понизило его военную репутацию и ободрило его врагов по всему острову. Агригентины и другие, сбросив с себя зависимость от него, провозгласили себя самостоятельными, изгнав тех вождей, которые поддерживали его интересы [10]. Многие из сикелов, воодушевленные успехом своих соотечественников в Тавромении, открыто выступили против него, присоединившись к карфагенскому полководцу Магону, который теперь, впервые после катастрофы перед Сиракузами, снова продемонстрировал силу Карфагена в поле.

Со времени сиракузской катастрофы Магон оставался спокойным в западном, или карфагенском, углу острова, набирая силу и мужество своих соотечественников и прилагая необычайные усилия, чтобы умиротворить привязанность зависимых туземных городов. Усиленный частично изгнанниками, изгнанными Дионисием, он теперь был в состоянии взять на себя агрессивные действия и выступить на стороне сикелов после их успешной обороны Тавромения. Он даже решился захватить и опустошить территорию Мессении; но Дионисий, оправившись от раны, выступил против него, разбил его в битве у Абакены и вынудил снова отступить на запад, пока из Карфагена ему не прислали свежие войска [11]. [p. 7]

Не преследуя Магона, Дионисий вернулся в Сиракузы, откуда с флотом из ста военных кораблей отправился осуществлять свои проекты против Регия. Он так искусно организовал и замаскировал свои передвижения, что ночью прибыл к воротам и под стены Регия, не вызвав ни малейшего подозрения у горожан. Набрав горючих веществ, чтобы поджечь ворота (как он однажды успешно сделал у ворот Ахрадины), [12] он в то же время приставил лестницы к стенам и попытался совершить эскаладу. Удивленные и немногочисленные, горожане начали оборону; но атака уже продвигалась, если бы генерал Гелорис, вместо того чтобы попытаться погасить пламя, не решил подбодрить его, навалив сухих опилок и других предметов. Пожар стал настолько сильным, что даже сами нападавшие были сдержаны, пока не появилось время для горожан взойти на стены в полном составе, и город был спасен от захвата благодаря сожжению его части. Разочаровавшись в своих надеждах, Дионисий был вынужден довольствоваться опустошением соседних территорий; после этого он заключил с регийцами перемирие сроком на один год, а затем вернулся в Сиракузы [13].

Этот шаг, вероятно, был обусловлен известиями о передвижениях Магона, который вновь выступил в бой с наемным войском, насчитывавшим восемьдесят тысяч человек – ливийцев, сардинцев и италийцев, – доставленным из Карфагена, где вновь возрождалась надежда на сицилийский успех. Магон направил свой поход через сикельское население в центре острова, получив поддержку многих из его различных поселений. Однако Агирий, самый крупный и важный из всех, оказал ему сопротивление как враг. Агирис, деспот этого места, завоевавший большую часть соседней территории и обогатившийся за счет убийства нескольких богатых владельцев, поддерживал тесный союз с Дионисием. Последний быстро пришел ему на помощь с войском, насчитывавшим двадцать тысяч человек, сиракузян и наемников. Введенный в город и сотрудничающий с Агирисом, который снабжал его в изобилии, он вскоре привел карфагенян в большое затруднение. Магон расположился лагерем у реки Хрисас, между Агирием и Моргантином, во вражеской стране, преследуемый туземцами, которые прекрасно знали местность и подробно перебивали все его отряды, отправлявшиеся за провизией. Сиракузяне, не одобряя или не доверяя таким медлительным методам, нетерпеливо требовали разрешения предпринять энергичную атаку; и когда Дионисий отказался, утверждая, что при небольшом терпении враг будет быстро выбит голодом, они покинули лагерь и вернулись домой. Встревоженный их дезертирством, он тут же объявил запрос на большое количество рабов, чтобы занять их места. Но в этот самый момент от карфагенян поступило предложение заключить мир и удалиться, которое Дионисий удовлетворил при условии, что они оставят ему Сикелы и их территорию, особенно Тавромений. На этих условиях был заключен мир, и Магон снова вернулся в Карфаген [14].

Освободившись от этих врагов, Дионисий получил возможность вернуть рабов, которых он набрал по недавней реквизиции, их хозяевам. Полностью утвердив свое господство среди сикелов, он снова выступил в поход на Тавромений, который и в этот раз не смог оказать ему сопротивления. Сикелы, которые так доблестно защищали его, были изгнаны, чтобы освободить место для новых жителей, выбранных из числа наемников Дионисия [15].

Овладев таким образом Мессеном и Тавром, двумя важнейшими морскими пунктами на италийской стороне Сицилии, Дионисий подготовился к осуществлению своих скрытых планов против греков на юге Италии. Эти все еще могущественные, хотя когда-то гораздо более могущественные, города теперь страдали от причины упадка, общей для всех эллинских колоний на побережье континента. Коренное население внутренних районов было усилено или порабощено более воинственными эмигрантами из глубинки, которые теперь наседали на приморские греческие города, с трудом сопротивляясь их набегам.

Это были самниты, ветвь выносливой сабеллинской расы, горцы из центральной части Апеннинского хребта, которые недавно распространились по всему миру как грозные нападающие. Около 420 г. до н. э. они обосновались в Капуе и на плодородных равнинах Кампании, изгнав или отстранив от власти прежних тосканских владельцев. Оттуда, около 416 года до н.э, они подчинили себе соседний город Кумæ, древнейшую западную колонию эллинской расы. [16] Соседние греческие поселения Неаполис и Дикеархия, похоже, также попали, как и Кумæ, под дань и власть кампанских самнитов, и таким образом были частично отторгнуты. [17] Эти кампанцы, самнитского происхождения, часто упоминались в двух предыдущих главах, как наемники в армиях карфагенян и Дионисия. [18] Но великая миграция этой воинственной расы была дальше на юго-восток, вниз по линии Апеннин к Тарентинскому заливу и Сицилийскому проливу. Под именем луканов они создали грозную державу в этих регионах, подчинив себе оседлое население Œnotrian. [19] Власть луканов, по-видимому, началась и постепенно росла примерно с 430 года до н. э. В период своего максимума (около 380—360 гг. до н. э.), она охватывала большую часть внутренней территории и значительную часть побережья, особенно южного, ограниченного воображаемой линией, проведенной от Метапонта на берегу Тарентского залива через всю Италию до Посейдонии или Пестума, близ устья реки Силарис, на Тирренском или Нижнем море. Около 356 года до н. э. сельские крепостные, называемые бруттианами, [20] восстали против луканцев и отняли у них южную часть этой территории, основав независимое владение во внутренней части того, что сейчас называется Дальней Калабрией, простирающейся от пограничной линии, проведенной по Италии между Турием и Ляусом, до Сицилийского пролива. Около 332 года до н. э. началось периодическое вмешательство эпирских царей с одной стороны и настойчивые усилия Рима с другой, в результате которых, после долгих и доблестных боев, самниты, луканы, бруттии остались под властью Рима.

В тот период, которого мы достигли, луканийцы, завоевав греческие города Посейдонию (или Пестум) и Лавс с большей частью территории, лежащей между Посейдонийским и Тарентумским заливами, сильно притесняли жителей Фурий и встревожили все соседние греческие города вплоть до Регия. Тревога этих городов была настолько серьезной, что некоторые из них заключили тесный оборонительный союз, укрепив по этому случаю ту слабую синодальную группу и чувство италийского общения, [21] форма и след которого, похоже, сохранялись без реальности, даже при заметной вражде между отдельными городами. Условия вновь заключенного союза были самыми строгими; они не только обязывали каждый город помогать по первому зову любому другому городу, в который вторглись луканийцы, но и объявляли, что в случае пренебрежения этим обязательством генералы непокорного города должны быть приговорены к смерти. [22] Однако в это время италийские греки не меньше боялись Дионисия и его агрессивных предприятий с юга, чем луканийцев с севера; их оборонительный союз был направлен против обоих. Для Дионисия, напротив, вторжение луканов с суши было удачным случаем для успеха его собственных планов. Их совместные замыслы против одних и тех же врагов быстро привели к созданию отдельного союза между ними. [23] К союзникам Дионисия следует отнести и эпизефирийских локрийцев, которые не только не присоединились к италийской конфедерации, но и горячо поддержали его борьбу против нее. Вражда локрийцев против своих соседей, регийцев, была древней и ожесточенной; ее превзошел только Дионисий, который никогда не прощал отказа регийцев разрешить ему жениться на жене из их города и всегда был благодарен локрийцам за то, что они предоставили ему привилегию, в которой отказали их соседи.

Желая, по возможности, не провоцировать других членов италийской конфедерации, Дионисий все же заявил, что мстит исключительно за Регий, против которого он [p. 12] направил мощные силы из Сиракуз. Двадцать тысяч пеших, тысяча конных и сто двадцать военных кораблей – вот общее количество его вооружения. Высадившись у Локри, он прошел по нижней части полуострова в западном направлении, огнем и мечом опустошил регийскую территорию, а затем расположился лагерем у пролива на северной стороне Регии. Его флот проследовал вдоль побережья вокруг мыса Зефириум к той же точке. Пока он держал осаду, члены Италийского синода отправили из Кротона флот из шестидесяти кораблей для помощи в обороне. Их корабли, обогнув мыс Зефириум, приближались к Регию с юга, когда Дионисий сам подошел, чтобы напасть на них, с пятьюдесятью кораблями, выделенными из его войска. Хотя его флот и уступал по численности, он, вероятно, превосходил его по размерам и оснащению, поэтому кротонийские капитаны, не решаясь рисковать в бою, вывели свои корабли на берег. Дионисий напал на них и отбуксировал бы все корабли (без экипажей) в качестве призов, если бы место действия не находилось так близко от Регия, что все силы города могли подойти для подкрепления, в то время как его собственная армия находилась на противоположной стороне города. Численность и мужество регийцев пресекли его усилия, спасли корабли и вытащили их на берег в целости и сохранности. Вынужденный безуспешно отступить, Дионисий в очередной раз попал в страшную бурю, которая подвергла его флот величайшей опасности. Семь его кораблей были выброшены на берег; их экипажи, числом в пятнадцать сотен человек, либо утонули, либо попали в руки регийцев. Остальные после больших опасностей и трудностей либо присоединились к основному флоту, либо вошли в гавань Мессены; там же нашел убежище и сам Дионисий на своей квинквереме, но только в полночь и после неминуемого риска в течение нескольких часов. Удрученный этим несчастьем, а также приближением зимы, он на время отозвал свои силы и вернулся в Сиракузы [24].

Однако часть его флота под командованием Лептинеса была отправлена на север вдоль юго-западного побережья Италии к Элейскому заливу, чтобы сотрудничать с луканийцами, которые с этого побережья и из внутренних районов вторгались к жителям Фурий на Та [p. 13] рентинском заливе. Фурии были преемниками, хотя и гораздо более слабыми, древнего Сибариса, чьи владения некогда простирались от моря до моря, включая город Лаус, ныне луканское владение. 25] Сразу же после появления луканцев фурийцы отправили срочное послание своим союзникам, которые спешили прибыть в соответствии с договором. Но прежде чем это соединение могло состояться, фурийцы, полагаясь на свои собственные силы, состоящие из четырнадцати тысяч пеших и одной тысячи конных, выступили против врага в одиночку. Луканские захватчики отступили, преследуемые фуриями, которые последовали за ними даже в ту горную область Аппенин, которая простирается между двумя морями и представляет собой самую грозную опасность и трудность для всех военных операций [26].

Они успешно атаковали укрепленный пост или деревню луканцев, которая попала к ним в руки с богатой добычей. Такое частичное преимущество так воодушевило их, что они решились перейти через все горные перевалы даже до окрестностей южного моря, намереваясь напасть на процветающий город Ляус [27], бывший когда-то зависимостью их сибаритских предшественников. Но луканийцы, заманив их на эти непроходимые пути, сомкнулись с ними позади с сильно возросшим числом, запретили всякое отступление и заперли их на равнине, окруженной высокими и обрывистыми скалами. Атакованные на этой равнине числом, вдвое превосходящим их самих, несчастные фурийцы потерпели одно из самых кровавых поражений, зафиксированных в греческой истории. Из четырнадцати тысяч человек десять тысяч были убиты по безжалостному приказу луканцев не давать передышки. Оставшимся удалось бежать на холм у берега моря, откуда они увидели флот военных кораблей, проплывавших на небольшом расстоянии. [p. 14] Отвлеченные ужасом, они вообразили или понадеялись, что это корабли, ожидаемые из Регии на помощь; хотя регийцы, естественно, посылали свои корабли, когда требовали, в Турий, в Тарентинский залив, а не в Нижнее море у Ляуса. Под таким впечатлением тысяча человек отплыла от берега, чтобы искать защиты на корабле. Но, к несчастью, они оказались на борту флота Лептинеса, брата и адмирала Дионисия, прибывшего с явной целью помочь луканийцам. Этот офицер, проявив щедрость, не столько неожиданную, сколько почетную, спас их жизни, а также, как оказалось, жизни всех остальных беззащитных выживших; он убедил или заставил луканцев отпустить их, получив по одной мине серебра за человека [28].

Этот акт эллинского сочувствия позволил вернуть в Турию три или четыре тысячи граждан с выкупом, вместо того чтобы оставить их на расправу или продажу варварским луканцам, и вызвал самое горячее уважение к Лептину лично среди турийцев и других италийских греков. Но это вызвало резкое недовольство Дионисия, который теперь открыто провозгласил свой проект подчинения этих греков и стремился поощрить луканцев как незаменимых союзников. Поэтому он отстранил Лептинеса от должности и назначил адмиралом своего брата Теарида. Затем он предпринял новую экспедицию, теперь уже не против одного только Регия, а против всех италийских греков. Он вышел из Сиракуз с мощным отрядом – двадцатью тысячами пеших и тремя тысячами конных, с которым за пять дней добрался по суше до Мессены; его сопровождал флот под командованием Теарида – сорок военных кораблей и триста транспортов с провизией. Сначала он удачно захватил у Липарских островов регскую эскадру из десяти кораблей, экипажи которых он взял в плен в Мессене, переправил свою армию через пролив в Италию и осадил Каулонию – на восточном побережье полуострова и на границе с северной границей своих союзников локрийцев. Он энергично атаковал это место, используя лучшие осадные машины, которыми располагал его арсенал. Италийские греки, с другой стороны, собрали свои объединенные [p. 15] силы для его освобождения. Главным центром их действий был Кротон, где сейчас собралась большая часть сиракузских изгнанников, самых решительных из всех поборников дела. Одному из этих изгнанников, Гелорису (который до этого был назначен регийцами генералом), было поручено командование коллективной армией; это соглашение нейтрализовало все местные ревности. Под влиянием царивших там сердечных настроений в Кротоне была собрана армия, оцениваемая в двадцать пять тысяч пеших и две тысячи конных; какие города предоставили войска и в какой пропорции, мы не можем сказать. [29] Во главе этих войск Гелофрис отправился на юг из Кротона к реке Эллепор недалеко от Каулонии, где его встретил Дионисий, снявший осаду. [30] Он находился примерно в четырех милях с половиной от кротонской армии, когда узнал от своих разведчиков, что Гелофрис с отборным полком из пятисот человек (возможно, таких же сиракузских изгнанников, как и он сам) значительно опережает основную часть войска. Быстро продвигаясь вперед ночью, Дионисий застал это передовое охранение на рассвете, полностью изолированное от остальных. Гелорис, посылая мгновенные сообщения, чтобы ускорить приближение основной части, защищался со своим небольшим отрядом от подавляющего превосходства в численности. Но шансы были слишком велики. После героического сопротивления он был убит, а его спутники почти все разрублены на куски, прежде чем основная часть, хотя и подошедшая на полной скорости, смогла прибыть.

Однако поспешность италийской армии, хотя и не спасла генерала, но оказала роковое воздействие на их собственную солдатскую армию. Сбитые с толку и удрученные тем, что Гелорис был убит, а они остались без полководца, который мог бы руководить сражением и восстановить порядок, италиоты еще некоторое время сражались с Дионисием, но в конце концов были разбиты с большими потерями. С поля боя они отступили на соседнюю возвышенность, очень трудную для атаки, но лишенную воды и провизии. Здесь Дионисий заблокировал их, не пытаясь атаковать, но строго охраняя холм в течение всего оставшегося дня и последующей ночи. Жара следующего дня и полное отсутствие воды настолько подавили их мужество, что они послали к Дионисию вестника с предложениями, умоляя дать им возможность уйти за оговоренный выкуп. Но условия были категорически отвергнуты; им было приказано сложить оружие и сдаться по своему усмотрению. Против этого ужасного требования они еще долго сопротивлялись, пока нарастающее давление физического истощения и страданий не заставило их сдаться, около восьмого часа дня [31].

Более десяти тысяч обезоруженных греков спустились с холма и продефилировали перед Дионисием, который пронумеровал роты по мере их прохождения с помощью палки. Поскольку его жестокий нрав был хорошо известен, они ожидали самого сурового приговора. Тем больше было их удивление и восторг, когда они обнаружили, что к ним отнеслись не только снисходительно, но и великодушно. [32] Дионисий отпустил их всех, даже не потребовав выкупа, и заключил договор с большинством городов, к которым они принадлежали, оставив их автономию ненарушенной. Он получил горячую благодарность, сопровождаемую голосами золотых венков, как от пленников, так и от городов; в то время как среди широкой общественности Греции этот акт приветствовался как составляющий выдающуюся славу его политической жизни. [33] Такое восхищение было вполне заслуженным, если принять во внимание распространенные в то время законы войны.

С кротониатами и другими италийскими греками (кроме Регия и Локрия) Дионисий не имел заметных прежних отношений и поэтому не испытывал сильных личных чувств ни антипатии, ни симпатии. С Регием и Локрием дело обстояло иначе. К локрийцам он был сильно привязан, против регийцев его вражда была горькой и непримиримой, что проявилось в более яркой форме в отличие от недавнего увольнения пленных кротониатов, которое, вероятно, было продиктовано в значительной степени его желанием иметь свободные руки для нападения на изолированный Региум. Завершив все приготовления, связанные с победой, он двинулся к городу и приготовился к его осаде. Горожане, чувствуя себя лишенными надежды на помощь и запуганные бедствием, постигшим их италийских союзников, послали глашатаев просить его об умеренных условиях и умолять воздержаться от крайностей и безмерной суровости. [34] На мгновение Дионисий, казалось, удовлетворил их просьбу. Он даровал им мир при условии, что они сдадут все свои военные корабли, числом семьдесят, заплатят ему триста талантов деньгами и отдадут в его руки сто заложников. Все эти требования были строго соблюдены, после чего Дионисий отозвал свою армию и согласился пощадить город [35].

Следующим его шагом было нападение на Каулонию и Гиппониум, два города, которые, похоже, занимали всю ширину Калабрийского полуострова, сразу к северу от Региума и Локри; Каулония – на восточном побережье, Гиппониум – на западном или вблизи него. Оба эти города он осадил, взял и разрушил: вероятно, ни один из них, учитывая безнадежные обстоятельства дела, не оказал сколько-нибудь упорного сопротивления. Затем он перевез жителей обоих городов, по крайней мере тех, кому не удалось бежать, в Сиракузы, где поселил их в качестве граждан, освободив от налогов на пять лет. [36] Быть гражданином Сиракуз означало в этот момент быть подданным его деспотии, и ничего более: как он освободил место для этих новых граждан или снабдил их землями и домами, мы, к сожалению, не знаем. Но территория обоих этих городов, покинутая свободными жителями (хотя, вероятно, и не рабами, и не крепостными), была передана локрийцам и присоединена к их городу. Этот благосклонный город, принявший его предложение о браке, таким образом, безмерно обогатился как землями, так и коллективной собственностью. И здесь было бы интересно узнать, какие меры были приняты для присвоения или распределения новых земель; но наш информатор молчит.

Таким образом, Дионисий аккумулировал в Сиракузах не только всю Сицилию [37] (говоря языком Платона), но даже немалую часть Италии. Такая массовая смена мест жительства и собственности, вероятно, заняла несколько месяцев; за это время армия Дионисия, похоже, так и не покинула Калабрийский полуостров, хотя сам он, возможно, на некоторое время лично отправился в Сиракузы. Вскоре стало ясно, что опустошение Гиппониума и Каулонии было задумано лишь как прелюдия к разорению Регия. На это Дионисий и решился. Недавний договор, который он заключил с регийцами, был лишь обманом с целью заманить их в ловушку и заставить сдать свой флот, чтобы впоследствии напасть на них с большей выгодой. Переведя свою армию на итальянский берег пролива, недалеко от Регия, он занялся приготовлениями к переправе в Сицилию. Тем временем он отправил регийцам дружеское послание с просьбой снабдить его на короткое время провизией, заверив, что то, что они предоставят, будет быстро заменено из Сиракуз. В случае отказа он намеревался нанести им оскорбление и напасть на них; если они согласятся, то израсходовать их провизию, не выполнив своего обязательства по замене потребленного количества; а затем все-таки напасть, когда их возможности удержаться уменьшатся. Поначалу регийцы охотно подчинялись, поставляя обильные припасы. Но расход продолжался, а отход армии откладывался – сначала под предлогом болезни Дионисия, потом по другим причинам, – так что в конце концов они распознали хитрость и отказались поставлять больше. Дионисий сбросил маску, вернул им сотню заложников и осадил город в форме [38]. Слишком поздно пожалев о том, что лишились средств защиты, регенцы, тем не менее, приготовились держаться со всей энергией отчаяния. Фитон был избран командиром, все население было вооружено, а вся линия стены тщательно охранялась. Дионисий предпринял энергичные штурмы, используя все ресурсы своих таранных машин, чтобы пробить брешь. Но его упорно отбивали со всех сторон, неся большие потери: несколько его машин были сожжены или уничтожены своевременными атаками осажденных. Во время одного из штурмов сам Дионисий был тяжело ранен копьем в пах [p. 19], от чего долго не мог оправиться. В конце концов он был вынужден превратить осаду в блокаду и полагаться только на голод, чтобы покорить этих доблестных граждан. Одиннадцать месяцев держались регенцы под натиском нужды, постепенно усиливавшейся и в конце концов закончившейся мучительным и разрушительным голодом. Нам рассказывают, что медимн пшеницы продавался по огромной цене в пять мин; по курсу около 14 фунтов стерлингов за бушель; каждая лошадь и каждый упряжный зверь были съедены; в конце концов шкуры были сварены и съедены, и даже трава на некоторых частях стены. Многие погибли от абсолютного голода, а оставшиеся в живых потеряли все силы и энергию. В таком невыносимом состоянии они были вынуждены, по истечении почти одиннадцати месяцев, сдаться по собственному желанию.

Эти жертвы голода были так многочисленны, что Дионисий, войдя в Региум, обнаружил груды непогребенных трупов, а также шесть тысяч граждан в последней стадии истощения. Всех этих пленников отправили в Сиракузы, где тем, кто мог предоставить мину (около 3 фунтов 17 шиллингов), позволили выкупить себя, а остальных продали в рабство. После такого периода страданий число тех, кто сохранил средства для выкупа, было, вероятно, очень невелико. Но рейнский генерал Фитон был задержан вместе со всеми своими сородичами, и его ждала иная участь. Сначала по приказу Дионисия утопили его сына, а самого Фитона приковали к одной из самых высоких осадных машин, чтобы он стал зрелищем для всей армии. Пока его выставляли на посмешище, к нему прислали гонца с известием, что Дионисий только что утопил его сына. «Ему повезло больше, чем его отцу, на один день», – ответил Фитон. Через некоторое время страдальца сняли со столба и повели по городу, на каждом шагу бичуя и оскорбляя его, а глашатай громко провозглашал: «Вот человек, уговоривший регийцев на войну, знаменательно наказанный Дионисием!» Фитон, перенося все эти мучения с героическим мужеством и достойным молчанием, был вынужден воскликнуть в ответ глашатаю, что наказание назначено за то, что он отказался предать город Дионисию, которого самого вскоре настигнет божественное возмездие. В конце концов продолжительные бесчинства в сочетании с благородным поведением и высокой репутацией жертвы возбудили страсть даже среди солдат самого Дионисия. Их ропот стал настолько явным, что он начал опасаться открытого мятежа с целью спасения Фитона. Под этим страхом он отдал приказ прекратить мучения и утопить Фитона со всей его родней [39].

Пророческое убеждение этого несчастного в том, что божественное возмездие скоро настигнет его убийцу, ничуть не подтвердилось впоследствии. Могущество и процветание Дионисия, ослабленные его войной с карфагенянами в 383 году до н. э., оставались весьма значительными даже до его смерти. А несчастья, обрушившиеся на его сына, младшего Дионисия, более чем через тридцать лет после этого, хотя они, несомненно, получили религиозное толкование у современных критиков, были, вероятно, приписаны деяниям более поздним, чем варварство, причиненное Фитону. Но эти варварства, если и не были отомщены, то, по крайней мере, были восприняты современным миром с глубоким сочувствием, а поэты даже помянули их с нежностью и пафосом. Пока Дионисий сочинял трагедии (о которых мы еще поговорим) в надежде на аплодисменты в Греции, он сам создавал реальный материал для истории, не менее трагичный, чем страдания тех легендарных героев и героинь, к которым он (как и другие поэты) прибегал за сюжетом. Среди многих актов жестокости, более или менее отягченных, о которых историк Греции обязан рассказывать, мало найдется столь отвратительных, как смерть регского полководца; он не был ни подданным, ни заговорщиком, ни мятежником, но врагом в открытой войне – самое худшее, что мог сказать даже сам Дионисий, это то, что он уговорил своих соотечественников вступить в войну. И даже это нельзя было сказать правдиво, [p. 21] поскольку антипатия регийцев к Дионисию была давней и прослеживалась до его порабощения Наксоса и Катаны, если не до более ранних причин – хотя утверждение Фитона может быть вполне правдивым, что Дионисий пытался подкупить его, чтобы он предал Региум (как генералы Наксоса и Катаны были подкуплены, чтобы предать свои города), и был вне себя от ярости, когда предложение было отвергнуто. Эллинская военная практика сама по себе была достаточно жестокой. И афиняне, и лакедемоняне предавали смерти военнопленных оптом, после взятия Мелоса, после битвы при Игоспотаме и в других местах. Но делать смерть хуже смерти, преднамеренно применяя длительные пытки и унижения, – это не по-эллински; это по-карфагенски и по-азиатски. Дионисий показал себя лучше грека, когда отпустил без выкупа кротонийских пленников, захваченных в битве при Каулонии; но он стал гораздо хуже грека и даже хуже своих собственных наемников, когда обрушил на головы Фитона и его сородичей усугубленные страдания, выходящие за рамки простого смертного приговора.

По приказу Дионисия город Региум был разрушен [40] или разобран. Вероятно, он передал эти земли Локри, как и земли Каулонии и Гиппониума. Все свободные граждане Регии были перевезены в Сиракузы для продажи, а тем, кому посчастливилось спасти свою свободу, предоставив оговоренный выкуп, не разрешили вернуться на родную землю. Если Дионисий так усердствовал в обогащении локрийцев, чтобы передать им два других соседних города-домена, к жителям которых он не питал особой ненависти, то тем более он был бы склонен к подобной передаче регийской территории, чтобы одновременно удовлетворить свою антипатию к одному государству и пристрастие к другому. Правда, Регия не была окончательно включена в состав Локри; но и Каулония, и Гиппоний не были окончательно включены в состав Локри. Сохранение всех трех переходов зависело от верховенства Дионисия и его династии; но на время, последовавшее за взятием Региума, локрийцы стали хозяевами регийской территории, а также двух других городов, и таким образом овладели всем [p. 22] Калабрийским полуостровом к югу от залива Сквиллас. Для италийских греков в целом эти победы Дионисия были фатально гибельны, поскольку политический союз, созданный между ними для противостояния натиску луканов из внутренних районов, был разрушен, и каждый город остался в своей собственной слабости и изоляции [41].

Год 387, в котором Регий сдался, был также отмечен двумя другими памятными событиями: всеобщим миром в Центральной Греции, продиктованным Персией и Спартой, известным как Анталкидов мир, и взятием Рима галлами. [42]

Двумя великими восходящими державами в греческом мире теперь были Спарта на Пелопоннесе и Дионисий в Сицилии; каждая из них укрепилась благодаря союзу с другой. В предыдущей главе [43] я уже описал положение Спарты после Анталкидова мира: как значительно она выиграла, став защитницей этого персидского указа, и как купила себе империю на суше, равную той, которой владела до поражения при Книде, отдав малоазийских греков Артаксерксу, хотя и не вернула себе морского господства, утраченного после того поражения.

Этой великой имперской державе на западе соответствовал Дионисий. Его недавние победы в Южной Италии уже вознесли его могущество выше всех легендарных воспоминаний о Гелоне; но теперь он расширил его ещё дальше, отправив экспедицию против Кротона. Этот город, крупнейший в Великой Греции, подпал под его власть; ему удалось захватить даже его мощную цитадель – благодаря внезапности или подкупу – на скале, нависающей над морем. [44] Кажется, он продвинулся ещё дальше со своим флотом, чтобы атаковать Фурии; этот город был спасён лишь яростью северных ветров. Он разграбил храм Геры возле мыса Лакиний, на землях Кротона. Среди украшений этого храма было одно исключительной красоты и славы, которое во время периодических празднеств выставлялось на восхищённое обозрение: роскошное облачение, искусно вышитое и богато украшенное, посвятительный дар сибарита по имени Алкименид. Дионисий продал это облачение карфагенянам. Оно долго оставалось одним из постоянных религиозных украшений их города, вероятно, посвящённое в честь недавно введённых для поклонения эллинских божеств; которых (как я уже упоминал) карфагеняне в это время особенно стремились умилостивить, надеясь отвратить или смягчить ужасные эпидемии, так часто их поражавшие. Они купили облачение у Дионисия за колоссальную сумму в сто двадцать талантов, или около 27 600 фунтов стерлингов. [45]

Как бы невероятна ни казалась эта сумма, мы должны помнить, что почтение к новым богам оценивалось прежде всего по величине затраченных средств. Поскольку карфагеняне, вероятно, считали, что никакая цена не слишком велика, чтобы перенести непревзойдённое одеяние из гардероба Лакинийской Геры в новоустроенный храм Деметры и Персефоны в их городе, – так же мы можем быть уверены, что утрата такого украшения и осквернение святилища глубоко унизили кротонцев, а вместе с ними и толпы италийских греков, посещавших Лакинийские празднества.

Овладев важным городом Кротоном с цитаделью у моря, которую мог удерживать отдельный гарнизон, Дионисий лишил жителей их южного владения Скиллетия, которое он использовал для возвышения города Локри. [46] Продвинул ли он свои завоевания дальше вдоль Тарентинского залива, чтобы завладеть Турией или Метапонтом, мы не можем сказать. Но обе они должны были быть ошеломлены быстрым расширением и близким приближением его власти; [p. 24] особенно Турия, еще не оправившаяся от катастрофического поражения от луканцев.

Получив в свое распоряжение морские владения в заливе, Дионисий смог расширить свои амбициозные планы даже до далеких ультрамариновых предприятий. Чтобы спастись от его длинной руки, сиракузские изгнанники были вынуждены бежать на большее расстояние, и одна из их частей либо основала, либо была принята в город Анкона, расположенный высоко в Адриатическом заливе. [47] По другую сторону этого залива, в соседстве и союзе с иллирийскими племенами, Дионисий со своей стороны послал флот и основал не одно поселение. К этим планам его подтолкнул лишенный собственности князь эпиротийских молоссов по имени Алкетас, который, проживая в Сиракузах в качестве изгнанника, завоевал его доверие. Он основал город Лиссус (ныне Алессио) на иллирийском побережье, значительно севернее Эпидамна, и помог парийцам основать два греческих поселения, расположенных еще дальше на север в Адриатическом заливе – острова Исса и Фарос. Его адмирал в Лиссе разбил соседние иллирийские прибрежные суда, которые досаждали новопоселившимся парийцам; с иллирийскими племенами, жившими неподалеку от Лисса, он поддерживал тесный союз и даже снабдил большое количество из них греческими паноплями. Утверждается, что целью Дионисия и Алкета было использовать этих воинственных варваров сначала для вторжения в Эпир и восстановления Алкета в его молосском княжестве, а затем для разграбления богатого храма в Дельфах – план далеко идущий, но не невыполнимый, и способный быть поддержанным сиракузским флотом, если бы обстоятельства благоприятствовали его исполнению. Вторжение в Эпир было завершено, и молоссы были разбиты в кровавой битве, в которой, как говорят, было убито пятнадцать тысяч из них. Но дальнейшие планы против Дельф были остановлены вмешательством Спарты, которая направила туда войска и предотвратила все дальнейшие походы на юг. 48] Алкетас, однако, похоже, остался князем части Эпира, на территории, почти противоположной [p. 25] Коркире; где мы уже узнали его, в предыдущей главе, как зависимого от Ясона Ферейского в Фессалии.

Другим предприятием, предпринятым Дионисием в это время, была морская экспедиция вдоль берегов Лациума, Этрурии и Корсики; отчасти под предлогом пресечения пиратства, совершаемого из их приморских городов, а отчасти с целью разграбления богатого и священного храма Лейкотеи в Агилле или его морском порту Пирги. В этом он преуспел, лишив его денег и драгоценных украшений на сумму в тысячу талантов. Агиллейцы выступили на защиту своего храма, но были полностью разбиты и потеряли столько награбленного и пленных, что Дионисий, вернувшись в Сиракузы и продав пленных, получил дополнительную прибыль в пятьсот талантов [49].

Дионисий достиг такой военной славы [50], что галлы из Северной Италии, недавно разграбившие Рим, прислали предложить ему свой союз и помощь. Он принял предложение; возможно, именно отсюда берут свое начало галльские наемники, которых мы впоследствии находим на его службе в качестве наемников. Его длинные руки теперь простирались от Лисса с одной стороны до Агиллы с другой. Хозяин большей части Сицилии и Южной Италии, а также самой мощной постоянной армии в Греции, беспринципный грабитель самых святых храмов повсюду [51] – он внушал ужас и неприязнь всей Центральной Греции. Он был тем более уязвим для этих настроений, что был не только принцем-триумфатором, но и трагическим поэтом; конкурентом, как таковым, за аплодисменты и восхищение, которые не может вырвать никакая сила. Поскольку ни одна из его трагедий не сохранилась, мы не можем составить о них никакого собственного мнения. Однако когда мы узнаем, что он занял второе или третье место, а одна из его композиций получила даже первый приз на Ленейском фестивале в Афинах [52] в 368—367 гг. до н. э. – благосклонное мнение афинской публики дает веские основания предполагать, что его поэтические таланты были значительными.

Однако в годы, последовавшие за 387 годом до н. э., Дионисий-поэт вряд ли мог получить беспристрастное слушание. Ведь, с одной стороны, его окружение аплодировало бы каждому слову, а с другой – большая часть независимых греков была бы настроена против услышанного из-за страха и ненависти к автору. Если верить анекдотам, рассказанным Диодором, мы должны были бы сделать вывод не только о том, что трагедии были презренными сочинениями, но и о том, что раздражительность Дионисия в отношении критики была преувеличена до глупой слабости. Дифирамбический поэт Филоксен, житель или гость Сиракуз, услышав частное чтение одной из этих трагедий, спросил его мнение. Он высказал неблагоприятное мнение, за что был отправлен в тюрьму: [53] на следующий день заступничество друзей обеспечило ему освобождение, и впоследствии он сумел с помощью тонкого остроумия и двусмысленных фраз выразить оскорбительное настроение, не нарушая истины. На олимпийском празднике 388 года до н. э. Дионисий отправил в Олимпию несколько своих сочинений вместе с лучшими актерами и хористами, которые должны были их декламировать. Но стихи были настолько презренными (нам рассказывают), что, несмотря на все преимущества декламации, они были позорно осмеяны; более того, актеры, возвращаясь в Сиракузы, потерпели кораблекрушение, а команда корабля приписала все страдания своего путешествия дурному характеру доверенных им стихов. Однако льстецы Дионисия, как говорят, продолжали превозносить его гений и уверять, что его конечный успех как поэта, хотя и прерванный на время завистью, непогрешим; Дионисий поверил и продолжал сочинять трагедии, не унывая [54].

Среди этих злобных насмешек, распространяемых остроумцами за счет княжеского поэта, мы можем проследить некоторые важные [p. 27] факты. Возможно, в 388 году до н. э., но, несомненно, в 384 году до н. э. (оба года – олимпийские) Дионисий послал трагедии, чтобы их читали, и колесницы, чтобы они бежали перед толпой, собравшейся на праздник в Олимпии. 387 год до н. э. был памятным годом как в Центральной Греции, так и на Сицилии. В первой он ознаменовался заключением Анталкидова мира, который положил конец восьмилетней войне: во второй – завершением италийской кампании Дионисия, поражением и унижением Кротона и других италийских греков, а также подрывом трех греческих городов – Гиппониума, Каулонии и Региума – судьба регийцев была отмечена самыми жалкими и впечатляющими инцидентами. Первый олимпийский фестиваль, состоявшийся после 387 года до н. э., был, соответственно, выдающейся эпохой. Два предыдущих фестиваля (392 и 388 гг. до н. э.), которые отмечались в разгар всеобщей войны, не были посещены значительной частью эллинского населения, поэтому следующий фестиваль, 99-я Олимпиада в 384 г. до н. э., был отмечен особым характером (как и 90-я Олимпиада [55] в 420 г. до н. э.) как объединяющий в религиозном братстве тех, кто долгое время был разлучен. [56] Для каждого честолюбивого грека (как и для Алкивиада в 420 г. до н. э.) было предметом необычных амбиций выступить на таком празднике в качестве индивидуального деятеля. Для Дионисия это было особенно соблазнительно, так как он торжествовал над всеми соседними врагами – на вершине своего могущества – и был отстранен от всех войн, требующих его личного командования. Поэтому он отправил туда свою Теору, или торжественную делегацию для жертвоприношения, одетую в богатейшие одежды, обставленную золотыми и серебряными блюдами и снабженную великолепными палатками, которые служили им для проживания на священной земле Олимпии. Кроме того, он послал несколько колесниц и четыре колесницы для участия в регулярных гонках на колесницах; и, наконец, он также послал чтецов и хористов, искусных и высококвалифицированных, чтобы они демонстрировали его собственные поэтические произведения перед теми, кто желал их услышать. Следует [p. 28] помнить, что поэтическая декламация не входила в официальную программу фестиваля.

Все это невероятное снаряжение под руководством Теарида, брата Дионисия, было выставлено перед олимпийской толпой с ослепительным эффектом. Ни одно имя не стояло перед ними так ярко и демонстративно, как имя сиракузского деспота. Каждый человек, даже из самых отдаленных регионов Греции, был побужден поинтересоваться его прошлыми подвигами и характером. Вероятно, среди присутствующих было немало людей, готовых ответить на подобные вопросы – многочисленные страдальцы из италийской и сицилийской Греции, которых его завоевания бросили в изгнание; их ответы должны были вызвать сильнейшую антипатию к Дионисию. Помимо многочисленных случаев обезлюживания и мутации населения, которые он произвел в Сицилии, мы уже видели, что в течение последних трех лет он уничтожил три свободные греческие общины – Регий, Каулонию и Гиппонию, переведя всех жителей двух последних в Сиракузы. В случае с Каулонией произошло случайное обстоятельство, которое произвело на зрителей яркое впечатление своим недавним исчезновением. Бегуном, завоевавшим главный приз на стадионе в 384 году до н. э., был Дикон, уроженец Каулонии. Это был человек с необычайно быстрой ногой, прославившийся своими предыдущими победами на стадионе и всегда провозглашавшийся (по обычаю) вместе с названием своего родного города – «Дикон Каулониат». Слышать, как этот знаменитый бегун теперь провозглашается «Диконом Сиракузским», [57] придавало болезненную огласку тому факту, что свободная община Каулонии больше не существует, – и поглощению греческой свободы, осуществленному Дионисием.

Прослеживая историю событий в Центральной Греции, я уже останавливался на сильных чувствах, возбужденных среди греческих патриотов Анталкидским миром, по которому Спарта стала демонстративным защитником и исполнителем персидского рескрипта, приобретенного путем передачи азиатских греков Великому царю. Естественно, что эти эмоции проявились на следующем олимпийском празднике в 384 году до н. э., где после долгой разлуки воссоединились не только спартанцы, афиняне, фиванцы и коринфяне, но и азиатские и сицилийские греки. Эмоции нашли красноречивого выразителя в лице оратора Лисия. Происходя из сиракузских предков и будучи когда-то гражданином Фурий, [58] Лисий имел особые основания для симпатии к сицилийским и италийским грекам. Он произнес публичную речь о текущем состоянии политических дел, в которой остановился на скорбном настоящем и серьезных опасностях будущего. «Греческий мир (сказал он) сгорает с обеих сторон. Наши восточные братья перешли в рабство к Великому царю, наши западные – к деспотизму Дионисия. [59] Эти двое – великие властители, как в морской силе, так и в деньгах, настоящих инструментах господства: [60] если они оба объединятся, они уничтожат то, что осталось от свободы в Греции. Им было позволено совершить все эти разрушения без сопротивления из-за раздоров между ведущими греческими городами; [p. 30] но теперь настало время, чтобы эти города сердечно объединились, чтобы противостоять дальнейшему разрушению. Как может Спарта, наш законный президент, сидеть спокойно, пока эллинский мир пылает и уничтожается? Несчастья наших разоренных братьев должны быть для нас как свои собственные. Не будем бездействовать, ожидая, пока Артаксеркс и Дионисий нападут на нас объединенной силой: давайте пресечем их дерзость сразу, пока это еще в наших силах» [61].

К сожалению, мы располагаем лишь скудным фрагментом этой эмфатической речи (панегирика в древнем смысле этого слова), произнесенной Лисиасом в Олимпии. Но мы видим тревожную картину того времени, которую он старался передать: Эллада уже порабощена, как на востоке, так и на западе, двумя величайшими властителями эпохи, [62] Артаксерксом и Дионисием, и теперь ее центру угрожает опасность от их совместных усилий. Чтобы ощутить всю вероятность столь мрачного предвидения, мы должны вспомнить, что только в предыдущем году Дионисий, уже владевший Сицилией и значительной частью италийской Греции, перебросил свои морские силы в Иллирию, вооружил иллирийских варваров и отправил их на юг под командованием Алкетаса против молоссов, намереваясь в конечном итоге продвинуться еще дальше и разграбить Дельфийский храм. Лакедемоняне были вынуждены послать войска, чтобы задержать их продвижение. [63] Неудивительно, что Лисий изобразил сиракузского деспота замышляющим скрытые проекты против Центральной Греции и объектом не только ненависти за то, что он сделал, но и ужаса за то, что он собирался сделать вместе с другим великим врагом с востока. 64]

[стр. 31] Из этих двух врагов один (персидский царь) был недосягаем. Но второй – Дионисий – хотя и не присутствовал лично, выставлял себя напоказ через своих послов и роскошные атрибуты, превосходя в этом любого другого присутствующего. Его Теория (торжественное посольство) затмевала всех остальных великолепием шатров и украшений: его колесницы, участвовавшие в гонках, были величественны; его лошади, выведенные из венецианских кровей, привезённых из глубин Адриатического залива, отличались редкой красотой: [65] его стихи, исполнявшиеся лучшими чтецами Греции, вызывали аплодисменты – благодаря мастерству декламации и прекрасному хоровому сопровождению, если не за счёт внутренних достоинств.

Ненависть к Дионисию лишь усиливалась этой демонстрацией роскоши на фоне нищеты изгнанников, которых он лишил имущества, – но теперь у неё появилась конкретная цель, на которую можно было обрушиться. Лисий не упустил возможности воспользоваться этим. Горячо призывая к крестовому походу против Дионисия и освобождению Сицилии, он одновременно указывал на золотой и пурпурный шатёр, возвышавшийся над остальными, где разместились брат тирана и сиракузское посольство. Он убеждал слушателей немедленно совершить акт возмездия, отплатив за страдания свободной Эллады, разграбив шатёр, который своим вызывающим великолепием оскорблял их. Он умолял их вмешаться и не позволить послам этого нечестивого тирана приносить жертвы, выводить колесницы на состязания или участвовать в священном общеэллинском празднике. [66]

[стр. 32] Нет сомнений, что значительная часть зрителей на Олимпийских равнинах в той или иной степени разделяла благородный общеэллинский патриотизм и негодование, выраженные Лисием. Насколько они последовали его неуместным призывам к насилию – действительно ли они напали на шатры или пытались помешать сиракузянам приносить жертвы, либо препятствовали выводу их колесниц для гонок – мы сказать не можем. Сообщается, что некоторые осмелились разграбить шатры: [67] но насколько масштабными были эти действия, неизвестно.

Бесспорно, что элейские надзиратели приложили все усилия, чтобы пресечь любые попытки осквернить праздник, защитив сиракузских послов, их шатры, жертвоприношения и участие в гонках. И, согласно имеющимся сведениям, сиракузские колесницы действительно вышли на старт, хотя по разным причинам позорно провалились – перевернулись и разбились вдребезги. [68]

Для любого, кто задумается об Олимпийском празднестве со всей его торжественностью и состязаниями за различные почести, станет очевидно, что одно лишь проявление столь яростной антипатии, даже если оно сдерживалось и не переходило в действие, должно было крайне оскорбить сиракузских послов. Но ситуация стала бы куда хуже, когда началось чтение стихов Дионисия. Это были добровольные выступления, произносимые (как и речь Лисия) перед теми, кто пожелал прийти и послушать; они не входили в официальную программу празднества и потому не находились под особым покровительством властей Элиды. Дионисий сам вызвался предстать перед слушателями в качестве поэта. Здесь, следовательно, ненависть к тирану могла проявиться в самых безудержных взрывах негодования. И [стр. 33], когда нам говорят, что дурное качество стихов [69] привело к тому, что их встретили оскорбительным смехом, несмотря на превосходное исполнение, нетрудно понять, что ненависть, предназначенная самому Дионисию, обрушилась на его стихи. Разумеется, шипящие и освистывающие дали ясно понять, что они действительно имели в виду, и предались полной свободе, осыпая его имя и поступки проклятиями. Ни лучшие чтецы Греции, ни даже лучшие стихи Софокла или Пиндара не имели бы ни малейшего шанса против такой предвзятой ненависти. И вся сцена завершилась жесточайшим разочарованием и унижением, обрушившимся как на сиракузских послов, так и на исполнителей, став единственным каналом, через которого Эллада могла направить карающее возмездие на автора.

Хотя сам тиран не присутствовал лично в Олимпии, кара глубоко ранила его душу. Одно лишь описание произошедшего повергло его в мучительную скорбь, которая со временем, по мере того как он мысленно возвращался к этой сцене, лишь усиливалась и в конце концов довела его почти до безумия. Его терзало невыносимое осознание глубокой ненависти, которую к нему питали даже в отдаленных и независимых уголках эллинского мира. Ему казалось, что эта ненависть разделяется всеми вокруг, и он подозревал каждого в заговоре с целью лишить его жизни. До такой степени жестокости довела его это болезненное возбуждение, что он схватил нескольких своих ближайших друзей по ложным обвинениям или подозрениям и приказал их казнить. [70] Даже его брат Лептин и старый соратник Филист, люди, которые сначала посвятили свою жизнь его возвышению, а затем служению ему, не избежали этой участи. Навлекая на себя его гнев из-за заключенного без его ведома брака между их семьями, оба были изгнаны из Сиракуз и удалились в Фурии в Италии, где нашли приют и радушный прием, который Лептин особенно заслужил своим поведением во время Луканской войны. Изгнание Лептина длилось, по-видимому, не более года, после чего Дионисий смягчился, вернул его и выдал за него свою дочь. Но Филист оставался в изгнании более шестнадцати лет и вернулся в Сиракузы лишь после смерти Дионисия Старшего и восшествия на престол Дионисия Младшего. [71] Вот какая памятная сцена разыгралась на Олимпийских играх 384 года до н. э. и какое впечатление она произвела на Дионисия. Диодор, хотя и упоминает все факты, придал им оттенок насмешки, объясняя душевные страдания Дионисия исключительно досадой из-за провала его поэмы и относя к 388 и 386 годам до н. э. то, что на самом деле произошло в 384 году до н. э. [72]

Во-первых, маловероятно, чтобы поэма Дионисия – человека способного, имевшего все возможности воспользоваться советами хороших критиков, которых он [стр. 36] специально собрал вокруг себя [73] – оказалась настолько смехотворно плохой, что вызвала отвращение у беспристрастной аудитории. Во-вторых, ещё менее вероятно, чтобы просто поэтическая неудача – хотя, несомненно, огорчительная для него – могла подействовать на него с такой ужасающей силой, что ввергла бы его в отчаяние и безумие. Чтобы так сильно сломить человека вроде Дионисия – запятнанного тяжкими преступлениями беспринципного честолюбца, но при этом отличавшегося завидной стойкостью – требовалась более веская причина. И эта причина становится очевидной, если в полной мере учесть обстоятельства Олимпийских игр 384 года до н. э.

К этому событию он подготовил всё, чтобы предстать, подобно Крёзу в его беседе с Солоном, как самый процветающий и могущественный человек [стр. 37] эллинского мира; [74] средства, недоступные никому из его современников и превосходящие даже прежних героев – Гиерона и Ферона, чьи восхваления в одах Пиндара, вероятно, были у него в мыслях. Он рассчитывал, и не без оснований, что его великолепное посольство, колесницы, а также актёрское исполнение его поэм превзойдут всё, что когда-либо видели на священной равнине. И он вполне ожидал той награды, которую публика всегда охотно дарила богачам, расточавшим свои сокровища в духе общепринятой эллинской благочестивой показухи.

И вот, в этом состоянии напряжённого ожидания, что же слышит Дионисий от своих гонцов, вернувшихся с игр? Что его миссия потерпела полный провал – даже хуже, чем провал; что его показная роскошь не вызвала обычного восхищения, и не потому, что у него были равные или превосходящие соперники, а просто потому, что всё это исходило от него; что само великолепие его представления лишь усилило взрыв неприязни к нему, сделав его громче и яростнее; что его шатры на священной земле были фактически атакованы, и доступ к жертвоприношениям, как и к состязаниям, был ему обеспечен лишь вмешательством властей.

Мы знаем, что его колесницы потерпели неудачу на поле из-за неудачных случайностей, но при том настроении толпы эти самые случайности были использованы как повод для насмешливых выкриков против него. К этому добавились ещё более яростные всплески ненависти, вызванные его поэмами, которые покрыли позором их чтецов.

В тот момент, когда Дионисий ожидал услышать рассказ о беспрецедентном триумфе, ему сообщили не просто о разочаровании, но о прямых и личных оскорблениях – самых горьких, какие только греки могли нанести греку во время священнейшего и многолюднейшего празднества эллинского мира. [75] Ни в каком другом случае мы [стр. 38] не встречаем упоминаний о том, чтобы общественная неприязнь к отдельному лицу достигала такой степени, что оскверняла насилием величественность Олимпийских игр.

Вот они – истинные и достаточные причины, а не просто неудача его поэмы, – которые пронзили душу Дионисия, ввергнув его в отчаяние и временное безумие. Хотя он и заставил умолкнуть Vox Populi в Сиракузах, но все его наёмники, корабли и крепость Ортигия не смогли защитить его от силы этого голоса, когда он так мощно прозвучал против него в устах свободно говорящей толпы в Олимпии.

Вероятно, вскоре после заключения мира в 387 г. до н. э. Дионисий принял в Сиракузах философа Платона. [76] Последний прибыл на Сицилию с целью путешествия и удовлетворения любопытства, особенно чтобы увидеть Этну, и был представлен своими друзьями – философами из Тарента – Диону, тогда еще молодому человеку, жившему в Сиракузах и брату Аристомы, жены Дионисия. О Платоне и Дионе я расскажу подробнее в другом месте; здесь же упоминаю философа лишь в связи с историей и характером Дионисия. Дион, глубоко впечатленный беседами с Платоном, убедил Дионисия также пригласить его и побеседовать. Платон красноречиво рассуждал о справедливости и добродетели, утверждая, что нечестивые люди неизбежно несчастны, что истинное счастье принадлежит лишь [стр. 39] добродетельным, а тираны не могут претендовать на доблесть мужества. [77] Этот краткий пересказ не позволяет нам проследить ход рассуждений философа, но ясно, что он излагал свои взгляды на общественные и политические темы с той же свободой и достоинством перед Дионисием, как и перед любым простым гражданином. Более того, передают, что слушатели были очарованы его манерой и речью. Но не сам тиран. После одной-двух подобных бесед он не только возненавидел учение, но и возымел вражду к самому Платону.

По свидетельству Диодора, он приказал схватить философа, отвести на сиракузский невольничий рынок и выставить на продажу как раба за 20 мин, которые затем собрали и выплатили его друзья, освободив его. По версии Плутарха, Платон сам желал уехать, и Дион посадил его на трирему, отправлявшуюся на родину со спартанским послом Поллисом. Однако Дионисий тайно просил Поллиса убить философа во время плавания или по крайней мере продать в рабство. В результате Платон был высажен на Эгине и там продан. Его выкупил (или перекупил) Анникерид из Кирены и отправил обратно в Афины. Последняя версия более правдоподобна, но факт остается фактом: Платон действительно был продан и на время стал рабом. [78]

То, что Дионисий слушал речи Платона с отвращением, сравнимым разве что с отношением императора Наполеона к идеологам, было вполне ожидаемо. Однако то, что он, не удовлетворившись изгнанием философа, стремился убить, унизить или опозорить его, ярко демонстрирует мстительный и раздражительный характер тирана и показывает, насколько мало он ценил жизни тех, кто стоял у него на пути как политические противники.

В то же время Дионисий занимался новыми постройками – военными, гражданскими и религиозными – в Сиракузах. Он расширил укрепления города, добавив новую линию стен вдоль южного обрыва Эпипол от Эвриала до предместья Неаполис, которое, по-видимому, теперь также было окружено отдельной стеной – или, возможно, это произошло несколькими годами ранее, хотя известно, что в 396 г. до н. э., во время нападения Гимилькона, оно оставалось незащищенным. [79] Вероятно, тогда же крепость Эвриал была расширена и достроена до того величественного состояния, в котором сохранились ее руины. Таким образом, весь склон Эпипол оказался защищен укреплениями от подножия у Ахрадины до вершины у Эвриала. Теперь Сиракузы состояли из пяти отдельных укрепленных частей: Эпиполы, Неаполис, Тихе, Ахрадина и Ортигия – каждая со своими стенами, хотя первые четыре были объединены общими внешними укреплениями. Сиракузы стали самой крупной укрепленной цитаделью во всей Греции, превосходя даже Афины того времени, хотя и уступая им в период Пелопоннесской войны, когда еще стояла Фалерская стена.

Помимо этих обширных укреплений, Дионисий также расширил доки и арсеналы, чтобы обеспечить размещение двухсот военных кораблей. Он построил просторные гимназии на берегах реки Анап за городскими стенами, а также украсил город новыми храмами в честь различных богов. [80]

Эти дорогостоящие новшества придали Сиракузам не только величие, но и безопасность, а также возвысили самого тирана. Они были продиктованы теми же устремлениями, что и его помпезное посольство на Олимпийские игры в 384 г. до н. э., исход которого оказался столь неудачным и оскорбительным для его самолюбия. Эти постройки должны были – и, несомненно, отчасти утешили [стр. 41] сиракузский народ за потерю свободы. Кроме того, они служили подготовкой к войне против Карфагена, которую Дионисий теперь твердо решил возобновить. Ему пришлось искать предлог, поскольку карфагеняне не дали ему законного повода. Но эта война, хотя и была актом агрессии, являлась панэллинской агрессией, [81] рассчитанной на то, чтобы завоевать ему симпатии всех греков – как философов, так и простого народа. И поскольку война началась в год, последовавший за оскорблением, нанесенным ему в Олимпии, можно предположить, что отчасти он хотел совершить подвиги, которые избавили бы его имя от подобного позора в будущем.

Сумма в полторы тысячи талантов, недавно разграбленная из храма в Агилле, [82] позволила Дионисию снарядить большую армию для задуманной войны. Вступив в сговор с некоторыми недовольными подвластными Карфагену городами Сицилии, он побудил их к восстанию и принял в свой союз. Карфагеняне отправили послов с протестом, но не добились удовлетворения, после чего сами начали готовиться к войне: собрали большое войско из наемников под командованием Магона и заключили союз с некоторыми италийскими греками, враждебными Дионисию. Обе стороны распределили силы для действий как в Сицилии, так и на соседнем полуострове Италии, но главные события развернулись в Сицилии, где лично командовали Дионисий и Магон. После нескольких нерешительных стычек произошло генеральное сражение у места под названием Кабала. Битва была кровавой, и обе стороны проявили большое мужество, но в итоге Дионисий одержал полную победу. Сам Магон и десять тысяч его воинов пали, пять тысяч были взяты в плен, а остальные отступили на соседний холм – укрепленный, но лишенный воды. Они вынуждены были отправить послов с мольбой о мире, на который Дионисий согласился, но лишь при условии немедленного вывода всех карфагенян из городов острова и возмещения ему военных издержек. [83]

[стр. 42] Карфагенские военачальники сделали вид, что принимают предложенные условия, но заявили (что, вероятно, было правдой), что не могут гарантировать их выполнение без согласия властей на родине. Они попросили перемирия на несколько дней, чтобы отправить гонцов за инструкциями. Уверенный, что те не смогут ускользнуть, Дионисий удовлетворил их просьбу. Считая освобождение Сицилии от пунийского ига уже свершившимся фактом, он триумфально вознес себя на пьедестал даже выше, чем Гелон. Но именно эта самоуверенность лишила его бдительности и привела к катастрофе – как нередко случалось в греческой военной истории. Разбитая карфагенская армия постепенно оправилась. Вместо погибшего Магона, которого похоронили с почестями, командующим был назначен его сын – юноша необычайной энергии и способностей, сумевший восстановить боевой дух и реорганизовать войска так, что к концу перемирия они были готовы к новому сражению. Вероятно, сиракузяне оказались застигнуты врасплох и не были полностью подготовлены. Во всяком случае, удача отвернулась от Дионисия. В этой второй битве, произошедшей у места под названием Кроний, он потерпел сокрушительное поражение. Его брат Лептин, командовавший одним из флангов, пал в бою, а его отряд был разгромлен; сам Дионисий со своими отборными войсками на другом фланге сначала имел некоторый успех, но в конце концов был разбит и отброшен. Вся армия в беспорядке бежала в лагерь, преследуемая карфагенянами, которые, разъяренные предыдущим поражением, не давали пощады и не брали пленных. Говорят, что четырнадцать тысяч тел побежденных сиракузян были собраны для погребения; остальные спаслись лишь благодаря ночи и укрытию лагеря. [84]

Таков был решительный успех – спасение армии, а возможно, и самого Карфагена, – достигнутый при Кронии юным сыном Магона. Сразу после этого он отступил в Панорм. Его армия, вероятно, была слишком ослаблена предыдущим поражением, чтобы вести дальнейшие наступательные действия; кроме того, он сам еще не имел официального назначения главнокомандующим. Карфагенские власти также проявили благоразумие, воспользовавшись этим благоприятным [стр. 43] моментом для заключения мира, и отправили к Дионисию послов с полномочиями. Но Дионисий добился мира лишь ценой больших уступок: он отдал Карфагену Селинунт с его территорией, а также половину Агригентской области – все земли к западу от реки Галик, – и, кроме того, обязался выплатить Карфагену тысячу талантов. [85] На эти невыгодные условия Дионисий вынужден был согласиться, хотя всего несколькими днями ранее требовал, чтобы карфагеняне очистили всю Сицилию и оплатили военные издержки. Поскольку сомнительно, что у Дионисия была такая сумма наличными, можно предположить, что он обязался выплачивать ее частями. Таким образом, мы находим подтверждение знаменитому заявлению Платона о том, что Дионисий стал данником карфагенян. [86] Вот болезненные пробелы в греческой истории, как она дошла до нас, что мы почти ничего не слышим о Дионисии в течение тринадцати лет после мира 383–382 гг. до н. э. Похоже, что карфагеняне (в 379 г. до н. э.) отправили войско в южную часть Италии с целью восстановления города Гиппония и его жителей. [87] Однако их внимание, видимо, было отвлечено от этого предприятия повторением прежних бедствий – страшной чумы и восстания их ливийских подданных, что серьезно угрожало безопасности их города.

В свою очередь, Дионисий в один из этих лет предпринял некоторые действия, слабый отголосок которых дошел до нас, на том же итальянском полуострове (ныне Калабрия Ультра). Он задумал возвести стену через самую узкую часть полуострова, или перешеек, от залива Скиллетия до залива Гиппония, чтобы отделить территорию Локр от северной части Италии и полностью подчинить ее своей власти. По заявлению, стена предназначалась для отражения набегов луканов, но на самом деле (как нам [стр. 44] сообщают) Дионисий хотел разорвать связь между Локрами и другими греками в Тарентском заливе. Говорят, что последние вмешались извне и помешали осуществлению этого плана; но естественные трудности сами по себе были бы немалым препятствием, и мы не уверены, что стена даже была начата. [88]

За это время в Центральной Греции произошли важные события (описанные в моих предыдущих главах). В 382 г. до н. э. спартанцы хитростью овладели Фивами и разместили постоянный гарнизон в Кадмее. В 380 г. до н. э. они подавили Олинфский союз, достигнув пика своего могущества. Но в 379 г. до н. э. произошла революция в Фивах, осуществленная заговором Пелопида, который изгнал лакедемонян из Кадмеи. Втянутые в тяжелую войну против Фив и Афин, а также других союзников, лакедемоняне постепенно теряли позиции и были значительно ослаблены к моменту мира 371 г. до н. э., который оставил их один на один с Фивами. Затем последовала роковая битва при Левктрах, полностью подорвавшая их военное превосходство. Эти события уже подробно изложены в предыдущих главах.

За два года до битвы при Левктрах Дионисий послал на помощь лакедемонянам на Коркиру эскадру из десяти кораблей, но все они были захвачены Ификратом; примерно через три года после битвы, когда фиванцы и их союзники теснили Спарту в Пелопоннесе, он дважды отправлял туда войско галлов и иберов для подкрепления ее армии. Но его войска ни задержались надолго, ни оказали сколько-нибудь заметной помощи. [89]

В этом году мы слышим о новом нападении Дионисия на карфагенян. Видя, что те были сильно ослаблены чумой и мятежами своих африканских подданных, он счел момент благоприятным, чтобы попытаться вернуть утраченное по условиям мира 383 г. до н. э. Без труда найдя ложный предлог, он вторгся во владения Карфагена в западной Сицилии с большим сухопутным войском – тридцатью ты [стр. 45] сячами пехотинцев и тремя тысячами всадников, а также флотом из трехсот кораблей и соответствующим количеством транспортных судов. Разорив значительную часть открытой территории карфагенян, он сумел овладеть Селинунтом, Энтеллой и Эриксом, а затем осадил Лилибей. Этот город, расположенный близ западного мыса Сицилии, [90] по-видимому, возник как замена соседнему городу Мотия (о котором мы почти ничего не слышим после его захвата Дионисием в 396 г. до н. э.) и стал главной карфагенской базой.

Дионисий начал атаковать его активной осадой и таранами. Но он был так сильно укреплен и так хорошо защищен, что ему пришлось снять осаду и ограничиться блокадой. Его флот стерег гавань, перехватывая подкрепления из Африки. Однако вскоре он получил известие, что в гавани Карфагена произошел пожар, в котором сгорели все его корабли. Решив, что теперь морская угроза со стороны Карфагена исчезла, он отозвал свой флот от Лилибея, оставив сто тридцать военных кораблей поблизости, в гавани Эрикса, а остальные отправив домой в Сиракузы.

Карфагеняне быстро воспользовались этой оплошностью. Пожар в их гавани был сильно преувеличен. У них оставалось еще двести военных кораблей, которые, тайно подготовленные, ночью переправились к Эриксу. Неожиданно появившись в гавани, они застали сиракузский флот врасплох и без серьезного сопротивления захватили и утащили почти все корабли. После такого серьезного успеха Лилибей снова стал открыт для подкреплений и поставок по морю, так что Дионисий счел продолжение блокады бессмысленным. С наступлением зимы обе стороны вернулись на прежние позиции. [91]

Тирану не удалось ничего добиться, возобновив военные действия, да и сицилийские владения карфагенян ничуть не уменьшились по сравнению с тем, что они получили по договору 383 г. до н. э. Однако (примерно в январе или феврале 367 г. до н. э.) он получил известие об успехе иного рода, который доставил ему не меньше радости, чем победа на суше или на море. На Ленейском празднике в [с. 46] Афинах его трагедия была удостоена первой награды. Хорист, участвовавший в постановке, – желая первым сообщить эту новость в Сиракузы и получить награду, которая, естественно, ждала вестника, – поспешил из Афин в Коринф, нашёл там корабль, готовый отплыть в Сиракузы, и, воспользовавшись попутным ветром, быстро добрался до места. Он первым сообщил новость и получил полную награду за свою расторопность. Дионисий был вне себя от радости из-за оказанной ему чести; хотя прежде он занимал второе или третье место на афинских состязаниях, первый приз ему никогда не присуждался. Принеся богам благодарственную жертву, он устроил для друзей роскошный пир, на котором предался веселью с необычайным размахом. Однако радостное возбуждение, усугублённое действием вина, вызвало у него приступ лихорадки, от которой он вскоре скончался, процарствовав тридцать восемь лет. [92]

Тридцать восемь лет жизни, столь насыщенной усилиями, приключениями и опасностями, как у Дионисия, должно было истощить его организм настолько, что он не смог противостоять острой болезни. В течение всего этого долгого периода он никогда себя не щадил. Это был человек неутомимой энергии и активности, как физической, так и умственной; всегда лично возглавлял свои войска в войнах – бдительно следил и твёрдой рукой управлял всеми делами своего государства дома – и при этом находил свободное время (чего, по словам Филиппа Македонского, он никак не мог понять [93]) для сочинения собственных трагедий, участвовавших в честных состязаниях за награды. Его личная храбрость была выдающейся, и дважды он был тяжело ранен, ведя солдат в атаку. Его искусство как честолюбивого политика – военная изобретательность как полководца – и дальновидная забота, с которой он готовил орудия как нападения, так и обороны перед началом войны, – всё это примечательные черты его характера. Римский полководец Сципион Африканский обычно выделял Дионисия и Агафокла (история последнего начинается примерно через пятьдесят лет после смерти первого), обоих сиракузских тиранов, как двух греков, обладавших, по его мнению, величайшими способностями к действию – людей, сочетавших в [с. 47] наиболее впечатляющей степени смелость с мудростью. [94] Эта оценка, исходящая от знатока, подтверждается биографиями обоих, насколько они нам известны. Нельзя назвать другого грека, который, начав с низкого и бесперспективного положения, поднялся бы до таких высот власти у себя на родине, добился бы столь впечатляющих военных успехов за её пределами и сохранил бы своё величие неизменным на протяжении всей долгой жизни. Дионисий хвастался, что оставляет сыну империю, скованную адамантовыми цепями; [95] столь мощной была его наёмная армия – столь прочной его позиция в Ортигии – столь полностью сиракузяне были сломлены и покорены. Нет лучшего доказательства силы и способностей, чем беспрецедентный успех, с которым Дионисий и Агафокл играли роль тирана и, в определённой степени, завоевателя.

Из двоих Дионисий был более обласкан судьбой. Оба, конечно, воспользовались одним вспомогательным преимуществом, отличавшим Сиракузы от других греческих городов: особым местоположением Ортигии. Этот островок словно специально был создан для того, чтобы служить отдельной крепостью – независимой от остальных Сиракуз и в то же время противостоящей им, – полностью контролируя гавань, доки, военный флот и морские подступы. Но, кроме того, Дионисий несколько раз удостаивался особого вмешательства богов в свою пользу, порой в самые критические моменты: именно так враги (а без сомнения, и друзья тоже) объясняли те неоднократные эпидемии, которые поражали карфагенские армии с куда большей смертоносностью, чем копья сиракузских гоплитов. В четырёх или пяти отдельных случаях за время жизни Дионисия мы читаем о том, как этот невидимый враг уничтожал карфагенян и в Сицилии, и в Африке, но щадил сиракузян. Дважды он останавливал победоносное продвижение Гимилькона: первый раз – после захвата Гелы и Камарины, второй – когда тот, одержав крупную морскую победу у Катаны, привёл своё многочисленное войско под стены Сиракуз и фактически овладел открытым пригородом Ахрадиной. В обоих случаях чума полностью меняла ход [с. 48] войны, вознося Дионисия от угрозы гибели – к гарантированной безопасности в первом случае и к безмерному триумфу во втором. Мы обязаны учитывать это везение (которого Агафоклу никогда не выпадало), когда рассматриваем долгое процветание Дионисия [96] и принимаем, как по справедливости должны, панегирик Сципиона Африканского.

Предыдущая глава подробно изложила средства, с помощью которых Дионисий достиг своей цели и удерживал ее; методы Агафокла – схожие по духу, но еще более мрачные в деталях – будут рассмотрены позже. То, что Гермократ – занимавший с честью высшие государственные должности и привыкший вести за собой людей – стремился стать тираном, не было необычным явлением в греческой политике; но то, что Дионисий вознамерился взойти по той же лестнице, казалось абсурдным или даже безумным – если использовать выражение Исократа. [97] И если, несмотря на такое невыгодное положение, он сумел надеть на своих сограждан, привыкших считать свободное устройство своим неотъемлемым правом, те «адамантовые цепи», которые, как известно, они ненавидели, – мы можем быть уверены, что его план действий был искусно выбран и проводился с величайшей настойчивостью и дерзостью; но мы также можем быть уверены, что он был крайне гнусен.

Механизм обмана, с помощью которого народ должен был быть введен во временное подчинение как прелюдия к механизму силы, призванному сделать это подчинение вечным против их воли, – был излюбленным инструментом греческих узурпаторов. Но редко когда он предварялся более наглой клеветой или осуществлялся с большей мерой насилия и грабежа, чем в случае Дионисия. Правда, вначале его мощно поддержала опасность, угрожавшая Сиракузам со стороны карфагенского оружия. Но его схема узурпации, вместо того чтобы уменьшить эту опасность, лишь значительно ее усилила, расколов город в столь критический момент. Дионисий ничего не добился в своей первой экспедиции для помощи Геле и Камарине. [стр. 49] Он был вынужден отступить с таким же позором, как и те прежние военачальники, которых он так яростно поносил; и, по-видимому, с еще большим позором – поскольку есть серьезные основания полагать, что он вступил в предательский сговор с карфагенянами. Спасение Сиракуз в тот опасный момент произошло не благодаря энергии или способностям Дионисия, а благодаря своевременной эпидемии, которая вывела из строя Гимилькона в разгар победоносного наступления.

Дионисий обладал не только талантом организовывать и смелостью утверждать деспотизм, более грозный, чем все, что знали современные ему греки, но и систематической осмотрительностью, позволившей ему сохранить его нетронутым в течение тридцати восьми лет. Он тщательно поддерживал те две меры предосторожности, которые Фукидид называет причинами устойчивости власти афинского Гиппия при схожих обстоятельствах – устрашение граждан и тщательная организация наемников вместе с щедрой оплатой их службы. [98] Он был умерен в удовольствиях; ни одна из его страстей не толкала его к насилию. [99] Это воздержание существенно продлило его жизнь, поскольку многие греческие тираны погибали из-за отчаянных актов мести, спровоцированных их злодеяниями. У Дионисия все прочие страсти были поглощены жаждой власти – как внутри страны, так и за ее пределами; а также жаждой денег как средства к власти. На службу этой главной страсти были направлены все его силы, а также те огромные военные ресурсы, которые его беспринципные способности помогали и накапливать, и пополнять.

О том, как пополнялась его казна, учитывая постоянные крупные расходы, [стр. 50] мы знаем мало. Однако нам известно, что его поборы с сиракузян были чрезмерными; [100] что он не останавливался перед разграблением самых священных храмов; и что он оставил после себя репутацию мастера изощренных способов вытягивания денег у подданных. [101] Помимо большого гарнизона иностранных наемников, обеспечивавших выполнение его приказов, он содержал регулярную сеть шпионов, по-видимому, обоих полов, внедренных среди граждан. [102]

Огромная каменоломня-тюрьма в Сиракузах была его творением. [103] Как общая расплывчатая картина, так и фрагментарные детали его правления сиракузянами предстают перед нами в образе не иначе как угнетающего и хищного тирана, по чьему повелению погибли бесчисленные жертвы; более десяти тысяч, согласно общему выражению Плутарха. [104] Он щедро обогатил своих младших братьев и соратников; среди последних особенно выделялся Гиппарин, вернувший себе состояние, равное или даже большее того, что было растрачено его распутством. [105] Но мы также слышим о поступках Дионисия, выдающих ревнивый и жестокий нрав даже по отношению к близким родственникам. И кажется несомненным, что он никому не доверял, даже им; [106] что хотя на поле боя он был бесстрашным воином, его подозрительность и тревожная боязнь каждого, кто приближался к нему, доходили до мучительной крайности и распространялись даже на его жён, братьев и дочерей. Боясь допустить кого-либо с бритвой к своему лицу, он, как говорят, сам опаливал себе бороду горячим углём. И его брата, и сына обыскивали на предмет скрытого оружия и даже заставляли переодеваться в присутствии стражи, прежде чем допустить к нему. Офицер охраны по имени Марсий, увидевший во сне, как убивает Дионисия, был казнён за этот сон – как доказательство того, что его дневные мысли должны были вращаться вокруг подобного замысла. И уже упоминалось, что Дионисий казнил мать одной из своих жён, заподозрив, что та навела порчу, сделав другую бесплодной, – а также сыновей локрийского гражданина Аристида, который с негодованием отказался отдать ему в жёны свою дочь. [107]

Таковы были условия существования – постоянное недоверие, опасность даже от ближайших родственников, вражда как к каждому свободному человеку с достоинством, так и с его стороны, и опора лишь на вооружённых варваров или вольноотпущенников – которые окружали почти каждого греческого деспота и от которых не был избавлен величайший тиран своей эпохи. Хотя философы настойчиво утверждали, что такой человек должен быть несчастен, [108] сам Дионисий, как и большинство восхищённых зрителей, вероятно, считал, что тяготы его положения с лихвой искупаются его устрашающим величием и полным осуществлением честолюбивых мечтаний, хоть и омрачаемых мучительными страданиями, когда его ранили в самое уязвимое место, и когда вместо восхищения он получал оскорбления – как на памятном Олимпийском празднестве 384 года до н. э., описанном выше. Но [p. 52] сиракузяне, над которыми он властвовал, не получали никакой компенсации за страдания от его сборщиков налогов, от его гарнизона галлов, иберов и кампанцев в Ортигии, от его шпионов, тюрем и палачей.

И страдали не только Сиракузы. Правление старшего Дионисия было губительным для эллинского населения в целом, как Сицилии, так и Италии. Сиракузы превратились в мощную крепость с огромной военной силой в руках её правителя, «чей принцип [109] заключался в том, чтобы втиснуть в неё всю Сицилию», тогда как остальные свободные эллинские общины приходили в упадок, порабощались и обезлюдевали. В этом отношении скорбные свидетельства Лисия и Исократа, уже упомянутые, подтверждаются письмами очевидца – Платона. В своих советах, данных сыну и преемнику Дионисия, Платон настоятельно рекомендует ему две вещи: во-первых, для сиракузян – превратить унаследованную им жестокую тиранию в правление царя, управляющего мягко и по твёрдым законам; во-вторых, восстановить и заселить заново, под свободными конституциями, прочие эллинские общины Сицилии, которые к моменту его вступления на престол почти одичали и обезлюдели. [110] Старший Дионисий ввёл в Сицилию множество наёмников, с помощью которых он завоёвывал земли и для которых создавал поселения за счёт покорённых эллинских городов. В Наксосе, Катане, Леонтинах и Мессене прежние жители были изгнаны, а их места заняли галльские и иберийские наёмники. Общины, претерпевшие такие изменения, с их бывшими свободными гражданами, низведёнными до положения зависимых или изгнанников, не только перестали быть чисто эллинскими, но и стали гораздо менее населёнными и процветающими. Подобным же образом Дионисий уничтожил и поглотил Сиракузами и Локрами некогда автономные эллинские общины Регия, Гиппония и Каулония на италийской стороне пролива. Во внутренних областях Италии он вступил в союз с варварскими луканами, которые даже без его помощи теснили италийских греков на побережье.

Если мы рассмотрим результаты войн, которые вёл Дионисий против карфагенян, от начала до конца его правления, то увидим, что он начал с потери Гелы и Камарины, а мир, позволивший ему сохранить сам Сиракузы, был достигнут не благодаря его успехам, а из-за эпидемии, погубившей его врагов; не говоря уже о предательском сговоре с ними, который, как я уже отмечал, вероятно, стал платой за их гарантию его власти. Его война против карфагенян в 397 г. до н. э. велась с большим рвением: он вернул Гелу, Камарину, Агригент и Селинунт и сулил решительный успех. Но вскоре удача вновь отвернулась от него. Он потерпел сокрушительные поражения и во второй раз спас Сиракузы лишь благодаря ужасной эпидемии, уничтожившей армию Гимилькона. В третий раз, в 383 г. до н. э., Дионисий безосновательно [с. 54] возобновил войну против Карфагена. После первоначальных блестящих успехов он вновь был полностью разбит и вынужден уступить Карфагену все земли к западу от реки Галик, а также выплачивать дань. Таким образом, разница между сицилийскими владениями Карфагена на момент начала его правления и его конца сводится к следующему: вначале они простирались до реки Гимера, а в конце – только до реки Галик. Пространство между ними включало Агригент с большей частью его территории, что и представляет собой объём эллинских земель, отвоёванных Дионисием у карфагенян.

Глава LXXXIV. СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА ПОСЛЕ СМЕРТИ ДИОНИСИЯ СТАРШЕГО – ДИОНИСИЙ МЛАДШИЙ И ДИОН.

Дионисий Старший в момент своей смерти хвастался, что оставил свою власть «скованной адамантовыми цепями»: то есть подкреплённой большим отрядом наёмников [111], хорошо обученных и щедро оплачиваемых, – неприступными укреплениями на острове Ортигия, – четырьмя сотнями военных кораблей, – огромными запасами оружия и военного снаряжения, – а также установленным устрашением умов сиракузян. Это и вправду были «адамантовы цепи» – пока у руля стоял такой человек, как Дионисий. Но он не оставил преемника, способного справиться с этой задачей, да и само преемство было небесспорным. У него были дети от двух жён, на которых он женился одновременно, как уже упоминалось. От локрийской жены Дориды у него был старший сын по имени Дионисий и ещё двое; от сиракузянки [с. 55] Аристомахи, дочери Гиппарина, – два сына, Гиппарин и Нисей, – и две дочери, Софросина и Арета [112]. Дионисий Младший на момент смерти отца и тёзки вряд ли был моложе двадцати пяти лет. Гиппарин, старший сын от другой жены, был значительно младше. Его мать Аристомаха долго оставалась бездетной; Дионисий Старший объяснял это колдовством матери локрийской жены и казнил предполагаемую чародейку [113].

Потомство Аристомахи, хотя и младшее из двух, получило значительные преимущества благодаря присутствию и поддержке её брата Диона. Гиппарин, отец Диона и Аристомахи, был главным пособником Дионисия Старшего в его первоначальном узурпации власти, желая восстановить своё состояние [114], растраченное из-за мотовства. Эта цель была достигнута настолько полно, что его сын Дион теперь был одним из богатейших людей Сиракуз [115], владея состоянием, оцениваемым более чем в сто талантов (около £23 000). Кроме того, Дион был зятем Дионисия Старшего, который выдал свою дочь Софросину замуж за своего сына (от другой матери) Дионисия Младшего, а свою дочь Арету – сначала за своего брата Феарида, а после смерти Феарида – за Диона. Как брат Аристомахи, Дион был, таким образом, шурином Дионисия Старшего и дядей как своей жены Ареты, так и Софросины, жены Дионисия Младшего; как муж Ареты, он был зятем Дионисия Старшего и свояком (а также дядей) жены Дионисия Младшего. Браки между близкими родственниками (за исключением связи между родными братом и сестрой) были обычным делом в греческих нравах. Не приходится сомневаться, что тиран считал гармонию, создаваемую такими узами между членами его двух семей и Дионом, частью тех «адамантовых цепей», которые удерживали его власть.

Помимо богатства и высокого положения, личность Диона сама по себе была яркой и выдающейся. Он обладал энергичным характером, большой храбростью и весьма значительными умственными способностями. Хотя по натуре он был надменен и презрителен к отдельным людям, его политические устремления отнюдь не были чисто корыстными и эгоистичными, как у Дионисия Старшего. Одушевлённый страстной любовью к власти, он в то же время проникся идеей упорядоченного государственного устройства и подчинения индивидуальной воли установленным законам – идеей, которая витала в греческих беседах и литературе и занимала высокое место в греческой морали. Более того, он был способен действовать с энтузиазмом и идти на любой риск ради своих убеждений.

Родившийся около 408 г. до н. э. [116], Дион достиг двадцати одного года в 378 г. до н. э., когда старший Дионисий, разрушив Регий и подчинив Кротон, достиг вершины своего могущества, став владыкой сицилийских и италийских греков. Пользуясь благосклонностью своего шурина Дионисия, Дион, несомненно, участвовал в войнах, которые принесли столь обширные владения, а также в жизни, полной удовольствий и роскоши, царившей среди богатых греков Сицилии и Италии и казавшейся афинянину Платону одновременно удивительной и [стр. 57] отталкивающей. [117] Этот великий философ посетил Италию и Сицилию около 387 г. до н. э., как уже упоминалось. Он был знаком и дружен с философской школой пифагорейцев – остатками того Пифагорейского братства, которое некогда оказывало столь мощное политическое влияние на города этих регионов и которое даже после полного политического упадка сохраняло значительную репутацию благодаря личным способностям и высокому положению своих членов, а также их склонности к уединённым занятиям, мистицизму и внутренней сплочённости. С этими пифагорейцами Дион, молодой человек с открытым умом и пылкими устремлениями, естественно, вступил в общение благодаря действиям старшего Дионисия в Италии. [118] Через них он познакомился с Платоном, беседы с которым стали переломным моментом в его жизни.

Мистический склад ума, лаконичная выразительность и математические изыскания пифагорейцев, несомненно, произвели на Диона впечатление – подобно тому, как Лисис, член этого братства, завоевал привязанность и повлиял на взгляды Эпаминонда в Фивах. Но способность Платона воздействовать на умы молодых людей была куда более впечатляющей и неотразимой. Он обладал обширным практическим опытом, мастерским пониманием политических и социальных вопросов и красноречием, чуждым пифагорейцам. Живое влияние сократических бесед, а также демократической атмосферы, в которой вырос Платон, развило в нём все коммуникативные способности его ума. И хотя эти способности ярко проявляются в его сохранившихся диалогах, есть основания полагать, что в устной беседе они были ещё сильнее – возможно, даже сильнее в 387 г. до н. э., когда он был ещё преимущественно сократиком Платоном, чем в более поздние годы, после того как впитал в себя определённую долю пифагорейского мистицизма. [119] Воспитанный при дворе Дионисия, привыкший видеть вокруг лишь раболепное подобострастие и роскошные удовольствия, незнакомый с открытой речью или широкими философскими дискуссиями, Дион увидел в Платоне нового человека и открыл для себя новый мир.

Идея свободного сообщества – с взаимосвязанными правами и обязанностями каждого гражданина, определяемыми законами и охраняемыми или навязываемыми силой, исходящей от коллективного целого, именуемого Городом, – занимала центральное место в обычной греческой морали, спонтанно владела сердцами любой греческой праздничной толпы и была отчасти усвоена Дионом, хотя и не из личного опыта, а от учителей, софистов и поэтов. Эта концепция, основополагающая как для философов, так и для простого народа, была не только изложена Платоном с выдающейся силой слова, но и возвышена благодаря усовершенствованиям и утончённости до идеального совершенства. Прежде всего, она основывалась на строгом, даже воздержанном и аскетическом, каноне в отношении личных удовольствий, а также на тщательном воспитании как ума, так и тела, подготавливающем каждого человека к надлежащему исполнению гражданских обязанностей. Эту тему Платон (как видно из его диалогов) раскрывал не просто как проповедник, но оживлял её острым и стимулирующим воздействием, подкрепляя обильными практическими примерами сократического диалога.

Если воздействие учителя здесь проявлялось с высочайшей эффективностью, то предрасположенность ученика позволяла ему воспринять это воздействие в полной мере. Дион изменился как в общественных взглядах, так и в личном поведении. Он вспомнил, что двадцать лет назад его родные Сиракузы были столь же свободны, как Афины. Он научился ненавидеть несправедливость деспотизма, уничтожившего её свободу, а затем поправшего и свободу многих других греков Италии и Сицилии. Ему было указано, что Сицилия наполовину одичала из-за иноземных наёмников, ввезённых как орудия тирании. Он замыслил возвышенную идею – или мечту – исправить всю эту накопленную несправедливость и страдания. Его желанием было сначала очистить Сиракузы от позора рабства и вновь облачить их в сияние и достоинство свободы – но не с целью восстановления прежнего народного правления, существовавшего до узурпации, а для установления усовершенствованной конституционной системы, созданной им самим, с законами, которые не только гарантировали бы личные права, но и воспитывали бы граждан, прививая им нравственность. [120] Роль, которую он себе представлял и которая подсказывалась ему беседами с Платоном, была не ролью тирана вроде Дионисия, а ролью деспотичного законодателя вроде Ликурга, [121] пользующегося моментом всевластия, дарованного ему благодарными гражданами в состоянии общественного смятения, чтобы создать хорошую систему, которая, будучи однажды запущенной, поддерживала бы себя, формируя умы граждан в соответствии со своей внутренней совершенностью. Освободив и преобразовав Сиракузы, Дион мечтал затем использовать силу Сиракуз не для уничтожения, а для возрождения других свободных эллинских общин по всему острову, изгнав оттуда всех варваров – как наёмников, так и карфагенян.

Таковы были надежды и замыслы, зародившиеся в юном уме Диона под влиянием Платона – надежды, чреватые будущими последствиями, которых ни один из них не предвидел, и достойные сравнения с теми восторженными устремлениями, [стр. 60] которые столетием позже молодые спартанские цари Агис и Клеомен почерпнули отчасти из бесед с философом Сфером. [122] Никогда прежде Платон не встречал ученика, который так быстро усваивал, так глубоко обдумывал или так страстно принимал к сердцу его уроки. [123] Воспламенённый новым влечением к философии как высшему путеводителю добродетельного поведения, Дион изменил свой образ жизни, променяв роскошь сицилийского богача на простую пищу и упорядоченные занятия, подобающие последователю Академии. В этом направлении он стойко шёл все годы пребывания при дворе Дионисия, несмотря на непопулярность среди ближайшего окружения. Его энтузиазм даже заставил его поверить, что самого тирана, неспособного противостоять убедительной речи, обратившей его самого, можно мягко склонить к использованию своей огромной силы в благих и преобразовательных целях. Поэтому Дион, пригласив Платона в Сиракузы, устроил ему встречу с Дионисием. Как жалко провалилась эта затея, рассказано в предыдущей главе. Вместо того чтобы обрести нового последователя, философу повезло спасти собственную жизнь и выбраться из этой львиной берлоги, куда его завлекла неосмотрительная горячность молодого друга.

Жестокое обращение Дионисия с Платоном стало для Диона болезненным, но поучительным предостережением. Не отказываясь ни от своих убеждений, ни от избранного философского образа жизни, он понял, что необходимо терпение, и вёл себя так, чтобы сохранить неизменными благосклонность и доверие Дионисия. Такую политику ему, вероятно, рекомендовал бы и сам Платон в надежде на лучшее будущее. Но её особенно настойчиво поддерживали пифагорейцы Южной Италии, среди которых был Архит, известный не только как математик и друг Платона, но и как главный политический магистрат Тарента. Для этих людей, живших все в пределах досягаемости, [124] если не под властью грозного сиракузского тирана, было бы неоценимой выгодой иметь такого друга, как Дион, близкого к нему, пользующегося его доверием и служащего для них щитом от его гнева или вмешательства. Дион, преодолев свою природную непреклонность, вёл себя по отношению к Дионисию умело и осмотрительно. Тирран поручал ему несколько важных дел, особенно посольства в Карфаген, которые он исполнял успешно, с особым успехом проявляя красноречие, а также выполнение различных жестоких приказов, которые он по-человечески смягчал тайно. [125] После смерти Теарида Дионисий выдал за Диона свою дочь Арету и до конца оказывал ему благосклонность, терпя от него свободу критики, которую не потерпел бы ни от какого другого советника.

За долгие годы до смерти тирана Дион, несомненно, находил возможности посещать Пелопоннес и Афины – ради великих празднеств и других целей. Так он поддерживал дружбу и философское общение с Платоном. Будучи министром, родственником и, возможно, предполагаемым наследником могущественнейшего из греческих правителей, он везде пользовался большим влиянием, усиленным его философией и красноречием. Спартанцы, в то время союзники Дионисия, оказали Диону редкую честь, даровав ему гражданство; [126] другие города также выражали ему почтение. Эти почести повышали его репутацию в Сиракузах, а посещения Афин и городов Центральной Греции расширяли его знакомство как с политиками, так и с философами.

В конце концов наступила смерть старшего Дионисия, вызванная неожиданным приступом лихорадки после нескольких дней болезни. Он не сделал никаких особых распоряжений относительно преемственности власти. Поэтому, как только врачи объявили, что он находится в смертельной опасности, между двумя его семьями началось соперничество: с одной стороны, Дионисий Младший, его сын от локрийской жены Дориды; с другой – его жена Аристомаха и ее брат Дион, представлявшие интересы ее детей Гиппарина и Нисея, которые были тогда еще очень малы. Дион, желая обеспечить этим двум юношам либо долю в будущей власти, либо иные выгодные условия, попросил разрешения подойти к ложу больного. Но врачи отказали ему, не поставив в известность младшего Дионисия; тот, решив воспрепятствовать этому, приказал дать отцу снотворное, после чего тот уже не очнулся и никого не увидел. [127]

Таким образом, встреча с Дионом не состоялась, и отец умер, не оставив никаких распоряжений. Дионисий Младший, как старший сын, беспрепятственно унаследовал власть. Его представили так называемому народному собранию сиракузян, [128] где он произнес несколько примирительных фраз, прося сохранить к нему ту благосклонность, которую они так долго проявляли к его отцу. [стр. 63] Разумеется, новому владыке войск, сокровищ, складов и укреплений Ортигии – тех «адамантовых оков», которые, как хорошо известно, делали излишней любую реальную народную поддержку, – не отказали в согласии и приветственных возгласах.

Дионисий II (или Младший), которому было тогда около двадцати пяти лет, был юношей с немалыми природными способностями и живым, импульсивным умом; [129] однако слабым и тщеславным по характеру, склонным к переменчивым капризам и жаждавшим похвалы, но неспособным на трудолюбивые или решительные усилия, чтобы ее заслужить. До сих пор он был совершенно неопытен в каком-либо серьезном деле. Он не служил в армии и не участвовал в обсуждении политических вопросов, поскольку отец, крайне ревнивый к власти, намеренно держал его в стороне от всего этого. Его жизнь протекала во дворце-акрополе Ортигии, среди всех удовольствий и роскоши, приличествующих княжескому положению, разнообразившихся любительскими занятиями столярным и токарным ремеслами. Тем не менее, вкусы отца привлекали во дворец некоторое количество поэтов, декламаторов, музыкантов и т. д., так что младший Дионисий успел приобрести вкус к поэтической литературе, которая открывала его ум благородным чувствам и возвышенным представлениям о доблести – больше, чем что-либо из его крайне ограниченного опыта. К философии, поучительным беседам, упражнениям разума он оставался чужд. [130] Но сама слабость и нерешительность его характера делали его восприимчивым – а возможно, и способным к улучшению – под воздействием сильной воли и влияния, исходящего из этой сферы, по крайней мере не меньше, чем из любой другой.

Таков был этот неофит, внезапно занявший место самого энергичного и могущественного деспота эллинского мира. Дион – человек зрелого возраста, известный заслугами и опытом, пользовавшийся полным доверием старшего Дионисия, – мог бы, вероятно, оказать серьезное сопротивление младшему. Но он ничего подобного не предпринял. Он признал и поддержал [стр. 64] молодого правителя с искренней преданностью, полностью отказавшись от тех планов (каковы бы они ни были) в пользу детей Аристомахи, которые побудили его просить последней встречи с умирающим. Стараясь укрепить и облегчить ход управления, он одновременно пытался завоевать влияние и преобладание над умом юного Дионисия. На первом заседании совета после вступления нового правителя Дион выделялся не только своей твердой преданностью, но и достойными речами, и разумными советами. Остальные советники – привыкшие при самовластном деспоте, только что сошедшем со сцены, к простой функции выслушивать, одобрять и исполнять его указания – истощались в комплиментах и общих фразах, выжидая, чтобы уловить настроение молодого князя, прежде чем высказать какое-либо определенное мнение. Но Дион, чья свобода речи находила отклик даже у старшего Дионисия, презирал подобные уловки, сразу перейдя к полному обзору текущего положения и предложив конкретные меры, которые следовало принять. Не может быть сомнений, что при передаче власти, столь зависевшей от личного духа прежнего правителя, требовалось множество предосторожностей, особенно в отношении наемных войск как в Сиракузах, так и в отдаленных владениях. Все эти насущные вопросы Дион изложил, сопроводив подходящими рекомендациями. Но самой серьезной из всех трудностей оставалась продолжающаяся война с Карфагеном, которую, как ожидалось, карфагеняне усилят, рассчитывая на шаткое положение и неопытность нового правителя. Эту проблему Дион взял на себя. Если совет сочтет нужным заключить мир, он обязался отправиться в Карфаген и провести переговоры – задача, которую он не раз выполнял при старшем Дионисии. Если же решено будет продолжать войну, он советовал немедленно снарядить внушительные силы, обещая выделить из своего немалого состояния сумму, достаточную для оснащения пятидесяти триер. [131]

Юный Дионисий был не только глубоко впечатлен мудростью и инициативностью Диона, но и [стр. 65] благодарен за его щедрое предложение как личной поддержки, так и денежной помощи. [132] Скорее всего, Дион действительно выполнил свое обещание, ибо для человека его склада деньги имели ценность лишь как средство расширения влияния и упрочения репутации. Война с Карфагеном, по-видимому, продолжалась по крайней мере еще год [133] и завершилась вскоре после этого. Однако она так и не достигла тех угрожающих масштабов, которых опасался совет. Но как потенциальная угроза она вселяла в Дионисия тревогу, усугублявшуюся другими трудностями его нового положения. Поначалу он болезненно осознавал свою неопытность, беспокоился о рисках, с которыми столкнулся впервые, и не только был открыт для советов, но и жаждал их, благодарный за любые предложения от тех, кому мог доверять. Дион, связанный давними узами и родством с династией Дионисиев, пользовавшийся большим доверием старшего тирана, чем кто-либо другой, и окруженный тем особым достоинством, которое аскетическая строгость жизни обычно придает с избытком, обладал всеми основаниями для такого доверия. И когда он оказался не только самым надежным, но и самым откровенным и бесстрашным из советников, Дионисий охотно подчинился как его рекомендациям, так и внушаемым им побуждениям.

Такова была политическая атмосфера Сиракуз в первые дни после смены власти, пока совершались пышные похоронные обряды в честь усопшего Дионисия, включавшие столь искусно сооруженный погребальный костер, что его создатель Тимай прославился, [134] а также памятники архитектуры (слишком грандиозные, чтобы уцелеть), воздвигнутые сразу за Ортигией, у Царских ворот, ведущих в цитадель. Среди мер, естественных в начале нового правления, историк Филист был возвращен из изгнания. [135] Он был одним из старейших и преданнейших сторонников старшего Дионисия, но в конце концов был им изгнан и так и не прощен. Его возвращение казалось обещающим ценного помощника для младшего правителя, а также демонстрировало смягчение жестких методов отца. В этом отношении оно согласовывалось с взглядами Диона, хотя впоследствии Филист стал его злейшим противником.

Дион теперь был одновременно и первым министром, и доверенным наставником молодого Дионисия. Он поддерживал ход правительства с неослабевающей энергией и имел большее политическое значение, чем сам Дионисий. Но успех в этом [стр. 67] деле не был той целью, ради которой трудился Дион. Он не хотел ни служить тирану, ни самому стать тираном. Момент был благоприятен для возобновления того проекта, который он когда-то воспринял от Платона и который, несмотря на презрительные насмешки его прежнего учителя, с тех пор оставался для него заветной мечтой всей его жизни.

Превратить Сиракузы в свободный город под управлением не произвола, а справедливых законов, где он сам был бы законодателем по сути, если не по имени; освободить и возродить полуварварские эллинские города Сицилии; изгнать карфагенян – таковы были планы, которым он теперь вновь посвятил себя с прежним энтузиазмом. Но он не видел иного способа достичь этого, кроме как через согласие и инициативу самого Дионисия. Человек, который был достаточно оптимистичен, чтобы надеяться повлиять на железную душу отца, вряд ли мог отчаяться перековать более податливый металл, из которого был сделан сын.

Соответственно, оказывая Дионисию наилучшие услуги как министр, он также взял на себя платоновскую миссию и попытался убедить его реформировать как себя, так и свое правление. Он старался пробудить в нем вкус к более благородному образу жизни, чем тот, что царил среди его роскошествующих приближенных. С воодушевлением он рассказывал о научных и возвышающих душу беседах Платона, зачитывая или пересказывая отрывки [136], которые не только поднимали слушателя на более высокий интеллектуальный уровень, но и пробуждали в нем то величие духа, которое необходимо для достойного и благотворного правления. Он указывал на несравненную славу, которую Дионисий стяжал бы в глазах Греции, если бы использовал свою огромную власть не как тиран, внушающий страх подданным, а как царь, утверждающий умеренность и справедливость как своим отцовским примером, так и хорошими законами. Он пытался доказать, что Дионисий, освободив Сиракузы и став ограниченным и ответственным царем среди благодарных граждан, получил бы гораздо больше реальной силы против варваров, чем имел сейчас. [137]

Таковы были новые убеждения, которые Дион пытался привить уму молодого Дионисия как живую веру и чувство. [стр. 68] Проникнутый платоновской идеей, что ничего нельзя сделать для улучшения и счастья человечества [138], пока философия и власть не соединятся в одних руках, но что всё возможно, если это соединение произойдет, – он думал, что видит перед собой шанс осуществить это в случае величайшего из всех эллинских правителей. В своем воображении он уже видел, как его родина и сограждане освобождаются, нравственно преображаются, облагораживаются и приходят к счастью без убийств и гонений [139], просто благодаря доброжелательному и мудрому использованию уже существующей власти.

Если бы случай в этот период его жизни бросил тиранию в руки самого Диона, эллинский мир, вероятно, увидел бы эксперимент, столь же памятный и благородный, как любое событие в его истории; каков был бы его результат, мы сказать не можем. Но достаточно было воспламенить его душу одной лишь мыслью, что его отделяет от этого эксперимента только необходимость убедить впечатлительного юношу, на которого он имел большое влияние. Что касается себя, он был вполне удовлетворен скромной ролью номинального министра, но фактического инициатора и руководителя этого великого предприятия. [140]

Его убедительность, подкрепленная не только страстной искренностью, но и его высоким положением, а также практическими способностями, действительно произвела сильное впечатление на Дионисия. Юноша проявил горячее желание самосовершенствоваться и подготовить себя к тому использованию власти, которое описывал Дион. В доказательство искренности своих чувств он выразил горячее желание встретиться и побеседовать с Платоном, отправив ему несколько личных посланий с просьбой посетить Сиракузы. [141]

[стр. 69] Это был именно тот первый шаг, к которому стремился Дион. Он хорошо знал и на собственном опыте испытал волшебное действие бесед Платона на молодые умы. Привезти Платона в Сиракузы и влить его красноречивые слова в подготовленные уши Дионисия казалось осуществлением соединения философии и власти. Поэтому вместе с приглашением от Дионисия он отправил в Афины самые настоятельные и горячие просьбы от себя лично.

Он описывал огромный выигрыш, который можно было получить – ни больше ни меньше как возможность направлять действия организованной власти, распространяющейся на всех греков Италии и Сицилии, – если только удастся полностью завоевать ум Дионисия. Это (говорил он) уже наполовину сделано; не только сам Дионисий, но и его юные сводные братья по другой линии прониклись серьезными духовными устремлениями и жаждали припасть к чистому источнику истинной философии. Всё предвещало полный успех, который сделал бы их ревностными и деятельными последователями, если бы только Платон приехал немедленно – до того, как враждебные влияния успеют их развратить – и посвятил бы делу свое несравненное искусство проникать в юные умы.

Эти враждебные влияния уже действовали, и весьма активно; в случае их победы они не только разрушили бы план Диона, но могли бы даже спровоцировать его изгнание или угрожать его жизни. Мог ли Платон, отказавшись от приглашения, оставить своего преданного соратника и апостола сражаться в такой великой битве в одиночку и без поддержки? Что мог бы сказать Платон в свое оправдание потом, если бы, отказавшись приехать, он не только упустил величайшую победу, которая когда-либо открывалась перед философией, но и допустил развращение Дионисия и гибель Диона? [142]

Эти призывы, сами по себе горячие и трогательные, достигли Афин, усиленные не менее настойчивыми просьбами Архита Тарентского и других пифагорейских философов Южной Италии, для личного благополучия которых, помимо интересов философии, характер будущего сиракузского правительства имел первостепенное значение.

Платон был глубоко взволнован и смущен. Ему было теперь шестьдесят один год. Он пользовался исключительным уважением в роще Академа близ Афин, среди восхищенных слушателей со всей Греции. Афинская демократия, если и не допускала его к государственным делам, не преследовала его и не умаляла его интеллектуальной славы. Предстоящее путешествие в Сиракузы выводило его из этого завидного положения на новое поле риска и дерзаний – блистательное и лестное, как ничто прежде в истории философии, в случае успеха, но чреватое позором и даже опасностью для всех участников в случае неудачи.

Платон уже видел старшего Дионисия, окруженного стенами и наемниками в Ортигии, и на горьком опыте узнал, к каким болезненным последствиям приводит изложение философии неподатливому слушателю, чье недовольство так легко переходило в действие. Вид современных тиранов, таких как Эвфрон Сикионский и Александр Ферский, тоже не внушал уверенности; и он не мог разумно ставить свою репутацию и безопасность на кон, надеясь, что младший Дионисий окажется славным исключением из общего правила.

Против этих сомнений было, конечно, официальное и почтительное приглашение самого Дионисия; но оно могло бы сойти за мимолетный, хотя и горячий каприз молодого правителя, если бы не было подкреплено твердыми уверениями такого зрелого и уважаемого друга, как Дион. Ради этих уверений и из страха перед упреком в том, что он оставил Диона одного сражаться и рисковать, Платон пожертвовал своими сомнениями.

Он отправился в Сиракузы не столько с надеждой на успех в обращении Дионисия, сколько из страха услышать, как его самого и его философию будут упрекать в признанной беспомощности – мол, они годны только для школьных дискуссий, бегут от всякого практического применения, предают интересы пифагорейских друзей и подло бросают того самого преданного борца, который уже наполовину открыл перед ними дверь для триумфального входа. [143]

Вот рассказ философа о своем собственном [с. 71] душевном состоянии перед поездкой в Сиракузы. В то же время он намекает, что другие интерпретировали его мотивы иначе. [144] А поскольку дошедший до нас рассказ был написан пятнадцать лет спустя после событий – когда Дион погиб, сиракузская авантюра не оправдала ожиданий, и Платон оглядывался на нее с глубочайшей скорбью и отвращением, [145] что, несомненно, отравило последние три-четыре года его жизни, – мы вправе предположить, что он частично переносит на 367 год до н. э. чувства 352 года до н. э.; и что в более ранний период он отправился в Сиракузы не только из-за стыда отказаться, но и потому, что действительно лелеял надежды на успех.

Каким бы ни было его уныние прежде, теплый прием не мог не вселить в него надежд. Одна из царских колесниц встретила его при высадке и доставила к месту проживания. Дионисий принес благодарственную жертву богам за его благополучное прибытие. Пиры в акрополе стали отличаться скромностью и трезвостью. Никогда еще Дионисия не видели столь мягким в ответах просителям или ведении государственных дел. Он тут же начал брать уроки геометрии у Платона. Разумеется, все вокруг внезапно прониклись страстью к геометрии; [146] полы были усыпаны песком, и повсюду виднелись лишь треугольники и другие фигуры, начертанные на нем, с толпами слушателей вокруг толкователей. Для тех, кто жил в акрополе при прежнем тиране, эта перемена была более чем удивительна. Но их изумление сменилось тревогой, когда во время очередного жертвоприношения Дионисий сам остановил глашатая, произносившего традиционную молитву богам – «Да пребудет тирания нерушимой вовеки». «Стой! – сказал Дионисий глашатаю. – Не навлекай на нас таких проклятий!» [147] Для ушей Филиста и старых политиков [с. 72] эти слова предвещали не что иное, как революцию в династии и гибель сиракузской власти. «Один афинский софист, – восклицали они, – вооруженный лишь языком и репутацией, завоевал Сиракузы – то, чего не смогли добиться тысячи его соотечественников, бесславно погибших полвека назад». [148] Их отвращение было неописуемо, когда они видели, как Дионисий отрекается в пользу Платона, променяв заботу о своей огромной власти и владениях на геометрические задачи и рассуждения о высшем благе.

На мгновение Платон казался тираном Сиракуз, так что благородные цели, ради которых трудился Дион, казались достижимыми – полностью или частично. И, насколько мы можем судить, они действительно были в значительной степени достижимы – если бы эта ситуация, столь важная и чреватая последствиями для жителей Сицилии, была использована должным образом. При всем почтении к величайшему философу древности, мы вынуждены признать, что, судя по его собственным словам, он не только не сумел воспользоваться ситуацией, но даже усугубил ее неуместной строгостью. Восхищаться философией в лице ее выдающихся учителей – одно дело; изучать и усваивать ее – другой этап, более редкий и трудный, требующий усердного труда и незаурядных способностей; тогда как то, что Платон называл «философской жизнью», [149] или практическим преобладанием хорошо обученного ума и тщательно выбранных этических целей, соединенных с минимумом [с. 73] личных желаний, – это третий этап, еще более высокий и редкий. Дионисий же достиг лишь первого этапа. Он испытывал горячее и глубокое восхищение Платоном. Это чувство он впитал из наставлений Диона; и мы увидим из его последующего поведения, что это чувство было и искренним, и стойким. Но он восхищался Платоном, не имея ни склонности, ни таланта подняться выше и обрести то, что Платон называл философией. Уже то было неожиданной удачей и большой заслугой неутомимого энтузиазма Диона, что Дионисий дошел до восхищения Платоном, призвал его и поставил рядом с собой как духовную власть рядом со светской. Это было больше, чем можно было ожидать; но требовать большего и настаивать, чтобы Дионисий пошел в школу и прошел курс умственного перерождения, – было целью едва ли достижимой и явно вредной в случае неудачи. К сожалению, именно эту ошибку, кажется, совершили Платон и – из почтения к Платону – Дион. Вместо того чтобы воспользоваться существующим рвением Дионисия, чтобы побудить его к активным политическим мерам на благо жителей Сиракуз и Сицилии, используя весь авторитет, который в тот момент был бы непререкаем, – вместо того чтобы ободрить его против беспочвенных страхов или трудностей исполнения и позаботиться о том, чтобы ему воздали должное за все добро, которое он действительно совершил, задумал или принял, – Платон отложил все это как дела, к которым его царственный ученик еще не созрел. Он и Дион начали обращаться с Дионисием, как исповедник с кающимся; исследовать его внутреннего человека [150] – выставлять напоказ его недостойность – показывать, что [с. 74] его жизнь, воспитание, окружение были порочны – настаивать на покаянии и исправлении, прежде чем он мог получить отпущение грехов и быть допущенным к активной политической жизни – говорить ему, что он должен исправиться и стать разумным и умеренным человеком, прежде чем будет готов всерьез взяться за управление другими.

Такой язык Платон и Дион держали с Дионисием. Они хорошо знали, что ступают по зыбкой почве – что, раздражая горячего коня в чувствительном месте, они не застрахованы от его ударов. [151] Соответственно, они прибегали к многословным и двусмысленным выражениям, чтобы смягчить нанесенную обиду. Но эффект был не меньшим: Дионисий разочаровался в своих порывах к политическому благу. Платон не только отказался от собственных политических рекомендаций, но и охладил, вместо того чтобы поддержать, положительные добрые намерения, которые Диону уже удалось внушить. Дионисий открыто заявлял в присутствии Платона о своем желании и намерении превратить свою тиранию в Сиракузах в ограниченную монархию и восстановить эллинизированные города Сицилии. Это были две великие цели, к которым Дион так щедро вел его и ради которых он призвал Платона. Но что говорит Платон, когда звучит это важное заявление? Вместо похвалы или ободрения он сухо замечает Дионисию: «Сначала пройди свое обучение, а потом делай все это; иначе оставь как есть». [152] Позже Дионисий жаловался, и не без оснований (когда Дион был в изгнании, угрожая нападением на Сиракузы при благосклонных симпатиях Платона), что великий философ фактически удерживал его (Дионисия) от осуществления тех же важных улучшений, которые теперь поощрял Диона совершить вооруженным вторжением. Платон впоследствии остро чувствовал этот упрек; но даже его собственное оправдание доказывает, что он был в основном заслужен.

Плутарх отмечает, что Платон испытывал гордое сознание философского достоинства, пренебрегая уважением к лицам и отказывая недостаткам Дионисия в большей снисходительности, чем он проявил бы к обычному ученику Академии. [153] Если мы признаем за ним это чувство, само по себе достойное, то только за счет его пригодности к практической жизни; допуская (чтобы процитировать замечательную фразу из одного из его собственных диалогов), что «он пытался иметь дело с отдельными людьми, не зная правил искусства или практики, относящихся к человеческим делам». [154] Дионисий не был обычным учеником, и Платон не мог разумно ожидать от него такой же безмерной покорности, когда на его уши влияло столько враждебных сил. И дело касалось не только Платона и Дионисия. Были, во-первых, Дион, чье положение было под угрозой, – а во-вторых, и что еще важнее, облегчение участи жителей Сиракуз и Сицилии. Ради них и от их имени Дион трудился с таким рвением, что вдохновил [с. 76] Дионисия на готовность выполнить два лучших решения, которые допускала ситуация; решения, не только сулящие пользу народу, но и укрепляющие положение Диона – поскольку, если бы Дионисий вступил на этот путь, Дион стал бы ему незаменим как союзник и исполнитель.

Вовсе не факт, что такие планы могли быть успешно реализованы, даже при полной искренности Дионисия и энергии Диона. Для всех правил творить зло легко – осуществлять полезные изменения трудно; и для греческого тирана это было особенно верно. Те огромные наемные силы и другие инструменты, которые были крепки как адамант для угнетающего правления старшего Дионисия, оказались бы едва ли управляемыми, а возможно, даже препятствующими, если бы его сын попытался использовать их для более либеральных целей. Но эксперимент все же мог бы быть проведен с немалыми шансами на успех – если бы только Платон, в период своего недолгого духовного авторитета в Сиракузах, точнее оценил практическое влияние, которое философ мог разумно надеяться оказать на Дионисия. Я делаю эти замечания о нем с искренним сожалением; но я сильно ошибаюсь, если впоследствии он не услышал их в более горьких выражениях от изгнанного Диона, на которого в основном легли последствия этой ошибки.

Вскоре атмосфера в Сиракузах омрачилась. Консервативная партия – сторонники старой тирании во главе с ветераном Филистом – вела свою игру куда лучше, чем реформаторы во главе с Платоном или Дионом после прибытия Платона. Филист видел, что Дион, как человек сильных патриотических порывов и энергичный исполнитель, был настоящим врагом, на которого нужно было направить удар. Он не упускал ни одной возможности оклеветать Диона и настроить Дионисия против него. Шепоты и искажения из тысячи разных источников осаждали слух Дионисия, пугая его мыслью, что Дион узурпирует реальную власть в Сиракузах с целью в конечном итоге передать ее детям Аристомахи и править от их имени. Платона привезли сюда (как говорили) как пособника заговора, чтобы склонить Дионисия к праздным умствованиям, ослабить его активную энергию и в конечном итоге отстранить; чтобы вся серьезная политическая деятельность [с. 77] перешла в руки Диона. [155] Эти враждебные интриги не были секретом для самого Платона, который вскоре после прибытия начал замечать признаки их ядовитой активности. Он искренне пытался противодействовать им; [156] но, к несчастью, язык, которым он сам обращался к Дионисию, как раз давал им наилучшие шансы на успех. Когда Дионисий рассказывал Филисту или другим придворным, как Платон и Дион унижали его в его собственных глазах и говорили ему, что он недостоин править, пока не пройдет полного очищения, – его призывали воспринимать это как высокомерие и оскорбление; и уверяли, что это могло исходить только из желания лишить его власти в пользу Диона или, возможно, детей Аристомахи с Дионом в качестве регента.

Не следует забывать, что у Дионисия были реальные основания для ревности к Диону; который не только превосходил его в возрасте, достоинстве и способностях, но и был лично надменен в поведении и строг в привычках, тогда как Дионисий наслаждался весельем и удовольствиями. Поначалу эта ревность не прорывалась – отчасти из-за осознания Дионисием, что ему нужна опора, – отчасти благодаря, кажется, большому самообладанию Диона и его стараниям сохранить доверие и добрую волю Дионисия. Даже с самого начала враги Диона, несомненно, не скупились на клевету, чтобы отвратить от него Дионисия; и удивительно лишь то, как, несмотря на такие интриги и естественные причины ревности, Дион смог внушить свои политические устремления и сохранить дружеское влияние на Дионисия вплоть до прибытия Платона. После этого события естественные причины антипатии стали проявляться все сильнее, а противодействующие обстоятельства исчезли.

[с. 78] Три важных месяца прошли таким образом, в течение которых те драгоценные общественные устремления, которые Платон нашел внушенными Дионом в сердце Дионисия и которые он мог бы разжечь в жизнь и действие – чтобы либерализовать правление Сиракуз и восстановить другие свободные греческие города, – исчезли, чтобы никогда не вернуться. Вместо них Дионисий проникся все более горькой антипатией к другу и родственнику, от которого исходили эти чувства. Обвинения против Диона в заговоре и опасных замыслах, распространяемые Филистом и его кликой, стали смелее, чем когда-либо. Наконец, на четвертый месяц Дионисий решил избавиться от него.

Наблюдая за действиями Диона, обнаружили письмо, которое он написал карфагенским командирам в Сицилии (с которыми война все еще продолжалась, хотя, казалось, не слишком активно), приглашая их, если они направят какое-либо предложение о мире в Сиракузы, сделать это через него, так как он позаботится о том, чтобы оно было должным образом рассмотрено. Я уже упоминал, что даже при правлении старшего Дионисия Дион обычно был тем, кому доверяли переговоры с Карфагеном. Такое письмо от него, насколько мы можем судить из общего описания, не подразумевало ничего предательского. Но Дионисий, посоветовавшись с Филистом, решил использовать его как последний предлог. Пригласив Диона в акрополь под предлогом желания залечить их растущие разногласия и начав дружескую беседу, он завел ничего не подозревающего Диона в соседнюю гавань, где у берега стояла готовая к отплытию лодка с гребцами на борту. Затем Дионисий предъявил перехваченное письмо, вручил его Диону и обвинил его в лицо в измене. Тот отверг обвинение и горячо пытался возразить. Но Дионисий не дал ему говорить, настоял на том, чтобы он сел в лодку, и приказал гребцам немедленно отвезти его в Италию. [157]

Это внезапное и позорное изгнание столь великого человека, как Дион, вызвало столько же смятения среди его многочисленных друзей, сколько триумфа у Филиста и сторонников деспотизма. Теперь не могло быть и речи о завершении либеральных проектов, задуманных Дионом, как из-за неспособности Дионисия осуществить их в одиночку, так и из-за его нежелания даже пытаться. Аристомáха, сестра Диона, и Аретá, его жена (последняя – единоутробная сестра самого Дионисия), дали волю своей скорби и негодованию, тогда как политические соратники Диона, и прежде всего Платон, трепетали за свою личную безопасность. Среди наёмных солдат имя Платона было особенно ненавистно. Многие подстрекали Дионисия убить его, и даже ходили слухи, что он уже убит как виновник всего беспорядка. [158] Но деспот, изгнав человека, которого он ненавидел и боялся больше всего, не желал причинять вред кому-либо ещё. Успокаивая тревоги Ареты, он уверял её, что отъезд её мужа не следует считать изгнанием, а лишь временной разлукой, необходимой для угасания царившей вражды. В то же время он приказал снарядить две триремы, чтобы отправить Диону его рабов, ценности и всё необходимое как для поддержания его достоинства, так и для комфорта.

Что касается Платона, который был в крайнем волнении, думая лишь о том, как бы скорее убраться из столь опасного положения, – то здесь проявления Дионисия были ещё более примечательны. Он успокоил опасения философа, умолял его остаться – мягко, но так, что отказаться было невозможно, – и тут же перевёл его в свою резиденцию, акрополь, под предлогом оказания ему почестей. Отсюда бегство было невозможно, и Платон оставался там некоторое время. Дионисий обращался с ним хорошо, общался свободно и доверительно и повсюду заявлял, что они – лучшие друзья. Что ещё любопытнее – он проявлял величайшее стремление заслужить уважение и одобрение мудреца и занять в его сознании место более высокое, чем то, [стр. 80] которое отводилось Диону, – но при этом уклонялся от философии и платоновского воспитания, полагая, что за этим кроется умысел опутать и обезоружить его под влиянием Диона. [159] Это странный рассказ, данный самим Платоном, но он похож на правдивый портрет тщеславного и слабого правителя, который восхищается философом, кокетничает с ним, так сказать, и жаждет завоевать его одобрение – но лишь до тех пор, пока это не требует подчинения истинно платоновской дисциплине.

Во время этого долгого и тягостного заточения, которое, вероятно, заставило его в полной мере оценить преимущества афинской свободы, Платон добился от Дионисия одной практической уступки. Он убедил его установить дружеские и гостеприимные отношения с Архитом и тарентинцами, что для последних стало реальным увеличением безопасности и удобства. [160] Но в главном, чего он страстно желал достичь, он потерпел неудачу. Дионисий отвергал все просьбы о возвращении Диона. Наконец, занятый войной (неизвестно, той ли самой войной с Карфагеном, о которой говорилось ранее, или какой-то другой), он согласился отпустить Платона, пообещав снова пригласить его, как только наступят мир и досуг, и одновременно вернуть Диона – на этих условиях Платон, со своей стороны, согласился вернуться.

Спустя некоторое время наступил мир, и Дионисий снова пригласил Платона, но так и не вернул Диона, потребовав, чтобы тот подождал ещё год. Однако Платон, ссылаясь на условия договора, отказался ехать без Диона. Лично для него, несмотря на известность, которую придавало ему влияние на Дионисия, это путешествие было крайне неприятным – он уже вдоволь насмотрелся на Сиракузы и их деспотизм. Он даже не стал слушать просьбы самого Диона, который, отчасти ради собственного будущего возвращения, горячо убеждал его поехать. Дионисий осаждал Платона просьбами, [161] обещая выполнить все его условия в пользу Диона, и снова привлёк Архита и тарентинцев, чтобы те уговорили его. Эти люди через их общего друга Архедема, прибывшего в Афины на сиракузской триреме, заверили Платона, что Дионисий [стр. 81] теперь страстно увлечён философией и даже достиг в ней значительных успехов. Под их настойчивыми уговорами, а также уговорами Диона, Платон наконец согласился отправиться в Сиракузы.

Его встретили, как и прежде, с особыми почестями. Ему было даровано исключительное право приближаться к деспоту без обыска, и его тепло приветствовали родственницы Диона. Однако этот визит, затянувшийся гораздо дольше, чем он сам желал, превратился лишь во второе пышное заточение в качестве спутника Дионисия в акрополе Ортигии. [162]

Дионисий-философ снискал множество льстецов – как до него Дионисий-поэт – и даже осмелился провозгласить себя сыном Аполлона. [163] Возможно, даже такое бессильное увлечение философией со стороны столь могущественного правителя могло способствовать росту репутации философов в современном ему мире. В противном случае дилетантство Дионисия не заслуживало бы внимания, хотя он, кажется, действительно обладал некоторым литературным талантом [164] – до конца сохраняя искреннее восхищение Платоном и ревниво раздражаясь из-за того, что не мог заставить Платона восхищаться собой.

Но второе посещение Платоном Сиракуз – совсем не похожее на первое – не сулило никакой пользы для сиракузцев и заслуживает внимания лишь в связи с судьбой Диона. Здесь, к сожалению, Платон ничего не смог добиться, хотя его преданность другу оставалась непоколебимой. Дионисий нарушил все свои обещания, его ненависть стала ещё яростнее, он раздражался из-за уважения, которым пользовался Дион даже в изгнании, и боялся мести, которую тот однажды мог свершить.

После изгнания из Сиракуз Дион отправился в Пелопоннес и Афины, где в течение нескольких лет продолжал получать регулярные переводы своего имущества. Но в конце концов, даже пока [стр. 82] Платон находился в Сиракузах, Дионисий решил удержать половину имущества под предлогом сохранения её для сына Диона. Вскоре он предпринял ещё более жёсткие меры, сбросил маску, продал всё имущество Диона и присвоил или раздал друзьям крупную сумму – не менее ста талантов. [165] Платон, с горечью узнавший об этом, находясь во дворце Дионисия, был полон скорби и негодования. Он умолял отпустить его. Но хотя Дионисий, под влиянием клеветников, [166] теперь был настроен против него, разрешение на отъезд далось нелегко и потребовало утомительных просьб – в основном благодаря настойчивым увещеваниям Архита и его сподвижников, которые напомнили деспоту, что именно они привезли Платона в Сиракузы и отвечают за его безопасное возвращение. Наёмники Дионисия были настолько враждебно настроены к Платону, что для его спасения потребовались значительные предосторожности. [167]

Весной 360 г. до н. э. философ вернулся в Пелопоннес после своего второго визита к младшему Дионисию и третьего – в Сиракузы. На Олимпийских играх того года он встретился с Дионом и рассказал ему о недавних действиях Дионисия. [168] Возмущённый конфискацией имущества и не питая больше надежд на разрешение вернуться, Дион теперь задумал силой добиться своего восстановления в правах. Но последовало ещё одно оскорбление со стороны Дионисия, которое влило в этот конфликт ещё больше яда.

Арета, жена Диона и единоутробная сестра Дионисия, оставалась в Сиракузах после изгнания мужа. Она была связующим звеном между ними, но Дионисий, в своей нынешней ненависти к Диону, больше не мог терпеть её присутствия. Поэтому он самовольно объявил её разведённой и, несмотря на её сопротивление, выдал замуж за своего друга Тимократа. [169] К этому он добавил ещё одну жестокость, намеренно развращая и ожесточая старшего сына Диона, юношу, только вступавшего в пору зрелости.

Возмущенный столь жестокими оскорблениями самых дорогих для него чувств, Дион с горячей решимостью принял намерение отомстить Дионисию и освободить Сиракузы от тирании, даровав им свободу. Большую часть своего изгнания он провел в Афинах, в доме своего друга Каллиппа, наслаждаясь обществом Спевсиппа и других философов Академии, а также уроками самого Платона, вернувшегося из Сиракуз. Будучи хорошо обеспечен деньгами и строгим в своих личных потребностях, он мог щедро проявлять свою великодушную натуру по отношению ко многим, в том числе и к Платону, которому помог покрыть расходы на хоровое представление в Афинах. [170] Дион также посетил Спарту и другие города, везде пользуясь высокой репутацией и заслуживая уважение; это не осталось неизвестным Дионисию и лишь усилило его недовольство. Тем не менее, Дион долго не терял надежды, что это недовольство смягчится и позволит ему вернуться в Сиракузы на дружеских условиях. Он не питал никаких враждебных намерений, пока последние действия тирана в отношении его имущества и жены не уничтожили все надежды и не пробудили в нем жажду мести. [171]

Он начал готовить план вооруженного нападения на Дионисия и освобождения Сиракуз, ища поддержки у Платона. Тот одобрил его замысел, но не без грустных оговорок: он сказал, что ему уже семьдесят лет, что, хотя он признает справедливость жалоб Диона и дурное поведение Дионисия, вооруженная борьба все же противна его чувствам, и он не ожидает от нее ничего хорошего – что он [стр. 84] долго и тщетно пытался примирить двух разгневанных родственников и теперь не может действовать в противоположном направлении. [172]

Но если Платон был равнодушен, его друзья и ученики в Академии горячо сочувствовали Диону. Особенно Спевсипп, близкий друг и родственник, сопровождавший Платона в Сиракузы, много общался с горожанами и принес обнадеживающие известия об их готовности помочь Диону, даже если он явится с совсем небольшим отрядом против Дионисия. Каллипп, Евдем (друг Аристотеля), Тимонид и Мильтас – все трое члены Академии, последний к тому же прорицатель – оказали ему поддержку и присоединились к его предприятию. В изгнании находилось множество сиракузян, не менее тысячи человек; с большинством из них Дион вступил в переговоры, приглашая их присоединиться. Одновременно он нанимал наемников небольшими отрядами, стараясь сохранять свои планы в тайне. [173]

Алкимен, один из видных ахейцев Пелопоннеса, горячо поддержал дело (вероятно, из симпатии к ахейской колонии Кротону, тогда зависевшей от Дионисия), придав ему дополнительный вес своим именем и присутствием. Было собрано значительное количество запасного оружия всех видов, чтобы вооружить новых сторонников по прибытии в Сицилию. Со всеми этими силами Дион оказался на острове Закинф вскоре после середины лета 357 г. до н. э., имея под началом восемьсот опытных и храбрых воинов, которые были тайно собраны там небольшими группами, не зная, куда их поведут. Была подготовлена небольшая эскадра из всего пяти торговых судов, два из которых – тридцативесельные, с провизией, достаточной для прямого перехода от Закинфа до Сиракуз, поскольку обычный путь – через Керкиру и [стр. 85] вдоль Тарентского залива – был невозможен из-за морского могущества Дионисия. [174]

Вот с каким ничтожным войском Дийон решился атаковать величайшего из греческих властителей в его собственной твердыне и на его острове. Дионисий к этому времени правил Сиракузами как деспот уже около десяти-одиннадцати лет. Хотя лично он уступал своему отцу, тем не менее, похоже, что сиракузская мощь при нем еще не пошатнулась существенно. О политических событиях его правления нам известно мало, но ветеран Филист, его главный советник и военачальник, судя по всему, сохранил большую часть ресурсов, оставленных старшим Дионисием. Таким образом, дисбаланс сил между нападающим и обороняющейся стороной был просто чудовищным.

Для Дийона лично, впрочем, этот дисбаланс не имел значения. Для человека его пылкого нрава само предприятие – освобождение родины от тирана и месть за жестокие личные обиды – было столь героическим и возвышенным, что он был готов высадиться на Сицилии с любым, сколь угодно малым отрядом, считая за честь погибнуть за такое дело. [175] Эти выразительные слова Дийона передает нам Аристотель, который (будучи тогда учеником Платона) вполне мог слышать их собственными ушами. Для беспристрастных современников, таких как Демосфен, эта попытка казалась безнадежной. [176]

Однако образованные люди из Академии, сопровождавшие Дийона, не собирались бездумно жертвовать жизнями ради славного мученичества; ни они, ни он сам не упускали из виду обстоятельств, незаметных для обычного наблюдателя, но серьезно подрывавших кажущуюся неуязвимость Дионисия.

Во-первых, существовало явное и почти всеобщее недовольство среди жителей Сиракуз. Хотя им запрещалось открыто выражать свои чувства, они были сильно взволнованы первоначальным замыслом Дийона даровать городу свободу – а также склонностью самого Дионисия к тому же, вскоре, увы, угасшей [стр. 86] – двусмысленными речами Дионисия, высоким положением жены и сестры Дийона, а также вторым приездом Платона – все это питало надежду, что Дийона могут дружелюбно вернуть. Наконец, эта надежда рухнула, когда его имущество конфисковали, а жену выдали замуж за другого. Но так как его энергичный характер был хорошо известен, сиракузцы теперь и страстно желали, и твердо ожидали, что он вернется с оружием в руках и поможет им свергнуть того, кто был врагом и ему, и им. Спевсипп, сопровождавший Платона в Сиракузы и много общавшийся с народом, привез убедительные свидетельства их недовольства Дионисием и горячего стремления к освобождению руками Дийона. Им было бы достаточно (говорили они), если бы он явился даже один – они бы толпами окружили его и тут же вооружили бы достаточным войском. [177]

Без сомнения, в Пелопоннес было отправлено много других подобных посланий; и один сиракузский изгнанник, Гераклид, сам по себе представлял немалую силу. Хотя он был другом Дийона, [178] он долгое время занимал высокий пост при Дионисии, вплоть до второго визита Платона. Тогда он впал в немилость и был вынужден бежать, спасая жизнь, из-за мятежа среди наемных войск, точнее – среди ветеранов, чье жалованье Дионисий урезал. Лишенные положенного, они подняли бунт, требуя восстановления прежней платы; а когда Дионисий запер ворота акрополя, отказавшись выполнить их требования, они с яростным варварским пэаном (боевым кличем) бросились на штурм стен. [179]

Ужасны были голоса этих галлов, иберов и кампанийцев для слуха Платона, знавшего, что они ненавидят его самого и находившегося в тот момент в саду акрополя. Но Дионисий, не менее напуганный, чем Платон, подавил мятеж, уступив всем требованиям и даже пошедши на большее. Вину за этот провал возложили [стр. 87] на Гераклида, по отношению к которому Дионисий повел себя с неправедной жестокостью и вероломством – так считали и Платон, и все его окружение. [180]

Как изгнанник, Гераклид сообщил, что Дионисий не мог даже полагаться на наемные войска, которых он содержал с такой скупостью, что это вызывало у них тем большее отвращение, что они сравнивали ее с щедростью его отца. [181] Гераклид жаждал участвовать в свержении тирании в Сиракузах. Но он задержался, снаряжая эскадру триер, и не был готов так скоро, как Дийон; возможно, намеренно, поскольку вскоре между ними вспыхнула вражда. [182]

Возмущённый таким образом во всех самых чувствительных сторонах своей души, Дион с пылкой решимостью принял план отомстить Дионисию и освободить Сиракузы от деспотизма, даровав им свободу. Бóльшую часть своего изгнания он провёл в Афинах, в доме своего друга Каллиппа, наслаждаясь обществом Спевсиппа и других философов Академии, а также учением самого Платона, вернувшегося из Сиракуз. Будучи хорошо обеспечен деньгами и строгим в своих личных потребностях, он мог щедро проявлять свою великодушную натуру по отношению ко многим, в том числе и к Платону, которому помог покрыть расходы на хоровое представление в Афинах. [170] Дион также посетил Спарту и другие города, везде пользуясь высокой репутацией и вызывая уважение; этот факт не остался неизвестным Дионисию и лишь усилил его недовольство. Тем не менее, Дион долгое время не терял надежды, что это недовольство смягчится, позволив ему вернуться в Сиракузы на дружеских условиях. Он не питал никаких враждебных намерений до тех пор, пока последние действия в отношении его имущества и жены не уничтожили все надежды и не пробудили в нём жажду мести. [171]

Он начал готовить план вооружённого нападения на Дионисия и освобождения Сиракуз, ища поддержки у Платона. Тот одобрил его замысел, хотя и не без грустных оговорок: он сказал, что ему уже семьдесят лет – что, хотя он признаёт справедливость обид Диона и дурное поведение Дионисия, вооружённый конфликт всё же противен его чувствам, и он не ожидает от него ничего хорошего – что [стр. 84] он долго и тщетно пытался примирить двух разгневанных родственников и теперь не может действовать в противоположном направлении. [172]

Но хотя Платон оставался равнодушным, его друзья и ученики в Академии горячо сочувствовали Диону. Особенно Спевсипп, близкий друг и родственник, сопровождавший Платона в Сиракузы, много общался с населением города и сообщал ободряющие известия о их готовности помочь Диону, даже если он придёт с совсем небольшим отрядом против Дионисия. Каллипп, вместе с Евдемом (другом Аристотеля), Тимонидом и Мильтасом – все трое члены общества Академии, а последний ещё и прорицатель – оказали ему поддержку и присоединились к его предприятию. В изгнании находилось множество сиракузян, не менее тысячи в общей сложности; с большинством из них Дион вступил в переговоры, приглашая их присоединиться. Одновременно он нанимал наёмников небольшими отрядами, стараясь сохранять свои планы в тайне. [173]

Алкимен, один из главных ахейцев в Пелопоннесе, горячо поддержал дело (вероятно, из симпатии к ахейской колонии Кротон, находившейся тогда под властью Дионисия), придав ему дополнительный вес своим именем и присутствием. Было собрано значительное количество запасного оружия всех видов, чтобы вооружить новых сторонников по прибытии в Сицилию. Со всеми этими силами Дион оказался на острове Закинф вскоре после середины лета 357 г. до н. э., имея под своим началом восемьсот опытных и храбрых солдат, которым было приказано прибыть туда тихо и небольшими группами, не зная, куда их ведут. Была подготовлена небольшая эскадра из всего пяти торговых судов, два из которых – тридцативёсельные, с провизией, достаточной для прямого перехода через море от Закинфа до Сиракуз; поскольку обычный путь – от Коркиры [стр. 85] вдоль Тарентского залива – был невозможен из-за морского могущества Дионисия. [174]

Вторым источником слабости Дионисия были его собственный характер и привычки. Энергия его отца, далёкая от того, чтобы принести пользу сыну, сочеталась с ревностью, которая намеренно сдерживала его и мешала его развитию. Он всегда был слабым, мелочным, лишённым мужества и дальновидности, непригодным для положения, которое завоевал и удерживал его отец. Его личная некомпетентность была очевидна для всех и, вероятно, проявилась бы ещё более явно, если бы он не нашёл такого способного и преданного династии министра, как Филист. Но помимо этой известной несостоятельности, он в последнее время приобрёл привычки, вызывавшие презрение у всех вокруг. Он постоянно пребывал в пьянстве и разврате. Свергнуть такого правителя, даже окружённого стенами, солдатами и военными кораблями, казалось Диону и его доверенным спутникам предприятием вполне осуществимым. [183]

Тем не менее, эти причины слабости были известны лишь близким наблюдателям, тогда как огромная военная мощь Сиракуз бросалась в глаза каждому. Когда солдаты, собранные Дионом на Закинфе, впервые узнали, что им предстоит прямое нападение на Сиракузы, они отвергли это предложение как безумное. Они жаловались на своих [стр. 88] командиров за то, что те не сообщили им заранее о планах; подобно тому как десять тысяч греков в армии Кира, достигнув Тарса, жаловались на Клеарха за сокрытие факта, что они идут против Великого Царя. Потребовалось всё красноречие Диона, его преклонный возраст, [184] его величественная внешность и обилие золотой и серебряной утвари в его распоряжении, чтобы рассеять их опасения. Насколько широко распространились эти опасения, видно из того, что из тысячи сиракузских изгнанников лишь двадцать пять или тридцать осмелились присоединиться к нему. [185]

После великолепного жертвоприношения Аполлону и обильного угощения для солдат на стадионе в Закинфе Дион приказал начать посадку на корабли на следующее утро. В ту же ночь произошло лунное затмение. Мы уже видели, какие роковые последствия повлекло за собой это же явление пятьдесят шесть лет назад, когда Никий собирался вывести разгромленный афинский флот из гавани Сиракуз. [186] В условиях нынешних опасений среди людей Диона затмение могло бы заставить их отказаться от предприятия; и, вероятно, так бы и случилось под командованием такого полководца, как Никий. Но Дион изучал астрономию; и что было не менее важно, Мильтас, прорицатель экспедиции, помимо своего дара предвидения, также получил образование в Академии. Когда перепуганные солдаты спросили, какое новое решение следует принять ввиду столь серьёзного знамения от богов, Мильтас встал и заверил их, что они неправильно истолковали знак, который сулил им удачу и победу. Затмение луны означало, что нечто очень яркое скоро померкнет: а в Греции не было ничего ярче тирании Дионисия в Сиракузах; именно Дионисию предстояло затмиться, благодаря победе Диона. [187]

Ободрённые такими утешительными словами, солдаты взошли на корабли. У них были все основания сначала верить, что благосклонность богов сопутствует им, поскольку лёгкий и устойчивый этезийский ветер благополучно перенёс их через открытое море за двенадцать дней, [стр. 89] от Закинфа до мыса Пахина, юго-восточного угла Сицилии, ближайшего к Сиракузам. Лоцман Прот, который провёл корабли так, что они точно достигли мыса, настоятельно рекомендовал немедленную высадку, не продолжая движение вдоль юго-западного побережья острова, поскольку начиналась штормовая погода, которая могла помешать флоту держаться близ берега. Но Дион боялся высаживаться так близко к основным силам врага. В итоге эскадра двинулась дальше, но была отброшена сильным ветром от Сицилии к берегам Африки, едва избежав кораблекрушения. Лишь с большими трудностями и опасностями им удалось вернуться в Сицилию через пять дней, пристав к берегу у Гераклеи Минои к западу от Агригента, в пределах карфагенского владычества. Карфагенский наместник Минои, Синалус (возможно, грек на службе у Карфагена), был личным знакомым Диона и принял его со всем возможным радушием, хотя ничего не знал заранее о его прибытии и поначалу, по неведению, сопротивлялся его высадке.

Так Дион, после десяти лет изгнания, снова ступил на землю Сицилии. Благоприятные предсказания Мильтаса полностью оправдались. Но даже этот прорицатель вряд ли мог предвидеть удивительные новости, которые теперь услышал и которые гарантировали успех экспедиции. Дионисий недавно отплыл из Сиракуз в Италию с флотом из восьмидесяти трирем. [188] Что побудило его совершить такую роковую ошибку, мы не можем понять; ведь Филист уже находился с флотом в Тарентском заливе, поджидая Диона, полагая, что вторгшаяся эскадра, как почти всегда в те времена, пойдёт вдоль берегов Италии к Сиракузам. [189] Филист не повторил ошибки Никия в отношении Гилиппа, [190] – не стал презирать Диона из-за малочисленности его сил. Он караулил в обычных водах и был разочарован лишь потому, что Дион, рискнув пойти необычным прямым путём, был весьма обласкан ветром и погодой. Но пока Филист сторожил берега Италии, естественно было ожидать, что сам Дионисий с основными силами останется на страже в Сиракузах. [стр. 90]

Тиран прекрасно осознавал недовольство, царившее в городе, и надежды, возбуждённые замыслом Диона; этот замысел был широко известен, хотя никто не мог сказать, как и в какой момент следует ждать освободителя. Подозрительный теперь как никогда, Дионисий приказал провести новый обыск в городе на предмет оружия и конфисковал всё, что смог найти. [191] Можно быть уверенным, что его обычные шпионы действовали активнее, чем когда-либо, и что царила необычайная строгость. И всё же в этот критический момент он счёл нужным покинуть Сиракузы с большой частью своих сил, оставив командование Тимократу, мужу своей бывшей жены Диона; и в этот же критический момент Дион прибыл в Миною.

Ничто не могло сравниться с радостью солдат Диона, узнавших об отъезде Дионисия, который оставил Сиракузы беззащитными и лёгкими для захвата. Желая воспользоваться благоприятным моментом, они потребовали от своего вождя немедленно двинуться туда, отвергая даже тот отдых, который он рекомендовал после тягот плавания. В итоге Дион, после краткого отдыха, устроенного Синалусом (у которого он оставил запасное оружие для последующей переправки), выступил в поход на Сиракузы. Вступив на территорию Агригента, он был встречен двумястами всадников близ Экнома. [192] Далее, проходя через Гелу и Камарину, он пополнил свои ряды многими жителями этих городов, а также соседними сиканами и сикулами. Наконец, приблизившись к границам Сиракуз, он получил поддержку значительной части сельского населения, хотя и безоружного; в общей сложности к нему присоединилось около пяти тысяч человек. [193] Вооружив этих добровольцев как можно лучше, Дион продолжил движение до Акр, где сделал короткую остановку на вечер. Оттуда, получив добрые вести из Сиракуз, он возобновил марш во второй половине ночи, спеша к переправе через [стр. 91] реку Анап, которую ему удалось занять без сопротивления до рассвета.

Теперь Дион находился всего в полутора километрах от стен Сиракуз. Восходящее солнце осветило его армию для взора сиракузского населения, которое, несомненно, с нетерпением ожидало его. Его видели приносящим жертву реке Анап и возносящим торжественную молитву богу Гелиосу, только что показавшемуся над горизонтом. На нём был венок, обычный для тех, кто совершал такие обряды; его солдаты, воодушевлённые уверенными предсказаниями прорицателей, также надели венки. [194] Восторженные и полные энтузиазма, они перешли Анап (по-видимому, по мосту, составлявшему часть Гелорской дороги), быстрым шагом пересекли низменность, отделявшую южный утёс Эпипол от Большой Гавани, и приблизились к воротам района Сиракуз, называемого Неаполис – Теменидским воротам, близ святилища Аполлона Теменита. [195]

Дион шёл во главе, в сверкающих доспехах, с телохранителями из ста своих пелопоннесцев. Его брат Мегакл был с одной стороны от него, его друг афинянин Каллипп – с другой; все трое, как и многие из солдат, всё ещё были увенчаны жертвенными [стр. 92] венками, словно шли в радостной праздничной процессии, с победой, уже обеспеченной. [196]

Пока что Дион не встретил ни малейшего сопротивления. Тимократ (оставленный в Сиракузах с большим наемным войском в качестве наместника), отправив гонца к Дионисию, удерживал главные военные позиции или «рога» города: остров Ортигию на одном конце и Эпиполы с Эвриалом – на другом. Уже упоминалось, что Эпиполы представляли собой треугольный склон, огражденный стенами вдоль северных и южных утесов и сходившийся углом на западной вершине, где стояла мощная крепость Эвриал. Между Ортигией и Эпиполями лежали густонаселенные кварталы Сиракуз, где проживала основная масса граждан. Поскольку нелояльность сиракузян была хорошо известна, Тимократ счел небезопасным выходить из города и встречать Диона на дороге, опасаясь восстания внутри. Однако он мог бы занять важный мост через Анап, если бы до него не дошел слух, что Дион сначала направляет удар против Леонтин. Многие из кампанских наемников под командованием Тимократа, имевшие владения в Леонтинах, немедленно покинули Эпиполы, чтобы отправиться туда и защитить их. [197] Этот слух – ложный и, возможно, намеренно распространяемый захватчиками – не только увлек значительную часть гарнизона в другом направлении, но и ввел Тимократа в заблуждение; в результате Диону позволили совершить ночной марш, достичь Анапа и обнаружить его незанятым.

Для Тимократа было уже слишком поздно сопротивляться, когда восходящее солнце показало армию Диона, переходящую Анап. Эффект, произведенный на сиракузян в густонаселенных кварталах, был подобен удару молнии. Они поднялись как один человек, чтобы приветствовать своего освободителя и свергнуть династию, которая висела на их шее сорок восемь лет. Наемники Дионисия, находившиеся в центральных частях города, были вынуждены искать убежища в Эпиполах, в то время как его полицейские и шпионы преследовались и захватывались, чтобы испытать весь ужас народной мести. [198] Тимократ не только не смог выступить против Диона, но даже не сумел [стр. 93] подавить внутреннее восстание. Настолько он был запуган сообщениями своих перепуганных полицейских и яростным единодушным взрывом гнева среди народа, которого каждый приверженец Дионисия давно привык считать безоружными рабами, что даже в Эпиполах не чувствовал себя в безопасности. Но он не смог найти способа добраться до Ортигии, поскольку промежуточный город был в руках его врагов, а Дион и его войска пересекали низкую равнину между Эпиполами и Большой Гаванью. Единственным выходом для него было полностью эвакуироваться из Сиракуз и бежать из Эпипол либо с северной, либо с западной стороны. Чтобы оправдать свое поспешное бегство, он распространял самые ужасающие слухи об армии Диона, тем самым еще больше парализуя деморализованных сторонников Дионисия. [199]

Дион уже достиг Теменитских ворот, где собрались знатнейшие граждане в своих лучших одеждах и толпа, оглашавшая воздух громкими радостными приветствиями, чтобы встретить его. Остановившись у ворот, он велел затрубить в трубу и попросил тишины; после чего торжественно провозгласил, что он и его брат Мегакл прибыли с целью свергнуть тиранию Дионисия и даровать свободу как сиракузянам, так и другим грекам Сицилии. Приветствия удвоились, когда он и его солдаты вошли в город, сначала через Неаполь, затем поднялись в Ахрадину; главная улица которой (широкая, непрерывная и прямая, что было редкостью для греческого города [200]) была украшена, как в день праздника, жертвами, приносимыми богам, столами и чашами с вином, приготовленными для торжества. Когда Дион шел во главе своих солдат через коридор, образованный в толпе, с обеих сторон на него бросали венки, как на олимпийского победителя, и возносили благодарственные молитвы, словно к богу. [201] Каждый дом был сценой [стр. 94] шумной радости, в которой участвовали мужчины и женщины, свободные и рабы; это был взрыв чувств, долго сдерживаемых под гнетом прошлой тирании с ее сыскной полицией и гарнизоном.

Еще не время было Диону поддаваться этим приятным, но пассивным порывам. Воодушевив своих солдат и граждан триумфальным шествием через Ахрадину, он спустился на ровную местность перед Ортигией. Эта крепость все еще удерживалась гарнизоном Дионисия, которого он таким образом вызывал на бой. Но бегство Тимократа оставило их без приказов, а внушительная демонстрация и единодушное восстание народа в Ахрадине – которое они частично видели со своих стен, а частично узнали от беглых шпионов и сторонников – повергло их в уныние и ужас; так что они не были расположены покидать укрытие своих укреплений. Их нерешительность была воспринята восставшими гражданами как признание слабости, и Дион теперь обратился к ним как к собранию свободных людей. Поблизости, перед акрополем с его Пентапилами или пятью воротами, стояли высокие и великолепные солнечные часы, воздвигнутые старшим Дионисием. Взобравшись на вершину этого сооружения, с символами тирана с одной стороны и теперь освобожденной Ахрадиной с другой, Дион произнес [202] пламенную речь перед окружавшими его сиракузя [стр. 95] нами, призывая их к решительным усилиям в защиту их newly обретенных прав и свобод и предлагая им избрать полководцев для командования, чтобы добиться полного изгнания гарнизона Дионисия. Сиракузяне единодушными возгласами назвали Диона и его брата Мегакла полководцами с неограниченными полномочиями. Но оба брата настаивали на том, чтобы вместе с ними были избраны и другие. Соответственно, были выбраны еще двадцать человек, десять из которых были из той небольшой группы сиракузских изгнанников, присоединившихся к ним на Закинфе.

Таков был вход Диона в Сиракузы на третий день [203] после его высадки на Сицилии; и таково было первое публичное действие возрожденной сиракузской свободы; первое после того рокового голосования, которое сорок восемь лет назад избрало старшего Дионисия полновластным главнокомандующим и вручило ему меч государства, без предвидения последствий. В руках Диона этот меч был решительно обращен против общего врага. Он немедленно атаковал Эпиполы; и таков был ужас гарнизона, оставленного беглым Тимократом, что они позволили ему завладеть ими, вместе с мощной крепостью Эвриал, которую немного мужества и преданности могли бы долго защищать. Это приобретение, сделанное внезапно на волне успеха с одной стороны и уныния с другой, имело первостепенное значение и во многом определило исход борьбы. Оно не только ограничило сторонников Дионисия пределами Ортигии, но и позволило Диону освободить многих государственных заключенных, [204] которые стали горячими сторонниками революции. Продолжая свой успех, он без промедления принял меры против Ортигии. Чтобы полностью отрезать ее с суши, он начал [стр. 96] строительство осадной стены, простирающейся от Большой Гавани на одном конце до моря на восточной стороне Портус Лаккия на другом. [205] В то же время он по мере возможности обеспечивал граждан оружием, отправляя за теми запасными вооружениями, которые оставил у Синала в Миное. Похоже, что гарнизон Ортигии не делал никаких вылазок, чтобы помешать ему; так что в течение семи дней он не только получил свое оружие от Синала, но и завершил, грубо говоря, всю или большую часть осадной поперечной стены. [206]

По истечении этих семи дней, но не раньше (поскольку случай помешал ему получить отправленного к нему гонца), Дионисий вернулся со своим флотом в Ортигию. [207] Его положение кардинально изменилось. Остров был единственной частью города, которой он владел, и даже он был отрезан с суши почти завершенной осадной стеной. Все остальные части города были заняты яростными врагами вместо подданных. Леонтины, а, вероятно, и многие другие его владения вне Сиракуз, воспользовались возможностью восстать. [208] Даже с большим флотом, который он привез с собой, Дионисий не считал себя достаточно сильным, чтобы встретиться с врагами в поле, и прибег к хитрости. Сначала он попытался завести тайную интригу с Дионом; однако тот отказался принимать какие-либо отдельные предложения и велел ему обратиться с ними публично к свободным гражданам Сиракуз. Соответственно, он отправил послов с предложением сиракузянам того, что в наши дни назвали бы конституцией. Он требовал лишь умеренных налогов и умеренного несения военной службы, подлежащих их собственному согласию. Но сиракузяне встретили предложение насмешками, и Дион от их имени дал категоричный ответ – что никакие предложения от Дионисия не будут приняты, кроме как полное отречение; добавив от своего имени, что он сам, в силу родства, обеспечит Дионисию, если тот отречется, как безопасность, так и другие разумные уступки. Эти условия Дионисий сделал вид, что одобряет, и потребовал, чтобы к нему в Ортигию были отправлены послы для урегулирования деталей. И Дион, и сиракузяне с готовностью ухватились за его предложение, ни на мгновение не усомнившись в его искренности. Некоторые из самых видных сиракузян, одобренные Дионом, были отправлены послами к Дионисию. Воцарилось всеобщее убеждение, что отречение тирана теперь обеспечено; и солдаты и граждане, действовавшие против него, полные радости и взаимных поздравлений, стали небрежно относиться к охране осадной поперечной стены; многие из них даже вернулись в свои дома в городе.

Именно этого и ожидал Дионисий. Затянув обсуждение, чтобы задержать послов в Ортигии на всю ночь, на рассвете он приказал внезапно атаковать всеми своими солдатами, которых заранее подогрел и вином, и огромными посулами в случае победы. [209] Вылазка была хорошо рассчитана и поначалу полностью успешна. Половина солдат Диона была расквартирована для охраны поперечной стены (другая половина находилась в Ахрадине), вместе с отрядом сиракузских граждан. Но они были так плохо подготовлены к бою, что нападавшие, выбегая с криками и на бегу, захватили стену с первого натиска, перебили часовых и принялись разрушать стену (которая, вероятно, была грубой и поспешной постройкой), а также атаковать войска за ее пределами. Сиракузяне, застигнутые врасплох и напуганные, бежали с малым сопротивлением или вообще без него. Их бегство частично расстроило более стойких солдат Диона, которые храбро сопротивлялись, но не успели построиться в правильный боевой порядок. Никогда Дион не был так великолепен, и как командир, и как воин. Он изо всех сил старался построить войска и выстроить их в ряды, необходимые для эффективного боя греческих гоплитов. Но его приказы тонули в шуме или игнорировались в суматохе: его войска теряли мужество, нападавшие продвигались вперед, и день явно складывался против него. [стр. 98] Видя, что другого выхода нет, он встал во главе своих лучших и самых преданных солдат и бросился, уже будучи немолодым человеком, в самую гущу схватки. Бой был тем ожесточеннее, что происходил в узком пространстве между новой осадной стеной с одной стороны и внешней стеной Неаполя с другой. И доспехи, и фигура Диона были видны издалека, его знали и враги, и друзья, и битва вокруг него была одной из самых упорных в греческой истории. [210] Дротики сыпались на его щит и шлем, в то время как щит был также пробит несколькими копьями, которые не достигали его тела только благодаря панцирю. Наконец, он был ранен в правую руку или кисть, упал на землю и оказался в смертельной опасности быть захваченным в плен. Но его отвага так воодушевила его войска, что они не только спасли его, но и удвоили усилия против врага. Назначив Тимонида командующим вместо себя, Дион с поврежденной рукой сел на коня, поскакал в Ахрадину и вывел на поле боя ту часть своих войск, которая там стояла гарнизоном. Эти люди, свежие и хорошие солдаты, переломили ход битвы. Сиракузяне вернулись на поле, все вместе вступили в яростный бой, и в конце концов нападавшие сторонники Дионисия были снова загнаны за стены Ортигии. Потери с обеих сторон были тяжелыми; у Дионисия погибло восемьсот человек; всех их он приказал подобрать с поля боя (по перемирию, предоставленному по его просьбе Дионом) и похоронить с великолепными почестями, чтобы завоевать популярность среди оставшихся в живых. [211]

Когда мы оцениваем, насколько сомнительным оказался исход этого сражения, становится очевидным, что, если бы Тимократ удержал позиции в Эпиполах, позволив Дионисию сохранить контроль как над Эпиполами, так и над Ортигией, успех всего предприятия Диона в Сиракузах оказался бы под серьёзной угрозой.

[стр. 99] Победа вызвала в Сиракузах великую радость. Народ Сиракуз выразил свою благодарность солдатам Диона, постановив вручить им золотой венок стоимостью в сто мин; а те, восхищённые доблестью своего полководца, в свою очередь, проголосовали за золотой венок для него. Дион немедленно приступил к восстановлению повреждённой поперечной стены, которую отремонтировал, достроил и обеспечил надёжной охраной на будущее. [212] Дионисий больше не пытался препятствовать этому с помощью вооружённых атак. Однако, поскольку он всё ещё превосходил противника на море, он переправлял отряды через гавань, чтобы опустошать окрестности в поисках провизии, а также отправлял корабли за припасами по морю. Его морское превосходство вскоре уменьшилось с прибытием Гераклида из Пелопоннеса [213] с двадцатью триремами, тремя меньшими судами и полутора тысячами солдат. Сиракузяне, начавшие теперь активно действовать на море, собрали довольно значительный флот. Все доки и причалы были сосредоточены в Ортигии и вокруг неё, находясь под контролем Дионисия, который был хозяином городского флота. Однако, по-видимому, экипажи некоторых кораблей (состоявшие в основном из местных сиракузян [214], с примесью афинян, несомненно, демократических убеждений) должны были перейти от тирана к народу, уведя свои корабли, поскольку вскоре мы видим, что у сиракузян есть флот из шестидесяти трирем [215], который они вряд ли могли получить иным путём.

Вскоре после этого Дионисий получил подкрепление от Филиста, который привёл в Ортигию не только свой флот из Тарентского залива, но и значительный отряд кавалерии. С этими последними, а также с другими войсками, Филист предпринял поход против восставших леонтинцев. Но хотя он проник ночью [стр. 100] в город, вскоре был изгнан защитниками, поддержанными подкреплениями из Сиракуз. [216]

Однако для снабжения Ортигии Филисту было ещё важнее сохранить своё превосходство на море перед растущей морской мощью сиракузян, которыми теперь командовал Гераклид. [217] После нескольких частичных стычек между двумя флотоводцами наконец произошло решительное и ожесточённое сражение. Оба флота насчитывали по шестьдесят трирем. Сначала Филист, храбрый и напористый, казалось, одерживал верх. Но вскоре удача отвернулась от него. Его корабль был выброшен на берег, а сам он с большей частью своего флота был разгромлен врагом. Чтобы избежать плена, он заколол себя. Однако рана не оказалась смертельной, так что он попал в руки врагов ещё живым – теперь ему было около семидесяти восьми лет. Они раздели его догола, жестоко оскорбляли и в конце концов отрубили ему голову, после чего протащили его тело за ногу по улицам Сиракуз. [218] Как бы отвратительно ни было это обращение, мы должны помнить, что оно было менее ужасным, чем то, которое старший Дионисий учинил над регинским полководцем Фитоном.

Последние надежды династии Дионисия погибли вместе с Филистом, её самым способным и преданным слугой. Он был участником её первого дня узурпации – её «восемнадцатого брюмера»; его своевременная, хоть и жалкая, смерть спасла его от участия в её последнем дне изгнания – её «Святой Елене».

Даже после предыдущей победы Диона у Дионисия не осталось шансов победить сиракузян силой. Но теперь, после победы Гераклида, он потерял и превосходство на море, а значит, и возможность удерживать Ортигию в долгосрочной перспективе. Триумф Диона казался обеспеченным, а его враг – поверженным в прах. Но хотя Дионисий и был обезоружен, он оставался опасен благодаря своей способности сеять интриги и раздоры в Сиракузах. Его прежняя ненависть к Диону стала ещё яростнее. Лишённый власти, но полный решимости хотя бы погубить Диона [стр. 101] вместе с собой, он запустил серию подлых манёвров, используя страхи и ревность сиракузян, соперничество Гераклида, недостатки Диона и – что важнее всего – родственные связи Диона с династией Дионисиев.

Дион проявил самоотверженную храбрость и заслужил глубокую благодарность сиракузян. Но он был воспитан в деспотии, одним из главных основателей которой был его отец; его связывали узы родства с Дионисием, в чьём акрополе по-прежнему жили его сестра, бывшая жена и дети. Эти обстоятельства заставляли сиракузян опасаться – и не без оснований, – что Дион может заключить тайную сделку с акрополем и что его выдающиеся заслуги станут лишь ступенью к новой деспотии, но уже в его лице. Эти подозрения подкреплялись слабостями самого Диона, который, обладая мужественным и великодушным характером, вёл себя настолько надменно, что это болезненно воспринималось даже его соратниками. В дружеских письмах из Сиракуз, адресованных Платону или другим афинянам (возможно, в письмах Тимонида к Спевсиппу), вскоре после победы содержались жалобы на неприязненное поведение Диона; философ призывал своего друга исправить этот недостаток. [219] Все, кого задевала надменность Диона, укреплялись в подозрениях относительно его деспотичных замыслов и обращались за защитой к его сопернику Гераклиду. Последний – бывший военачальник на службе у Дионисия, от гнева которого спасся лишь бегством – не смог или не захотел сотрудничать с Дионом в его экспедиции с Закинфа, но позже привёл на помощь сиракузянам значительные силы, включая несколько вооружённых кораблей. Хотя он не участвовал в первом вступлении в Сиракузы и прибыл лишь после того, как Ортигия была блокирована, Гераклид считался равным Диону в способностях и военном мастерстве; что же касается дальнейших планов, он имел [стр. 102] огромное преимущество, будучи свободным от связей с деспотией и не вызывая недоверия. Более того, его манеры были не просто популярными, но, по словам Плутарха, [220] даже чрезмерно – льстивыми, коварными и искусными в обвинительных речах, направленных на уничтожение соперников и возвышение себя самого.

Поскольку в настоящее время борьба велась скорее на море, чем на суше, снаряжение флота стало необходимостью; поэтому Гераклид, доставивший наибольшее количество триер, естественно, возвысился. Вскоре после его прибытия сиракузское народное собрание постановило назначить его адмиралом. Но Дион, который, по-видимому, узнал об этом решении лишь после его принятия, возразил против него, как умаляющего полномочия, которые сиракузяне ранее предоставили ему самим. В результате народ, хотя и неохотно, отменил свое решение и сместил Гераклида. Затем, мягко упрекнув Гераклида за разжигание раздора в то время, когда общий враг оставался опасным, Дион созвал новое собрание, на котором предложил от себя назначение Гераклида адмиралом с охраной, равной его собственной. [221] Право номинации, которое он таким образом присвоил, вызвало недовольство сиракузян, унизило Гераклида и разозлило его сторонников, а также флот, которым он командовал. Оно дало ему власть – вместе с поводом использовать эту власть для уничтожения Диона; тем самым Дион вдвойне открыл себя для искреннего недоверия одних и преднамеренной клеветы других.

Необходимо понять эту ситуацию, чтобы оценить возможности, которые получил Дионисий для личных интриг против Диона. Хотя подавляющее большинство сиракузян было [стр. 103] враждебно Дионисию, среди них было много лиц, связанных с теми, кто служил под его началом в Ортигии, и способных действовать в его интересах. Вскоре после полного поражения его вылазки он возобновил попытки добиться мира, на что Дион ответил категорически: никакого мира не может быть, пока Дионисий не отречется и не уйдет. Затем Дионисий отправил глашатаев из Ортигии с письмами, адресованными Диону от его родственниц. Все эти письма были полны жалоб на страдания, которые терпели эти несчастные женщины, а также мольб о том, чтобы он смягчил свою враждебность. Чтобы избежать подозрений, Дион приказал вскрыть письма и зачитать их публично перед сиракузским собранием; но их содержание было таково, что подозрения, высказанные или нет, неизбежно возникали относительно их влияния на симпатии Диона. Среди них было одно письмо, на котором стояла надпись: «Гиппарин (сын Диона) – отцу». Сначала многие присутствующие отказались знакомиться с посланием, столь строго личным; но Дион настоял, и письмо было зачитано вслух. Оказалось, что оно было написано не юным Гиппарином, а самим Дионисием и коварно составлено с целью дискредитировать Диона в глазах сиракузян. Оно начиналось с напоминания о долгой службе, которую он оказывал тирании. В нем умоляли не хоронить эту великую власть, как и его собственных родственников, в общем крушении ради народа, который повернется и ужалит его, как только он даст им свободу. Оно предлагало, от имени самого Дионисия, немедленное отречение при условии, что Дион согласится занять его место. Но оно угрожало, в случае отказа Диона, жесточайшими пытками для его родственниц и сына. [222]

Это письмо, искусно составленное для своей цели, было встречено возмущенным отказом и протестами со стороны Диона. Без сомнения, его отказ был встречен одобрением собрания; но письмо не менее успешно влило в их умы предназначавшийся ему яд. Плутарх проявляет [223] (по моему мнению) неглубокое понимание человеческой природы, когда упрекает сиракузян за то, что письмо внушило им подозрения против Диона, вместо того чтобы восхищаться его великодушным сопротивлением таким трогательным мольбам. Именно величие духа, требовавшееся в [стр. 104] данной ситуации, и вызывало их недоверие. Кто мог уверить их, что в груди Диона найдется чувство, соответствующее необходимой мере? Или кто мог предсказать, какое из болезненно противоречивых чувств определит его поведение? Положение Диона исключало возможность завоевать полное доверие. Более того, его враги, не довольствуясь разжиганием реальных причин недоверия, сочиняли гнусную ложь как против него, так и против наемников под его командованием. Сиракузянин по имени Созис, брат одного из стражников Дионисия, произнес в собрании резкую речь, предупреждая сограждан остерегаться Диона, чтобы не оказаться под властью строгого и трезвого деспота вместо вечно пьяного. На следующий день Созис явился в собрание с раной на голове, которую, по его словам, нанесли ему солдаты Диона в отместку за речь. Многие присутствующие, поверив рассказу, горячо вступились за него; тогда как Дион с трудом отразил обвинение и добился времени для проверки его правдивости. При расследовании выяснилось, что рана была поверхностным порезом, нанесенным самим Созисом бритвой, и что вся история – гнусная клевета, за распространение которой он получил взятку. [224] В этом конкретном случае удалось уличить виновного в бесстыдной лжи. Но существовало множество других, менее осязаемых нападок и искажений, порожденных теми же враждебными интересами и направленных к той же цели. С каждым днем подозрения и неприязнь сиракузян к Диону и его солдатам становились все более горькими.

Морская победа, одержанная Гераклидом и сиракузским флотом над Филистом, поднявшая дух сиракузян и славу адмирала, еще больше ослабила влияние Диона. Укрепилось мнение, что даже без него и его солдат сиракузяне смогут защитить себя и овладеть Ортигией. Именно тогда побежденный Дионисий отправил оттуда новое посольство к Диону, предлагая сдать ему крепость с гарнизоном, арсеналом и казной, эквивалентной пятимесячному жалованию, – при условии, что ему позволят удалиться в Италию и пользоваться доходами с обширной и плодородной части (называемой Гирта) сиракузской территории. Дион вновь отказался отвечать, велев ему обратиться к сиракузскому народу, но посоветовав принять условия. [225] В условиях существовавшего недоверия к Диону этот совет был истолкован как скрытый сговор между ним и Дионисием. Гераклид пообещал, что если война продолжится, он будет держать Ортигию в блокаде, пока та не сдастся на милость победителя со всеми, кто в ней находится. Но несмотря на его обещание, Дионисию удалось ускользнуть от его бдительности и отплыть в Локры в Италии с множеством спутников и значительным имуществом, оставив Ортигию под командой своего старшего сына Аполлократа.

Хотя блокада была немедленно возобновлена и стала строже прежней, бегство тирана нанесло серьезный удар по репутации Гераклида. Вероятно, сторонники Диона не поскупились на упреки. Чтобы вернуть себе популярность, Гераклид горячо поддержал предложение гражданина по имени Гиппон о новом переделе земли; предложение, которое, учитывая радикальные изменения в земельной собственности, произведенные династией Дионисия, вполне могло быть обосновано убедительными доводами о возмездии, а также необходимостью обеспечить бедных граждан. Дион яростно возражал против этого предложения, но был побежден голосованием. Были приняты и другие предложения, еще более неприемлемые для него и даже направленные прямо против него. Наконец, Гераклид, раздувая тему о его невыносимой надменности, добился от народа постановления о назначении новых стратегов и о том, что задолженность по жалованью солдат Диона, теперь составлявшая значительную сумму, не будет выплачена из общественной казны. [226]

Это произошло в середине лета, примерно через девять месяцев после прибытия Диона в Сиракузы. [227] Были назначены двадцать пять новых стратегов, среди которых был и Гераклид.

Эта мера, возмутительно неблагодарная и несправедливая, лишившая солдат причитающегося им жалования, была продиктована чистой антипатией к Диону: ведь, судя по всему, она не применялась [p. 106] к тем солдатам, которые пришли с Гераклидом; более того, новые военачальники тайно отправили послания солдатам Диона, призывая их покинуть своего предводителя и присоединиться к сиракузянам, обещая им в таком случае дарование гражданства. [228] Если бы солдаты согласились, очевидно, им было бы назначено либо причитающееся жалование, либо некая компенсация, чтобы их удовлетворить. Но все они единодушно отвергли это предложение, сохранив непоколебимую верность Диону. Целью Гераклида было изгнать одного лишь его. Однако этому помешала решимость солдат, возмущенных коварной неблагодарностью сиракузян и побудивших Диона законно отомстить им, требуя лишь повести их на штурм. Отказавшись применять силу, Дион успокоил их пыл и возглавил их, чтобы вывести из города, не преминув при этом выразить протест военачальникам и народу Сиракуз за их действия, столь же неосмотрительные, сколь и бесчестные, в то время как враг всё ещё владел Ортигией. Тем не менее, новые военачальники, избранные как самые яростные противники Диона, не только остались глухи к его призыву, но и разожгли народную ненависть, подстрекая напасть на солдат во время их выхода из Сиракуз. Их атака, повторенная не единожды, была решительно отбита солдатами – отличными воинами, числом три тысячи; сам же Дион, стремясь обеспечить их безопасность и избежать кровопролития с обеих сторон, строго придерживался оборонительной тактики. Он запретил любое преследование, отпустив пленных без выкупа, а тела павших – для погребения. [229]

В таком положении Дион прибыл в Леонтины, где встретил горячее сочувствие к себе и возмущение поведением сиракузян. Союзники недавно освобожденных Сиракуз в борьбе против династии Дионисия, леонтинцы не только приняли солдат Диона в число граждан и проголосовали за их материальное вознаграждение, но и отправили посольство в Сиракузы, требуя для них справедливости. Сиракузяне, со своей стороны, направили в Леонтины послов, чтобы обвинить Диона перед собранием всех созванных там союзников. Кто именно были эти союзники, наши скудные сведения не позволяют сказать. Их приговор [p. 107] был в пользу Диона и против сиракузян, которые, однако, упорствовали, отказываясь от всякого правосудия или возмещения ущерба, [230] и воображали, что смогут взять Ортигию без помощи Диона – ведь запасы там иссякли, и гарнизон уже страдал от голода. В отчаянии от отсутствия подкреплений Аполлократ уже решил отправить послов и предложить капитуляцию, когда Неаполитанский офицер Нипсий, посланный Дионисием из Локр, счастливо достиг Ортигии во главе подкрепляющего флота, сопровождаемого многочисленными транспортами с обильными запасами провизии. Теперь о сдаче не могло быть и речи. Гарнизон Ортигии был усилен до десяти тысяч наемников, весьма боеспособных и хорошо обеспеченных на некоторое время. [231]

Сиракузские адмиралы, то ли по небрежности, то ли по несчастливой случайности, не смогли помешать входу Нипсия. Однако они внезапно атаковали его, пока его флот находился в гавани, а команды, считая себя в безопасности, обменивались приветствиями или помогали разгружать припасы. Эта атака была хорошо рассчитана и успешна. Несколько триер Нипсия были уничтожены, другие уведены как трофеи, а победа, одержанная Гераклидом без Диона, вызвала безумную радость по всему городу. В уверенности, что Ортигия долго не продержится, граждане, солдаты и даже военачальники предались безудержному веселью и пьянству, продолжавшемуся всю ночь. Нипсий, опытный командир, выждал момент и предпринял решительную ночную вылазку. Его войска, выйдя в полном порядке, установили штурмовые лестницы, взобрались на осадную стену и перебили спящих или пьяных часовых без всякого сопротивления. Овладев этим важным укреплением, Нипсий частью людей разрушил его, а остальных повел вперед, на город. На рассвете перепуганные сиракузяне увидели себя под яростным натиском даже в своей цитадели, когда ни военачальники, ни граждане не были готовы к обороне. Войска Нипсия сначала прорвались в Неаполис, ближайший к стенам Ортигии, затем – в Тиху, другой укрепленный пригород. Они победоносно [p. 108] рассеялись по ним, разбивая все встречавшиеся отряды сиракузян. Улицы превратились в кровавую бойню, дома – в добычу; поскольку Дионисий уже отказался от мысли снова править Сиракузами, его солдаты думали лишь о том, чтобы утолить месть своего господина и собственную жадность. Воины Нипсия грабили частные дома, уводя не только имущество, но и женщин с детьми как добычу в Ортигию. Наконец (по-видимому) они проникли и в Ахрадину, самую обширную и населенную часть Сиракуз. Здесь грабежи, разрушения и убийства продолжались весь день в ещё больших масштабах, встречая ровно столько сопротивления, чтобы разжечь ярость победителей, но не остановить их.

Вскоре и Гераклиду с его коллегами, и всему народу стало ясно, что спасение возможно только с помощью Диона и его солдат из Леонтин. Однако обращение к тому, кого они не только ненавидели и боялись, но и бесчестно оскорбили, казалось настолько невыносимым, что долгое время никто не решался высказать то, о чем думал каждый. Наконец некоторые из присутствовавших союзников, менее вовлеченные в городские политические распри, осмелились предложить это, и мысль, переходя от одного к другому, была принята под наплывом противоречивых эмоций. Двое офицеров союзников и пятеро сиракузских всадников помчались в Леонтины умолять Диона о немедленном возвращении. Прибыв к вечеру, они сразу же встретили самого Диона и описали ему ужасы, творящиеся в Сиракузах. Их слезы и отчаяние собрали вокруг толпу слушателей – леонтинцев и пелопоннесцев; быстро созвали общее собрание, на котором Дион призвал их рассказать свою историю. Они поведали, как люди, у которых на кону стоит всё, о нынешних страданиях и неминуемой гибели города, умоляя забыть прошлые прегрешения, уже жестоко искупленные.

Их речь глубоко тронула слушателей, и её выслушали в молчании. Все ждали, когда Дион начнет говорить и решит судьбу Сиракуз. Он поднялся, но слезы [p. 109] прервали его речь, тогда как солдаты вокруг подбадривали его сочувственными возгласами. Наконец он обрел голос и сказал: «Я собрал вас, пелопоннесцы и союзники, чтобы решить, как вам поступить. Для меня же раздумья были бы позором, пока Сиракузы в руках губителей. Если я не смогу спасти родину, я пойду и погребу себя в её пылающих руинах. А вы, если, несмотря на случившееся, всё же решите помочь нам, заблудшим и несчастным сиракузянам, мы будем обязаны вам тем, что останемся городом. Но если, в сознании перенесенной несправедливости, вы оставите нас на произвол судьбы, я благодарю вас за всю вашу прошлую доблесть и преданность мне, моля богов воздать вам за это. Помните Диона как того, кто не покинул ни вас, когда вас обидели, ни своих сограждан, когда они были в беде».

Эта речь, исполненная достоинства и скорби, проникла в сердца слушателей, наполнив их горячим порывом следовать за ним. Всеобщие крики призывали его немедленно возглавить их и двинуться на Сиракузы, а послы бросились ему на шею, благословляя его и солдат. Когда волнение улеглось, Дион приказал всем немедленно поужинать и вернуться в оружии, готовые к ночному маршу на Сиракузы.

К рассвету Дион и его отряд находились в нескольких милях от северной стены Эпипол. Здесь его встретили гонцы из Сиракуз, уговаривая замедлить марш и действовать с осторожностью. Гераклид и другие стратеги послали приказ, запрещающий ему приближаться дальше, с предупреждением, что ворота будут для него закрыты; однако в то же время прибыли встречные послания от многих знатных граждан, умолявшие его не отступать и обещавшие ему как доступ в город, так и поддержку. Нипсий, позволивший своим войскам грабить и разрушать Сиракузы в течение предыдущего дня, счел благоразумным отвести их на ночь обратно в Ортигию. Его отступление подняло дух Гераклида и его соратников, которые, решив, что атака теперь окончена, пожалели о приглашении, которое разрешили отправить Диону. Под этим впечатлением они послали ему второй приказ об отказе в доступе, выставив охрану у ворот в северной стене, чтобы подкрепить свою угрозу. [p. 110]

Но события следующего утра быстро развеяли их заблуждения. Нипсий возобновил атаку с еще большей жестокостью, завершил разрушение блокадной стены перед Ортигией и выпустил своих солдат с беспощадной жестокостью на все улицы Сиракуз. В этот день было меньше грабежа, но больше массовых убийств. Мужчины, женщины и дети гибли без разбора, и эти варвары не думали ни о чем, кроме как превратить Сиракузы в груду развалин и трупов. Чтобы ускорить процесс и упредить прибытие Диона, которого они вполне ожидали, они подожгли город в нескольких местах факелами и огненными стрелами. Несчастные жители не знали, куда бежать – от огня в своих домах или от меча на улицах. Улицы были усеяны трупами, а огонь неумолимо распространялся, угрожая охватить большую часть города. В таких ужасных обстоятельствах ни Гераклид, сам раненый, ни другие стратеги не могли больше противиться допуску Диона; к нему даже отправили брата и дядю Гераклида с настоятельными мольбами ускорить марш, поскольку малейшая задержка приведет к гибели Сиракуз. [232]

Дион находился примерно в семи милях от ворот, когда до него дошли эти последние крики отчаяния. Немедленно ускорив движение своих солдат, чей пыл не уступал его собственному, он быстрым маршем достиг ворот, называемых Гексапила, в северной стене Эпипол. Оказавшись внутри этих ворот, он остановился во внутреннем пространстве, называемом Гекатомпедон. [233] Его легковооруженные воины были сразу же отправлены вперед, чтобы остановить разрушительного врага, в то время как он удерживал гоплитов, пока не смог разделить их на отдельные колонны под командованием опытных капитанов, вместе с гражданами, которые толпились вокруг него, выражая глубокое почтение. Он распределил их так, чтобы они вошли во внутреннюю часть Сиракуз и атаковали войска Нипсия с нескольких сторон одновременно. [234]

Теперь, находясь внутри внешнего укрепления, образованного стеной Эпипол, [p. 111] перед ним лежал трехчастный внутренний город – Тиха, Неаполис, Ахрадина. Каждая из этих частей имела свою отдельную фортификацию; между Тихой и Неаполисом находилось незащищенное пространство, но каждая из них примыкала к Ахрадине, чья западная стена служила их восточной границей. Вероятно, эти внутренние укрепления были частично заброшены после постройки внешних стен вдоль Эпипол, которые охватывали их все и служили главной защитой от внешнего врага. Кроме того, войска Нипсия, бывшие хозяевами трех районов и бродившие по ним как разрушители в течение нескольких часов, несомненно, сломали ворота и иным образом ослабили оборону.

Картина была ужасающей: повсюду пути преграждали пламя и дым, рушащиеся дома и обломки, а также множество убитых. Среди таких ужасов Дион и его солдаты оказались, проникая разными отрядами в Неаполис, Тиху и Ахрадину.

Его задача, вероятно, была бы сложной, если бы Нипсий мог контролировать свои войска, сами по себе храбрые и умелые. Но эти солдаты уже несколько часов бродили по улицам, утоляя свои разнузданные и убийственные страсти, разрушая город, который Дионисий теперь не надеялся удержать. Отозвав как можно больше солдат из этого варварского беспорядка, Нипсий выстроил их вдоль внутренних укреплений, заняв входы и уязвимые точки, через которые Дион мог проникнуть в город. [235]

Бой был не сплошным, а состоял из отдельных стычек у узких проходов, иногда на труднопроходимой местности, среди повсеместного пожара. [236] Дезорганизованные грабежом, войска Нипсия не могли [p. 112] долго сопротивляться наступлению Диона, чьи солдаты были полны рвения, а сиракузцы вокруг него – отчаяния. Нипсий был разгромлен, вынужден оставить линию обороны и отступить со своими войсками в Ортигию, куда большинство из них добралось в безопасности. Дион и его победоносные войска, прорвавшись в город, не стали их преследовать.

Первой и самой насущной необходимостью было потушить пожары; однако немалое число солдат Нипсия было обнаружено разбросанными по улицам и домам, убитыми с добычей на плечах. Даже после того, как город был очищен от врагов, все силы были брошены на борьбу с огнем, и лишь кропотливые усилия в течение дня и следующей ночи позволили его остановить. [237]

На следующий день Сиракузы были уже другим городом: обезображенные следами огня и вражеских солдат, но освеженные в сердцах граждан, чувствовавших, что они избежали худшего. Главное – город проникся обновленным политическим духом и глубоким чувством покаянной благодарности к Диону. Все те стратеги, которые были избраны на последних выборах благодаря яростному противостоянию ему, немедленно бежали; кроме Гераклида и Феодота. Эти двое были его самыми яростными и опасными врагами, но, видимо, знали его характер лучше своих коллег и потому не колебались, вверяя себя его милосердию. Они сдались, признали свою вину и умоляли о прощении. Его великодушие (говорили они) засияет еще ярче, если он теперь возвысится над справедливым гневом к заблуждающимся соперникам, стоящим перед ним смиренно и стыдящимся прежнего противодействия, умоляя его поступить с ними лучше, чем они поступили с ним.

Если бы Дион поставил их просьбу на голосование, оно было бы отвергнуто подавляющим большинством. Его солдаты, недавно лишенные жалования, еще пылали негодованием против виновников этой несправедливости. Его друзья, напоминая ему о жестоких и беспринципных нападках, которые он и они пережили от Гераклида, призывали его очистить город от того, кто злоупотреблял народными формами ради целей, едва ли менее пагубных, [p. 113] чем сам деспотизм. Жизнь Гераклида висела на волоске. Не высказывая четкого мнения, Диону достаточно было сохранять двусмысленное молчание, позволив народному чувству проявиться в вердикте, которого требовала одна сторона и которого ожидала другая.

Тем больше было всеобщее изумление, когда он взял на себя ответственность простить Гераклида, добавив в объяснение и утешение [238] разочарованным друзьям:

«Другие полководцы большую часть своей подготовки посвящали оружию и войне. Моя долгая подготовка в Академии была направлена на то, чтобы помочь мне победить гнев, зависть и все злобные чувства. Чтобы показать, что я извлек пользу из этих уроков, недостаточно просто исполнять свой долг перед друзьями и честными людьми. Истинное испытание – если, будучи обиженным, я окажусь снисходительным и мягким к обидчику. Я хочу доказать, что превосхожу Гераклида больше в доброте и справедливости, чем во власти и уме. Успехи в войне, даже достигнутые в одиночку, наполовину зависят от удачи. Если Гераклид был коварен и зол из-за зависти, Диону не подобает пятнать добродетельную жизнь, подчиняясь гневу. Да и человеческая порочность, как бы велика она ни была, редко доходит до такого упорного варварства, чтобы не смягчиться под воздействием доброго и великодушного обращения со стороны стойких благодетелей.» [239]

Мы можем с уверенностью принять это за подлинную речь Диона, переданную его спутником Тимонидом и таким образом попавшую в биографию Плутарха. Она придает особый интерес как раскрытие мотивов поступка, который сопровождает. Искренность изложения не вызывает сомнений, ибо все обычные мотивы ситуации диктовали противоположное поведение; и будь Дион на месте своего соперника, его жизнь наверняка не пощадили бы. Он гордился (с чувством, отчасти напоминающим Калликратида, [240] освободившего пленных при Метимне) тем, что воплотил в ярком поступке высокую мораль, усвоенную в Академии, – тем более, что случай предоставлял все соблазны отступить от нее. [p. 114]

Убеждая себя, что он может ярким примером устыдить и смягчить взаимные жестокости, столь частые в греческой партийной борьбе, и считая амнистию Гераклида достойным продолжением великодушного порыва, побудившего его выступить из Леонтин в Сиракузы, – он, вероятно, гордился обоими поступками больше, чем самой победой.

Вскоре нам предстоит с горечью убедиться, что его ожидания полностью обманулись. И мы можем быть уверены, что в то время суждение о его поступке по отношению к Гераклиду было совсем иным, чем сейчас. Среди его друзей и солдат великодушие акта забылось бы перед его неосмотрительностью. Среди врагов оно вызвало бы удивление, возможно, восхищение – но немногие были бы примирены или превратились в друзей. В сердце самого Гераклида сам факт, что он обязан жизнью Диону, стал бы новым и невыносимым унижением, которое внутренняя Эриния толкала бы его отомстить.

Диону говорили – и друзья, и инстинкт его солдат – что, уступив великодушному чувству, он пренебрег разумными последствиями; и что Гераклид, оставаясь в Сиракузах, станет для него и его сторонников только опаснее, чем прежде. Не лишая его жизни, Дион мог бы изгнать его из Сиракуз; и такой приговор, учитывая нравы времени, сочли бы великодушием.

Следующей задачей Диона стало восстановление осадной стены вокруг Ортигии, частично разрушенной во время последней вылазки Нипсия. Каждый сиракузский гражданин получил указание срезать кол и доставить его к месту работ; после чего в течение ночи солдаты восстановили частокол, заделав проломы в линии осады [241]. Обеспечив таким образом защиту города от Нипсия и его гарнизона, Дион приступил к погребению многочисленных погибших во время вылазки, а также к выкупу пленных, числом не менее двух тысяч, которых удерживали в Ортигии [241]. Не забыли и о трофее, принесённом богам в честь победы, сопровождавшемся жертвоприношением [242].

Затем было созвано народное собрание для избрания новых стратегов вместо бежавших. На нём Гераклид [стр. 115] сам предложил назначить Диона стратегом-автократором с полномочиями как на суше, так и на море. Предложение было с одобрением встречено знатными гражданами, но бедняки, особенно моряки, сохраняли верность Гераклиду. Они предпочитали служить под его командованием и громко требовали назначить его навархом, а Диона – стратегом сухопутных сил. Вынужденный согласиться на это, Дион настоял лишь на отмене ранее принятого постановления о перераспределении земель и домов [243].

Положение дел в Сиракузах теперь было чревато раздорами. На суше Дион обладал диктаторской властью, тогда как на море его заклятый враг Гераклид, избранный отдельно и независимо, командовал флотом. Неограниченные полномочия Диона, осуществляемые человеком гордым, хоть и благородным, но крайне неприветливым в общении, неизбежно вызывали недовольство, как только утихли восторги от недавнего освобождения. Это открывало широкие возможности для оппозиции Гераклида, часто имевшей под собой справедливые основания. Впрочем, тот не собирался ждать повода. Командуя сиракузским флотом в Мессене, где он вёл войну против Дионисия в Локрах, Гераклид не только пытался поднять моряков против Диона, обвиняя его в стремлении к тирании, но и вступил в тайные переговоры с общим врагом – Дионисием – через посредничество спартанца Фаракса, командовавшего войсками тирана. Когда его интриги раскрылись, влиятельные граждане Сиракуз выступили против них с резким осуждением. Судя по скудным сведениям Плутарха, военные операции были сорваны, и флот вынужден был вернуться в Сиракузы. Здесь конфликт разгорелся с новой силой: моряки поддерживали Гераклида, а знать – Диона. Раздоры зашли так далеко, что город страдал не только от беспорядков, но и от перебоев с продовольствием [244].

Среди тягот, выпавших на долю Диона, немалой была и обида, нанесённая ему собственными друзьями и солдатами, напомнившими [стр. 116] о своих предостережениях, когда он пощадил Гераклида. Тем временем Дионисий отправил в Сицилию отряд под командованием Фаракса, который расположился лагерем в Неаполе на территории Агригента. Какое место этот манёвр занимал в общем плане действий, остаётся неясным, поскольку Плутарх упоминает лишь то, что связано с конфликтом Диона и Гераклида. Для атаки на Фаракса сиракузские силы выступили в поход: флот под командованием Гераклида, сухопутные войска – под началом Диона. Последний, считая сражение нецелесообразным, был вынужден пойти на риск из-за намёков Гераклида и криков моряков, обвинявших его в намеренном затягивании войны ради сохранения своей диктатуры. Дион атаковал Фаракса, но был отбит. Однако поражение не было сокрушительным, и он готовился к новой атаке, когда получил известие, что Гераклид с флотом ушёл и на всех парусах возвращается в Сиракузы с целью захватить город и запереть ворота перед Дионом и его войсками. Лишь быстрые и решительные действия могли сорвать этот план. Немедленно покинув лагерь с лучшими всадниками, Дион поскакал назад, преодолев семьсот стадий (около восьмидесяти двух миль) за короткое время и опередив Гераклида [245].

Разоблачённый и посрамлённый, Гераклид предпринял новую интригу против Диона через спартанца Гесила, присланного Спартой (узнавшей о раздорах в Сиракузах) с предложением возглавить войска (подобно Гилиппу). Гераклид с готовностью воспользовался прибытием этого человека, убеждая сиракузян принять спартанца в качестве верховного командующего. Но Дион возразил, что среди самих сиракузян достаточно достойных военачальников, а если уж нужен спартанец, то он сам, по общественному решению, является таковым. Гесил, разобравшись в ситуации, проявил мудрость и не только отказался от притязаний, но и приложил все усилия к примирению Диона и Гераклида. Понимая, что вина лежала на последнем, он заставил его поклясться в исправлении самыми страшными клятвами. Гесил поручился [стр. 117] за соблюдение соглашения, но для верности большая часть сиракузского флота (главного орудия Гераклида) была распущена, оставив лишь необходимое для блокады Ортигии [246].

Захват острова и крепости, теперь блокированных ещё строже, был близок. Что стало с Фараксом и почему он не двинулся вперёд после отступления Диона, чтобы помочь Ортигии, – неизвестно. Но помощь не прибывала, запасы продовольствия таяли, и гарнизон, охваченный недовольством, больше не мог держаться. В итоге Аполлократ, сын Дионисия, капитулировал перед Дионом, передав ему Ортигию со всеми укреплениями, оружием, складами и всем содержимым – за исключением того, что можно было увезти на пяти триерах. На эти корабли он погрузил мать, сестёр, ближайших друзей и главные ценности, оставив остальное Диону и сиракузянам, которые толпами собрались на берегу, чтобы наблюдать за его отплытием. Для них это был момент ликования и взаимных поздравлений, суливший начало новой эры свободы [247].

Войдя в Ортигию, Дион впервые за двенадцать лет разлуки увидел свою сестру Аристомаху, жену Арету и сына. Встреча была полна слёз радости и нежных чувств. Арета, против воли выданная замуж за Тимократа, сначала боялась приблизиться к Диону, но он принял её с прежней любовью [248]. Он перевёз её и сына из акрополя Дионисия, где они жили в его отсутствие, в свой дом, сам же отказался селиться в акрополе, оставив его как общественное укрепление Сиракуз. Однако семейное счастье вскоре было омрачено смертью сына, который, переняв от Дионисия пьянство и распутство, в приступе опьянения или безумия упал с крыши дома и разбился насмерть [249].

Теперь Дион достиг вершины власти и славы. С ничтожными силами он изгнал величайшего тирана Греции из неприступной твердыни. Он сражался с опасностями, проявляя выдающуюся решимость, и демонстрировал почти рыцарское благородство. Если бы он «испустил дух» [250] в момент триумфального вступления в Ортигию, Академия могла бы гордиться учеником безупречной доблести. Но чаша успеха, отравившая столь многих выдающихся греков, теперь роковым образом усилила худшие качества Диона и подавила лучшие.

Плутарх с гордостью заявляет (и мы можем ему верить), что, став властителем Сиракуз и предметом восхищения всей Греции, Дион сохранил прежнюю простоту в еде, одежде и образе жизни. В этом отношении Платон и Академия могли гордиться своим учеником [251]. Однако его последующие ошибки от этого не стали менее губительными ни для сограждан, ни для него самого.

С самого момента своего прибытия в Сиракузы из Пелопоннеса Диона подозревали и обвиняли в том, что он изгнал Дионисия лишь ради захвата тирании. Его надменный и неприветливый нрав, вызывавший всеобщую антипатию, лишь подтверждал эти обвинения. Даже когда Дион действовал во благо сиракузян, подозрения не исчезали, лишая его заслуженной благодарности – и в то же время бросая тень на его противников и народ Сиракуз, обвиняемых в чёрной неблагодарности.

Теперь настал момент, когда Диону предстояло либо подтвердить, либо опровергнуть эти мрачные прогнозы. К несчастью, его слова и поступки лишь укрепили их. Горделивая и неприступная манера держаться, всегда ему свойственная, стала ещё заметнее. Он открыто демонстрировал презрение ко всему, что могло бы выглядеть как заигрывание с народом [252].

Если его поведение говорило само за себя, то его действия (или бездействие) были ещё красноречивее. От того великого дара свободы, который он так громко обещал сиракузянам и который велел провозгласить герольду при входе в город, не осталось и следа. Он сохранил диктаторскую власть в полном объёме, а его войско, скорее всего, не только не сократилось, но и увеличилось, поскольку Аполлократ не увёл с собой гарнизон Ортигии, и часть солдат, вероятно, перешла на службу к Диону. Акрополь и укрепления Ортигии остались нетронутыми, лишь сменив гарнизон. Его победа принесла щедрые дары его друзьям и воинам [253], но для сиракузян она обернулась лишь сменой хозяина.

Действительно, замысел Диона не заключался в установлении постоянной деспотии. Он намеревался провозгласить себя царем, но даровать сиракузянам то, что в современной терминологии назвали бы конституцией. Восприняв от Платона и Академии, а также из собственных убеждений и вкусов, отвращение к чистой демократии, он решил ввести спартанскую модель смешанного правления, сочетающую царя, аристократию и народ при определенных условиях и ограничениях. Именно в таком духе звучат рекомендации, данные как ему, так и сиракузянам после его смерти Платоном, который, однако, видимо, наряду с политической схемой, рассматривал и ликургову реформу нравов и обычаев. Чтобы помочь в разработке и осуществлении своего плана, Дион отправил послов в Коринф за советниками и помощниками, ибо Коринф соответствовал его взглядам не только как метрополия Сиракуз, но и как город с ярко выраженной олигархической системой. [254] [стр. 120]

Что эти намерения Диона были искренними, сомневаться не приходится. Они изначально зародились у него без каких-либо личных амбиций, еще при жизни старшего Дионисия, и по сути совпадали с теми, которые он призывал реализовать младшего Дионисия сразу после смерти отца. Они же были и целью его приглашения Платона – с каким успехом, уже известно. Но Дион совершил роковую ошибку, не заметив, что ситуация и в отношении него самого, и в отношении Сиракуз полностью изменилась в период между 367 г. до н.э. и 354 г. до н. э. Если в первый период, когда династия Дионисия находилась на пике могущества, а Сиракузы были полностью подавлены, младшего Дионисия удалось бы убедить добровольно и без борьбы отказаться от своей деспотии в пользу более либеральной системы, пусть даже продиктованной им самим – несомненно, такая свободная, хотя и умеренная уступка вызвала бы безграничную благодарность и, возможно (хотя это менее вероятно), обеспечила бы долговременное удовлетворение. Но ситуация в 354 г. до н.э., когда Дион, после изгнания Аполлократа, стал хозяином Ортигии, была совершенно иной, и его ошибкой стало упорное стремление применять старые планы, ставшие не просто неуместными, но и вредоносными. Дион не занимал позиции устоявшегося деспота, добровольно отказывающегося от власти ради общего блага, хотя все знают, что он может ее сохранить, если захочет; да и сиракузяне уже не были пассивными, подавленными и безнадежными. Они получили торжественное обещание свободы и были подстегнуты к активным действиям самим Дионом, который получил от них делегированные полномочия специально для свержения Дионисия. В таких обстоятельствах то, что Дион вместо сложения своих полномочий провозгласил себя царем – пусть даже ограниченным – и сам решал, сколько свободы он готов предоставить сиракузянам, которые его назначили, – такое поведение не могло не вызвать у них возмущения как откровенный узурпаторский акт, который можно было удержать лишь силой.

Однако реальные действия Диона оказались еще хуже. Он не предпринял никаких видимых шагов для реализации даже той доли народной свободы, которая входила в его первоначальный замысел. [стр. 121] Какие именно обещания он давал, мы не знаем. Но он сохранил свою власть, военную силу и деспотические укрепления в неизменном виде, якобы временно. И кто мог сказать, как долго он собирался их удерживать? Что у него действительно были в мыслях те цели, в которых его оправдывает Платон, [255] я склонен верить. Но он не сделал ни одного практического шага к их осуществлению. Он решил добиться их не через убеждение сиракузян, а через свою собственную власть. Это было оправдание, которое он, вероятно, давал сам себе и которое толкало его по наклонной плоскости, с которой потом уже не было пути назад.

Вряд ли поведение Диона могло остаться без протеста. Наиболее громко этот протест выразил Гераклид, который, пока Дион действовал на благо Сиракуз, противодействовал ему предосудительным и предательским образом – и теперь снова оказался в оппозиции к Диону, когда оппозиция стала не только патриотичной, но и опасной. Приглашенный Дионом в совет, он отказался, заявив, что теперь он не более чем частное лицо и будет посещать народное собрание наравне с остальными; этот намек ясно и разумно давал понять, что и Диону следовало сложить власть, раз общий враг был побежден. [256] Сдача Ортигии вызвала сильное возбуждение среди сиракузян. Они жаждали разрушить опасную цитадель, возведенную на этом острове старшим Дионисием; более того, они надеялись и ожидали увидеть уничтожение великолепного погребального памятника, построенного в его честь сыном, и развеяние пепла из урны. Из этих двух мер первая была насущной и бесспорной необходимостью, которую Диону следовало выполнить без малейшего промедления; вторая же была уступкой естественному в тот момент народному негодованию и послужила бы свидетельством осуждения старого деспотизма. Однако Дион не сделал ни того, ни другого. Именно Гераклид осудил его и предложил снести дионисиеву Бастилию, тем самым связав свое имя с мерой, которую с энтузиазмом осуществил Тимолеон одиннадцать лет спустя, едва став хозяином Сиракуз. Мало того, что Дион [стр. 122] не инициировал уничтожение этой опасной твердыни, но когда Гераклид предложил это, он воспротивился и помешал осуществлению замысла. [257] Мы увидим, как это же убежище будет служить последовательным тиранам – сохраненное Дионом для них так же, как и для себя, и уничтоженное лишь истинным освободителем Тимолеоном.

Гераклид снискал необычайную популярность среди сиракузян благодаря своему смелому и патриотичному поведению. Но Дион ясно понимал, что, в соответствии со своими планами, не может дольше терпеть такую свободную оппозицию. Многие из его сторонников, считавшие, что Гераклида не следовало щадить в прошлый раз, были готовы убить его в любой момент, удерживаемые лишь специальным запретом, который Дион теперь счел нужным снять. Соответственно, с его ведома они ворвались в дом Гераклида и убили его. [258]

Это мрачное деяние уничтожило все оставшиеся надежды на обретение сиракузской свободы из рук Диона и заклеймило его как простого преемника дионисиевой деспотии. Тщетно он присутствовал на похоронах Гераклида со всем своим войском, оправдывая свое общеизвестное преступление перед народом тем, что Сиракузы не смогут обрести мир, пока два таких соперника остаются в активной политической жизни. В сложившихся обстоятельствах это замечание было оскорбительным издевательством, хотя оно могло бы быть уместным как довод для изгнания Гераклида в тот момент, когда Дион пощадил его ранее. Теперь Дион даровал своему сопернику печальную честь умереть мучеником за свободу Сиракуз, и в этом качестве народ горько оплакивал его. После этого убийства никто не мог чувствовать себя в безопасности. Однажды использовав солдат как исполнителей своих политических расправ, Дион все больше подчинялся их требованиям. Он обеспечивал им жалование и щедрые дары, сначала за счет своих противников в городе, затем за счет своих друзей, пока недовольство не стало всеобщим. Среди граждан Дион стал ненавистен как тиран, и тем более ненавистен, что первоначально выступал как освободитель; в то же время и среди солдат многие были им недовольны. [259]

Поскольку шпионы и полиция дионисиевой династии еще не были восстановлены, по крайней мере, свобода слова и критики оставалась нерушимой, так что Дион вскоре получил полное представление о том, как к нему относятся. Он стал беспокойным и раздражительным из-за этой перемены в общественных настроениях; [260] зол на народ, но в то же время испытывающий стыд за себя. Убийство Гераклида тяготило его душу. Того, кого он пощадил раньше, когда тот был неправ, он теперь убил, когда тот был прав. Максимы Академии, которые прежде приносили ему самоудовлетворение, теперь, несомненно, вызвали у него горькое самоосуждение. Дион не был просто жаждущим власти и не был готов к бесконечному аппарату подозрительных мер предосторожности, необходимых греческому деспоту. Когда ему сказали, что его жизнь в опасности, он ответил, что предпочел бы погибнуть сразу от руки убийцы, чем жить в постоянном недоверии к друзьям и врагам. [261]

Таким образом, человек, слишком хороший для деспота, но непригодный для народного вождя, не мог долго удержаться на шаткой позиции, которую занимал Дион. Его близкий друг, афинянин Каллипп, видя, что тот, кто сможет его устранить, завоюет популярность как у сиракузян, так и у значительной части войска, организовал заговор. Он пользовался большим доверием Диона, был его спутником во время изгнания в Афинах, сопровождал его в Сицилию и вошел в Сиракузы бок о бок с ним. Однако Платон, озабоченный репутацией Академии, спешит сообщить нам, что эта злосчастная дружба возникла не [стр. 124] из-за общности в философии, а из-за совместного гостеприимства и особенно совместного посвящения в Элевсинские мистерии. [262] Храбрый и решительный в бою, Каллипп пользовался большим уважением среди солдат. Он был удобно расположен для подстрекательства их, и с помощью хитроумной уловки даже обеспечил бессознательное потворство самого Диона. Узнав, что против его жизни строятся заговоры, Дион рассказал об этом Каллиппу, который предложил себя в качестве шпиона, чтобы, притворно присоединившись к заговорщикам, выявить и предать их. Под этим предлогом Каллипп получил полную свободу для беспрепятственного ведения своих интриг, поскольку Дион игнорировал многочисленные предупреждения, доходившие до него. [263]

Среди слухов, порожденных новым положением Диона и усердно распространяемых Каллиппом, был один о том, что он намерен вернуть Аполлократа, сына Дионисия, в качестве своего партнера и преемника в деспотии – в замену недавно погибшего юного сына. Этими и другими слухами репутация Диона подрывалась все больше, в то время как Каллипп тайно расширял круг своих сторонников. Однако его замысел не ускользнул от проницательности Аристомахы и Ареты; сначала они тщетно намекали Диону, но в конце концов решились напрямую допросить самого Каллиппа. Тот не только отрицал обвинения, но даже, по их настоянию, подтвердил свое отрицание одной из самых страшных и торжественных клятв в греческой религии: он вошел в священную рощу Деметры и Персефоны, коснулся пурпурного одеяния богини и взял в руку зажженный факел. [264]

Когда расследование таким образом было сорвано, наступил день Корей – праздника тех самых двух богинь, именем которых Каллипп поклялся ложно. Этот день он и назначил для исполнения замысла. Ключевые оборонительные пункты [стр. 125] Сиракуз были заранее переданы его главным сообщникам, в то время как его брат Филократ [265] держал наготове в гавани трирему с экипажем на случай провала. Пока Дион, не участвуя в празднике, оставался дома, Каллипп окружил его дом преданными солдатами, а затем послал туда группу закинфян, якобы для переговоров с Дионом. Эти молодые и физически сильные люди, проникнув внутрь, устранили или запугали рабов, никто из которых не проявил преданности. Затем они пробрались в покои Диона и попытались сбить его с ног и задушить. Однако он сопротивлялся так яростно, что они не смогли убить его без оружия, которое не знали, как добыть, боясь открыть двери, чтобы не впустить помощь. Наконец, один из них вышел через черный ход и получил от сиракузянина по имени Ликон короткий меч – лаконского типа и особой работы. Этим оружием они и убили Диона. [266] Затем они схватили Аристомаху и Арету, сестру и жену Диона. Эти несчастные женщины были брошены в тюрьму, где долго содержались, и где последняя родила посмертного сына.

Так погиб Дион, прожив лишь около года после изгнания дионисиевской династии из Сиракуз – но этот год стал роковым для его славы. Несмотря на события последних месяцев, несомненно, что он был человеком, fundamentally отличавшимся от греческих деспотов: не с purely личными устремлениями и не жаждавшим лишь покорных подданных и победоносной армии – но с широкими общественными целями, сопряженными с его честолюбивыми замыслами. Он хотел увековечить свое имя как основателя государственного устройства, отчасти напоминавшего Спарту; которое, не шокируя эллинских инстинктов, простиралось бы дальше обычных политических институтов, перестраивая взгляды и привычки граждан на принципах, близких философам вроде Платона.

Воспитанный с детства при дворе старшего Дионисия, не знакомый с устоявшейся законностью, свободой слова и активным гражданством, из которых проистекала значительная часть эллинской добродетели, Дион удивительным образом приобрел столько общественных убеждений и истинного величия души – вопрос не в том, почему он не приобрел больше, а в том, как он вообще приобрел столько. Влияние Платона в юности наложило отпечаток на его зрелый характер, но это влияние (как сам Платон говорит) нашло редкую предрасположенность в ученике. Тем не менее, у Диона не было опыта работы свободного и народного правительства. Атмосфера его юности была атмосферой энергичного деспотизма, в то время как стремление, воспринятое от Платона, заключалось в том, чтобы ограничить и упорядочить этот деспотизм, даровав народу определенную долю политической свободы, но оставив за собой право решать, сколько для них хорошо, и власть предотвращать их попытки получить больше.

Как этот проект – естественное порождение ума Диона, соответствовавший его вкусам и способностям – был насильственно отброшен из-за враждебности младшего Дионисия, уже рассказано. Положение Диона теперь полностью изменилось. Он стал изгнанником, обиженным человеком, проникнутым презрительной антипатией к Дионисию и жаждавшим свергнуть его деспотизм над Сиракузами. Казалось, новые мотивы совпадали со старым замыслом. Но условия задачи полностью изменились. Дион не мог свергнуть Дионисия, не «взяв сиракузский народ в партнеры» (по выражению Геродота [267] об афинском Клисфене) – не пообещав им полной свободы в качестве стимула для искреннего сотрудничества – не вооружив их и не пробудив в них импульсы эллинского гражданства, тем более бурные, что они так долго подавлялись. [268]

С этими новыми союзниками он не знал, как обращаться. У него не было опыта общения со свободным и подозрительным народом в деле убеждения, он был совершенно неискушен; его манеры были надменны и неприятны. Более того, его родство с династией Дионисия вызывало антипатию с двух сторон. Как герцог Орлеанский (Эгалите) в конце 1792 года, во время Великой французской революции, он ненавидим был и роялистами, потому что, будучи связан с правящей династией, активно выступал против нее, и искренними демократами, потому что они подозревали его в желании занять ее место. Для Диона такая двойная антипатия стала серьезным препятствием, создавая прочную основу для поддержки всех его rivals, особенно беспринципного Гераклида.

Плохое обращение, которому он подвергался как со стороны сиракузян, так и со стороны Гераклида, пока офицеры Дионисия еще оставались хозяевами в Ортигии, уже описано. Однако Дион вел себя, хоть и не всегда благоразумно, но с такой щедрой энергией против общего врага, что устранил соперника и сохранил свое превосходство незыблемым вплоть до сдачи Ортигии.

Эта сдача довела его власть до максимума. Это был переломный момент и кризис его жизни. Перед ним открылась блестящая возможность стяжать славу и благодарность. Он мог бы связать свое имя с актом столь же возвышенным и впечатляющим, как любой в греческой истории, который в недобрый час оставил на будущее Тимолеонту – разрушение цитадели Дионисия и возведение судебных зданий на ее месте. Он мог бы возглавить организацию хорошего и свободного правительства с согласия народа, которое, пусть и не лишенное недостатков, по крайней мере удовлетворило бы их и избавило бы Сиракузы от десяти лет страданий, предшествовавших приходу Тимолеонта. Дион мог бы сделать все, что сделал Тимолеонт – и даже легче, поскольку у него было меньше проблем с другими городами Сицилии и карфагенянами.

К несчастью, он все еще считал себя достаточно сильным, чтобы вернуться к первоначальному замыслу. Несмотря на дух, отчасти им же самим разожженный среди сиракузян, несмотря на отвращение, уже явно проявившееся при одном лишь подозрении в его деспотических замыслах, он воображал себя способным обращаться с сиракузянами как с покорным стадом; выделить им ровно столько свободы, сколько он считал нужным, и потребовать, чтобы они были довольны; более того – даже отложить дарование какой-либо свободы под предлогом полного согласования с советниками его выбора.

Из-за этой роковой ошибки, одинаково пагубной и для Сиракуз, и для него самого, Дион сделал свое правление чисто силовым. Он поставил себя в положение, где был обречен двигаться от плохого к худшему без возможности исправления. Он уже создал мученика из Гераклида, и ему пришлось бы создавать и других, проживи он дольше. К счастью для его репутации, его карьера была прервана так рано, прежде чем он стал достаточно плох, чтобы лишиться той симпатии и уважения, с которыми философ Платон оплакивал его смерть, утешая свое разочарование, возлагая вину за неудачу Диона на всех, кроме него самого.

Глава LXXXV. СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ЭКСПЕДИЦИИ ТИМОЛЕОНА. 353–336 ГГ. ДО Н. Э.

Убийство Диона, как было описано в предыдущей главе, судя по всему, было искусно спланировано и осуществлено его организатором – афинянином Каллиппом. Немедленно получив командование солдатами, среди которых он ранее пользовался большой популярностью, и власть над Ортигией, он стал фактическим правителем Сиракуз. У Корнелия Непота мы читаем, что после убийства Диона народ скорбел, и произошла сильная реакция в его пользу, выраженная в пышных похоронах, на которых присутствовала большая часть населения. [269] Однако этому утверждению трудно поверить – не только потому, что Каллипп долгое время оставался бесспорным властителем, но и потому, что он также бросил в тюрьму родственниц Диона – его сестру Аристомаху и беременную жену Арету, мстя таким злодеянием за ложную клятву, которую он недавно был вынужден дать, чтобы развеять их подозрения. [270] В тюрьме Арета родила сына. Похоже, эти несчастные женщины оставались в заточении весь тот год с лишним, что Каллипп удерживал власть. После его свержения они были освобождены, и сиракузянин по имени Гикет, друг покойного Диона, сделал вид, что берёт их под свою защиту. Однако после короткого периода доброго обращения он посадил их на корабль, отправлявшийся в Пелопоннес, но приказал убить их во время плавания и сбросить тела в море. Говорят, что к этому жестокому поступку его подтолкнули враги Диона, и само деяние слишком ясно показывает, насколько непримиримыми были эти враги. [271]

Как Каллипп удерживал власть в Сиракузах – с чьей поддержкой, посредством каких насилий или обещаний – и с какими трудностями ему пришлось бороться – нам неизвестно. Похоже, сначала он обещал восстановить свободу, и мы даже слышали, что он направил официальное письмо в свой родной город Афины, [272] где, несомненно, претендовал на почётный титул тираноубийцы, представляя себя освободителем Сиракуз. Как это было воспринято афинским народным собранием, нам не сообщается. Но для Платона и посетителей Академии известие о смерти Диона стало причиной глубочайшей скорби, как до сих пор можно прочесть в письмах философа.

Каллипп сохранял власть в течение года, пребывая в полном блеске и могуществе. Затем начали расти недовольства, и друзья Диона – или, возможно, враги Каллиппа, действовавшие под этим именем – проявили себя в Сиракузах с силой. Однако Каллипп разбил их и заставил укрыться в Леонтинах; [273] вскоре мы видим Гикета тираном этого города. Вероятно, воодушевлённый этим успехом, Каллипп совершил множество злодеяний и настолько себя скомпрометировал, [274] что изгнанное семейство Дионисия начало надеяться на восстановление своей власти. Когда он отправился из Сиракуз в поход против Катаны, Гиппарин воспользовался его отсутствием, чтобы войти в Сиракузы во главе войска, которого, вместе с народным недовольством, хватило, чтобы не пустить его обратно в город. Каллипп быстро вернулся, но был разбит Гиппарином и вынужден довольствоваться бесполезным обменом Катаны на Сиракузы. [275]

Гиппарин и Нисеи были сыновьями Дионисия Старшего от Аристомахи и, следовательно, племянниками Диона. Хотя Гиппарин, вероятно, овладел Ортигией, самой укреплённой частью Сиракуз, в других частях города, по-видимому, были противоборствующие группировки, оспаривавшие его власть: во-первых, сторонники Дионисия Младшего и его семьи, а во-вторых, народные массы, желавшие избавиться от обеих семей и установить свободное народное правление. Таково состояние дел, которое мы можем вывести из писем Платона. [276] Однако у нас слишком мало свидетельств, чтобы составить ясное представление о положении Сиракуз или Сицилии в период с 353 по 344 год до н. э. – от смерти Диона до приглашения, направленного в Коринф, которое привело к миссии Тимолеона. В целом нам известно, что это было время невыносимых конфликтов, беспорядков и страданий; что даже храмы и гробницы пришли в запустение; [277] что народ повсюду был угнетён тиранами и иностранными наёмниками; что тираны часто свергались насилием или предательством, но им на смену приходили другие, не лучше или ещё хуже; что умножение числа иностранных солдат, редко получавших регулярное жалование, повсеместно распространяло грабёж и насилие. [278]

Философ Платон – в письме, написанном примерно через год или более после смерти Диона (по-видимому, после изгнания Каллиппа) и адресованном оставшимся в живых родственникам и друзьям последнего – рисует печальную картину состояния как Сиракуз, так и Сицилии. Он даже заходит так далеко, что утверждает: при царивших смятении и опустошении эллинская раса и язык, вероятно, исчезнут на острове, уступив место пуническому или оскскому. [279] Он умоляет враждующие стороны в Сиракузах предотвратить этот печальный исход, пойдя на компромисс и установив умеренное и народное правление – но с некоторыми правами, оставленными за правящими семьями, среди которых он хотел бы видеть установленное братское партнёрство тройственного характера, включающее Дионисия Младшего (находившегося тогда в Локрах), Гиппарина, сына Дионисия Старшего, и сына Диона. О абсолютной необходимости такого компромисса и согласия, чтобы спасти и народ, и тиранов от общей гибели, Платон высказывает самые проникновенные наставления. Он рекомендует тройственную координированную царскую власть, передаваемую по наследству в семьях трёх упомянутых лиц и включающую председательство на религиозных церемониях с большой долей достоинства и почтения, но с очень небольшой активной политической властью. Советуя призвать беспристрастных и уважаемых всеми арбитров для урегулирования условий компромисса, он горячо умоляет каждого из противников мирно подчиниться их решению. [280]

Для Платона – видевшего перед собой двойную линию спартанских царей, единственных наследственных царей в Греции – предложение о трёх координированных царских семьях не казалось вовсе неосуществимым; да оно и не было таковым, учитывая небольшой объём политической власти, отведённой им. Но среди бушевавших тогда яростных страстей и массы зла, совершённого и претерпенного всеми сторонами, вряд ли какой-либо миролюбивый арбитр, каким бы высоким положением или характером он ни обладал, был бы услышан или смог бы осуществить такое спасительное урегулирование, какое было достигнуто мантинейцем Демонаксом в Кирене – между недовольными киренцами и династией царей Баттиадов. [281] Рекомендации Платона остались без внимания. Он умер в 348–347 годах до н. э., так и не увидев облегчения тех сицилийских бедствий, которые омрачили последние годы его долгой жизни. [стр. 132]

Напротив, положение Сиракуз ухудшалось. Дионисий Младший сумел вернуться, изгнав Гиппарина и Нисея из Ортигии, и вновь утвердился там как властитель. Поскольку у него была длинная череда прошлых унижений, которые он жаждал отомстить, его правление носило тот угнетающий характер, который древняя поговорка признавала свойственным царям, вернувшимся из изгнания. [282]

Никто из этих потомков Дионисия Старшего не унаследовал трезвости и умеренности, которые так способствовали его успеху. Все они, как говорят, отличались пьянством и распущенностью [283] – Дионисий Младший, его сын Аполлократ, а также Гиппарин и Нисеи. Гиппарин был убит в пьяном виде, так что Нисеи стал представителем этого семейства, пока не был изгнан из Ортигии возвратившимся Дионисием Младшим.

Этот князь после своего первого изгнания из Сиракуз жил преимущественно в Локрах в Италии, уроженкой которого была его мать Дорида. Уже упоминалось, что Дионисий Старший всячески увеличивал и лелеял Локры как принадлежность своей сиракузской власти. Он присоединил к их территории весь самый южный полуостров Италии (ограниченный линией от залива Терны до залива Скиллетия), некогда принадлежавший Регию, Кавлонии и Гиппонию. Но хотя мощь Локров таким образом возросла, они перестали быть свободным городом, превратившись во владение семейства Дионисиев. [284] В качестве такового они стали резиденцией второго Дионисия, когда он уже не мог удержаться в Сиракузах. Мы мало знаем о его деятельности, хотя нам сообщают, что он возродил часть разрушенного города Регия под именем Фойбия. [285] Сам Регий вскоре вновь появляется как община под своим именем и, вероятно, был восстановлен после полного падения Дионисия Младшего.

[стр. 133] Период между 356–346 гг. до н. э. стал временем тяжелых испытаний и страданий для всех италийских греков из-за усиления власти луканов и бруттиев, живших в глубине полуострова. Бруттии, занявшие самую южную часть Калабрии, были отколовшейся частью луканов, добившейся независимости; они состояли в основном из местных сельских рабов в горных общинах, которые свергли власть луканских господ и создали собственное независимое объединение. Эти люди, особенно в период энергичного подъема, сопровождавшего их раннюю независимость, стали грозными врагами греков на побережье – от Тарента до Сицилийского пролива – и превосходили даже спартанцев и эпиротов, которых греки приглашали в качестве союзников.

Кажется, что второй Дионисий, удалившись в Локры после первой потери власти в Сиракузах, вскоре обнаружил, что его правление неприемлемо, а его личность непопулярна. С самого начала он удерживал власть, опираясь на две отдельные цитадели в городе, с постоянной армией под командованием спартанца Фаракса, человека развратного и жестокого. [286] В конце концов поведение Дионисия стало настолько отвратительным, что только грубая сила могла сдерживать гнев граждан. Мы читаем, что он привык совершать самые разнузданные насилия над девушками из знатных семей Локр, достигшими брачного возраста. Ненависть, которую он вызвал, подавлялась его превосходящей силой – несомненно, не без многочисленных жестокостей по отношению к тем, кто пытался защищаться, – пока не настал момент, когда он и его сын Аполлократ вторично вернулись в Ортигию. Чтобы обеспечить себе столь важное приобретение, Дионисий сократил военный гарнизон в Локрах, где оставил свою жену, двух дочерей и малолетнего сына. Но после его отъезда локрийцы подняли восстание, разгромили ослабленный гарнизон и взяли [стр. 134] в плен этих несчастных членов его семьи. На их невинные головы обрушилась вся ярость возмездия за злодеяния тирана. Напрасно сам Дионисий и тарентинцы [287] умоляли позволить выкупить пленников за любую цену. Напрасно Локры были осаждены, а их земли опустошены. Локрийцев нельзя было ни подкупить, ни запугать – они жаждали удовлетворить свою месть до конца. После множества жестокостей и зверств жена и семья Дионисия наконец были избавлены от дальнейших страданий – их задушили. [288] Этой отвратительной трагедией завершился злосчастный брачный союз, заключенный между старшим Дионисием и локрийской олигархией.

По тому, как Дионисий правил в Локрах, можно судить, как он вел себя в Сиракузах. Сиракузцы терпели больше зла, чем когда-либо, не зная, откуда ждать помощи. Гикет Сиракузский (когда-то друг Диона, а впоследствии убийца вдовы и сестры погибшего Диона) теперь утвердился как тиран в Леонтинах. К нему они обратились за помощью, надеясь получить достаточно сил для изгнания Дионисия. Гикет охотно принял предложение, намереваясь после успеха присвоить плоды этой победы себе. Более того, с запада собиралась грозная туча – Карфаген. Почему Карфаген оставался бездействующим в последние годы, пока Сицилия была слаба и разобщена, – мы не знаем; но теперь он снова перешел в наступление, заключая союзы с тиранами острова и вводя крупные сухопутные и морские силы, угрожая независимости как Сицилии, так и Южной Италии. [289] Появление этого нового врага повергло сиракузцев в отчаяние, и они не видели иного спасения, кроме помощи Коринфа. В этот город они отправили страстный и срочный призыв, описывая как текущие страдания, так и надвигающуюся внешнюю угрозу. [стр. 135] И опасность действительно была так велика, что даже хладнокровному наблюдателю могло показаться, будто печальное пророчество Платона вот-вот сбудется – эллинизм и свобода на острове исчезнут.

Гикет формально поддержал призыв к коринфянам, но делал это неохотно. Он уже решил, что для его целей лучше присоединиться к карфагенянам, с которыми уже вел переговоры, – и использовать их силы сначала для изгнания Дионисия, а затем для установления своей власти в Сиракузах. Но эти планы пока нельзя было раскрывать: поэтому Гикет сделал вид, что поддерживает настойчивые просьбы сиракузцев к Коринфу, с самого намереваясь сорвать их успех. [290] Он ожидал, что коринфяне сами откажутся: предложенное предприятие было крайне сложным; у них не было ни обиды, которую нужно отомстить, ни выгоды, которую можно ожидать; а сила симпатии (несомненно, немалой) к страдающей колонии, вероятно, перевешивалась нестабильным и упадническим состоянием, в которое быстро погружалась вся Центральная Греция из-за честолюбивых устремлений Филиппа Македонского.

Послы Сиракуз прибыли в Коринф в благоприятный момент. Однако грустно вспоминать, насколько сократилась мощь греков по сравнению с тем временем (семьдесят лет назад), когда их предки обращались туда же за помощью против осаждавшей афинской армады – в эпоху, когда Афины, Спарта и сами Сиракузы пребывали в расцвете сил и неограниченной свободы. Однако коринфяне в этот момент оказались достаточно свободны как в делах, так и в мыслях, поэтому искренний крик о помощи, дошедший от самой почитаемой из их колоний, был услышан с благосклонностью и сочувствием. Было принято единодушное и воодушевленное постановление оказать запрашиваемую помощь. [291]

Следующим шагом был выбор предводителя. Но найти его оказалось нелегко. Предприятие сулило мало соблазнов при обилии опасностей и трудностей. Все ведущие коринфские политики и военачальники хорошо знали о многолетних безнадежных раздорах в Сиракузах. Имена большинства из них по очереди предлагались архонтами, но все [стр. 136] единодушно отказывались. Наконец, когда архонты уже не знали, на ком остановиться, в толпе раздался голос, назвавший имя Тимолеонта, сына Тимодема. Казалось, этот выбор был внушен свыше: [292] настолько он был неочевиден и настолько превосходным в итоге оказался. Тимолеонт был назначен – без особых споров и без особого намерения оказать ему честь – на пост, от которого отказались все остальные влиятельные люди.

Здесь стоит отметить некоторые моменты из биографии этого выдающегося человека. Он принадлежал к знатному коринфскому роду и был уже в зрелом возрасте – около пятидесяти лет. Он славился не только храбростью, но и мягкостью характера. Мало подверженный тщеславию и честолюбию, он был предан родине и непримирим к тиранам и предателям. [293] Правительство Коринфа было и всегда оставалось олигархическим, но это была упорядоченная конституционная олигархия; а ненависть коринфян к тиранам имела давние корни [294] – едва ли уступая в этом демократическим Афинам. Как солдат в рядах коринфских гоплитов, Тимолеонт отличался не только храбростью, но и дисциплинированностью.

Эти черты его характера выделялись еще ярче на фоне его старшего брата Тимофана, который обладал воинскими доблестями – смелостью и энергией, – но сочетал их с беспринципным честолюбием и готовностью идти к личной выгоде любой ценой. Однако военные заслуги Тимофана принесли ему такую популярность, что он занял высокий пост в коринфском войске. Тимолеонт, исполненный братской преданности, не только старался скрывать его недостатки и подчеркивать достоинства, но и не раз рисковал жизнью ради его спасения. В битве с аргосцами и клеонейцами Тимофан командовал конницей, когда его раненый конь сбросил его на землю прямо перед врагами. Остальные всадники бежали, оставив командира на верную гибель; но Тимолеонт, служивший в рядах гоплитов, в одиночку выбежал вперед и прикрыл Тимофана своим щитом, когда враги уже заносили над ним копья. Он один сдерживал их, отражая множество ударов, и сумел защитить своего брата до подхода подкрепления, хотя сам получил несколько ран. [295]

Этот акт великодушной преданности вызвал всеобщее восхищение Тимолеоном. Но он также пробудил сочувствие к Тимофану, который этого менее заслуживал. Незадолго до этого коринфяне подверглись серьёзному риску потерять свой город, который их афинские союзники планировали захватить, но их замысел был сорван благодаря своевременному предупреждению, полученному в Коринфе. [296] Поскольку вооружение народа считалось опасным для существующей олигархии, [297] было решено сформировать постоянный отряд из четырёхсот наёмных иностранных солдат и разместить их в качестве гарнизона в мощной и неприступной цитадели. Командование этим гарнизоном, а вместе с ним и контроль над крепостью, был доверён Тимофану.

Худшего выбора нельзя было сделать. Новый командир – поддержанный не только своим отрядом и выгодной позицией, но и группой радикально настроенных сторонников, которых он нанял и вооружил среди беднейших граждан – вскоре объявил себя тираном, сосредоточив всю власть в своих руках. Он арестовал множество знатных граждан, вероятно, всех членов олигархических советов, которые сопротивлялись его приказам, и казнил их без суда. [298] Теперь, когда было уже поздно, коринфяне пожалели о своём ошибочном решении, которое привело к появлению нового Периандра среди них.

Но для Тимолеона преступления брата стали источником глубокого стыда и горя. Сначала он отправился на акрополь, [299] чтобы вразумить его, умоляя на самых священных основаниях – как общественных, так и личных – отказаться от своих губительных замыслов. Тимофан с презрением отверг его увещевания. Теперь Тимолеону предстояло выбрать между братом и родиной. Он снова поднялся на акрополь в сопровождении Эсхила, брата жены Тимофана, пророка Орфагора, его близкого друга, и, возможно, ещё одного друга по имени Телеклид. Допущенные к Тимофану, они вновь обратились к нему с мольбами, убеждая его отказаться от тирании. Но все их уговоры оказались тщетны. Сначала Тимофан лишь насмехался над ними, но вскоре разозлился и отказался их слушать. Видя, что слова бессильны, они обнажили мечи и убили его. Тимолеон не принимал участия в убийстве, но стоял поодаль, закрыв лицо и заливаясь слезами. [300]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.