Сара Штанкевиц
Разбейся и сияй

Sarah Stankewitz

Shatter and Shine

Copyright © by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2022 by Forever

© Сергеев Л., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Дорогие читатели!

Эта книга содержит потенциальные эмоциональные триггеры. Предупреждение о них находится на последней странице. Желаю вам интересного чтения.

Ваша Сара Штанкевиц

Посвящается Селине. Ты так же сильна, как Хейзел. Всегда об этом помни.

Пролог. Хейзел

Он бывает у всех – момент, внезапно меняющий всю жизнь. Момент, превращающий разноцветное в черное, а утро самого прекрасного дня – в кошмар, который хочется забыть.

Для кого-то это день, когда ты теряешь и без того паршивую работу и ломаешь голову, где взять денег, чтобы заплатить за квартиру и наполнить холодильник. А для кого-то – прием у врача, на котором ты узнаешь, что не сможешь иметь детей. Ползунки в шкафу, которые бабушка связала для будущего внука скрюченными от возраста, дрожащими пальцами, вдруг превращаются в комок шерсти, который уже никогда не наденут.

Или это звонок, когда тебя просят побыстрее приехать в больницу, потому что потом будет поздно.

Для таких моментов, переворачивающих жизнь с ног на голову, с которыми каждый человек сталкивается в течение своей жизни, как бы он ни пытался от них себя уберечь, есть название – горе. Можно сколько угодно убегать, прятаться, хитрить, но остановить его нельзя.

После смерти моей бабушки второе по величине горе свалилось на меня в апреле текущего года. Я шла на послеобеденные занятия, высоко в небе светило солнце, такое круглое, словно его начертили между пушистыми облаками циркулем. Всего за несколько кварталов до здания, где я три раза в неделю даю уроки языка глухонемых, меня настигло сообщение электронной почты, в один миг изменившее всю мою жизнь. Его прислала женщина по имени Бет. Судя по обратному адресу, сообщение пришло с базы американской армии в Остине. Оно начиналось с выражения соболезнований.

Я замедлила шаг, крепче сжала ремень сумочки. Он то и дело выскальзывал из вспотевших пальцев, потому что часть меня уже поняла, что в этом письме, еще до того, как я дочитала его до конца. Я еще в прошлом году ожидала, что такое может случиться, что у меня вдруг выдернут почву из-под ног, сочувственно наблюдая, как я падаю.

Помню, как на меня, застывшую на месте, наткнулся какой-то мужчина с девочкой. Через секунду послышался плач девочки, уронившей на тротуар мороженое. Ее отец бросил на меня осуждающий взгляд, но мне было не до извинений. Я вновь и вновь перечитывала несколько строк, не в силах уместить в голове происходящее.

Бет скупо сообщала о происшествии в лагере Мейсона, случившемся вчера вечером, в результате которого погибли семь человек.

В том числе Мейсон.

Мой Мейсон.

Парень, с которым я всего полгода назад собиралась завести семью и детей. Он сводил меня с ума своими пылкими глазами и жаркими поцелуями… а потом решил пойти в армию. В прошлом году он написал, что решил порвать со мной, потому что война изменила его и он больше не уверен, что сможет дать мне то, чего я хочу. Мейсон так и так ушел бы из моей жизни, но теперь ушел окончательно. Мне же оставалось как-то жить дальше и дышать, хотя больше всего хотелось задержать воздух, потому что Мейсона больше не было на этом свете.

Горе сделало ночи полными звуков, а дни – тишины. По ночам я вскакивала, обливаясь по'том и слезами, вытаскивала из-под кровати коробку со старыми письмами Мейсона и каждое заново перечитывала. Снова и снова. Строчка за строчкой. Отпечатывала в памяти его последние слова, словно желая повернуть время вспять. Нельзя было отпускать Мейсона. Следовало нажать на все рычаги, дать ему еще один шанс, не позволить закончить наши отношения жирной точкой, когда мы, собственно говоря, стояли лишь в самом начале совместной жизни. Тогда он был бы сейчас в моих объятиях и я гладила бы его по густой золотисто-коричневой шевелюре.

Да, ночью мне было плохо, но днем – еще хуже. Меня проглатывала пустота, окутывавшая все вокруг слоем ваты. С апреля я каждый день жила как зомби, стараясь не сломаться. Я держалась, потому что этого требовала моя мама.

– Соберись, Хейзел. Слезами Мейсона не вернешь. Мы, Паркеры, – бойцы от природы, так что борись. Что люди подумают? Уж не собираешься ли ты махнуть рукой на учебу? Ты бы страшно разочаровала бабушку, Хейзел.

Существовало только одно место, где я могла быть собой, прежней Хейзел, не боявшейся показывать слезы и испытывать глубокие чувства. Я оживала лишь на ферме моих деда и бабушки, чувствуя себя разбитой, но не полностью сломленной.

Моя мать не права, бабушку я бы не разочаровала. Это произошло бы лишь в том случае, если бы я потеряла способность чувствовать. Именно поэтому священный клочок земли неподалеку от Бомонта позволил мне выстоять.

Благодаря бабушке, моему брату Джейми, моей лучшей подруге Скай и дедушке ферма в последние месяцы стала противовесом горю.

Она спасла меня.

О чем я в тот момент еще не подозревала?

О том, что моему сердцу грозила новая опасность.

И у нее было имя.

Кэмерон.

1. Хейзел

В мире есть места, где небо всегда чуть красивее, воздух чуть слаще, солнце чуть ярче, а жизнь чуть проще. Даже в детстве я считала надел бабушки и дедушки раем, и всякий раз, когда мама привозила меня и моего младшего брата Джейми на выходные, потому что была страшно занята на работе, мы проводили здесь лучшие моменты нашего детства.

Нам нравилось находиться среди животных, на природе. В окружении тюков соломы, теплого песка и запаха бабушкиных свежеиспеченных шоколадных пирожных, всегда таких сладких и липких. Порой не получалось отмыть пальцы даже горячей водой с мылом. Мы сидели у костра, жарили зефирки, а дедушка играл на укулеле классику вроде «Где-то за радугой». Джейми, будучи еще маленьким карапузом, сидел у него на коленях, потому что не мог слышать музыку, зато мог ее ощущать.

Именно в такие моменты, когда солнце рано утром набрасывает золотую вуаль на подворье и окрестные поля, я больше всего скучаю по детской беззаботности. Я смотрю на прекрасное октябрьское небо и бегу дальше. Все быстрее и быстрее, словно можно убежать от тяжелых мыслей, рвущихся на поверхность, которые, как мне казалось, я сумела заглушить.

Кроссовки поднимают пыль, я пытаюсь не злиться на эту жизнь, сначала подарившую мне такое шикарное место, как эта ферма, а потом за четыре года забравшую у меня двух самых дорогих людей. Такое впечатление, что она показывает мне средний палец и с широкой улыбкой на лице говорит: «Ха! Ты слишком жадничала. Тебе было мало счастья, теплых ночей у костра и тех, кого ты любила».

Когда умерла бабушка, мне казалось, что я никогда больше не буду счастлива, ведь она была мне ближе матери. Она и дедушка вырастили меня, пока мать носилась по всему свету, осматривая заграничную недвижимость. Почти всем, что я знаю о жизни и любви, я обязана деду с бабушкой. Например, я знаю, что люди, умерев, по-настоящему не уходят. Бабушка живет в каждой половице, каждом предмете мебели, в каждом уголке старого деревенского дома, давно нуждающегося в ремонте. Живет не в том жутком смысле, от которого пробирает мороз по спине, а в светлом. Каждый раз, когда я открываю обшарпанную деревянную дверь и вхожу в прихожую, где всегда, даже летом, пахнет печеньем с корицей, я чувствую ее присутствие и невольно улыбаюсь. Иногда грустно, иногда с благодарностью. Но главное – постоянно. Улыбка никогда меня не покидает, как не покидает дедушку, хотя ему пришлось распрощаться со своей половинкой после совместно прожитых пятидесяти лет.

С Мейсоном все по-другому. Как бы я о нем ни тосковала, я не чувствую его присутствия. Возможно, потому, что он исчез еще до того, как погиб. Если быть совсем честной, я перестала чувствовать его присутствие с того момента, когда мы расстались в аэропорту. Он возвращался на службу в Афганистан после двухнедельного отпуска, мы провели все две недели вместе, потому что любая пара использует каждую свободную секунду, особенно если люди не знают, когда увидятся в следующий раз. И увидятся ли вообще.

Мы ездили в гости к его родителям, проводили время в моем студенческом общежитии, по-прежнему вели себя как влюбленные – и в то же время были далеки друг от друга, как никогда раньше за три года наших отношений. Конец был недалек, хотя я отказывалась это признать, и тогда Мейсон первым подвел черту. Это случилось за семь месяцев до его гибели. Можно вообразить, что боль от известия о смерти Мейсона не так велика, как от раны, нанесенной его последним письмом. Горькая истина состоит в том, что чертова боль сильна, несмотря ни на что. И держать обиду на человека, которого больше нет в живых, чертовски трудно.

Первые слезы предательски стекают по щекам, и я вытираю их рукавом спортивного свитера. На дворе раннее утро, даже животные еще не вышли из хлева. Я пользуюсь утренним покоем, чтобы разложить по полочкам чувства и мысли. А это легче всего делать, находясь в движении на свежем воздухе.

С детства я любила порядок и организованность. Теперь они не предмет любви, а средство, помогающее мне не сломаться. Поэтому уже несколько месяцев каждое утро начинается по заведенному шаблону. Я встаю в семь утра, надеваю спортивные шмотки и бегу без всякой цели, где бы ни находилась в этот момент, в деревне или в городе. Правда, пробежки в деревне мне нравятся больше – здесь удивительно чистый воздух. Я не обращаю внимания на дистанцию и скорость – они не играют никакой роли. Я, как губка, вбираю в себя каждую минуту свободы от искушения опять вытащить из-под кровати коробку с письмами Мейсона. По шее течет пот, пара каштановых волосков выбились из косы и прилипли к лицу. Хотя в Техасе в это время года по утрам прохладно, мне невыносимо жарко. Я издалека вижу большие коричневые ворота, которые сама покрасила пять лет назад, и увеличиваю темп, пока не начинает колоть в груди – это ощущение вытесняет эмоциональную боль.

Когда я набираю самый высокий за все утро темп, меня охватывает почти забытое чувство. Я даже не подозревала, что оно все еще прячется где-то внутри, ведь жизнь в последние годы обходилась со мной хуже некуда. А теперь она словно извиняется за все зло, потому что я впервые за долгое время радуюсь наступившему дню. И это чертовски здорово.

Мне хочется немедленно поделиться новостью с Пабло. Я торопливо закрываю за собой ворота, подбегаю к большому сараю рядом с домом и даю организму прийти в себя от заключительного рывка.

Гравий, которым дед несколько лет назад посыпал дорожку, скрипит под кроссовками, я смотрю на часы и довольно улыбаюсь. Бегала пятьдесят минут, а ощущение такое, как будто только начала. Именно этим мне нравится бег трусцой, он заменяет медитацию. Таков мой способ борьбы с эмоциями. Не для того, чтобы убежать от них, а чтобы воспринимать их без вреда для психики. Помимо бега трусцой есть еще одна вещь, которая держит меня на ногах, – забота о животных.

Приезжая на ферму, я помогаю дедушке по мере сил присматривать за нашими пушистыми подопечными. Я любила делать это с детства; сейчас, конечно, у меня получается гораздо лучше, чем тогда. Поэтому я каждое утро наполняю водой корыта, кормлю разномастное непослушное стадо и чищу хлев. Обычно именно в такой очередности, однако порой я меняю порядок.

Земельный участок принадлежит нашей семье уже несколько поколений. В прошлом здесь было классическое ранчо с лошадьми. По крайней мере до тех пор, пока участком не завладел мой дед и не перевернул все с ног на голову – в хорошем смысле слова. Дед с бабушкой превратили ранчо в приют, открытый не только для лошадей. Круглый год мы почти ежемесячно принимаем здесь больных или затравленных животных, лечим их и вновь ставим на ноги. Некоторые так и остаются здесь, как, например, Сэмми, наша самая старая кобыла. Другим находится новый радушный дом, который дедушка сначала придирчиво оценивает.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая, сколько раз он морщил нос, когда к нам приезжали люди, желающие забрать к себе одного из наших питомцев, но не дотягивающие до дедушкиного стандарта. Иногда он все-таки соглашался, а иногда брюзжал и отказывал. Больше животных мой дед любит только свою семью.

С уходом бабушки численность наших подопечных резко сократилась. Десять лет назад на этом райском клочке земли приют находили двадцать пять животных, а сейчас здесь живут только четыре лошади, стайка кур, две кошки и осел.

Я открываю прогнившую дверь сарая, привычно хватаю старую бабушкину шляпу-стетсон, которая всегда висит на ржавом гвозде рядом с дверью, и надеваю ее на голову. Этой модели бежевого цвета столько лет, что ее давно пора бы выбросить в мусорку, но я не могу с ней расстаться. Эта шляпа была у бабушки самой любимой.

Затем я беру со стены моток шланга и тяну его к серым корытам, установленным по бокам сарая. Как только я пускаю свежую воду, сзади начинает шуршать солома. Я с улыбкой наблюдаю за струей воды. Мне не обязательно оборачиваться, я и так знаю, кто сейчас придет.

– Ну что, Пабло? Выспался?

В ответ – томное фырканье, от которого моя улыбка становится шире. Через несколько секунд я чувствую на своей шее теплое и немного влажное дыхание. Я машинально протягиваю руку к короткой гриве, поглаживаю ее, Пабло плотнее прижимается ко мне головой. Я прекрасно понимаю, что мне хочет сказать назойливый ослик.

– Хорошо, хорошо, я сейчас выключу воду.

Когда корыта наполняются, я закрываю кран, сматываю шланг и вновь поворачиваюсь к Пабло, который тем временем успевает позавтракать пучком соломы.

История Пабло по сей день доставляет мне душевную боль всякий раз, когда я заглядываю в преданные карие глаза. Защитники животных привезли его из Мексики, где он играл роль такси для туристов. Пабло прибыл к нам в жалком состоянии. Шерсть свалялась, копыта кровоточили, хребет натерт, весь искусан паразитами.

Я невольно сжимаю кулаки: как можно причинять столько страданий такому чудесному существу? Пабло живет у нас на ферме уже год, и я рискну сказать, что его присутствие в последние месяцы не раз спасало мне жизнь. Всякий раз, когда мне надо излить наболевшее на сердце, а дедушки нет дома, я прихожу в хлев и шепчу в милое ухо Пабло. Он безумно хороший слушатель.

Мы давно присматриваем для него друга или подружку, ведь ослы невероятно компанейские животные. К сожалению, пока никого не нашли. Но мы не собираемся прекращать поиски. Дед знает в округе почти всех и каждое утро прочесывает газетные объявления, а я ищу через общества защиты животных в интернете.

Пабло угощается очередной порцией соломы и, жуя, косится на меня, как будто чувствует, что у меня опять кошки скребут на сердце.

– Знаешь, сегодня все немного иначе.

Я отталкиваюсь от стены сарая, подхожу к Пабло и энергично треплю его по боку – он очень любит такую ласку. Потом сажусь на солому и скрещиваю ноги. Соломинки покалывают тело сквозь тонкую ткань леггинсов, и мне почему-то нравится это ощущение. Наверное, я впитала жизнь на ферме с молоком матери. Запах навоза меня совершенно не смущает, как и то, что кому-то придется этот навоз убирать. Причем этим кем-то часто бываю я.

Пабло наклоняет голову набок и внимательно смотрит. С тех пор как он поселился у нас, я поняла, насколько ослы умны; идиотские ярлыки навешивают на них совершенно незаслуженно. Они вовсе не упрямы и не глупы. Иногда это животное угадывает состояние моей души раньше, чем я сама.

Запустив пальцы в солому, я наслаждаюсь солнечным светом. Солнце поднялось над горизонтом и теперь светит прямо в двери сарая. Черно-коричневая шкура Пабло приобретает прекрасный фиолетовый – утренний – оттенок.

– Не знаю, что произошло, но… кажется, я снова в норме.

Пабло опять тычется мне в грудь. Что это? Дает о себе знать радостное предчувствие, которое я ощутила во время пробежки?

– Да, похоже, я теперь могу вернуться к занятиям, – говорю я скорее себе самой, чем ослику, пока тот спокойно жует, не спуская с меня выпуклых глаз. Я воображаю, что в его взгляде читается одобрение, падаю навзничь в солому и смотрю на крышу сарая, которую в последние годы приходилось часто латать. Недавно мы опять обнаружили протечку – чем не повод вспомнить о работе и доходах?

Помимо учебы на сурдопереводчицу в Ламарском университете я три раза в неделю давала уроки для глухих и их родственников. С одной стороны, меня мучила совесть, ведь я еще не закончила курс и не сдала экзамены, а с другой стороны, нам очень нужны были деньги на содержание фермы. У меня сердце разрывается от одной мысли, что деду придется раздать животных и продать землю, чтобы свести концы с концами. Поэтому я заключила с собой мысленный компромисс: буду давать частные уроки, пока не закончу университет и не устроюсь переводчицей на полную ставку. Я не изучала язык глухонемых с детства, но, когда у меня появился глухой брат, неудержимо влюбилась в этот чудесный язык.

После страшного известия в апреле я прекратила давать уроки, потому что внутри меня засел страх. Страх, что если я подойду к этому зданию еще раз, то получу еще одно роковое известие. Страх, что не смогу возвратиться в строй.

С учебой я кое-как справлялась, однако репетиторство отложила до лучших времен. Люди не раз писали мне в WhatsApp, спрашивая, когда я вернусь к работе, а я всегда отвечала, что не готова.

До сегодняшнего дня.

– Черт, как я соскучилась по урокам, Пабло!

С этими словами я выпрямилась. Появление дедушки на дворе окончательно превратило мое решение в жажду действий.

– Доброе утро, Орешек![1]

Голос – как рашпиль, от него по всему телу бежит волна любви, смывающая последние остатки сомнений. Дед с детства называл меня Орешком, иногда Лесным Орешком, иногда Арахиской – по настроению. Последние несколько лет я просто Орешек. Дед говорит, что так короче, а значит, получается экономия драгоценных мгновений жизни.

– Дед, ты почему уже на ногах?

Я кое-как встаю, стряхиваю солому с леггинсов и на ходу целую Пабло в лоб. В ответ раздается отрывистое «и-а», от которого приятно сжимается сердце.

– Ничего, выспаться успею на кладбище.

Дед достает из нагрудного кармана черно-красной клетчатой рубашки видавший виды футляр для очков. Его взгляд проясняется, как только он надевает на нос круглые очки. То, что он вообще добрался до сарая без очков, можно считать чудом. Стекла в них толще оконных.

– Хотя бы лекарство принял? – спрашиваю я, забрасывая в кормушку свежую морковь и яблоки, чтобы угостить не только Пабло, но и лошадей.

– Так точно, медсестра! – комично салютует дедушка. Ткань рубашки натягивает «штабная грудь», как он называет свой живот. Светлые волосы не причесаны и торчат во все стороны. В довершение всего дед обут в шлепанцы с оттиском фотографии морды Пабло. Я подарила их деду на последнее Рождество, и он их с тех пор не снимает.

– Молодец. Есть хочешь? Может, хлеб испечь? У нас где-то еще должна быть готовая смесь.

Бросив последний взгляд на сарай и убедившись, что Пабло покинул нас и побрел на луг, я кладу руку на плечо деда и вешаю стетсон обратно на гвоздик. Держась за руки, мы медленно идем к дому. Я заглядываю в морщинистое лицо дедушки, пытаясь понять, как он себя на самом деле чувствует. Он и раньше хорошо умел не подавать виду, а с тех пор, как у него обнаружили диабет второго типа, и вовсе стал мастером притворства. Впрочем, сегодня, похоже, он действительно неплохо себя чувствует, и я прогоняю от себя тревожные мысли.

– Хлеб? Было бы неплохо, Орешек.

Как только мы входим в дом и слышим привычный скрип половиц, она снова тут как тут – улыбка, которая всегда появляется на моих губах, стоит мне переступить порог этого дома. Я незаметно бросаю взгляд на деда – на его лице светится такая же.

Я отвожу деда на кухню и усаживаю на стул. Потом роюсь в шкафах в поисках смеси для выпечки хлеба, выгребаю продукты с давно истекшим сроком годности, которые пора бы перебрать и выбросить, и наконец нахожу пакетик за пачкой ржаной муки.

Кофеварка уже сопит; дедушка умеет варить лучший в мире кофе. По кухне распространяется божественный аромат, от которого текут слюнки.

– Пожалуй, на этой неделе я опять начну давать уроки, – говорю я словно невзначай, хотя в душе вихрем кружится конфетти. Я люблю свою работу, люблю людей и уверена, что это пойдет мне на пользу.

– Знаю, Орешек, – говорит дед, с улыбкой наблюдая, как я высыпаю ингредиенты в большую миску и, вымыв руки, начинаю месить тесто.

– Вот как? Откуда? Подслушал меня в сарае?

Я искоса гляжу на деда, сидящего за столом с газетой в немного дрожащих пальцах. Несмотря на то что ему восемьдесят два года, улыбка делает его похожим на ребенка.

– Не-а.

Улыбка деда становится шире.

Я морщу лоб.

– Если не подслушивал, то откуда знаешь?

Дед отклоняется на спинку стула и поправляет сползающие очки:

– Я раньше тебя понял, что ты готова. Тебе требовалось время, передышка, и это нормально. Последние дни ты сновала туда-сюда, как озабоченная белка, постоянно искала себе занятие.

Я взвешиваю его слова в уме и рассеянно киваю. Он прав. Я даже в университете хваталась за выполнение заданий, не имевших никакой важности.

– Ты соскучилась по урокам. Когда тебе чего-то недостает, ты суетишься, как белка. Так что я смекнул: еще немного, и узелок развяжется.

– Ты действительно знаешь меня лучше меня самой.

Опять эта щекотка в животе, предвещающая начало новой жизни. Обычно я веду уроки по понедельникам, средам и пятницам. Сегодня понедельник, но участники курса, конечно, не рассчитывали, что я вернусь прямо сегодня, поэтому придется терпеть до среды. Делаю мысленную пометку отправить после завтрака и душа сообщение группе о том, что со среды возобновятся регулярные занятия. Некоторые наверняка уже занимаются где-то еще – мир не сошелся клином на Хейзел Паркер, – но если я увижу хотя бы пару знакомых лиц, этого хватит, чтобы воспрянуть духом.

Хлеб и кофе готовы, я ставлю перед дедушкой его любимую чашку и сажусь напротив, чувствуя на себе теплый взгляд.

– Я по-настоящему горжусь тобой, Орешек.

– Спасибо, дед.

Да, пожалуй, я и сама собой горжусь.

2. Кэмерон

Было бы очень легко вызвать на экран список контактов. Кликнуть на нужном имени в самом начале списка и заблокировать его. Тогда наступил бы покой, я смог бы сосредоточиться на рисунке и не мучиться угрызениями совести, которые всегда испытываю, открывая его сообщения. За последние недели у меня развился талант ясновидца: я знаю, о чем он напишет, даже не трогая телефон.

Старик, ты там живой?

Дай хотя бы знак, чтобы мне не посылать полицию проверить твою квартиру.

Или твой труп уже воняет на весь этаж?

Мне не придется зажимать нос, когда я к тебе приду?

Ты уже решил, где тебя похоронят?

И далее в том же духе. Эндрю – мой лучший друг со школьных времен. Раньше он не был таким занудой. Впрочем, и я раньше всегда отвечал на обращения друга, а в последнее время стараюсь его избегать.

Угольная палочка быстро скользит по фактурной бумаге, черные штрихи сливаются в объемные формы, которые мне сразу же хочется поправить. Черт! Опять один из тех дней, когда все валится из рук. Черна не только бумага, черны мои пальцы, даже внешняя сторона кисти запачкана углем, из-за чего я не могу уткнуться лицом в ладони и переждать приступ жалости к себе. Мне самому противно, я рад, что не в состоянии посмотреть на себя со стороны и увидеть тоску в своих глазах. За исключением утра, когда волей-неволей приходится смотреть в зеркало, я стараюсь не видеть собственной физиономии.

Лежащий на столе телефон опять вибрирует. Четыре новых сообщения за десять минут. Как видно, Эндрю решил установить новый личный рекорд. Я недовольно бросаю угольную палочку, вытираю руку о черные спортивные штаны и беру телефон, чтобы разблокировать экран.

Эндрю: Доброе утро, солнышко. Нужно кое-что обсудить. Ты уже восстал из мертвых?

Я двигаю челюстями – эта безобидная шутка, дурацкая подколка воспринимается как резкий удар в скулу.

Эндрю: Я еще жив, Дрю. Ты для меня тоже солнышко в холодные дни. Что я могу для тебя сделать, мой дорогой?

Я закатываю глаза, почти слыша, как Эндрю писклявым голосом меня передразнивает. В последнее время он завел дурную привычку отвечать вместо меня на собственные сообщения. Я уже говорил, что Эндрю действует мне на нервы?

Эндрю: Слава богу, а то я уж думал, что надо планировать похороны и выбирать музыку для погребального ритуала. Просто так, ради интереса, – что бы ты предпочел, что-то оптимистическое или заунывное?

Эндрю: Ладно… шутки в сторону. Я стою у твоей двери, уже три раза позвонил. Кофе наверняка остыл. Подам на изготовителя твоего светового звонка в суд, потому что эта фигня, похоже, не работает.

Черт, он уже здесь? С утра, в среду? Ему что, на работу не надо? Я сажусь на неудобный диван и думаю, как избавиться от Эндрю, несмотря на то что он мой лучший друг. Или был им. Ничего не приходит в голову. На данный момент я не знаю, кто мы и в каких отношениях. Кто захочет дружить с таким, как я? Я отключил чертов световой звонок, потому что мне не хотелось никого видеть. Мама не первый месяц старается набить эту квартиру самой современной техникой, предназначенной для таких, как я, – людей, потерявших слух.

Ох, зато мысли я очень хорошо слышу. Они звучат громче, чем прежде. Совсем достали. Телефон опять вибрирует в моей руке, и я перевожу внимание на чат с Эндрю. Впустить его или сделать вид, что меня нет дома? Мысль абсурдная: я уже несколько недель выхожу только в ближайший магазин за покупками, и мой лучший друг знает об этом не хуже меня, поэтому нет смысла водить его за нос.

Эндрю: Старик, я чую запах твоих угрызений совести аж в подъезде. Кончай уже, открой чертову дверь!

Я нервно швыряю телефон в угол дивана, который в иных обстоятельствах ни за что бы не выбрал. Мне нравится уют, а не мещанский шик, однако эта квартира принадлежит моей семье. Когда я в нее въехал, она уже была полностью обставлена. Огромная кухня набита суперсовременными бытовыми приборами, на которые я никогда в жизни даже не взгляну, потому что терпеть не могу что-то варить или печь. Со временем список моих любимых вещей стал совсем куцым. Я по-прежнему люблю рисовать, но, похоже, даже это разучился делать. Разучился жить. Как ни мелодраматично, но это правда.

Помимо навороченной кухни в лофте есть кондиционер – единственная причуда, за которую я благодарен, особенно жаркими летними месяцами.

Мой взгляд невольно переходит на дверь квартиры, которую я могу видеть, не вставая с дивана. Ясно, что с визитом Эндрю надо побыстрее кончать. Я встаю, шаркаю через просторную гостиную к прихожей и открываю дверь. Меня ослепляет улыбка Эндрю Миллера – прямо прожектор. Сразу же хочется захлопнуть дверь у него перед носом. Такую порцию веселого настроения так рано утром я не вынесу. Если честно, в полдень или вечером тоже не вынесу, и Эндрю это знает. Я и раньше-то не был «жаворонком», а сейчас мое кислое настроение не зависит от времени дня.

Эндрю отпустил волосы и теперь заплетает их в косичку, отчего стал похож на серфера. Женский пол наверняка от него без ума. В принципе, девушки всегда были без ума от Эндрю, с косичкой или без. В школе я состоял при нем кем-то вроде ординарца; он быстро дал мне отставку, потому что прекрасно справлялся с флиртом в одиночку.

Мой лучший друг стоит на пороге с бумажным стаканчиком кофе в одной руке и кульком с булочками – в другой. Потом вскидывает обе руки на уровень моих очков, словно желая убедиться в том, что я заметил принесенные дары. Больше всего мне хочется съязвить: мол, полгода назад я потерял слух, но не зрение. Однако для этого придется открывать рот. Придумывать слова. Произносить их. И ничего не слышать!.. В итоге я отступаю в сторону и пропускаю Эндрю в квартиру.

Не успев сесть на стул, я уже жалею, что уступил. Чувствую задом, что телефон опять вибрирует в кармане брюк. Эндрю сверлит меня взглядом как лазером. Я вытаскиваю телефон.

Эндрю: Ты хреново выглядишь, Кэм.

Кэмерон: Спасибо, я и сам знаю. Чего тебе нужно?

Жду ответа, не поднимая головы. Мне не хочется видеть упрек или сострадание в голубых, как у серфера, глазах. Хватит и того, что мать, приходя, всякий раз смотрит на меня с состраданием. У меня все хорошо. Так хорошо, как может быть после всего случившегося. Конечно, никто не знает, что именно случилось, потому что я никому ничего не рассказывал. Если начну говорить, будет очень больно. Тогда придется рассказать матери и Эндрю все, что я долго держал в своей душе, ни с кем не делясь.

Близкие мне люди полагают, что я не хочу разговаривать из-за потери слуха, – так вот, они ошибаются. Я более двадцати лет разговаривал каждый день и пока еще не забыл, как это делается. Просто лежащую на сердце тяжесть чертовски трудно выразить словами. Письменное общение дается мне намного легче. От моего решения больше всех приходится страдать маме и Эндрю, потому что в чате я не очень приятный собеседник.

Если бы протез слуховой улитки, который мне нахваливал доктор Брукс после аварии, не стоил так фантастически дорого, я, пожалуй, давно решился бы на операцию. Но пока я не соберу пятьдесят штук, об операции не может идти и речи, потому что страховая компания отказывается покрывать расходы.

Сообщение Эндрю отрывает меня от водоворота мыслей, в котором я чувствую себя в последнее время как дома.

Эндрю: Хочу проследить, чтобы ты не протянул ноги. Берегись, я сейчас метну круассаны прямо тебе в тупую рожу, не пугайся.

Через секунду мне в руки суют кулек. Я рад, что Эндрю хотя бы предупредил. С тех пор как перестал слышать, я сильно пугаюсь, когда кто-то незаметно ко мне подходит. Я беру кулек и откладываю в сторону – нет аппетита. Кстати, когда я ел последний раз? Вчера утром? Позавчера вечером? Эндрю тем временем сел на спинку кресла из того же гарнитура, что и диван, и начал набирать текст на телефоне.

Эндрю: Я пришел сказать, что мне звонила твоя мать.

Он украдкой косится на меня и не глядя набирает новое сообщение, которое прибывает через несколько секунд.

Эндрю: Она плакала.

Я немедленно выпрямляюсь и смотрю на друга. Видит ли он знак вопроса на моем лице? Если и видит, то не обращает внимания – ждет, когда я первый попрошу объяснений.

Кэмерон: Почему она плакала по телефону и почему звонила именно тебе? Что-нибудь случилось?

Эндрю: Она позвонила мне, потому что с тобой в последнее время не договоришься. Сильно за тебя волнуется.

Кэмерон: Обо мне не надо волноваться. И тебе, кстати, тоже. Я в порядке, даже начал снова рисовать. Видишь?

Двумя пальцами я пододвигаю уродливый рисунок, который Эндрю рассматривает с натянутой улыбкой. Я не упоминаю, что выбрасываю все нарисованное в мусорное ведро, потому что, очевидно, утратил навыки. То, что изливается на бумагу, такое же мрачное и путаное, как мои мысли. Раньше рисование служило для меня отдушиной, позволяло навести порядок в голове. Увы, этот прием больше не работает. Что тревожит меня, пожалуй, больше всего остального.

Эндрю: Ты должен ей это показать.

Кэмерон: Покажу как-нибудь.

Эндрю сползает со спинки серо-голубого кресла и садится прямо передо мной, широко расставив ноги в светло-зеленых бермудах. Я не говорил, что мой друг носит шорты даже зимой? Любой другой чувак, несмотря на довольно мягкую техасскую зиму, отморозил бы себе яйца, а Эндрю упорно твердит, что ноги должны дышать.

Эндрю: Кроме того, она прислала мне ссылку на курсы, на которые тебе неплохо бы взглянуть.

Разумеется, я знаю, о каких курсах идет речь, и мгновенно напрягаюсь. Сколько раз я письменно спорил с мамой, когда она не желала признать, что у меня нет желания записываться на такие курсы! В первый же раз, когда она сказала, что посещает занятия ради меня, я пытался ее убедить, что это не имеет смысла, но она все равно ходила туда каждую неделю.

Кэмерон: Курсы меня не интересуют. С какой стати ты о них завел речь? Ты же знаешь, что я не хочу туда идти.

Эндрю надувает щеки и чешет в затылке, из косички выпадают несколько волосков. Глядя на экран телефона, он набирает текст, удаляет его, набирает опять, удаляет, продолжает набирать. Таким растерянным я Эндрю еще не видел, поэтому с тревогой ожидаю следующего сообщения.

Эндрю: Я обращаюсь к той малой части тебя, которая не является колоссальным дятлом. Твоя мать с ног валится, Кэм. Ее вчерашний звонок был далеко не первым. Она не понимает, как тебе помочь, и я скоро тоже перестану понимать. Было бы легче, если бы ты записался на эти чертовы курсы.

Я смотрю на него, Эндрю тоже поднимает голову. Неужели в его глазах блестят слезы? Или это в моих?.. Чувство такое, как будто на грудь поставил ногу слон и вот-вот выдавит из нее весь воздух. Мы смотрим друг на друга еще пару секунд, после чего Эндрю вновь начинает набирать текст.

Эндрю: Сходи хотя бы пару раз, старик, осмотрись. Так было бы лучше. Честно.

Отправив это сообщение, он встает и кладет мне руку на плечо. Потом исчезает из поля зрения – наверное, вышел из квартиры. Через несколько секунд приходит сообщение со ссылкой на какой-то веб-сайт. Мой большой палец зависает над синей строчкой ссылки, внутри все сопротивляется необходимости на нее нажимать.

Я не собираюсь изучать язык жестов. Я не хочу посещать дурацкие курсы, в возрасте двадцати пяти лет вновь садиться за школьную парту. И все же я делаю усилие над собой, кликаю на ссылку и жду, когда веб-сайт полностью появится на экране. Я быстро пробегаю по строчкам первой страницы, никак не могу сосредоточиться, да и, честно говоря, мне просто неинтересно, что там написано. Но тут я вижу фото девушки, притягивающее мое внимание как чертов магнит.

Каштановые волосы, длинными волнами ниспадающие на грудь, симпатичное лицо с мягкими чертами и довольно приятной улыбкой. Пару лет назад я записался бы на эти курсы ради нее одной, потому что она в точности соответствует моему вкусу. Теперь все изменилось. Я смотрю на фото несколько мгновений, прежде чем прочитать текст рядом с ним.

Хейзел Паркер, двадцать один год, студентка факультета сурдоперевода Ламарского университета, имеет брата, страдающего глухотой…

Я сжимаю зубы, провожу чистой от угля рукой по лицу и подношу сжатый кулак к губам.

Эндрю прав. Я несправедлив не только к нему, но и к матери. Она ради меня последние месяцы задницу рвала – нет, не последнее время, так было и раньше. С тех пор как нас бросил папа, она не отступала от меня ни на шаг. Я так и не смог побороть в душе злобу на отца – за то, что он пропал, ничего не объяснив. Я в тот момент как раз страдал от первой неразделенной любви. Однажды утром проснулся и решил, что брошу учебу в художественном колледже и запишусь в армию. Даже тогда мать не оставила меня, хотя не понимала моего решения. А я благодарю ее тем, что и мысли не допускаю пойти на чертовы курсы?!

Снова внимательно рассматриваю фото руководительницы курса для начинающих. Девушка на четыре года младше меня и, как видно, невероятно хорошо распорядилась своей жизнью. По крайней мере, так следует из короткого описания рядом с фотографией. Я вдруг чувствую страшное уныние, но это чувство мне уже хорошо знакомо, оно ежедневно сопровождает меня весь последний год. Боже, я сам себя больше не выношу.

Закрываю глаза, отодвигаю от себя черную пучину мыслей, делаю глубокий вдох. Хотя я не слышу собственного дыхания, я уверен, что оно сейчас хриплое. Чувак, чего ты испугался? Это всего лишь попытка отплатить матери добром. Глядишь, и Эндрю отстанет.

Мне неприятно, что мать звонит Эндрю, когда ей плохо, хотя понимаю, что он сейчас способен лучше ее утешить, чем я. В школе мы почти каждый день проводили вместе, и Эндрю стал для нее вторым сыном. Причем не таким никчемным, как я.

Не знаю, как долго я сидел с закрытыми глазами и боролся со своими мыслями. Когда я снова открываю глаза, экран телефона уже заблокирован, то есть прошло не меньше пяти минут. Я провожу пальцем по экрану, прокручиваю по веб-сайту и нахожу информацию о времени проведения курса для начинающих. Мое сердце и горло сжимает железный кулак. Ни Эндрю, ни мама понятия не имеют, почему я так сопротивляюсь и не хочу взять жизнь в свои руки, вернуть ее себе, после того как ее грубо у меня отобрали. Они думают, что я перестал с ними разговаривать, потому что не слышу собственного голоса. Нет, я и сегодня мог бы взять телефон, написать маме, чтобы она приехала, и извиниться перед ней. Сказать, что люблю ее. Но я не могу.

Я молчу не потому, что потерял слух. С этой проблемой я как-нибудь справлюсь.

Я молчу, потому что боюсь снова заговорить. Не важно, на каком языке.

3. Хейзел

Радостное предвкушение понедельника через два дня превратилось в откровенное беспокойство. Сегодня утром это беспокойство ведет себя так же непослушно, как копна на моей голове. Перепробовав четыре разные прически и все их отвергнув, я недолго думая завязала волосы на макушке в конский хвост и весь завтрак мысленно внушала себе уверенность. Только бы продержаться день, продержаться на уроке, продержаться остаток недели.

Я не боюсь, что за полгода разучилась преподавать, для этого я слишком упорно занимаюсь в университете и часто общаюсь с братом.

Когда Джейми появился на свет, мне было двенадцать и моя жизнь вряд ли чем-то отличалась от жизни ровесников. Хотя меня начали интересовать мальчики, поговорить об этом я могла только с бабушкой. Моя мать слишком редко бывала дома, и ее по-настоящему интересовали лишь мои школьные оценки. Когда оценки были хороши, она была довольна. За плохие наказывала меня молчанием. В то время я еще не знала, что не все родители такие, как моя мама. Что есть родители, для кого успеваемость их ребенка не главное. Именно бабушка показала мне, что моя человеческая натура важнее всяких оценок.

Подружки у меня тоже были; впрочем, если подумать, ни одна не умела быть по-настоящему хорошей подругой. Они при всем желании не могли понять, почему я так радуюсь предстоящему появлению брата и с какой дури пометила в календаре расчетную дату его рождения и отсчитываю оставшиеся дни.

Сказать, что рождение брата стало для меня чудом, – ничего не сказать. С тех пор как я впервые посмотрела в любопытные глазки Джейми и потрепала его по миленьким щечкам, ощущение чуда не оставляло меня ни на минуту. Через несколько недель врачи заметили во время обследования, что с ребенком творится неладное. Он не реагировал на окружающие звуки, как это делают другие дети его возраста. Наши голоса не помогали Джейми успокоиться, когда он громко кричал, – а кричал он часто. Вскоре у отца лопнуло терпение, и он удрал. Это случилось почти ровно десять лет назад, и с того январского воскресенья я никогда ничего о нем не слышала.

Я не скучаю по отцу – он и без того редко бывал дома, – но мне хотелось бы, чтобы у Джейми был отец, который любит и принимает его таким, какой он есть.

Когда моя мать немного примирилась с глухотой сына, я начала наводить справки. Мне хотелось знать, как облегчить Джейми вступление в жизнь. Как его успокоить или рассказывать ему сказки так, чтобы он мог обойтись без слуха.

Поэтому в возрасте четырнадцати лет я начала изучать язык жестов. Поначалу с помощью книг из городской библиотеки. Затем я взяла в школе курс американского языка глухонемых и попутно брала уроки после обеда.

Мой взгляд падает на темно-красное кирпичное здание, взбирается вверх по фасаду и останавливается на осеннем небе, затянутом облаками. Занятия проводятся в бывшем пожарном депо Бомонта, курс поделен на два класса. Я веду класс для начинающих: мне ли не знать, как поначалу все сложно. Как и с любым новым языком. В принципе, язык глухонемых и есть еще один иностранный язык, однако на глухих, общающихся с помощью жестов, люди до сих пор смотрят как на инопланетян.

Я вытираю потные ладони, приближаюсь к темно-красной двойной двери и вхожу в здание. При звуке моих шагов в холле с высоким потолком градус беспокойства повышается, и у меня перехватывает горло. О боже, надо успокоиться. Момент для возвращения самый подходящий, так чего я боюсь? Ошибки? Боюсь через час заметить, что моя эйфория всего лишь игра воображения и вместо прогресса наступил регресс?

Я наконец поднимаюсь на третий этаж, где проводят занятия для начинающих, и, когда вижу перед дверью классной комнаты Алису и ее мать Наоми, мои сомнения точно ветром сдувает. Впервые они пришли сюда год назад, за два года до этого Алиса почти полностью потеряла слух из-за вируса. Слуховой аппарат немного помогает, но не ликвидирует проблему полностью. По крайней мере, малышка способна с его помощью улавливать громкие звуки, например гудки машин, что довольно практично для улицы и может спасти жизнь.

– Посмотри, милая, вот Хейзел! – жестами объясняет мать Алисе и указывает в моем направлении. Светловолосая девчушка оборачивается и со всех ног бежит мне навстречу, словно весь год меня ждала. Она широко расставляет руки, и я приседаю, чтобы заключить девочку в объятия. Алиса зарывается лицом в мое плечо и прижимается ко мне изо всей силы, на какую способен семилетний ребенок.

Отпустив девочку из объятий, я жестами приветствую ее, при этом громко выговаривая слова. Я всегда так делаю в присутствии как глухих, так и слышащих людей.

– Рада тебя видеть, малышка. Как дела? – спрашиваю я и замечаю, что на лице у меня расцветает широкая улыбка. Моя нервозность полностью улетучилась, словно ее никогда и не было. Порой детский смех помогает в зачатке уничтожить сомнения – знаю на примере Джейми. Как бы тяжело мне ни бывало в последние месяцы, улыбка брата разгоняла грозовые тучи у меня в душе и впускала лучик солнца.

– Дела идут прекрасно. У меня теперь есть пес. Его зовут Фредерик.

Девочка по буквам называет кличку собаки, пользуясь алфавитом жестов, которому я научила ее в прошлом году, потом делает жест, означающий слово «имя».

– Ух! Ты успела стать маленькой профессионалкой!

Я перевожу взгляд на Наоми – та стоит, скрестив руки на груди, и кивает мне. Моя мама никогда не смотрела на меня и Джейми с такой гордостью. Следовало бы почувствовать укол досады, но я ощущаю лишь радость за Наоми и ее дочь.

– Последние месяцы она занималась как ненормальная.

– Почему вы сегодня пришли? Вы же в группе продвинутых, она собирается по четвергам.

Алиса внимательно следит за мной, чтобы ничего не упустить. Я вижу, что она не менее внимательно схватывает вообще все детали – положение губ и рук, мимику, язык тела. Меня тоже переполняет гордость.

– Мы пришли, потому что я соскучилась по тебе, Хейзел. Давай опять поиграем в «запоминалки»?

Девочка складывает ладони словно в молитве, от ее вида становится теплее на сердце. Намного теплее. На малышке голубое платье с длинными рукавами, белые колготки, светлые волосы заплетены в две косички. Не зря ее зовут Алисой, в мыслях она обитает в своей собственной стране чудес.

– Конечно. Если после урока останется время, обязательно сыграем.

Я люблю изучать язык с юными учениками с помощью игр, будь то небольшие конкурсы или «запоминалки», когда определенные слова закреплены за определенными жестами.

– Ты слышала, мама? Мы потом еще поиграем!

Алиса бежит обратно к матери, та берет девочку за руку, а свободной рукой треплет ее по волосам.

– Тогда пошли в класс, остальные скоро тоже придут.

Достаю из кармана ключ, отпираю дверь и включаю свет. На улице еще не стемнело, однако лампы дневного света обеспечивают идеальное освещение, которое для начинающих имеет жизненно важное значение. Так им легче следить за каждым моим движением.

Алиса и Наоми занимают любимое место у окна, я готовлю материалы для предстоящего урока. Обычно я использую доску, распечатки и проектор, чтобы охватить в том числе тех учеников, которые пока еще незнакомы с языком жестов.

В группе WhatsApp Том, Лиза и Эрик сообщили, что тоже придут. Другие отказались, зато, возможно, сегодня я увижу пару новых лиц. Всегда с волнением изучаю лица новичков. Первые три занятия курса бесплатны для участников – я хочу, чтобы все почувствовали себя в моей группе как дома. Пока я включаю проектор и перебираю слайды, в которые давно не заглядывала, помещение постепенно заполняется. К шести часам четыре из шести столов заняты. Я вновь ощущаю волнение в груди и пытаюсь избавиться от него с помощью глубокого дыхания. Дед сказал бы, что это тоже часть процесса. То, что близко к сердцу, всегда заставляет его учащенно биться.

Так что я стараюсь видеть в этом положительный знак. Толстый намек вселенной, что пора начинать.

Обычно начальство присылает список участников курса заранее по электронной почте, чтобы я могла лучше подготовиться. Но сегодня, похоже, возникли какие-то проблемы с сетевым формуляром. Мне приходится составлять список по старинке, от руки. Расчертив таблицу с графами для имен и фамилий, адресов электронной почты и номеров телефона, я собираюсь закрыть дверь, когда краем глаза замечаю движение в коридоре. Минутку, кто-то еще пришел?

Я выхожу в коридор, и точно – в паре метров от двери расхаживает туда-сюда какой-то человек. Я пытаюсь угадать, что с ним: заблудился или все-таки пришел в мой класс? А он как будто меня не замечает. Да он просто не слышит моих шагов! Этот мужчина явно пришел на курсы, хотя непохоже, чтобы он искал нужный класс. Скорее, он пытается от кого-то убежать. От кого? В коридоре, кроме нас, нет ни души. Только он и я.

На незнакомце черная кожаная куртка, обтягивающая довольно мощные плечи, черная рубашка и такие же черные джинсы. Единственное цветное пятно – коричневые сапоги, которыми он, топая, чуть не продавливает ямы в полу.

Не знаю, что меня заставило застыть на месте. Ведь существует немало способов обратить на себя внимание глухого человека. Я могла бы выключить и снова включить свет в коридоре. Топнуть ногой, чтобы он почувствовал колебания половиц и повернул голову. А я стою, как чертова навязчивая фанатка, и смотрю на него, словно у меня нет других вариантов.

Волосы взлохмачены и, если бы не теплое освещение, казались бы черными, но на свету они выглядят каштановыми. Лицо я не могу как следует рассмотреть, потому что он не поворачивает голову в мою сторону – только спину и профиль.

Черт побери! В классе ждут люди, хватит уже торчать на месте!

Но в тот момент, когда я решила сбросить оцепенение, парень оборачивается и смотрит на меня.

Прямо. Мне. В лицо.

О боже!

Я, кажется, умела дышать? Вроде как уже двадцать один год дышу не задумываясь. Организм сам следит, чтобы я не протянула ноги. Однако в это мгновение я словно разучилась дышать, думать, двигаться, сознавать себя человеком.

Меня сверлят серые, как пасмурное небо, глаза. Нос идеальных пропорций, строгая складка в уголках рта, а челюсть… Где еще увидишь такой четкий, красивый подбородок? Прежде я и не подозревала, что эта часть тела бывает красивой, – сейчас прямо передо мной стоит живое доказательство.

Нас разделяют не более двух метров, мы стоим и пялимся друг на друга. Вернее, я просто изнемогаю под его пронизывающим взглядом. Я не знаю, что выражает этот взгляд: пренебрежение или чрезмерную требовательность, – так или иначе, у меня бегут мурашки по спине. Я жалею, что надела не связанный бабушкой свитер, а легкую темно-зеленую блузку, на которой заметно каждое пятнышко пота.

Парень сжимает кулаки, и мне на мгновение становится страшно. Неужели сейчас врежет? А если врежет, то за что? Мы с ним раньше не встречались. Я бы его наверняка запомнила.

Сердце трепещет пуще прежнего. Интересно, что бы на это сказала бабушка? Такие мрачные парни, как правило, не в моем вкусе, и вкус мой вряд ли скоро изменится. Я не ищу приключений или мужчин, от которых берет оторопь. И уж точно не ищу сочетания того и другого. Любой девушке известно, что такая смесь взрывоопасна.

– Хейзел? С вами все в порядке? – озабоченно спрашивает Наоми, высунув голову из двери. Она бросает беглый взгляд на незнакомца. – Я решила выглянуть. Уже седьмой час пошел, Алиса вся извертелась от нетерпения.

Я бросаю взгляд на часы. Целых пять минут проторчала здесь как идиотка, а ведь я всегда начинала занятия вовремя. По крайней мере, так было раньше. Но тогда в тесных коридорах не бродили зловещие незнакомцы, буравящие тебя глазами.

– Иду, Наоми!

Прежде чем я успеваю повернуться к парню и спросить его, решил ли он записаться на курс, он молча входит вслед за Наоми в класс. Меня обдает ароматом лосьона для бритья.

Отлично. Ты ведь радовалась новым лицам? Вот тебе новое лицо. Очень даже красивое. Слишком красивое. В комплекте с сердитыми глазами и квадратной умопомрачительной челюстью.

«Возьми себя в руки, Хейзел!» – мысленно одергиваю я себя. Я провожу руками по лицу, напоминаю организму, как важно не забывать дышать, и отправляюсь в класс. Не хватало только отвлекаться на первом же занятии. Я решительно беру себя в руки и приступаю к тому, за что мне платят.

• • •

Целый час мне безумно трудно отвести взгляд от последнего стола в дальнем правом углу комнаты. Именно туда сел парень из коридора и с тех пор не отрывает глаза от крышки стола, словно на ней вырезана великая мудрость. Вообще удивительно, как у меня последние сорок пять минут получалось делать что-то осмысленное. Меня преследует вопрос, что здесь понадобилось этому парню, ведь он явно не желает учиться. Он даже не заглянул в распечатку алфавита жестов, которую я раздала в начале урока, не смотрит на слайды.

Похоже, его интересует только древесный узор на крышке стола. Мне постоянно приходится возвращать себя к реальности, отгонять мысли о незнакомце и усилием воли продолжать работу. Помимо мистера Прекрасная Челюсть в классе сидят другие люди, действительно желающие чему-то научиться.

Последние пятнадцать минут тянутся как противная жевательная резинка. Когда я прощаюсь с учениками, давление в груди немного слабеет, хотя не исчезает полностью.

Наоми подает мне список, в который все должны были занести свои данные, благодарит за урок. Алиса достает самодельную памятку жестов и радостно раскладывает на столе карточки.

Помещение пустеет. Я внимательно читаю список в поисках имени обладателя красивого подбородка. Строка с номером его стола пуста. Парень не вписал свое имя, адрес почты или номер телефона для включения в группу WhatsApp. Как же так? Почему я досадую? Разве он первый, кто сдался после вступительного урока? Одним требуется больше времени, чтобы свыкнуться с мыслью о занятиях, иные предпочитают изучать язык самостоятельно, третьим нужен другой учитель, потому что этот не вызывает у них доверия – слишком мало квалификации и жизненного опыта.

Я поднимаю глаза и успеваю увидеть крепкую спину в красивой кожаной куртке, придающей незнакомцу лихой вид.

Следовало просто отпустить его, потому что он был явно не заинтересован посещать такие занятия. Так почему я не положила список в карман, а побежала за ним? Я шаг за шагом преследую его по пятам, по ходу дела выключая и снова включая свет в коридоре, чтобы не испугать его до смерти, появившись без предупреждения. Парень останавливается, однако не оборачивается. Я тем временем его догоняю. Черт, как он быстро ходит, не зря ноги длинные! Я оббегаю вокруг него и останавливаюсь перед ним, закинув голову, потому что он по сравнению со мной настоящий великан. Господи, мы сейчас стоим еще ближе друг к другу, чем первый раз. И я не только чувствую его запах, но и ощущаю его присутствие.

Взгляд парня вновь производит на меня мощный эффект, только на этот раз дело не в его внешности – по крайней мере сейчас она для меня не так важна. Меня смущает выражение в его глазах. Слегка влажная пелена, сдвинутые брови. Минутку, уж не слезы ли это? Мой урок довел его до слез? Неужели? Несомненно, здесь замешано какое-то недоразумение.

Я знаю свою работу назубок, и не мое дело заботиться о переживаниях учеников, но, если не врать себе, я все-таки о них забочусь. Многие потеряли слух совсем недавно и находятся на таком этапе, когда жизнь чертовски тяжела. Одним легче справиться с внезапными переменами, другим труднее. И не мне решать, какой путь правильный, а какой нет.

Мы стоим на месте. Слишком близко друг от друга, если учесть, что я до сих пор не знаю, как его зовут.

Парень пытается протиснуться мимо меня. Я снова преграждаю ему дорогу и показываю список, в который он не занес свои данные. Что-то в моей душе дает сбой. Мне очень знакома печаль, сверкающая в его глазах. Я сама ее чувствую. Она навсегда поселилась во мне.

Указываю на пустую сиротливую строчку, где должно быть его имя. Тогда я хотя бы узнаю, как зовут того, чья аура выбила меня из колеи. Такое со мной однажды уже случалось. С Мейсоном.

Опять в горле застревает комок, мешающий дышать, а из глаз текут слезы. Остается надеяться, что парень не решит, будто я разревелась из-за него. Оттого что он не захотел посещать курсы, я уж точно не стану плакать.

Еще раз указываю на пустую строку. Парень решительно трясет головой и наконец уходит, оставив меня несолоно хлебавши. Воздух с шумом вырывается из моих легких, сердце бешено стучит под тонкой блузкой, в воздухе все еще витает запах сладкого парфюма. Я оборачиваюсь и вижу, как он удаляется широкими шагами. Ясность мысли возвращается ко мне, когда незнакомец сворачивает за угол и торопливо сбегает по лестнице, словно в здании начался пожар. Однако горят только мои глаза, потому что я не в состоянии совладать с эмоциями. Мне повсюду чудится лицо Мейсона, и на меня волной накатывает печаль.

То, что я скомкала список, я замечаю, лишь когда опускаю взгляд. Немедленно разжимаю кулак, с трудом прихожу в себя и вытираю слезы. До сих пор мне удавалось на удивление хорошо функционировать, не думая о Мейсоне и о том, что он был еще жив, когда я давала уроки в последний раз. Теперь все вернулось. Боль. Отупение. Пустота. И я не могу винить в этом незнакомца, ведь он ничего не сделал. Просто посмотрел на меня с таким же напором, как четыре года назад посмотрел Мейсон.

От грустных мыслей отрывает звук детских шагов. Алиса берет меня за руку, смотрит на меня снизу вверх, нахмурив лоб. Наконец задает вопрос, который возвращает меня на землю.

– Тебе очень грустно? – Девочка надувает губки. – Мама сказала, что твой друг умер.

Я на мгновение зажмуриваю глаза, пытаюсь собраться и найти подходящий ответ. Всего два дня назад я считала, что великая печаль наконец-то прошла, что я способна продолжать как прежде, что тоска, давившая на меня после смерти Мейсона, стала легче. Однако в эту минуту ее тяжесть вновь стала настолько велика, что у меня подгибаются колени.

– Да, очень, – честно отвечаю я. – Знаешь, что меня может развеселить?

– Игра со мной в «запоминалки»?

Я улыбаюсь, прогоняя слезы.

– Игра с тобой в «запоминалки».

Взяв Алису за руку, я веду ее обратно в класс, оглянувшись напоследок в том направлении, где скрылся незнакомец.

4. Кэмерон

Эндрю предложил утром, чтобы я посетил эти курсы. И я, как дурак, пообещал. Еще глупее было туда действительно пойти. Непонятно, какой в этом толк. Пришлось несколько минут бороться с собой, прежде чем войти в класс, словно я стоял на пороге преисподней. Вдобавок преподавательница за мной следила. Застыла в коридоре, как косуля в свете автомобильных фар, превратилась в чертову статую. Правда, чертовски красивую. Пожалуй, красивее статуи я еще не видел.

Нелепые мысли. Они толкают меня не туда, куда надо. А мне надо домой. Домой, запереть за собой дверь, выключить световой звонок и забраться в постель с угольными карандашами, чтобы умерить хаос в душе. Но я не могу перестать думать о карих, как у косули, глазах и приятном аромате, до сих пор витающем в ноздрях. Почему она побежала за мной? Только ли из-за дурацкого списка, в который я не стал вносить данные о себе? С какой стати мне их вносить, если я даже не знаю, вернусь ли когда-нибудь в это здание?

Хейзел, похоже, имеет хороший подход к людям, все остальные буквально не сводили глаз с ее прекрасных губ, пока я старался на них не смотреть. Хотя сначала я не хотел туда идти, теперь понимаю, что мне лучше записаться на ее уроки. Ради мамы. Ради моего лучшего друга. Ради собственного душевного покоя, который я уже не чаю обрести под грудой развалин.

Выйдя на свежий воздух, я чувствую себя немного лучше. Мой лучший друг сидит на ступенях старого пожарного депо и, заслышав мои шаги, поворачивает голову. Потом вскакивает, тушит сигарету о перила и швыряет окурок в мусорное ведро. Чистюля! То, что он курит, конечно, хреново, но он по крайней мере не бросает окурки на землю.

Эндрю достает из джинсов телефон, что-то вводит и подает мне знак, чтобы я прочитал.

Эндрю: Ну как?

Кэмерон: Понятия не имею, я не следил.

Это верно только отчасти. Я не обращал внимания на рукописные слайды или дурацкие распечатки с маленькими картинками, которые раздали классу, зато саму Хейзел я тщательно рассмотрел с первых же секунд.

Что со мной происходит? Раньше, когда моя жизнь не была кучей дерьма, я бы, возможно, смог понять. Малышка – загляденье. Знойная. И взгляд такой, что пробирает до спинного мозга.

Но я уже не прежний Кэмерон. Я Кэмерон сегодняшний, который не интересуется студентками, изучающими сурдоперевод. От одного этого слова скулы сводит.

Эндрю идет рядом. Взглянув на экран телефона, он издает вздох, который я не могу услышать, зато могу прекрасно представить. В моей памяти застряло много разных звуков, и этот один из них. А еще смех матери. Я давно не видел, как она смеется.

Эндрю: Еще пойдешь?

Кэмерон: Не знаю. Дай мне немного времени.

Эндрю: Все время на свете, чувак. Хорошо, что хотя бы сегодня пошел. Твоя мама будет вне себя от радости.

Кэмерон: Не надо об этом трезвонить. Я не хочу ее разочаровать, если передумаю.

Эндрю кивает и кладет мне руку на плечо. Пока мы идем к его машине, стоящей в переулке, у меня завязывается узел в желудке – мне опять не хочется никого видеть. Я не хочу сидеть с Эндрю в машине и понуро смотреть в окно. Я хочу двигаться. Должен двигаться. Я пишу другу, чтобы он ехал один, что мне надо пройтись пешком. Он смотрит на меня, сдвинув брови, и спрашивает сообщением, все ли в порядке. Я утвердительно киваю.

Кэмерон: Я сам дойду. Со мной ничего не случится, Дрю. Просто настроен подышать свежим воздухом.

Да, мне нужен свежий воздух и что-нибудь для очистки мозгов от мыслей, которые я не хочу думать. От мыслей о том, что я мог бы снова наладить свою жизнь, если хотя бы попытался. Если бы дал себе шанс. Хочу ли я его давать? Сейчас просто не знаю. Эндрю садится в свой «мустанг», а я, глядя под ноги, ухожу. Свежо. Солнце не выходило из-за облаков весь день, зима на пороге. Город вокруг не издает ни звука, как и встречные прохожие, идущие по своим делам. Сейчас я даже рад, что не приходится слышать жизнь на полной громкости: все эти машины, суетливых пешеходов, спешащих от одной катастрофы к другой. Мне хватает своих собственных катастроф.

Чем больше я удаляюсь от пожарного депо, тем легче дышать. Пока я сидел с чужими людьми в классе, мне не хватало воздуха. Так что эти курсы мне однозначно не подходят.

Тогда почему же я думаю, не пойти ли в пятницу на второе занятие?

5. Хейзел

После первого урока прошла неделя. Неделя и три занятия, на которые безымянный незнакомец приходил без опозданий, садился на свое место и ничего не делал. Мне давно пора попросить его хотя бы вписать свое имя в список, но я не могу себя заставить подойти к нему.

Проще томиться и гадать о причинах такого поведения издалека. Другие ученики за неделю немного продвинулись вперед. А он? Ни на шаг. Язык жестов, похоже, совершенно его не интересовал, и постепенно к моему любопытству начинает примешиваться злость. Сегодня придется с ним поговорить, как-никак бесплатные уроки закончились, дальше ему придется оплачивать занятия.

– Не понимаю, как можно посещать курсы и ничего не делать, – со вздохом говорю я в трубку, теребя бахрому белой подушки в стиле бохо. Я буквально слышу, с каким напряжением работает мысль моей лучшей подруги.

– Может, его кто-то заставил? – наконец отвечает Скай.

– Судя по его пунктуальности, вряд ли. И он даже не занес свое имя в список.

– Ага! Аноним-уклонист! Такие типы хуже всех, – подкалывает меня Скай. Потом серьезно продолжает: – А ты уверена, что он ничего не слышит?

– Ну конечно не уверена! У человека не написано на лбу, что он глухой. Просто чутье подсказывает. Я сразу поняла.

Доходчиво ли я объясняю? Мысли в голове постоянно путаются, и трудно сказать, смогу ли я их когда-нибудь распутать.

– Точно так же, как сразу поняла, что я стану твоей лучшей подругой? – хихикает Скай.

Я киваю, хотя она не может меня видеть. Я познакомилась с ней летом прошлого года, когда ездила верхом на Сэмми, упала и сломала ногу. Ломать ноги хреново, однако из-за перелома меня перевели в номер на первом этаже общаги Ламарского университета и дали новую соседку.

Во вторую комнату номера через неделю заселилась Скай. Пройдя длительную реабилитацию после тяжелой автокатастрофы, моя подруга передвигается в инвалидной коляске, однако не утратила вкуса к жизни. Она решила делиться светом своей души с остальным миром. Она – как маяк, освещающий путь другим.

Я благодарна ей за просмотренную вместе бесконечную череду серий «Друзей», за каждую попкорн-битву и за каждый вечер, когда мы утешали друг друга в трудную минуту. Скай не дала мне упасть, когда последнее письмо Мейсона разорвало мне сердце, и была со мной, когда я узнала о его гибели.

Потом мне пришлось вернуться в свою старую комнату на третьем этаже, а Скай сейчас живет со своим лучшим и теперь уже постоянным другом в шикарной квартире у Ботанического сада. Я, черт возьми, сильно по ней скучаю, как и по комнате на первом этаже, которая была намного больше моей. Меня поселили в настоящую крысиную нору да еще и с соседкой, каждый вечер в один и тот же час ругающейся по телефону со своим парнем. Стены здесь тонкие: если мне суждено и дальше слушать этот драмтеатр, придется купить затычки для ушей. Кстати, я их уже бросила в мою корзину на «Амазоне», но пока не оплатила – слишком уж уродливые.

– Земля вызывает Хейзел! – Скай повышает голос, и я откидываюсь на подушки. Они дают мне некоторое чувство домашнего уюта, хотя все остальное его скорее разрушает. Я уже страшно скучаю по ферме, хотя ездила к дедушке не далее как на прошлой неделе. В будние дни ему помогает соседский сын, однако мы оба понимаем, что вскоре придется нанять постоянного помощника.

– Извини, отвлеклась.

– Мне тут идея пришла… А что, если он на самом деле все слышит и выслеживает тебя? Не хочу нагонять страху, но, когда парень ходит на занятия и при этом не намерен чему-то учиться, это реально жутко. Я бы не удивилась, такое случается довольно часто. А тебя легко вычислит в интернете даже ребенок. Достаточно ввести твою фамилию и город, чтобы наткнуться на веб-сайт.

– По-моему, за этим кроется что-то еще. С другой стороны, мне-то что, правильно? Если он готов платить деньги за уроки, которые ему ничего не дают…

– По идее, тебе действительно плевать, но ты ведь Хейзел Паркер. А Хейзел Паркер всегда слишком много думает и беспокоится, – говорит Скай с теплотой в голосе. Я знаю, что она любит меня за чуткость – как и я ее. – Скажи хотя бы, парень-то годный?

Слюна вдруг попадает не в то горло, и я начинаю кашлять. Бог свидетель, такие разговоры случались у нас и раньше, особенно после разрыва с Мейсоном и до его гибели, однако мое тело никогда так бурно не реагировало. Пульс учащается, я судорожно пытаюсь не воображать незнакомца обнаженным. Поздно. Накрываю лицо подушкой и беззвучно ору в нее.

– Что, уже? – глухо бормочу я.

– Тогда тебе нужен план.

Даже не видя Скай, я уверена, что она преисполнилась жажды деятельности. Она не меньше моего любит строить планы.

– Я должна сосредоточиться на уроках. У меня нет времени на секретные операции, Скай.

Я поворачиваю голову и смотрю на свое усталое лицо в зеркале, висящем на стене рядом с дверью. Комната такая крохотная, что, немного наклонившись, можно открыть дверь, не вставая с кровати. Я смотрю на свое отражение, и взгляд машинально опускается на коробку с письмами Мейсона. Меня тянет достать ее и провести остаток дня, терзая свое сердце. С трудом удается сдержаться. Маленькая победа – все равно победа.

– Тебе всего лишь надо пустить в ход свое секретное оружие.

– Что ты имеешь в виду? Надеюсь, не то, о чем я подумала?

Я со стоном переворачиваюсь на спину. Скай громко, от души смеется. На нее нельзя обижаться – иначе покажу, что опасения верны.

– Я не имею в виду твою грудь, Хейзел. Хотя она у тебя красивая.

– Кто тут что-то сказал о груди? – Слышу я голос Картера на заднем плане и закатываю глаза, представив ухмылку на физиономии парня Скай.

– Грудь Хейзел здесь ни при чем, я говорила о Джейми!

В трубке раздается шорох, секундой позже я слышу в телефоне голос Картера:

– Привет, Хейзел! Я совершенно не в курсе, какое отношение твой брат имеет к твоей груди, да и, честно говоря, не хочу знать. Надеюсь, ты к нам скоро приедешь в гости. Я постепенно теряю свои виртуозные навыки игры на гитаре.

Картер мне нравится, и я невольно улыбаюсь. Скай втюрилась в него по уши, еще когда нас поселили в одном номере общежития. Всякий раз при упоминании его имени или когда он звонил, в ее голубых глазах вспыхивали искорки, а на щеках проступал румянец. Однако в то время Картер находился в Европе, и дело продвигалось туго. Меня радует, что они остались вместе, несмотря на все препятствия. Эта пара служит живым примером, что любовь, если за нее бороться, все преодолеет.

– Я тоже соскучилась, – признаюсь я. – Когда появится свободное от учебы время, обязательно приеду.

– Классно! Можете вернуться к обсуждению своих грудей. Чао!

Картер возвращает телефон Скай, слышится звук поцелуя.

– Вернемся к делу. Твое секретное оружие, конечно же, это Джейми, – говорит довольным тоном Скай.

– Интересно, как Джейми может мне помочь разобраться с этим парнем? – спрашиваю я, наморщив лоб. Обычно я легко следую нити рассуждений подруги, но сейчас что-то заклинило.

– Ты же знаешь, что Джейми способен растопить лед в любом сердце. Возьми его с собой на урок и посади рядом с этим парнем. Глядишь, он и оттает.

– Это… просто гениальная идея! Джейми не раз бывал на моих уроках, он выступал, можно сказать, моим партнером, когда требовалось обкатать новую учебную методику. Кроме того, мы любим проводить время вместе, что редко удавалось в последние месяцы из-за моей загруженности в университете. Как я соскучилась по летним каникулам!

– Здорово я придумала? Если и у Джейми ничего не выйдет, смело списывай этого типа в утиль. Твоего братика все любят.

Моя робкая улыбка расползается до ушей. Скай права. Джейми любят все. Кроме нашей матери. Если она его и любит, то не так, как он заслуживает. Я уверена, что где-то глубоко, под твердой скорлупой надменности притаилась материнская забота, просто она редко выглядывает наружу.

– Спасибо, сладкая моя! Мать скоро должна привести Джейми ко мне, и я его спрошу, согласен ли он пойти со мной.

Брат не реже раза в неделю приезжает ко мне в общежитие или на ферму, когда я бываю у дедушки. Обычно мы смотрим «Короля Льва» с субтитрами – сколько бы раз мы ни смотрели этот мультфильм, он никогда не надоедает – или складываем пазлы.

Мой брат будто шестым чувством понимает, что мы говорим о нем, потому что именно в этот момент раздается стук в дверь.

– Пора заканчивать, Скай. Джейми пришел. Скажи Картеру, пусть потеплее одевается на следующий конкурс гитаристов-виртуозов.

– Скажу. А ты потом расскажешь, как прошла операция. Береги себя!

– Ты тоже.

Я откладываю телефон в сторону, и в этот момент входит Джейми. За ним стоит наша мать в идеально выглаженном костюме и, наморщив нос, осматривает комнату. Она кривится не потому, что здесь чем-то воняет, а потому, что терпеть не может воображаемый бардак, в котором я живу. Для меня же это вовсе не бардак, просто я попыталась придать помещению немного персонального уюта. О таких вещах Лорен Паркер не имеет ни малейшего понятия, так что я и не пытаюсь ничего объяснять.

– Хейзел! – жестами произносит Джейми мое имя и подскакивает ко мне. Я крепко прижимаю брата к груди, верчу его в разные стороны и начинаю щекотать. Смех Джейми – лучшее средство выбраться из водоворота невеселых мыслей. Невольно вспоминаются слова Скай. Джейми способен растопить лед в любом сердце. В мое сердце уже хлынул поток любви.

– Я заеду за ним сегодня вечером. Проследи, чтобы он ждал у порога, не хочу опять целую вечность торчать на улице. – Мать прижимает к себе сумочку и обводит рукой комнату. – И немедленно выброси весь этот хлам. Такое впечатление, что здесь поселился бомж.

– Мне нравится, – отвечаю я, радуясь, что Джейми не в состоянии слышать ее высокомерный тон. Я люблю маму и знаю, что холодной ее сделало общество, но мне с каждым днем все труднее сдерживаться, чтобы не высказать ей свое мнение без прикрас. А главное, я не хочу делать это в присутствии брата.

– Н-да, наверное, от деда с бабушкой по наследству досталось…

Мать кладет пальцы с идеальным маникюром на дверную ручку. Мне стоит больших усилий не вцепиться ей в горло. Джейми, прижавшись к моему бедру, играет на телефоне в Candy Crush; он прекрасно понимает, что мы ссоримся. Всякий раз, когда мать дурно отзывается о бабушке и дедушке, внутри меня вскипает лава. Как она смеет поливать грязью двух чудеснейших людей на свете?

– До свидания, мама.

На мой намек мать реагирует щелчком языка. Она рывком закрывает за собой дверь и уходит с показной решительностью.

Когда я перестаю слышать стук каблуков, дышать становится легче. Я целую Джейми в каштановые локоны, мальчик откладывает телефон и поднимает глаза. При каждой нашей встрече не могу поверить, как быстро бежит время. Казалось бы, только вчера у меня на руках лежал младенец – а сейчас он уже в четвертом классе! Иногда мне хочется, чтобы изобрели машину времени и можно было бы вернуться в прошлое, увидеть еще раз душевную улыбку бабушки, прижать ее к себе.

– Что будем сегодня делать? – спрашиваю я и вижу, как загораются его глаза. Когда Джейми со мной, он отдыхает. Дома ему не разрешают быть ребенком, мать постоянно натягивает вожжи. Зато у меня он может выплеснуть распирающую его энергию.

Раздумывая, Джейми постукивает себя пальцем по подбородку. Выбрав вариант, он встает на колени на постели рядом со мной и жестами показывает: «Битва подушками».

– Ты хочешь вступить в бой?

Я напускаю на себя воинственный вид, Джейми энергично кивает в ответ. Через секунду я хватаю первую подушку и запускаю в его сторону. Битва началась. Джейми соскакивает с кровати, вооружившись двумя подушками, и переходит в контратаку. Из подушки вылетает перо и планирует на пол. Я нападаю на Джейми из засады, утаскиваю его обратно на кровать и наваливаю сверху несколько подушек разных размеров.

Из-под этой горы доносится приглушенное хихиканье, я тоже не могу удержаться от смеха. Мы продолжаем борьбу, пока оба в изнеможении не сползаем на пол, прислонившись спиной к кровати. Мейсона потеряла не только я, но и Джейми. Они безумно любили друг друга, и я помню горький плач моего брата так отчетливо, словно роковой апрельский день был только вчера.

Мои мысли безотчетно перескакивают на незнакомца и его слезы. Я увидела в его серых глазах такую боль, что удивилась – как он еще встает с постели по утрам? То, что с ним произошло, не мое дело, но я не могу перестать о нем думать. И не могу отогнать желание ему помочь.

– О чем ты задумалась? – спрашивает Джейми, положив руку мне на бедро, чтобы привлечь мое внимание.

– Я думаю, что мне понадобится твоя помощь, братишка.

Я запускаю пальцы в его каштановые локоны.

Джейми любит помогать другим не меньше моего. Он сразу же загорается и не спускает глаз с моих губ.

– Что я должен сделать?

6. Кэмерон

Через два часа после первого занятия на курсах мама появилась в слезах на пороге и так крепко прижала меня к себе, что я чуть не получил контузию внутренних органов. Когда слезы наконец сменились улыбкой, я понял, что Эндрю не смог удержать свой чертов язык за зубами, – а ведь просил его ничего не говорить моей матери!

Наверное, он даже прослезился от гордости, разболтав о моем посещении занятий. Как будто я сделал это по своей воле! Кто он мне – отец или друг, будучи на полгода младше меня? Представив Эндрю в роли приемного отца, я морщусь, словно откусил от лимона.

При виде благодарности на лице матери мне становится ясно – я попал. Мать мается со мной уже несколько месяцев. Что теперь – ни черта не делать и из чистого упрямства растоптать ее благодарность?

Вот почему я продолжаю ходить на занятия. В итоге три раза в неделю я вынужден таскаться в бывшее пожарное депо, хотя всякий раз, издалека завидев красное кирпичное здание, я собираюсь немедленно повернуть обратно.

Было бы здорово найти какие-нибудь убедительные отговорки, чтобы не убивать время, сидя в кругу чужих мне людей. Впрочем, по правде говоря, дома я тоже сижу перед чистыми листами бумаги, не в силах изобразить что-то путное. Раз у меня сейчас помимо визитов к врачу нет никаких обязательств, придется терпеть. Я понятия не имею, как долго еще смогу делать вид перед матерью и Эндрю, будто уроки мне что-то дают.

Я немного ознакомился с алфавитом жестов – и все. Трудно сказать, насколько продвинулись остальные, да и мне на них, в принципе, наплевать.

В среду вечером обстановка, однако, изменилась. Всегда пустовавшее место рядом с моим теперь занято. Чудесно, только этого не хватало…

Опустив голову, я прохожу между столов, игнорируя взгляд преподавательницы, всякий раз как нож вонзающийся мне в спину, и опускаюсь на стул. Мельком смотрю на сидящего рядом мальчишку, аккуратно разложившего на столе свое барахло рядом с пакетиком апельсинового сока. Может, мне в следующий раз захватить с собой пиво? Мы бы чокнулись и выпили – глядишь, кошмар стал бы не таким невыносимым.

Мальчишка, как видно, почувствовал, что я посмотрел на него, и тоже бросает на меня взгляд. Непонятно, сколько ему лет, где-то около десяти. У него каштановые вьющиеся волосы, маленькие круглые щечки, и он с улыбкой машет мне рукой. Хотя я не отвечаю, он продолжает улыбаться.

Мало того что я теперь сижу не один, вдобавок ко мне подсадили солнечного оптимиста! Что может быть хуже? Мальчик напоминает мне Эндрю в юном возрасте. Тот тоже вечно лыбился.

Тем временем урок начался, Хейзел включает свою любимую игрушку – проектор. Она часто им пользуется – похоже, между ними заключен некий тайный союз.

Я опять переключаюсь в дежурный режим, игнорируя все, что получается проигнорировать. Не поддаются только мысли. Они постоянно стучат в черепную коробку и вызывают головную боль. Я понимаю, что пора составить план дальнейших действий. Вернуться к учебе? Или найти такую работу, где не надо слушать и разговаривать, чтобы мне никто не давил на мозги? Ясно одно: деньги, которые выплатила армия, когда-нибудь закончатся, а я не хочу жить за счет матери.

Пацанчик по соседству стучит по центру стола, чтобы привлечь мое внимание. Когда я поворачиваюсь к нему, он подсовывает алфавит жестов, обводит кружком несколько букв и прикладывает ладонь к груди. На нем синяя рубашка с марвеловским Железным человеком, за что я мысленно присуждаю ему несколько плюсовых очков. Он подносит указательный палец к своему лицу, дважды проводит им по щеке и формулирует слово «имя». Затем снова указывает на алфавит, чтобы я мог понять, как его зовут.

Джейми.

Мне хочется сказать, чтобы он оставил меня в покое и следил за уроком, но, как видно, за уроками он следит лучше моего. Каждое его движение выглядит отточенным, он явно не новичок.

Мы обмениваемся быстрыми взглядами, я сдержанно улыбаюсь и вновь опускаю глаза на крышку стола, которую успел изучить вдоль и поперек. Малец не отстает – вырывает лист из блокнота, достает из пенала карандаш и начинает писать. Наконец пододвигает листок ко мне.

На листке детским почерком выведено: «Как тебя зовут?» Черт! У меня нет проблем с детьми, раньше я даже любил с ними возиться. Но здесь мне нужен покой, я хочу отбыть урок и уйти. И все-таки я невольно беру карандаш, который мальчишка оставил рядом с бумагой, и пишу ответ: «Кэмерон».

Джейми лукаво улыбается, указывает на алфавит и с сумасшедшей скоростью воспроизводит мое имя жестами. Черт, этот малыш – настоящий профессионал! Моя рука с карандашом на мгновение зависает над листом бумаги. Я пишу: «Почему ты в начальном классе? Ты, похоже, уже не новичок».

Джейми забирает карандаш и, высунув кончик языка, пишет ответ. Мне даже нравится это отступление от рутины. Когда ты чем-то занят, время течет быстрее.

«Я глух от рождения и умею говорить жестами с четырех лет».

Джейми рисует смайлик. Я не могу не признать, что малыш мне нравится.

«Тогда почему ты здесь?»

Джейми достает второй карандаш, чтобы не передавать его друг другу, и, сосредоточившись, отвечает: «Потому что моя сестра обещала мне за это мороженое».

«Твоя сестра?»

Наморщив лоб, смотрю на Джейми. Парнишка энергично кивает и указывает в сторону доски. Мой взгляд перескакивает на Хейзел, которую я до сих пор старался игнорировать, потому что ее присутствие заставляет меня нервничать. Чертовски сильно нервничать. Мы встречаемся взглядами, она улыбается, я машинально цепенею и выключаю свою улыбку. Пусть не думает, что я пришел сюда охотно.

Я и сам не знаю, почему повел себя как ребенок, ведь она мне ничего не сделала, разве что бегала за мной как сумасшедшая и не хотела отпускать, потому что я не внес себя в список. Ну, и еще ее взгляд косули заставляет меня чувствовать, что я стою перед ней с обнаженной душой. Некоторые просто тащатся, наблюдая чужие страдания.

На Хейзел сегодня темно-красное вязаное платье, достающее до середины бедер, на ногах – черные колготки. И в придачу коричневые сапоги до колен. Каштановые волосы не зачесаны в узел и падают на грудь широкими волнами.

Черт! Надо было не обращать на нее внимания и дальше, чтобы вечером не фантазировать.

Я отрываю взгляд от Хейзел, когда Джейми тычет в меня карандашом. Он успел что-то написать. Прочитав ответ, я чувствую, что во рту пересохло так, словно в него набилась пыль.

«Тебе моя сестра так же нравится, как ты ей?»

Неудачная шутка? Я закрываю глаза и думаю, как выпутаться из щекотливой ситуации. Надо продержаться еще двадцать минут. Мало того, что Хейзел подкупила братца, чтобы он посидел рядом со мной, так он еще и застал меня на том, что я пялюсь на его сестру.

«Без комментариев», – нелюбезно отвечаю я.

«Да, наверняка она к тебе неравнодушна. Иначе зачем попросила меня прийти и сесть рядом с тобой?» – спрашивает мальчишка и рисует еще одну смешную рожицу. До настоящего таланта Джейми далеко. Как и мне, впрочем, хотя мой бывший преподаватель убежден в обратном. Он всегда считал, что у меня есть задатки и люди будут с радостью платить за мои рисунки реальные деньги. Пока что они делают богаче только мусорщиков.

«Она меня совсем не знает».

«Ну и что? Я тоже не знаю девочку со светлыми волосами в первом ряду».

Мальчик быстро смотрит в первый ряд. Девочка, которую он имеет в виду, посещает курсы с первого занятия; женщина, сидящая рядом, очевидно, ее мать. Джейми смотрит на девочку мечтательным взглядом. Интересно, у меня такой же вид, когда я глазею на его сестру? Надеюсь, нет. Джейми, однако, не выглядит смешным, все-таки он еще ребенок. Но мне-то уже двадцать пять лет, и я нахожусь на худшем отрезке своей жизни. Кому-кому, а мне не следует ни на кого смотреть так, как Джейми смотрит на Алису.

«Тебе нравится эта девочка?» – пишу я и толкаю Джейми в бок, чтобы оторвать его от фантазий и пригласить ответить.

«Мне нравятся ее косички. И что у нее розовеют щеки, когда она улыбается».

Боже, кого ко мне подсадили? Настоящего романтика. Джейми расчерчивает лист бумаги и ставит крестик, предлагая сыграть в «крестики-нолики». Однако мои мысли витают вокруг его сестры. Я настолько отвлекся, что трижды проигрываю чертову ребенку. Докатился!..

Я все еще силюсь понять, зачем Хейзел привела брата и посадила его рядом со мной и правду ли сказал Джейми, что я ей нравлюсь. Ничего не могу поделать: что-то глупое внутри меня желает, чтобы он оказался прав. Женский интерес к моей персоне почти до отвращения естественен. Эндрю несколько месяцев пытается вывести меня в люди, познакомить с подружками, с которыми сам познакомился, пока я был на войне, – я всякий раз его отшивал. Не только потому, что я не хочу покидать свое логово, но и потому, что в моем нынешнем состоянии я никудышный собеседник. Я могу считать пару слов с губ говорящего, но для нормальной беседы этого мало. Кроме того, разговор ведут два человека, а я уже несколько месяцев не произношу ни слова, потому что это доставляет слишком много боли.

Если бы Эндрю узнал, что десятилетний пацан пытается сосватать меня своей сестре, он бы покрутил пальцем у виска. А если бы узнал, что в глубине души она мне еще и нравится, то, скорее всего, попросил бы дать ему пощечину, чтобы убедиться, не спит ли он.

До конца урока мы с Джейми успеваем сыграть пять партий в «крестики-нолики». Ладно, по крайней мере, три я выиграл. Джейми протягивает мне кулак как старому другу. Я неплохо провел с ним время, поэтому касаюсь своим кулаком его кулачка. Мальчик поспешно собирает вещи и бегом срывается с места.

Хейзел целует каштановые локоны брата, незаметно бросив взгляд в мою сторону.

Я жду, когда все выйдут из класса, и достаю телефон. Три новых сообщения, все от Эндрю. Он интересуется, будем ли мы вечером смотреть «Во все тяжкие». Глядя на экран, я начинаю набирать ответ и встаю с места.

Через мгновение я на кого-то налетаю. Мы с Хейзел чуть не столкнулись лбами, потому что я, как последний идиот, уткнулся в свой телефон. Нас отделяют друг от друга всего несколько сантиметров. Черт, вблизи она выглядит еще лучше, чем с последнего ряда. Глаза карие, причем такого оттенка я раньше не видел – теплой карамели. Тепло разливается и у меня в груди, оттого что я ощущаю шеей ее легкое дыхание. Так, как она сейчас на меня смотрит, на меня уже целую вечность не смотрела ни одна женщина. Как если бы заглянула за каменную стену, которой я тщательно отгородился от других людей.

Ее взгляд опускается на мои губы; такое впечатление, что я способен не только видеть, но и слышать ее сбивчивое дыхание. Я сую телефон в задний карман джинсов. Тем временем Хейзел отводит взгляд, заправляет прядь волос за ухо, снова поднимает глаза и одними губами беззвучно произносит «извини».

Черт!

Эти губы слишком близки и слишком красивы. У меня в уме роятся картины, уместные разве что для вступающего в половую зрелость подростка, одолеваемого гормонами. Фантазии о том, для чего могут пригодиться эти губы, лишают меня хладнокровия.

Кашлянув, я даю понять, чтобы она уступила мне дорогу, однако она не уходит. Хейзел в очередной раз указывает на список, куда я так и не внес свои данные. Так как бесплатные уроки закончились, надо решать, что делать дальше. И лучше прямо сейчас, пока она не шлепнула меня линейкой, с помощью которой подчеркивает предложения на слайдах.

Можно просто уйти, смыться и выкинуть из головы странную волнующую встречу с Хейзел вместе со словами Джейми. Но я поступаю ровно наоборот.

Я решительно подхожу к столу, хватаю шариковую ручку, пододвигаю к себе список и нахожу все еще пустующую строку. И вношу в нее свои данные, в том числе номер телефона. Я понятия не имею, что меня заставило передумать и не пожалею ли я сразу же, как только выйду из класса.

7. Хейзел

Занятия в пятницу проходят после полудня, и солнце стоит еще высоко, когда я покидаю депо в этот день. На последних четырех занятиях меня сопровождал Джейми; план, кажется, начинает давать первые плоды. Я наконец-то узнала, как его зовут. Его имя – Кэмерон – так же прекрасно, как он сам. Кэмерон по крайней мере старается делать вид, что понимает, о чем я говорю около доски. Всякий раз, когда мы встречаемся взглядом, у меня теплеет на сердце и бурчит в животе, словно я не ела несколько дней. Но это хорошее бурчание. Такое, какое я постаралась бы сразу прекратить, если бы пребывала в трезвом уме.

Сегодня у Джейми волейбольная тренировка в школе, и он не смог со мной прийти – Кэмерон тем не менее прочитал задание. Похоже, узел развязался. Кто бы мог подумать, что немного времени, проведенного с Джейми, пробьет скорлупу! А вот Скай подумала. Я и вообразить не могла, что все произойдет так быстро.

На выходе из депо звонит мой телефон. По звуку я сразу определяю: мама, – поэтому в разговоре сдерживаю свою эйфорию. Разговоры по телефону с матерью не входят в число моих любимых занятий.

– Привет, мам. Как дела? Можно я тебе перезвоню, когда вернусь в общежитие? Моя машина все еще на ремонте, мне нужно поймать автобус.

– Хейзел, тебе надо забрать Джейми из школы.

Никаких «Здравствуй, дорогая», никаких «Как твои дела?» Ни капли интереса к моей личной жизни. Впрочем, разве я ожидала чего-то другого? Я со вздохом опускаюсь на верхнюю ступеньку лестницы и свободной рукой тру виски, чтобы не разболелась голова.

– Ты не слышала, что я сказала? Мой пикап в мастерской, стартер со вчерашнего дня плохо работает. Я не могу забрать Джейми из школы, сегодня это должна была сделать ты.

В принципе, это ее постоянная обязанность, но я об этом умалчиваю, хватит с меня стресса на этой неделе, а то до выходных не доживу. Я собираюсь провести выходные с дедушкой на ферме, я соскучилась по животным и по деду, атмосфера в общаге меня просто душит.

– У меня встреча с новым клиентом. Твой брат получил травмы на тренировке, его нужно забрать.

– Травмы? – Я вскакиваю и судорожно размышляю, как быстрее добраться на другой конец города. Я не знаю график движения автобусов наизусть, понятия не имею, какой автобус отправляется туда и в какое время.

– Наверняка ничего страшного. Тем не менее повторяю, я не могу за ним заехать. Мой клиент уже ждет под дверями квартиры.

– Как я сейчас доберусь до его школы, мам?

Боже, мне хочется свернуть ей шею, она вечно ставит встречи с клиентами выше семейных нужд. Наверное, и отец сбежал, потому что ему приходилось в одиночку иметь дело с глухим сыном, в то время как мать редко показывалась дома. Я в то время сама была еще ребенком и не могла помочь.

– Вызови такси. Напиши мне, когда заберешь Джейми и отвезешь его домой.

Связь обрывается. Я сжимаю телефон в кулаке так, что белеют костяшки пальцев, – если бы он не был мне нужен, я бы выбросила его сейчас в мусорное ведро под лестницей, чтобы в голову не приходили мысли об отправке матери писем с угрозами.

Достаю из сумочки кошелек и с отчаянием осознаю: у меня нет с собой наличных, чтобы заплатить за такси! Приехали!

Но тут вселенная, как видно, смилостивилась и послала мне знак: на другой стороне улицы я вижу Кэмерона, садящегося в свою машину. Он вышел из депо буквально передо мной. Я понятия не имею, согласится ли он помочь, однако выбора нет. Кроме того, если я правильно истолковала все приметы, Джейми ему понравился.

Я перебегаю через площадь перед депо, останавливаюсь на улице и смотрю, нет ли машин, затем спешу на другую сторону. Кэмерон уже завел двигатель. Я не знаю, как обратить его внимание, не напугав до смерти. Поэтому подскакиваю к капоту и машу как сумасшедшая, потерявшая рассудок после звонка матери. А может быть, я действительно куда-то его временно засунула?

Я вижу Кэмерона через ветровое стекло: он наморщил лоб, уголки рта подрагивают. Ему не приходит в голову мысль выйти самому, поэтому я жестами прошу опустить стекло. Двигатель урчит как котенок, я обхожу машину и останавливаюсь перед окном водителя.

Если бы он как следует занимался с самого начала, я бы сейчас могла объяснить жестами, чего хочу. Так нет ведь, он наверняка отстал от группы. Поэтому я достаю телефон, открываю группу учащихся в WhatsApp и нахожу его номер. Наконец мне удается вступить с ним в чат.

Хейзел: У меня неотложный случай. Ты не мог бы меня подвезти?

Черт побери, я задыхаюсь, словно пробежала марафон, и это при том, что мои кондиции благодаря утренним пробежкам не так уж плохи.

Кэмерон смотрит на экран телефона с озабоченным видом. Я прибегаю к секретному оружию.

Хейзел: У Джейми проблема. Он получил травмы в школе, мне нужно его забрать, а моя машина в ремонте.

Отрываю на мгновение взгляд от экрана. Кэмерон читает мое сообщение. Я вслепую добавляю: «Очень прошу».

Кэмерон: Садись.

Я с облегчением вытираю пот со лба, обхожу черный «Вольво» и сажусь на пассажирское сиденье. Иной человек, возможно, почувствует себя неуверенно с глухим водителем за рулем, но я знаю, что по статистике глухие реже попадают в аварии, чем обычные люди.

Как только я закрываю дверцу и впервые оказываюсь с Кэмероном одна в тесном пространстве, нервозность вновь вытесняет злость на бесчувственность матери.

Кэмерон опирается одной рукой на руль, а другой набирает сообщение, которое через секунду приходит на мой телефон.

Кэмерон: Ты адрес сама назовешь или мне надо догадаться?

Кивнув, ищу местоположение на гугл-картах, отправляю его Кэмерону и делаю облегченный вздох. Господи, я его расцеловать готова, он просто спас меня в трудную минуту! Пока я добралась бы в школу на автобусе, прошло бы не меньше двух часов.

Я тяну за ремень безопасности, перекидываю его и вставляю язычок в замок.

Кэмерон переключает телефон в режим навигатора, вводит координаты и выезжает с парковки. Я только сейчас замечаю, что впервые вижу его без кожаной куртки. Черт побери! Такие бицепсы следует запретить законом, слишком уж хороши. Кожа имеет естественный техасский загар, четко выступают жилы на руках. Я торопливо отгоняю неприличные мысли и все же иногда на него тайком посматриваю. Трудно сказать, насколько мои взгляды незаметны, в любом случае нас разделяет не более сорока сантиметров. Если Кэмерон так же внимателен, как мой брат, он давно уже понял, почему я на него пялюсь.

Аромат его парфюма витает в машине ванильным облачком, с каждым метром пути во рту у меня становится все суше, а ладони влажнеют все больше. «Хейзел, – мысленно одергиваю я себя, – Кэмерон – обычный человек, а не мессия. Почему ты ведешь себя как девчонка-подросток? Только потому, что у парня красивые руки?» Красивые руки, красивые глаза, красивый подбородок, красивые губы, красивая улыбка. Последнюю мне порой удавалось видеть на занятиях, когда рядом с ним сидел Джейми. Они прекрасно поладили. Из-за того что Кэмерон так нравится моему брату, мне трудно избавиться от совершенно неуместных фантазий, ведь Кэмерон, в конце концов, мой ученик.

С усилием отрываюсь от созерцания его профиля и смотрю в окно. На улицах в конце рабочего дня творится настоящее столпотворение, поездка тянется ужасно долго. Хоть бы у Джейми было все хорошо. Мать сказала, что у него травмы; если бы он серьезно пострадал, тренер вызвала бы «скорую», не так ли? Сначала мы хотели отправить Джейми в школу для глухих, но после вступительных занятий у них не нашлось свободного места. Поэтому брат посещает частную школу, где учатся как глухие, так и слышащие дети. Ежемесячная оплата такой школы влетает матери в копеечку. Но раз уж она скупа на любовь, пусть хотя бы не жмется в финансовом плане.

Пальцы сами собой теребят край свитера. Я вдруг слышу музыку и поворачиваю голову к Кэмерону. Он включил радио. Для меня включил. Кэмерон бросает взгляд исподтишка, словно желает убедиться, что музыка мне нравится. Я благодарно киваю, радуясь, что он помог мне отвлечься от мыслей и забот о Джейми. По радио Натали Имбрулья исполняет Torn. Будь я одна в своем пикапе, я подпевала бы во все горло. В компании с Кэмероном я не собираюсь устраивать шоу, и не важно, слышит он меня или нет.

Я еще раз приглядываюсь к нему. Темно-каштановые, почти черные волосы, свисающие на лоб, подчеркивают контраст с серыми глазами. Губы сомкнуты в ничего не выражающую черту. Я замечаю, с каким вниманием он управляет машиной. Он гораздо чаще смотрит в зеркала бокового и заднего вида, чем я, когда сама сижу за рулем пикапа.

Замечаю шрам на трицепсе, почти полностью прикрытый тканью рубашки. Интересно, что с ним произошло? Когда он потерял слух? При каких обстоятельствах? Откуда взялся этот длинный шрам?

Я мысленно заставляю себя замолчать, отворачиваю взгляд и с облегчением замечаю, что Кэмерон въезжает на территорию школы. Я издалека вижу брата, стоящего рядом с тренершей по волейболу. Когда Кэмерон подъезжает к ним вплотную, я понимаю, какие именно травмы получил Джейми. У него треснула нижняя губа, на щеке разрастается синяк. Машина останавливается, я сбрасываю ремень безопасности и выскакиваю наружу.

– Боже, Джейми, что случилось?

Опускаюсь перед ним на корточки и приподнимаю подбородок брата, чтобы лучше рассмотреть повреждение нижней губы. Тренерша коротко объясняет, что другой ученик швырнул ему в лицо гандбольный мяч. Намеренно или нет, она не знает; обидчика в любом случае вызвали к директору.

– Я теперь похож на разбойника? – жестами с гордостью спрашивает Джейми, при этом кривясь от боли.

– Тебе не помешало бы приложить лед и посмотреть «Короля Льва», – отвечаю я, поглаживая его по волосам. А тренерше говорю: – Как вы думаете, его следует отвезти в больницу?

– Вряд ли. Школьный врач осмотрел вашего брата и сказал, что через пару дней все заживет. До тех пор Джейми следует воздержаться от тренировок.

– Хорошо, спасибо.

А Джейми тем временем пропал! Я в растерянности озираюсь по сторонам и вижу: он стоит возле машины Кэмерона. Тот тоже вышел и внимательно рассматривает разбитую губу и синяк. Мой брат в радостном возбуждении рассказывает, что с ним приключилось.

Кэмерон пожимает плечами в знак того, что не понял ни слова. Тянет указать ему: это все потому, что он плохо занимается. Впрочем, я слишком благодарна за помощь.

Прощаюсь с тренершей Джейми, достаю телефон и объясняю Кэмерону, что произошло. Прочитав мое сообщение, он мрачнеет. Видимо, как и я, считает, что это не случайное происшествие. Другие школьники не первый раз делают пакости – подстерегают Джейми, ставят ему подножки, воруют его вещи.

Джейми поворачивается ко мне лицом. Несмотря на боль, его глаза сияют как солнце.

– Можно ли Кэмерон приедет к нам на ферму?

– Я не могу об этом просить, Джейми. Путь неблизкий, а мама хочет, чтобы я отвезла тебя домой.

Вообще-то мне хочется наплевать на ее указания. Если бы она беспокоилась о сыне, могла бы приехать за ним сама.

– Ну пожалуйста, Хейзел! Пусть Кэмерон познакомится с животными. И с дедушкой. – Джейми нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Кэмерон между тем стоит, прислонившись к машине и засунув ладони в карманы брюк. У меня опять бурчит в животе, словно я съела что-то не то, хотя я знаю, что происходит – мне приятно на него смотреть.

– Хорошо, я спрошу. Садись в машину.

Джейми вприпрыжку подбегает к машине, открывает заднюю дверцу и быстро садится на сиденье. Я тем временем составляю сообщение для Кэмерона.

Хейзел: Я знаю, что прошу слишком много, но не мог бы ты подвезти нас до фермы нашего дедушки? Джейми хочет показать тебе животных. Мне не хочется везти его домой к матери. Правда, езды отсюда сорок минут… За бензин я, разумеется, заплачу.

Пока Кэмерон читает, я еще раз погружаюсь в созерцание. До сих пор не понимаю, отчего у меня в его присутствии подгибаются колени. И это несмотря на то, что в сознание постоянно протискивается лицо Мейсона, вызывая угрызения совести. Но ведь я не делаю ничего запретного, просто пытаюсь познакомиться с новым человеком. Если он вообще не против со мной знакомиться…

Поток мыслей прерывает вибрация телефона. На моих губах расцветает улыбка.

Кэмерон: Я не могу отказать твоему брату;) Денег не надо, считай это моей компенсацией.

Хейзел: Компенсацией за что?

Кэмерон: За то, что я такой несносный ученик.

Он убирает телефон и обходит вокруг машины, чтобы занять место за рулем. Я поспешно набираю сообщение матери о том, что мы решили нанести визит дедушке. Джейми за окном машины посылает мне воздушный поцелуй. Как мне теперь себя вести? Наслаждаться этой новообретенной легкостью, пока ее у меня грубо не отобрали?

8. Кэмерон

Сам не знаю, почему я не отказался, когда Хейзел попросила меня подвезти их на ферму дедушки. Последние сорок минут были не просто непривычны, а напряженны. Непривычны – потому что рядом со мной в машине давно не сидел никто, кроме Эндрю. Напряженны – потому что никто не трогал меня за живое так, как эта девушка. Выскочила перед капотом как сумасшедшая, дико замахала руками, я едва не рассмеялся во все горло.

В зеркальце вижу любопытные взгляды Джейми и его разбитую губу. Я сжимаю руль, представив себе, как часто малыш попадал в такие ситуации только потому, что он не такой, как все. А ему как будто все нипочем, по-прежнему улыбается. И почему причиненные ему травмы так меня задевают? Я же его почти не знаю, вдобавок он не мой младший брат.

Мысль об этом врубается в грудь как мачете. Я с детства мечтал о брате. Мне жутко хотелось расти с ним, учить его чему-нибудь.

К счастью, взгляд на навигатор прерывает мои мысли, устремившиеся в ненужном направлении. Тем более когда я везу других людей и отвечаю за их безопасность.

Слева появляется цель нашей поездки. Уже наступил вечер, небо окрасилось в оранжевый цвет.

Я сворачиваю на подъездную дорожку и останавливаюсь перед открытыми воротами. Перевожу взгляд на Хейзел; она повернулась к заднему сиденью и жестами беседует с братом. В этот момент ко мне впервые приходит желание научиться понимать этот язык и разговаривать на нем, потому что мне интересно, о чем они болтают.

Хейзел поворачивается и достает телефон.

Хейзел: Мой брат хочет показать тебе наших животных. Разумеется, если тебе надо домой, то не обязательно соглашаться.

Мой взгляд вновь встречается в зеркале заднего вида со взглядом Джейми. Мольба на лице мальчишки быстро ставит мне шах и мат. Я киваю ему, он радостно хлопает в ладоши, отстегивает ремень безопасности и выскакивает из машины, словно не в силах больше усидеть в ней ни секунды. Теперь, когда мы с Хейзел остались наедине, мне тоже хочется поскорее выйти. Когда она рядом, в голову лезут мысли, для которых у меня нет ни времени, ни стойкости. Надо вылезти из машины, чтобы избежать ее близости, однако заметив, что она опять набирает текст, я прилипаю к сиденью. Мой телефон вибрирует.

Хейзел: Спасибо, что сделал одолжение Джейми. Ему надо сегодня отвлечься. Он делает вид, что происшествие на тренировке ему нипочем, но я знаю, что он обижен. Если не хочешь брать с меня деньги на бензин, хотя бы останься на ужин. Я приготовлю лазанью из овощей.

Черт, как у Паркеров получается все повернуть таким боком, что я не могу им отказать? Ведь у меня был план на вечер. Я собирался вернуться домой, посмотреть пару серий «Во все тяжкие», отключить мозги, а теперь мой же план кажется мне скучным.

Хейзел: Если тебе нужен еще один аргумент за, то я делаю лучшую лазанью в Техасе. Рецепт достался мне от бабушки. Она была поварихой от Бога. :)

Была. Значит, ее бабушки больше нет в живых. И, судя по тоскливой пелене в глазах Хейзел, потеря оставила невероятно глубокую рану. Я стискиваю губы, потому что у меня вот-вот вырвется «да». Простое слово из двух букв. Но я не могу его произнести, поэтому ограничиваюсь кивком. Уголки рта Хейзел расползаются до ушей. Черт, в моей машине никто и никогда не улыбался такой красивой улыбкой. Когда она открывает дверцу и вылезает наружу, я испытываю невероятное облегчение. Джейми уже стоит рядом с лошадьми и бросает в мою сторону нетерпеливые взгляды. Ему хочется представить своих питомцев.

Я ни разу в жизни не подходил к лошадям ближе чем на десять метров и отношусь к ним с уважительной осторожностью. Хейзел, шагая по гравийной дорожке к деревенскому дому, оглядывается на меня через плечо. Я невольно рассматриваю те части ее тела, на которые неприлично пялиться. Однако ее зад, обтянутый светлыми джинсами, выглядит очень уж аппетитно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Женское имя Хейзел (Hazel) является омонимом слова «лесной орех». (Здесь и далее прим. пер.)

Вернуться