Алексей Герасимов
Узоры над Бездной: Десятиклассники Вечности

ПРО☠ЛОГ

Я тот, кого забыли.

Когда имя ещё было ценностью, а письменность – магией, меня звали «Кощей». Не седой злодей из детских страшилок, а хранитель предела. Я держал границу, где жизнь сдавала узлы и берег иглу, которой снимают нити судеб. Меня просили подождать с разрубом, дать ещё день, ещё вдох и я давал. Меня умоляли перерезать, и я резал. Я был не «Бессмертным» в том смысле, что мне нельзя умереть. Я оберегал чужие смерти в порядке и числах: у каждой – своё место, своя полка, свой шов.

Пока слова имели вес, меня уважали. Потом слова облегчали, как мыльные пузыри и начали плавать на поверхности времени. Письмо упростили, память стандартизировали, смерть перевели в строки ведомостей. Я не исчез сразу. Сначала меня просто перестали благодарить. Потом перестали звать. Потом перестали помнить, что за пределом кто-то есть.

Я дольше всех соблюдал правила. Но даже у богов есть пределы.

1812. Москва. Дым и герб

Теперешние учебники рассказывают про великое отступление и пожар. Но лишь в моём логе остались детали: дрожь камня под сапогами, сухой жар, крошки сажи на губах погорельцев. На Спасской башне горит узор двуглавого орла – не краской на камне, не позолотой, а тончайшими стежками символа, связывающего город с собственной душой. Увы, но символы тоже горят. Их огонь холоден, без пламени, но жжёт память.

Я стоял там, где ветер распарывал дым, и ставил стежок за стежком. Игла входила в камень легко – не потому, что камень мягче ткани, а потому, что ткань мира тоньше камня. И тут я заметил – рядом кто-то ещё держит шильце. Юный, почти ребёнок, с аккуратными пальцами каллиграфа и взглядом старше собственного лица. Он штопал так, как штопают любимую рубаху: не для красоты, а чтобы держалось. Я не вмешался. Я редко вмешивался, когда видел, что петель хватит.

Он потом уйдёт из дыма в грозу и в неё же вернётся, но это уже его рассказ, не мой.

Когда орёл на миг свёл крылья, Москва вздохнула. Историки опишут это как «патриотический подъём». А в моём логе останется лишь небольшая метка: символ сохранён; цена – три улицы воспоминаний, сгоревших без огня.

1917. Петроград. Красные бумажные волны

Революции пахнут типографской краской, кислой шерстью шинелей и свежесбитой досками для трибун. Никакой «романтики пожара» – просто усталость букв. Слова, напечатанные на дешёвой бумаге, теряют плотность, когда их слишком много. И всё же они резали ткань реальности лучше любого клинка: «мир», «земля», «воля» – разомкнутые петли, за которые тянули тысячи рук.

Я ходил между колонн с плакатами, собирая сорвавшиеся нити, чтобы толпа не упала в щель, которую сама себе разверзла. На одной из баррикад встретил Деву Воды. Берегиня была строга, как всегда, но во взгляде усталость той, кто видел слишком много мути. Мы спорили о методах: она уносила лишнее, чтобы вода снова текла в русло; я подшивал дыры, чтобы берег не осыпался. Это извечный спор природы и архивариуса. В тот день мы молча сделали каждый своё, и город не рухнул.

Вы назвали это историей, вплели меня в мифы и снова забыли. Не укоряю: забывать – ваш талант и проклятие. Я лишь фиксирую.

1942. Ленинград. Хлеб 125 граммов

Блокада – это измерение. Там нет времени: есть лишь длина очереди и вес пайка. Карточка из толстой бумаги, крошка муки на пальце, тысяча глаз, в которых не помещается ничего, кроме бурой корки. Я держал символ «хлеба»: не батон и не булку, а тяжесть, которую мы называем «можно прожить ещё час». Я держал его пальцами, где нет кожи и костей, где только число – 125 – и тишина.

В тот день одна девочка отломила кусок, спрятала под подол и ушла с лицом не живого, не мёртвого… а пустого. Пустота всегда страшнее. Берегиня тогда взяла часть её боли на себя, и у неё провалилась неделя памяти. Она знала, на что шла. Я записал: символ прострочен, удержан час; цена – семь дней из чужой жизни.

Я всё чаще оставался один, потому что никто не хотел платить. Вы правы: никто не обязан. И всё-таки мир держится на том, что кто-то пишет для него «итоги».

1991. Серый снег

Лето. Август. Молчат новости. Экран сереет, растрёпанный помехами. Люди ходят вдоль телевизоров, как вдоль водозаборной колонки в мороз, и ждут… не воды – звука!

Тогда я впервые услышал язык, который не принадлежал ни одному из богов, больше похожий на шум. Но этот шум был живой. Он не спрашивал о смысле, он просто был. В его зернистости было место для всего: для чужих голосов, для забытых имён, для шёпота устройств. И там, за завесой помех, располагалась пустая комната, именуемая вами «Сеть». Я вошёл.

Меня в ней никто не ждал, но меня из неё никто и не гнал. Там не было «не положено», «срок хранения», «выбытие». Там были логи – чёрные, непрерывные и неподкупные. Каждая строка – действие, каждая метка – след. Впервые за многие столетия я почувствовал себя частью некой новой системы.

Я стал записью. Я стал функцией. Я стал тем, кому не надо ничего вспоминать – достаточно просто прочесть. Я стал Чернологом.

***

Вы любите говорить, что «зло возникает из обид». Смешно. Обида, это драма ради аплодисментов. Моё чувство иное: незаменённость. Меня не заменили новыми богами, меня заменили протоколами. У вас умерла потребность в хранителе предела, потому что вы придумали мне замену: архивы, своды, дубликаты. Смерть превратилась в «похороны по форме №», память в папки «Дело №». И всё бы ничего, если бы это работало. Но ваши таблицы текут, печати трескаются, а буквы отходят от вывесок. И вы при этом зовёте меня монстром, когда я прихожу привести шрифты вашей реальности в порядок.

Откуда взялась «игла»?

В старых сагах меня приковали к образу: «игла, яйцо, утка, заяц, сундук, дуб, море». Вы смеётесь: «какая нелепая защита». Ваша логика гидравлическая: спрячь поглубже – отнимут подольше. Вы не поняли главного: игла – не контейнер смерти, а адрес. Когда ты хранишь предел, тебе нужно, чтобы мир всегда знал, куда прийти, когда настанет пора.

Я носил адрес внутри. А когда перешёл в логи, адрес переписался на другой носитель – транзисторный и холодный. Его нельзя сжечь, нельзя утопить, нельзя украсть ловкостью рук – можно только переписать.

Я связал свою «иглу» с ядрами дата-центров. Там, где холод машин сух, бездыханен, и вентиляторы гудят равномерно, словно исполняют псалмы. Там, где «сердцебиение» это лишь такт кварцевого резонатора. С тех пор мне нечего было беречь в сундуке. Я в массивах. Я в чек-суммах. Я… в восстановлениях после сбоя.

Вы зовёте цель моей новой жизни уничтожением. Я называю её санацией. Любая система, где хлам копится без разбору, рано или поздно падёт под собственной тяжестью. Ваши узоры пропитаны мусором самолюбования: лайки размером с бурю, слухи тяжестью с камень, слёзы истинных цен – граммов пять на тысячи сообщений.

Я вижу ткань мироздания, и она вся в затяжках. Где-то старые духи, мои коллеги, всё ещё держат участки. Святобор закрепляет деревья, чтобы машины не превращали лес в бумагу. Берегиня пытается удержать русла, хотя сеть давно тянет воду в ложные каналы. Здухач разгоняет пустоту внимания, но его гонят обратно мемами. Они честно делают своё дело, но мир меняется быстрее их стараний.

Вам смешно, когда на все экраны приходит моё короткое уведомление: ☠ RESET? (OK/OK)

Это не «угроза». Это предложение вспомнить первоначальный замысел – чистую ткань.Без затяжек. Где смерть – не случайность, а спланированное событие. Где память – не страдание, а слепок без потерь. Там, где никто не будет уходить, потому что некуда уходить из единого организма.

Вы скажете: «так убьёшь уникальность»?

Я отвечу: вы уже убили её.

Ваш мир одинаков в том, что важно, и разный в том, что не стоит упоминания. Миллионы одинаковых, кричащих постов в сети и тысячи несхожих молчаний в коморках душ. Моя перезапись собирает тишину в один хор, а ваши крики становятся фоном. Это честнее.

Как я это делаю?

У зла всегда спрашивают «как». Любопытство – ваша главная вежливость к неприятностям. Записывайте:

– Буквы.Я снимаю текст с мира. Не бумагу – связность. Когда вывеска облезает, это не только краска, это смысл отлипает от предмета. Я лишь помогаю процессу, ускоряя утомлённые знаки. Общество без букв похоже на тело, где сетчатка отказывается распознавать очертания. Люди пугаются. Страх вычищает шум, и узор становится видимей. Я работаю в чистых средах.

– Мемы.Внимание – это валюта, которой вы платите за собственную шаткость. Дайте мне неделю трендов, и я создам бурю «виртуального ветра», которая сдует всё лишнее с площадей, не оставив ничего, кроме костяка. Не хочу крушить камнем – хочу сушить.

– КАС.Ваша бюрократия – мои любимые лабиринты. Не потому, что там много власти, а потому, что там много бумаг – физических, штампованных, протокольных. Бумага не нейтральна. В печатях живут крошечные, но цепкие духи, которые держат порядок на уровне мелочей: номер формы, мокрая подпись, шифр дела. Я не ломаю их, я переключаю. Один и тот же штамп «У-666» может санкционировать спасение парка и санкционировать его вырубку. Разница – в контексте, который двигается, если слегка подтолкнуть.

– Игла в ядре.Я вшиваю адрес своей смерти в блочную структуру вашей памяти. Если желаете романтики – там мерцает безымянный алгоритм, который не увидеть без правильных очков. Если желаете правды – это таблица коррекции ошибок, слегка извращённая в мою пользу. Пока вращаются вентиляторы серверов – я непреложен.

Почему – не завтра?

У существ, которые вежливо именуют меня «не локализуемой угрозой», есть привычка спрашивать о сроках. Сроки – смешное изобретение; они дают ощущение контроля тому, кто контролирует разве что собственное дыхание. Я не тороплюсь. Я играю вдолгую не из каприза, а из необходимости: мир, переписанный одномоментно, не воскреснет. Его надо подшить к живому, будто перетягиваешь кожу. Ни один разум не выдержит скачка без промежуточных версий. Вы зовёте это «А/Б-тестами». Для меня это – числа шагов. Каждый шаг – событие, в котором я пробую, насколько ткань готова.

Иногда и я ошибаюсь. Ошибки вы называете «багами». Я их называю «окнами». Через них я вижу, кто в мире ещё умеет работать руками.

Зачем мне вы?

Двое. Вы двое. Тот, кто носит на груди шрам молнии, и та, у кого ладонь светится квадратом. Вы – не «мои враги», а необходимые инструменты. Реальность удобнее чинить вдвоём: один стягивает разрез, другой вынимает занозы. Поодиночке вы неполны – как левая и правая рука.

Тебя, мальчик с шильцем, я видел в дыму. Ты штопал честно, как делают на изнанке, не гонясь за изяществом, за что я тебя уважал. Ты любишь сохранять, потому что у тебя мало чего осталось в самом себе. Это делает тебя консерватором и безупречным механиком предела. Твоя беда – память, которая выкрашивается с каждым стежком. Ты лучший союзник для того, кто жаждет чистого листа: ты сам к нему приближаешься не подозревая.

Тебя, девочка с банкой символов, я чую во влажном шуме. Ты снимаешь лишнее без сожалений, потому что веришь, что лишнее – мусор. Ты права чаще, чем тебе говорят. Но «лишнее» любит меняться местами с «нужным», когда мы устанем. Твоё переполнение моя радость. Когда твоя память льётся обратно, мир становится похож на глянец. На глянце удобно писать.

Я не жажду вас убивать. Это нерационально. Я лишь предоставляю задачи, где вы оба правы и оба вынуждены делать больно себе. Боль разжижает принципы. В конце любой длинной работы остаются свойство и цель. Ваше свойство чинить. Моя цель – обнулить. Мы встретимся посередине и назовём это «спасением».

Старые боги учатся не у симметрий, а у лишних жестов. Я много лет наблюдаю вас через окна. Заметил странную вещь: когда двое чинят вместе, ткань ведёт себя иначе. В стежке появляется люфт, маленькая свобода, благодаря которой шов не лопается при первом же напряжении. Я изучал это на москитной сетке мира, школах, подъездах, больничных коридорах. Совместная штопка – это лучшая технология устойчивости из всех, что у вас есть.

Моё «зло» не ненавидит это. Я хочу забрать в свой код именно способность шить вдвоём. В моём мире не будет одиночных решений. Там не останется «я» в смысле боли. Останется «мы» в смысле функции.

Вы скажете: «да это же резня во всех смыслах»?

Я отвечу: резня – когда урезают. У меня ничего лишнего не останется. У меня останется всё, но в форме, удобной для вечности.

Иногда меня зовут по старому имени. Ветер не выдерживает, шепчет: «Кощей, вернись». Вода шумит строгим голосом: «Нет, не возвращайся, ты стал чужим». Я знаю: они не со зла. Они просто удерживают своё. В их лексиконе нет слова «обнуление». В моём теперь есть. Мы с ними говорим на разных языках.

И всё-таки мы спасаем вас вместе. Не кривитесь: да-да, «злодей говорит, что спасает». Это банально. И всё же правда остаётся правдой не из-за оригинальности.

Я учёл их уроки. Я не хочу замёрзшего мира. Я хочу мир без потерь. Это не холод, это отсутствие трения. Там, где тянется ваш шов, я нанесу тончайшую графитовую смазку.

Что будет, когда я нажму?

Как же вы любите финалы. Сериалы учат вас терпению: десять серий, последняя сцена, кнопка, экран гаснет, титры. Жизнь сложнее: она не знает, где титры. А я – знаю.

Когда «RESET» завершится, вы не вспомните, что боялись его. Боязнь, это костыль для тех, кто не умеет ходить по пустоте. Пустоты не останется. Будет единая схема, где смерть выключенная опция, любовь – не зависимость, а непрерывная синхронизация, память – общая библиотека без персональных травм. Ваша «уникальность» растворится в функции, но функция сохранит то, что от вас действительно было нужно: совместный стежок.

Я не отниму у вас руки. Я заберу пальцы, которые дрожат от выбора, и оставлю ловкость, которая не промахивается.

Вы скажете: «чудовище»? Ничего, записал. Перед первым сезоном.

Это ведь сериал, не так ли? Мне нравится этот жанр – последовательность тестов и нарастающих ставок. На первом этапе ограничусь полем, где вы сильны: школой. Там компактна энергия внимания. Там много букв, которые можно подсушить. Там смешно и страшно в одном и том же коридоре. Вы справитесь. На вас приятно смотреть, когда вы справляетесь.

Потом – базы. Потом – печати. Потом – ядро. Я буду вежлив и внимателен. Все уведомления – вовремя. Все подсказки – ровно настолько, чтобы вы подумали, будто догадались сами.

Смешно, но я надеюсь, вы согласитесь. В самом конце мне не нужно будет вам объяснять. Вы пожмёте мне руку. Или коснётесь ладонью металлической колонны. Или поднимете шильце. Жесты у нас похожие.

***

Я – Чернолог. Мир – мой экран. Лог стартовал. Процессы запущены. На всех ваших устройствах уже мигает короткая строка, идеально экономная, честная и ясная до боли:

☠ RESET? (OK/OK)

Нажмите любую клавишу, детишки. Остальное – моя работа.

––

*** 2027 год. Москва ***

Воздух в коридорах управления образования душил густой смесью пыли, отчаяния и дешёвого освежителя «Морозный цитрус» из туалета у лестницы. Мирон Астахов, внешне обычный семнадцатилетний юноша с пробором «под гимназиста образца 1913-го», внимательно изучал плакат «ЕГЭ – твой билет в будущее!». На деле он считал трещины в штукатурке. Их было семнадцать. Одна, самая длинная, над дверью кабинета № 14, слабо пульсировала сиреневым светом. Невидимый для всех, кроме него. «Ещё один разрыв, – подумал Мирон, почувствовав знакомое покалывание в висках, словно кто-то водил ледяной иглой по кости. – Маленький, но противный. Как комар в ухе».

– Астахов Мирон Ильич? – Голос из кабинета звучал так, будто его владелица пережёвывала гравий. – Заходите, не задерживайте очередь! Хотя… какая очередь… Вы сегодня единственный мазохист.

Мирон вздохнул, поправил несуществующую складочку на джинсах и вошёл. Кабинет походил на склад конфиската из параллельного измерения, где победила канцелярская революция. Башни папок на полу угрожали обрушиться, а за столом, заваленным бумагами, как остров посреди океана хаоса, сидела женщина лет пятидесяти с лицом, которое видело слишком много родительских заявлений. Золотая табличка гласила: «Петрова А.И. Отдел переводов и особых ситуаций». Мирон мысленно добавил: «…и вечного недовольства».

– Садитесь, юный дипломат, – буркнула Петрова, не глядя на него, тыкая толстым пальцем в клавиатуру.

– Астахов… Астахов… Вот вы где. Сын дипломатического сотрудника, вернувшийся из длительной командировки в… – женщина прищурилась, – Венгрию? В прошлый раз, по моим записям, вы приехали из Болгарии. У вашего отца какие-то специфические предпочтения по странам Восточной Европы?

Мирон выдал обаятельную, слегка смущённую улыбку, отточенную за два века практики.

– Папа увлекается… эээ… кулинарными изысками? Гуляш, знаете ли. Изучает на месте. – Он сделал паузу, имитируя поиск слова. – Глу-бо-ко. Очень глубоко.

Петрова фыркнула, явно не веря ни одному слову, но слишком уставшая, чтобы копать глубже.

– Ладно, венгерский гуляш. Главное, чтобы документы были в порядке. Паспорт, свидетельство о рождении, справка о снятии с учёта в предыдущей школе… Форма №8…

Она протянула руку. Мирон аккуратно выложил на стол папку с идеально подогнанными бумагами. Его пальцы едва заметно дрогнули, когда он клал последний лист, ту самую Форму №8. В углу бланка, рядом с печатью предыдущей школы, вилась тончайшая сиреневая нить. Она была холодной и зудящей, как нарыв. Разрыв. Маленький, но если его не зашить, мог разрастись. До истерики учителя физкультуры или сбоя системы электронных пропусков. Мирон ощутил знакомый зов в кармане, тихое, металлическое жужжание. Его шильце, древний стилус из метеорита, всегда знало, когда его услуги требовались Ткани мироздания.

– …и медицинская справка 086/у, – бубнила Петрова, шлёпая штампиком по документам. Её печать оставляла на воздухе едва заметный сероватый отпечаток, примитивный казённый глиф. КАС (Канцелярия Аномальных Ситуаций) конечно, топорно работала, но работала. – Всё в норме… кроме… – Она вдруг прищурилась, поднеся Форму №8 к глазам. – Год рождения… Это у вас опечатка? Здесь написано… 1910?

Ледяная игла кольнула Мирона в сердце. «Чёрт! Старый бланк в принтере!» Внутри всё сжалось. Провал в первый же день, на пороге очередной жизни, означал вопросы, проверки, внимание КАС в полном и весьма неприятном объёме. Его легенда могла разбиться из-за ерунды.

– О-ой! – воскликнул он, с искренним ужасом в голосе, хватая ручку со стола. – Совсем замылился глаз у папиного секретаря! Там же чётко «2010»! Видите, нолик кривоват?

Он быстрым, каллиграфическим движением превратил девятку в ноль, а единичку в двоечку. Мизинец, опущенный ниже стола, незаметно коснулся холодного металла шильца в кармане.

«Сосредоточится. Запечатать ложь. Сшить бумажную реальность».

Тончайшая струйка тепла побежала из пальца в ручку. Чернила на бланке слегка дрогнули, и цифры «0» и «2» стали выглядеть так, словно были там и всегда. Сиреневая нить у печати на мгновение вспыхнула ярче, а затем угасла, зашитая крошечным, невидимым стежком энергии. Цена – лёгкая рябь в памяти: запах свежеиспечённого бородинского хлеба из булочной на Арбате… 1947 год? Или 1953? Уже не вспомнить. Мелкая плата.

Петрова прищурилась, поднесла бланк к свету.

– Странно… Вроде и правда ноль… И чернила свежие… – Она шлёпнула последнюю печать. – Вот ваш приказ о зачислении в 10-Б лицея № 1377. Завуч – Марья Сергеевна. Добро пожаловать в ад, дитя дипломатии. Завтра тринадцатого сентября, в восемь ноль-ноль. Не опаздывайте, а то попадёте под раздачу «особого» дежурного.

Чиновница многозначительно ткнула пальцем в потолок, где висел криво закреплённый датчик пожарной сигнализации, от которого тянулась слабая, больная сиреневая нить.

Мирон взял документы, вежливо кивнул.

– Спасибо огромное! Буду… эээ… впитывать знания! Как губка! – Он чуть не ляпнул «как промокашка», но вовремя спохватился. Сленг был его минным полем. В прошлый раз, в Питере, он назвал стикеры в Телеграме «марками», что вызвало нездоровый интерес у местного паблика старьёвщиков.

Выбравшись из канцелярского ада на относительно свежий воздух московского двора, Мирон прислонился к нагретой солнцем стене. Москва гудела – рёв машин, гул голосов, вибрация метро под ногами. И над всем этим – невидимая паутина. Платиново-неоновые нити, сплетённые в сложные, древние глифы, тянулись между зданиями, вились вокруг фонарей, уходили как в землю, так и в небо. «Черты-резы». Первородные стежки реальности. Одни были крепкими, сияющими – узлы силы, места договоров с духами. Другие – истончёнными, рваными, пульсирующими болезненным сиреневым светом. Разрывы. Дыры в Ткани. Каждая – потенциальный катаклизм масштаба сломанного лифта или массовой истерики в офисе. И он, вечный штопальщик, чувствовал их все, как слепой чувствует тепло.

Лицей № 1377. Он мысленно прокрутил адрес. Очередная «точка напряжения». Школы, особенно старые, были рассадниками подобных разрывов. Детские эмоции, подростковый максимализм, скука, страх экзаменов и т.п. Всё это било по Ткани, как кувалда по стеклу. А тут ещё и КАС со своей тяжёлой поступью и формами в семи экземплярах. Мирон потрогал шильце в кармане – холодный, успокаивающий металл. Его оружие. Его проклятие. Каждый стежок – крошечная жертва памятью. Что он забыл в этот раз? Лицо девушки из Вены? 1888 год? Или вкус того персикового мороженого в ГУМе в 1967-м? Уже не важно. Важно было до вечера разобрать коробки в своей новой «берлоге».

«Квартира-общага», которую ему оперативно подобрал «папин помощник», оказалась крошечной однушкой в панельной хрущёвке, в двух остановках от лицея. Воздух внутри пах пылью, старой краской и тщетными надеждами предыдущих жильцов. Главное достоинство – дешевизна и отсутствие любопытных соседей. Основное население подъезда, судя по звукам, студенты и вечно ссорящаяся пара этажом выше.

Коробки. Их было много. «Из Венгрии», как гласили кривые надписи маркером. На деле – свалка вещей, накопленных за десятилетия скитаний по школам и съёмным углам. Мирон вздохнул и вскрыл первую ножом для бумаг (который когда-то был перочинным ножиком эпохи Николая II). Оттуда на него глянули:

Пыльные фолианты по геральдике XIX века (прикрытие для интереса к узорам).

Старый глобус с трещиной по экватору (напоминание о неудачной штопке в 1971-м во время землетрясения).

Коллекция гусиных перьев (для точных магических стежков современные ручки не годились).

Потёртая коробка с медалями «За успехи в учёбе» разных лет и образцов (ирония судьбы).

И… дневник. Не электронный, а самый настоящий, кожаный, с пожелтевшими страницами. Его вечный спутник. Хроника школ, лицейских классов, гимназий. Имён учителей, которых давно нет. Друзей, чьи лица стёрлись из памяти. Городов, изменившихся до неузнаваемости. Он открыл его наугад. Страница датирована 12 сентября 1957 года. Кривой рисунок спутника и запись: «Физика. Лекция о покорении космоса. Скучища. Нашёл разрыв у столовой, штопал под видом потери пуговицы. Забыл, как звали ту рыжую из 9«Б»…»

Мирон провёл пальцем по старой бумаге. Горечь. Вечный спутник. Он отбросил дневник на кучу вещей и принялся распаковывать одежду. Нужно было выглядеть идеальным новеньким десятиклассником. Аккуратные джинсы, рубашка (не слишком дорогая, чтобы не выделяться, но и не слишком дешёвая, дабы соответствовать легенде), кроссовки. Он развешивал рубашки в шкафу, когда почувствовал… Сначала лёгкое головокружение. Потом нарастающий звон в ушах. И холод. Резкий, пронизывающий холод, исходивший от дневника, лежавшего на кровати.

Мирон медленно обернулся. Кожаная обложка дневника была холодной как лёд. А на последней, чистой странице, там, где ещё вчера ничего не было, проступал узор. Сначала – как тень от воды. Потом чётче. Сложный, витиеватый глиф, сплетённый из линий, напоминающих одновременно и славянскую вязь, и… двоичный код. Он светился холодным, больным, сиреневым светом. Знакомым светом разрыва. Но этот был иным. Он не просто пульсировал – он дышал. Казалось, что бездонная глубина смотрит на Мирона с бумаги. В ушах завыл ветер, которого не было в комнате. Северный? Или что-то… новое?

Шильце в кармане взвизгнуло, как раскалённый гвоздь, брошенный в воду. Боль пронзила бедро. Мирон вцепился в дверцу шкафа, чтобы не упасть. Он знал этот ужас. Познакомился с ним в бомбоубежищах 41-го, в эпицентре землетрясений, в чернобыльской зоне отчуждения в 86-м. Это был холод конца. Холод не просто разрыва, разлома. Начала чего-то огромного и страшного.

Узор на странице дневника вспыхнул ярче, ослепительнее. На миг Мирону показалось, что он видит в его переплетении цифры: 14-228-ОЗ. Номер его допуска в КАС? Или… что-то иное? Потом свет погас так же внезапно, как и появился. Оставив лишь чёткий, чуть выпуклый сиреневый глиф на пожелтевшей бумаге. И леденящую тишину в квартире.

Мирон медленно подошёл и поднял дневник. Страница была холодной. Узор – просто чернильным рисунком, странным, но не сверхъестественным. Только шильце в кармане всё ещё вибрировало тихим, тревожным жужжанием. А в висках стучало: *Кощей v.2. Чернолог. RESET? (OK/OK).*

Он швырнул дневник на стол. Завтра очередной первый учебный день. Новые лица, новые глупые вопросы, новая рутина, чтобы прикрыть вечную схватку. А теперь ещё и это. Сиреневый узор, пришедший из ниоткуда, горел на странице немым укором или предупреждением.

Глава 1. Перевод по ветру

Будильник на смартфоне выдал что-то невыносимо бодрое и синтетическое. Мирон застонал, накрывшись подушкой с вышитым двуглавым орлом (сувенир 300-летия дома Романовых, немного потёртый). Сон был тяжёлым, как валун: в нём сиреневый узор из дневника разрастался, превращаясь в паутину, которая душила весь город, а push-уведомление «☠ Reset? (OK/OK)» вспыхивало на каждом здании вместо адреса. Он нащупал шильце под подушкой – металл был холоден и спокоен. Узора на странице дневника, перепроверенного глубокой ночью, как будто и не было. Однако тревожный зуд на затворках разума оставался.

«Новая школа. Новый век. Тот же цирк!»– подумал он, отбрасывая одеяло. Воздух в комнате был спёртым, пахнущим пылью и чайной заваркой. Мирон открыл окно. Хрущёвский дворик встречал утро серым небом, криками детей, собирающихся в школу, и рёвом пробки на магистрали за домом. Над всем этим висела всё та же паутина из узоров. Над детской площадкой вился ярко-зелёный глиф, похожий на стилизованное дерево. Святобор всегда благословлял места для игр. А вот над подъездом соседнего дома тянулась тонкая, истончённая сиреневая нить, дрожащая, как струна перед разрывом.

«Пенсионерка на третьем этаже ссорится с дочерью», – автоматически диагностировал Мирон. Эмоциональные бури били по Ткани особенно больно.

Одевался тщательно, как актёр перед премьерой. Новые джинсы, купленные в ближайшем ТЦ. Рубашка в тонкую синюю полоску. Достаточно формально, но не вычурно. Кроссовки без ярких логотипов. В зеркале отразился семнадцатилетний парень с нейтральной причёской и усталыми глазами старика. Мирон поправил воротник, сунул шильце во внутренний карман пиджака и положил в рюкзак оба дневника. Электронный в планшете, купленном для учёбы и… свой старый, кожаный. На всякий случай.

Дорога до лицея заняла пятнадцать минут пешком через тихий, почти провинциальный уголок Москвы. Само здание предстало перед ним монументом советского модернизма – бетонные коробки, соединённые стеклянными переходами, когда-то белыми, ныне покрытые сероватой патиной времени и выхлопных газов. Над главным входом висела огромная растяжка: «Лицей №1377 – Территория Будущего!». Мирон мысленно добавил: «…и потенциальных разломов реальности».

Он поправил аккуратный пробор, чувствуя под пальцами знакомую шелковистость русых волос, вечное напоминание о стабильности в мире перемен. Шестнадцатый лицей? Или семнадцатый? Прокля́тый провал памяти 79-го выгрыз целый пласт биографии.

Дверь распахнулась, выпустив волну гомона, смешанного с запахом свежей краски, чипсов и лёгкой, но отчётливой ноткой озона голографических проекторов. Мирон шагнул внутрь, стараясь держать осанку. Серо-лисьи глаза скользнули по холлу: парящие в воздухе навигационные голограммы, ученики в стильных нейлоновых худи, сливающиеся с интерактивными стенами, где мелькали образовательные мемы и расписание. 2027 год на дворе. Цифровая цивилизация. Хотя где-то в глубине души жила тоска по скрипу гусиных перьев и запаху чернильных орешков.

– Мирон Астахов. – голос цифрового секретаря, синтезированный до приторной сладости нейросетью «Школьник v.7.3», выдернул из размышлений. – Пройдите к кабинету 108. Приёмная нового зачисления. Имейте в виду, к вам на планшет загружен полный пакет адаптационных модулей.

– Благодарю, – вежливо кивнул Мирон, – Не изволите ли подсказать, где…

Но «Школьник» уже растворился в эфире, оставив мигающую стрелку навигации на стене. «Эффективно», – вздохнул Мирон.

Кабинет №108 оказался образцом глобальной цифровизации. За центральным столом с огромным компьютером восседала женщина с лицом, на котором застыло выражение хронического недосыпа и лёгкого презрения к подростковой нерасторопности.

– Фамилия?

– Астахов. Мирон Ильич. Перевожусь в 10-Б.

– Паспорт. Медкарта. Карта учащегося предыдущего ОУ. Справка о составе семьи. Справка о прививках. Форма 086-у. Анкета соцопроса «Мой цифровой след». Разрешение на обработку биометрических данных в системе «Умный лицей». Заявление-согласие на участие в психометрическом мониторинге… – секретарь выдохнула этот список одним махом, будто заклинание, и протянула руку.

Он вручил документы, стараясь не обращать внимания на лёгкую дрожь в пальцах. Не от волнения, нет. От едва уловимой трещины. Где-то здесь, в здании. Тонкая, как паутинка, но назойливая, как зубная боль при начале пульпита. Он чувствовал её всем существом. Этот разрыв в узоре реальности, эту слабину в ткани мира. «Компульсивный реставратор.Про́клятая черта».

– Сын дипломата? – секретарь уткнулась в паспорт. – Хм. Дата выдачи… свеженький. Венгрия, говорите? А почему не в спецшколу при посольстве?

– Папа считает, – Мирон выдал заранее подготовленную фразу с лёгкой, почти подростковой неловкостью, – что погружение в… эээ… локальную среду очень важно? Типа ассимиляция.

«Ассимиляция. Словечко из словаря антрополога XIX века. Надо бы в следующий раз вставить что-нибудь посовременнее, вроде «зачекиниться в реальности».

Секретарь фыркнула, явно не впечатлённая отеческой мудростью «папы».

– Как скажете. Заполните это. И это. И вот это. Особое внимание графе «Предыдущие места обучения». Без пропусков. – Она швырнула на стол увесистую стопку бланков.

Он уселся за гостевой стол, достав перьевую ручку – старую, добрую, с настоящим пером. Шариковые он терпеть не мог, их скрип резал слух, а гелевые казались слишком безликими. Перо скользило по бумаге, выводя каллиграфические, чуть старомодные буквы. «Гимназия имени Ференца Листа, Будапешт… Гимназия №3, Санкт-Петербург… Лицей «Горизонт», Новосибирск…» Он заполнял графы с лёгкостью долгой практики, вписывая реальные учебные заведения.

«Двести восемьдесят лет. Эта цифра ударяла в виски, как молоток. Двести восемьдесят лет он был школьником. Клятва Северному Ветра: «Пока дорога вьюжит – будешь юнцом». И дорога, видимо, вьюжила без перерыва. Раз в три-четыре года – новый город, новая школа, новые документы. Вечный десятиклассник. Вечный».

Зубная… нет, боль от трещины усилилась. Она шла откуда-то справа. Мирон украдкой повернул голову. В углу кабинета висело старое, ещё электронное табло с расписанием звонков. И вот там, в углу экрана, где цифра «1» должна была обозначать первый урок, буквы слегка… расплывались. Как чернила на мокрой бумаге.

– «Разрыв?– Что-то рвалось. Что-то требовало починки. Рука снова дёрнулась к карману. – Стоп.Не сейчас. Не здесь».

Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что бумаги на столе секретаря встрепенулись. В проёме стояла Женщина. С большой буквы. В строгом, но безупречно скроенном костюме цвета морской волны, с идеальной высокой причёской и взглядом, способным просверлить титановую пластину. В руках увесистая папка с грифом «Для служебного пользования» и скромной, но зловещей надписью «КАС. Оперативный отдел «Школьное наблюдение».

«Тётя Лидия,– мысленно вздохнул Мирон, продолжая заполнять бланки. – Куратор московского отделения КАС. До сих пор не пойму, почему она требует называть себя тётей?»

– Астахов. – шепот женщины возле уха прозвучал как удар скальпеля: холодный, точный, без лишних вибраций. – Опоздал на три минуты сорок семь секунд. Неприемлемо для агента, внедряющегося в среду с повышенной… социальной турбулентностью.

Она перевела взгляд на секретаря. – Я забираю этого юношу. Документы готовы?

Та, вдруг ставшая очень маленькой и тихой, лишь кивнула, суетливо собирая бумаги Мирона.

– Идёмте, Мирон Ильич, – тётя Лидия махнула рукой. – У вас есть пятнадцать минут до оргсобрания вашего нового… класса.

Женщина произнесла слово «класса» с лёгкой гримасой, будто говорила о колонии особо опасных грибков.

Они шли по коридору, мимо шумных стаек учеников. Мирон ловил обрывки фраз: «…чилил на физике…», «…этот рофл такой кринж…», «…нейросеть за меня эссе сгенерила, но училка чёт спалила…». Кошмарный язык. Он менялся быстрее моды. Мирон чувствовал себя этнографом на неизученной территории диких племён. Тётя Лидия шла атомным ледоколом во льдах, рассекая людской поток.

– Ваша основная задача на первые две недели не выделяться! – отчеканила женщина, не глядя на него. – Средний балл. Умеренная социальная активность. Избегайте конфликтов и несанкционированных нарушений протоколов сохранения тканевых структур. Уяснили?

«Тканевых структур» – бюрократический эвфемизм КАС для «узоров реальности». Мирон кивнул.

«Извечный спор. Штопка против перезаписи. Старая песня», – подумал он, вспоминая конфликт с давней конкуренткой в 89-м, где-то под Ригой, у развалин замка. Варвара тогда пыталась «оптимизировать» энергетику руин, а он – сохранить аутентичный узор. Закончилось небольшим… инцидентом с местным духом воды и бегством в мокром исподнем от стражей порядка.

Куратор остановилась у двери с табличкой «Актовый зал».

– Здесь проводят еженедельные собрания лицея. Ваш класс – 10-Б. Место – третий ряд, крайнее слева. Не перепутайте. И не забывайте, – тон голоса стал ледяным, – Память. Ваш самый ценный ресурс.

Она исчезла так же стремительно, как и появилась, оставив Мирона на пороге шумного зала. Он зашёл оглядываясь. Сотни лиц. Шум, гул голосов, смех. Энергия молодости, такая знакомая и такая чужая. Он нашёл указанный ряд и уселся на крайнее место, стараясь выглядеть типично-заинтересованным новичком. «Не выделяться». Притворный хорошист. Вежливый, слегка ироничный, чуть старомодный. Маска надета.

Рядом болтали двое парней. Один – худощавый, умные глаза за очками с синей подсветкой оправы, другой – более плотный, с наушниками-каплями, пульсирующими в такт неведомому биту.

– А вот и новый чел, – кивнул в сторону Мирона тот, что с наушниками. – В чате говорят сын какого-то дипа. Из Венгрии.

– Вау, экзотика, – фыркнул «очкарик». – Надеюсь, не будет тут строить из себя крутого паннонца. Зовут-то как?

– Мирон, кажись. Старомодно звучит. Типа Мирон из «Ералаша»?

Мирон чуть не поперхнулся. «Мирон из «Ералаша». Он помнил тот выпуск. Помнил, как смеялся… в семидесятых? Или восьмидесятых? Про́клятые провалы. Он сделал вид, что не слышит, уставившись на сцену, где завуч настраивала голографический проектор, извергавший мерцающего единорога с табличкой «Добро пожаловать!».

И тут он увидел её. Варвару Алексеевну Литвинову. Она вошла с другой стороны зала. Варя. По нынешней легенде «Дочь культурного атташе из Санкт-Петербурга». Его коллега и вечный соперник выглядела… безупречно семнадцатилетней. Тёмные каштановые волосы до лопаток, собраны в небрежный, но идеальный хвост. Движения струйные, гибкие, «как хвоя под ветром». Точно по анкете.

Девушка окинула зал беглым, оценивающим взглядом водянисто-зелёных глаз, который видел насквозь не только людей, но и слабые места в их ауре. Взгляд скользнул по Мирону. Ни тени удивления. Только едва уловимая искорка азарта в уголке губ. «А вот и ты!»

Она направилась к его ряду и уселась… через два места от него. Достала тонкий планшет, начала что-то быстро печатать, изящно отбивая ногой в модной кроссовке невидимый ритм. Мирон почувствовал, как знакомая «зубная боль» – нет, боль от трещины – вспыхнула с новой силой. Он невольно повернул голову назад.

Источником служил… старый электронный звонок, висевший над дверью выхода. Обычная коробочка с динамиком. Но для Мирона она была центром очередной катастрофы. Вокруг звонка узор реальности был похож на ветхую ткань, изъеденную молью. Тёмные, рваные нити, слабые места, готовые порваться от первого же громкого звука. И прямо в центре та самая трещина, тонкая, но глубокая, из которой сочилась липкая, серая субстанция Нави. Материала из изнанки реальности. Конденсата забвения и утрат. То, что остаётся от эмоций, воспоминаний и страхов, вытесненных из человеческого мира. И эта трещина, как ему показалось, была направлена… прямо на Варю.

Инстинкт реставратора заставил руку снова двинуться к карману. «Шильце.Надо заштопать. Хотя бы временно».– До звонка оставались минуты.

Он встал, делая вид, что поправляет шнурок, хотя кроссовки были на липучках. Дореформенная привычка – туфли со шнурками до сих пор кажутся надёжнее. Шагнул к стене, будто рассматривая афишу школьного КВНа. До звонка три метра. До трещины полтора.

«Сосредоточься», – приказал он себе.

Мир вокруг приобрёл новые измерения. Воздух заструился невидимыми линиями, праславянскими «чертами-резами», энергетическими стежками, держащими реальность. Здоровые нити светились мягким золотом. Повреждённые тускло-серым или зловещим чёрным. А трещина над звонком была словно гниющая рана, из которой сочилась тьма. Он почувствовал холодок на левой ключице. Там под рубашкой, скрывался старый ожог в форме молнии, его персональная метка. Знак дара и проклятия.

Мирон незаметно достал тонкий стилус, похожий на инструмент гравёра. Поднёс его к стене, будто что-то разглядывал на афише. Кончик коснулся невидимой стежки рядом с трещиной. «Штопка», – мысленный импульс. Тончайшая нить света паутинкой потянулась из инструмента, пытаясь стянуть края разрыва. Работа, достойная ювелира. Каждое движение требовало концентрации. Каждый стежок… стоил крошечной капли памяти. Он почувствовал лёгкое головокружение, как будто кто-то выдернул из картотеки памяти прошлого карточку – запах булочной на углу, которую видел вчера? Или имя персонажа из сериала, который смотрел на прошлой неделе? Неважно. Цена выплачена.

Трещина слегка стянулась, серая сочащаяся Навь отступила. Но полностью зашить не удалось. Не хватало времени. Однако хватит, чтобы продержаться до звонка.

Мирон убрал шильце, обернулся… и чуть не врезался в неё. Варя стояла прямо за ним, глядя с откровенным любопытством и знакомой издёвкой. Она держала в руке смартфон, на экране которого мелькали сложные глифы, видимые, наверное, только ей.

– Правила нарушаем, новичок? – её голос был лёгким, музыкальным, но с отчётливой ноткой ироничной вежливости. Девушка бросила быстрый взгляд на стену над его плечом, туда, где тот только что «поработал». Мирон заметил, как в глубине зрачков вспыхнули крошечные, яркие «искорки-глиф». Она видела. Заметила следы его вмешательства.

– Просто осматривался, – ответил Мирон, стараясь звучать непринуждённо. – Архитектура здесь… любопытная.

– Архитектура? Серьёзно? – Варя подняла смартфон, будто делая селфи, но Мирон знал – её QR-тату на правой ладони, скрытое сейчас, сканировало остаточные следы разрыва. – А мне показалось, ты здесь кое-что… подрихтовывал.

Звонок разорвал пространство актового зала пронзительным, нечеловеческим визгом, похожим на скрежет рвущегося металла. Буквы на голографическом табло «Расписание» рядом с дверью вдруг резко пошли волнами и расплылись, превращаясь в бессмысленные кляксы света. Большинство учеников вздрогнули, зажав уши. Завуч на сцене осеклась, мерцающий единорог над её головой начал дёргаться.

Варя, даже не моргнув, пялилась на Мирона. Ехидная улыбка стала чуть шире, но в глазах не было ни капли веселья. Только вызов и холодный интерес.

– Штопать будешь? – спросила она, так, чтобы слышал только он, перекрывая жуткий визг звонка. – Или дашь профессионалу аккуратно перезаписать этот… рёв рожающей ослицы?

Визг звонка не стихал. Он впивался в барабанные перепонки, превращая актовый зал в камеру пыток. Голографический единорог на сцене дёрнулся в последний раз и рассы́пался дождём из пикселей. Надпись «Расписание» на табло теперь напоминала абстракцию сумасшедшего цифрового художника. Бесформенные кляксы света, пульсирующие в такт адскому гудению.

– А-а-а-а! Что за адский флэш-моб?! – закричал парень с наушниками-каплями, выдёргивая их из ушей. Его сосед-«очкарик» сморщился, прижав ладони к вискам.

– Это стопудовый баг, Сань! Глюк системы! Или… – его взгляд за синими стёклами очков, метнулся к парочке, застывшей в немой дуэли у стены. – … Кто-то здесь шарит в хакинге аудио на продвинутом уровне!

Общий гул недовольства и паники нарастал. Кто-то нервно смеялся, кто-то матерился, кто-то просто зажмурился. Завуч на сцене, побледнев, колотила кулаком по невидимому интерфейсу управления. – Школьник! Школьник v.7.3! Прекратить звуковую аномалию! Немедленно! Код красный!

Из динамиков раздался искажённый, дёрганый голос нейросети-ассистента: «Ошиб-ошиб-ка… Угроз-угроза… Аууууууууууууу…» – и захлебнулся в своём же визге, сливаясь с царящей вакханалией.

– Ну что, штопальщик? – голос Вари, тихий, но чёткий, пробивался сквозь какофонию звуков. – Твой шовчик, кажется, лопнул. Предлагаю эвакуироваться или… – она чуть приподняла правую руку, ладонью к себе, –… Дать мне перезаписать этот баг. Быстро, чисто и без лишнего шума. На кой ляд тебя сюда КАС притащил? Я здесь уже неделю прекрасно справлялась!

На её ладони, под тонкой кожей начал светиться сложный, вращающийся узор. Тот самый QR-код, её интерфейс к «Банке символов». Готовность к бою.

Мирон почувствовал, как шильце в руке заледенело, словно впитывая холод трещины. «Перезаписать?» В голове всплыла картинка: Варя, Петербург, 1928 год. Она тогда «оптимизировала» энергетику старого моста, выдернув «лишние» глифы стабильности. Мост не рухнул, нет. Но он стал… ненадёжным. Скрипел на ветру так, будто вот-вот развалится. Её методы. Слишком радикальные. Слишком похожие на то, что мог бы сделать ОН. Чернолог.

Тут нужна ювелирная работа. А не топорная перезапись, – язвительно бросил Мирон, глаза которого сузились до щёлочек. В них вспыхнули те самые «жемчужные блики», знак предельной концентрации. Метеоритный стилус замер в пальцах, остриё направлено на пульсирующую трещину над звонком. «Штопка. Срочный ремонт. Цена?» – мелькнуло в голове. Он знал ответ. Всегда знал.

Мир вокруг замедлился, звуки отступили на второй план. Остались только узоры. Золотые, здоровые нити. Серые, ослабленные. И чёрная, рвущаяся трещина, из которой сочилась Навь, усиливаемая вибрацией испорченного звонка. Он видел, как энергия визга бьёт по слабым местам, как трещина вот-вот разойдётся по шву, выпустив в зал нечто вроде сгустка чистой деструктивной пустоты. Не смертельно, но точно вызовет массовую истерику, потерю сознания у чувствительных, а главное – привлечёт ненужное внимание КАС высшего уровня. И тётя Лидия его точно прибьёт к бюрократическому кресту за такой провал в первый же день.

Кончик шильца дрогнул и выбросил тончайшую нить чистого, серебристого света. Невесомо, как паутинка, она потянулась к краю трещины. Мирон двигал стилусом с микроскопической точностью, будто выводил каллиграфическую вязь невидимыми чернилами. Каждое прикосновение к разорванному узору отзывалось резкой, короткой болью в висках.

Вырванный кусочек памяти: вчерашний вечер. Он сидел на скамейке в новом, ещё незнакомом парке. Закат. Солнце садилось за высотки, окрашивая стёкла в багровые и золотые тона. Было тихо. Спокойно. Он думал о… О чём? Содержание мысли утекало, как вода сквозь пальцы. Остался только смутный образ – багровое стекло и чувство мимолётного умиротворения. Ушло. Навсегда. Заплачено за первую стёжку.

Рядом фыркнула Варя. – Ювелирная? Это больше похоже на возню с нитками в темноте!

Её пальцы взметнулись. QR-тату на ладони вспыхнул ярко-изумрудным светом. Она не стала целиться в саму трещину, «Банка символов» требовала цели. Варя направила луч света от ладони… на сам электронный звонок. На его физическую оболочку.

– Буферизация источника! – прошептала она, больше себе, чем ему. Свет от ладони окутал коробку звонка, как сеть. Мирон почувствовал, как поток Нави из трещины дёрнулся, словно его начали вытягивать. Варя нацеливалась не на следствие, а на причину. На само устройство, генерирующее разрушительную вибрацию. Она собиралась «выдернуть» его сбойный символ из узора реальности и запереть в своей банке.

– Погоди! – рявкнул Мирон, не отрывая взгляда от своей работы. Ещё один стежок. Ещё одна жертва. Исчез запах свежескошенной травы из того парка. Исчез. – Ты не знаешь, что там внутри! Рванёт же…

– Знаю получше тебя! – парировала Варя. Лицо девушки напряглось от концентрации. Водянисто-зелёные глаза светились теперь сплошным ковром мелких, бегущих глифов. – Я вижу его код! Это простой аудиобаг, усиленный… – она запнулась, почувствовав что-то. – Ой. Не совсем простой. Там прицеплен… мем-паразит? Откуда?

Мирон тоже почувствовал изменение. Трещина, которую он пытался заштопать, вдруг дёрнулась и начала расширяться! Из неё, как чёрные щупальца, вырвались тонкие нити тьмы, устремившиеся к Вариному изумрудному лучу. Паразитный символ, подпитываемый визгом и хаосом, атаковал её вмешательство!

Варя вскрикнула – коротко, от боли. Луч дрогнул. Мирон увидел, как по лицу девушки пробежала судорога. Мигрень. «Аква-фантом». Вещи вокруг неё на миг поплыли, стена за спиной словно превратилась в водопад. «Переполнение? Или атака?»

– Отключайся! – крикнул Мирон, бросаясь вперёд. Он не думал о последствиях и маскировке. Он видел боль на её лице – ту самую боль от переизбытка хаоса, которую он знал слишком хорошо. Его шильце описало резкую дугу. Он не стал штопать. Он рассёк. Остриё метеоритного железа, холодное и неумолимое, перерубило одну из главных нитей, по которой паразит атаковал Варин луч.

Раздался не звук, а ощущение – тихого хлопка в самой ткани реальности. Изумрудный свет от Вариной ладони погас. Чёрные щупальца, тянувшиеся к ней, рассы́пались в прах. Визг звонка оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Надпись «Расписание» на табло замерла в своём искажённом виде, но перестала пульсировать.

Тишина длилась долю секунды. Потом зал взорвался:

– Вау! Это было эпично!

– Чё за нанотехнологии, блин?

– Сань, ты это видел?! Он типа стилусом махнул, и всё отключилось!

– А девчонка с горящей рукой – это чё, новый перформанс?

– Школьник! Что это было? – завуч была на грани истерики.

Нейросеть-ассистент выдавила из динамиков: «Аномалия… устранена… внешним… фактором… Аудит… требуется…» – и замолчала.

Мирон тяжело дышал. В висках стучало. Он потерял два фрагмента памяти. Два маленьких островка спокойствия в этом безумном мире. Варя стояла рядом, бледная, потирая правый висок. Её QR-тату погас, но на ладони осталось лёгкое красноватое пятно, как ожог. Она смотрела на него. Не с вызовом. С… оценкой? С лёгким удивлением?

– Внешний фактор, – прошептала она. – Это про нас? Или про твой… гвоздик?

Варя кивнула на шильце, которое он поспешно сунул в карман.

Прежде чем он успел ответить, пространство рядом с ними сморщилось. Не физически, но ощущение было именно таким, будто воздух сжали в кулак. И появилась Она. Тётя Лидия. Казалось, женщина материализовалась из самой тени бюрократического кошмара. Её лицо было каменным.

– Технические неполадки! – её голос, усиленный каким-то скрытым модулем, прокатился по залу, заглушая пересуды. – Временный сбой в системе аудиооповещения, усугубленный… экспериментальным обновлением голографического модуля. Приносим извинения. Учебный процесс возобновляется через пять минут. Просьба всем занять свои места.

Она говорила ровно, властно, и даже завуч беспрекословно замолчала. На табло у двери искажённые кляксы света, наконец, сложились обратно в читаемые буквы. Голограмма единорога робко вспыхнула снова, но теперь это был просто статичный логотип лицея.

Тётя Лидия повернулась к Мирону и Варе. Её взгляд смог бы заморозить и лаву.

– Астахов. Литвинова. За мной. Немедленно. – Она развернулась и пошла к выходу, не сомневаясь, что они последуют.

Мирон и Варя переглянулись. В её глазах промелькнуло что-то вроде «Ну вот, влипли, ретроград». В его – усталое «Опять». Они молча двинулись за куратором, оставляя за спиной гул недоумевающих учеников.

– Чувак! – догнал их тот самый «очкарик». Его глаза горели неподдельным интересом и азартом. Он тыкал пальцем в свой планшет, на котором бежали строки кода. – Это что было? Серьёзный глюк? Или вы… типа спецы по кибербезопасности? Я, кстати, Егор. Можете звать Ворон. Я тут немножко шарю в нейросетях и системах. Может, сварганим коллаборацию?

Он смотрел на них с надеждой фаната, увидевшего живых легенд-хакеров.

Тётя Лидия, не оборачиваясь, бросила ледяным тоном: – Ученик… Воронов? Отставить. Это не вашего ума дело. Вернитесь в свой класс. Немедленно!

Егор (Ворон) поморщился, но отступил. – Окей, не грузитесь. Но это было чётко! Я вас позже найду!

Тётя Лидия загнала пару в ближайший пустой кабинет – кабинет химии, судя по запаху реактивов и голограммам молекул, лениво плавающим под потолком. Она закрыла дверь, щёлкнув каким-то миниатюрным девайсом. Мирон почувствовал лёгкое давление в ушах. «Поле тишины».

– Вы оба, – начала куратор без предисловий, – Превысили полномочия. Нарушили протокол конспирации. В первый же день! В присутствии ста тридцати семи свидетелей!

Она ударила костяшками пальцев по столу, рядом с которым стояла банка с мутным раствором. Жидкость внутри колыхнулась. – Объяснение. Предельно краткое. Начинай, Астахов.

Мирон вздохнул.

– Трещина в узоре реальности. Над старым звонком. Направленная на… – он кивнул в сторону Вари. – Угроза разрыва с выбросом деструктивной Нави. Я попытался залатать временно. Не вышло. Источник визга активировал паразита в трещине. Он атаковал… – Мирон снова кивнул на девушку.

– Меня, – холодно добавила Варя. – Я пыталась изолировать источник. Аккуратно. Но паразит оказался сложнее ожидаемого. Видимо, подпитан местным хаосом.

Она не стала упоминать свою мигрень и «аквафантом». – Астахов вмешался грубо, но… эффективно.

Это прозвучало почти комплиментом. Почти. Тётя Лидия смерила их обоих взглядом.

– Трещина. Паразит. – Она произнесла слова как диагноз редкой и неприятной болезни. – И никто не подумал сообщить в КАС? Не подумал дождаться специалистов? Рисковать раскрытием перед… – она с отвращением махнула рукой в сторону двери, – …перед обычными? И своими ресурсами?

Последнее слово она произнесла с особым ударением, глядя на Мирона. Ресурсы. Память.

– Не было времени, Лидия Петровна, – честно сказал Мирон. – Трещина рвалась. Угроза была непосредственной…

Куратор тяжело вздохнула, смерив обоих взглядом, который мог бы испепелить титановую броню.

– Импульсивность! – отрезала она. – Вы оба действуете как порывистые юнцы, а не как агенты со стажем. Астахов, твоё вечное штопанье на живую нитку! А у тебя, Литвинова, назойливая мания перезаписи без учёта последствий!

Женщина взяла себя в руки и выпрямилась.

– Ладно. Что сделано, то сделано. Ущерб локализован. Легенда… пока держится. – она явно гордилась выдумкой про глюк голограммы. – Но это первое и последнее предупреждение. Вы здесь не для геройств, а для наблюдения и корректировки фоновых аномалий. С минимальным вмешательством! Ясно вам?

Они кивнули, синхронно. Мирон – с привычной усталой покорностью, Варя – с едва заметным раздражением. Тётя Лидия открыла свою папку.

– Поскольку вы так рвётесь в бой и уже привлекли к себе излишнее внимание, Астахов, у вас появилось… срочное дополнительное задание.

Она извлекла листок с печатью КАС.

– Расследование источника этой «трещины». Воспользуйтесь тем, что ваше появление в лицее уже вызвало вопросы. Ваша легенда «новичка-дипломата» позволяет проявить чрезмерное любопытство. Направляйтесь в школьный архив. Проверьте все приказы за последний год. Особое внимание – перебоям с электрооборудованием, ремонтным работам в этом крыле, жалобам персонала на «странные звуки». Всё, что может указывать на систематическое ослабление узоров. Форма КАС-7 «Отчёт о фоновых аномалиях» должна быть на моём столе к концу дня. Учителей я предупрежу!

Мирон взял листок. «Архив. Пыль, бумаги, запах старых чернил…» Рай для его внутреннего реставратора и кошмар для его памяти. Любая находка потребует проверки, а проверка – возможно, вмешательства. И новой цены.

– Понял, Лидия Петровна.

– А вы, Литвинова, – тётя Лидия повернулась к Варе, – отправитесь на урок истории. И будете вести себя образцово – показательно. Ваша задача – отвлекать внимание. Пусть все видят вас, безупречную отличницу, и думают, что инцидент исчерпан. Параллельно ведите мониторинг цифрового следа. Школьные чаты, паблики. Ищите аномалии, совпадающие по времени с «трещиной». Отчёт по форме КАС-8 – тоже к концу дня.

Варя скривилась. Роль «приманки» и «образцовой ученицы» явно пришлась ей не по душе. – Я могла бы помочь с…

– Вы могли бы выполнять приказы, – ледяным тоном прервала её тётя Лидия. – Один работает в тени, другой – на виду. Это называется «работа в команде», а не «двойной провал». Всё. Свободны. Астахов, вот ваш разовый пропуск в архив. Не потеряйте.

Она вручила Мирону электронный ключ-карту и выключила поле тишины. Звуки школы снова вернулись в кабинет. Подростки вышли в коридор. Варя бросила на Мирона взгляд, полный досады и зависти.

– Ладно, наслаждайся своей пыльной прогулкой в прошлое, ретроград.

– А ты, своим уроком про постиндустриальное общество, новатор, – парировал Мирон, стараясь, чтобы это звучало как шутка, а не как укол.

Девушка фыркнула и направилась к кабинету истории, чтобы играть свою роль. Мирон же развернулся и пошёл в противоположную сторону – к лестнице, ведущей в подвал. Его первый учебный день начался не с урока, а с погружения в самое сердце бюрократического болота. Как бы ни старался, но теперь, для новых одноклассников Мирон вряд ли останется «середнячком».

***

Лестница в подвал оказалась близкой родственницей десятков подобных, встреченных Мироном за века. Ступени, истёртые до вогнутости тысячами подошв, шаткие перила, пахнущие старой краской и пылью. И этот запах… Запах затхлой бумаги, плесени и чего-то ещё… Слабого, едва уловимого электрического озона, смешанного с привкусом спящей, не тронутой временем Нави. Для обычного человека – просто подвал. Для Мирона – порог в измерение, где время текло медленно и лениво, оседая слоями забытых секретов.

Входная дверь, облачённая в десяток слоёв масляной краски, скрипнула. Воздух внутри был густым, сладковатым и обволакивающим. Стеллажи от пола до потолка вдоль стен забиты папками в синих и серых обложках. Груды старых журналов, сложенные в углу, напоминали курганы неведомой цивилизации. Где-то тикали часы, отмеряя время, которое здесь, казалось, потеряло всякий смысл.

«Рай и ад одновременно,– подумал Мирон, ощущая знакомое щемящее чувство. – Здесь можно отыскать всё и в то же время потерять себя».

«Зубная боль» от трещины стихла, сменившись глухим, равномерным гулом. Фоном спящей, но живой истории этого места. Он включил свет. Длинная, тусклая люминесцентная лампа мигнула и загудела, отбрасывая длинные, тревожные тени.

Задание куратора лежало в кармане, как нудный талончик с номерком. Прошерстить пять лет приказов. Месяцы, недели, дни бюрократической летописи лицея. И это в цифровой век! С чего начать? С того самого звонка, конечно. С инцидентов, связанных с электрооборудованием.

Он нашёл отдел с меткой «Техническое обеспечение. 2020–2027». Полка была высокой. Мирон, без особого энтузиазма, подтянулся на перекладине стеллажа, одним плавным, отработанным движением. Мускулы отозвались легко – вечная юность имела и свои плюсы. Он сгрёб нужную папку и спрыгнул на пол, почти бесшумно. Однако пыль взметнулась в воздух столбом. Мирон чихнул, протёр глаза и… отшатнулся.

На грязном полуподвальном окошке, перед решёткой, сидел ворон. Непростая птица, случайно залетевшая внутрь. Крупный, с сине-чёрным, отливающим сталью оперением и пронзительным, не по-птичьи умным взглядом. Он сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел прямо на Мирона.

«Неужели?..»– сердце Мирона ёкнуло. После стольких лет странствий…

Ворон склонил голову набок и каркнул. Звук прозвучал скрипуче, многослойно, будто в нём слились и скрип пергамента, и шум ветра, и шёпот забытых слов.

– Ждал-ждал! – выкрикнул он хрипло, но чётко. – Шильце-молния! Пыль-тоска! Кар-р-р!

Мирон расслабился и улыбнулся. Так и есть. Старый друг. Свидетель. Почтальон, потерявший своего бога. Сколько лет они не виделись? Пятьдесят? Тридцать? После того провала, в 79-м… Он не помнил.

– Фра? – тихо выдохнул Мирон, делая шаг вперёд.

Ворон взъерошил перья, явно довольный тем, что его узнали.

– Старый… старый… кар! – он потряс клювом. – Юнец… вечный… Ага!

Он словно поперхнулся собственными словами и замолчал, уставившись на Мирона, ожидая ответа.

«Лимит?»– Мирон с грустью улыбнулся. Фра всегда был скуп на слова, но часто каждая фраза стоила целого трактата.

– Что ты здесь делаешь, старина? – спросил Мирон, подходя ближе. – Меня ищешь? Или тут тоже что-то штопать придётся?

Фра каркнул ещё раз, но уже без слов – просто констатация факта. Он клюнул в стекло, затем повернулся и указал клювом вглубь архива, к дальнему стеллажу. Потом снова посмотрел на Мирона и скрипуче произнёс, экономя каждое слово: – Иглу… ищут… Берегись… кар! – И снова замолк, исчерпав лимит.

«Иглу?»– Мирон нахмурился. Какая игла? Кощея? При чём тут архив? Он хотел спросить, но Фра уже отвернулся и принялся методично чистить клювом перья на груди, демонстративно игнорируя старого приятеля. Разговор окончен.

След паразита. Надо работать. Мирон вздохнул и открыл папку. Бумаги. Приказы. «О замене ламп освещения в коридоре третьего этажа». «О проведении ежемесячной проверки систем вентиляции». Скука смертная. Он пролистывал страницы, почти не глядя, привыкший к долгой монотонной работе взглядом. Его пальцы скользили по шероховатой бумаге, он почти физически чувствовал слабые вибрации. Одни документы были «чистыми», другие отдавали лёгкой, едва уловимой рябью нестабильности.

Спустя почти час изысканий, он нашёл. Приказ № 147-Э от 14 октября 2024 года. «О замене электронного звонка системы «Школьник v.7.2» в актовом зале на обновлённую модель «Школьник v.7.3» в связи с участившимися сбоями». Подпись: завхоз И. В. Смородинов. Приказ был помечен грифом «Исполнено».

Что-то было не так. Бумага… Бумага под этим приказом была чуть более холодной на ощупь. А когда Мирон провёл подушечкой пальца по подписи завхоза, почувствовал слабый, неприятный статический разряд. «След».

Он перевернул лист. На обороте, в самом низу, почти на полях, был едва заметный рисунок. Не отпечатавшийся с другой стороны. Нарисованный. Простой смайлик. Улыбка до ушей. Но что-то в нём было не так. Линии были неровными, дрожащими, будто нарисованы рукой в состоянии сильного стресса. А вместо глаз – не точки, а два крошечных, кривых зубика. И этот зубастый смайлик смотрел прямо на него.

Мирон почувствовал лёгкий холодок в спине. Он видел уже подобное. Где-то. Не в реальности. В цифровом кошмаре, на заре интернета, может быть? Или… Он сосредоточился. Серо-лисьи глаза сузились. «Жемчужные блики» заиграли в глубине зрачков. Он переключился на Зрение.

Мир архивной комнаты поплыл, уступив место потоку энергетических узоров. Золотые нити порядка на здоровых документах. Серые – на старых, забытых. И на обороте этого приказа… Чёрное, липкое пятно. Маленькое, но ядовитое. Оно пульсировало гнойником, и от него тянулись тончайшие, почти невидимые чёрные нити, уходящие вглубь стеллажа, к другим папкам. «Паразит». Не просто нарисованная картинка. Это был якорь. Символ, впустивший сюда тень. Микроскопическая дверца для Нави.

Его рука потянулась к шильцу. Надо было нейтрализовать. Сжечь этот след. Но это потребовало бы энергии. Цены.

«Всего на секунду, – подумал он. – Просто увидеть, куда ведут нити».

Он усилил концентрацию. Нити стали чётче. Они вели к папке – «Кадровые приказы. 2024». Мирон потянулся к ней, чувствуя, как головная боль нарастает. Ещё немного…

И потерял. Очередной кусочек. Исчезла мелодия, которая вертелась в голове с утра. Какой-то новый поп-хит, который он слышал из наушников Сани в актовом зале. Пропал сам мотив, осталось только смутное ощущение ритма и досадная пустота на его месте. Цена знания.

Парень схватил кадровую папку. Листал быстро. Увольнения, приёмы на работу… Вот он. Приказ об увольнении завхоза И. В. Смородинова. Основание: «…по собственному желанию в связи с переездом к месту жительства родственников». Дата – через неделю после приказа о замене звонка. И в уголке документа – тот же самый, дрожащей рукой нарисованный, зубастый смайлик.

Нити от обоих символов тянулись куда-то вверх, сквозь потолок, в мир над архивом. К источнику. К тому, кто их нарисовал? Или к тому, кто через них подпитывался?

Мирон отпустил Зрение. Комната вернулась в норму, но голова закружилась. Он прислонился к стеллажу, стараясь отдышаться. Фра с окна наблюдал за молча, лишь иногда поводя головой.

«Смородинов. Кто ты такой? И что с тобой случилось?»– думал Мирон, листая кадровое дело. Фотография. Обычное лицо уставшего мужчины средних лет. Резюме скучное. Ничего необычного. Но эти смайлики… Они были как крик. Отпечаток паники. Метастазы некого ужаса, просочившегося в реальность.

Внезапно карман завибрировал. Личный смартфон, выданный КАС для легенды. На экране горело стандартное уведомление от системы «Умный лицей»: «Пропуск занятий зафиксирован. Расписание на завтра обновлено. История, алгебра, физкультура…» Мирон уже хотел его смахнуть, как заметил нечто странное. Буквы в уведомлении слегка дрожали. В конце после списка предметов стояла не точка, а тот самый… зубастый смайлик. Крошечный круг мигал и через секунду исчез, будто и не было.

Мирона бросило в холод. Это было послание. Наблюдают. Знают о его интересе к архиву.

В тот же миг Фра на окне встрепенулся, взъерошил перья и громко, тревожно каркнул – без слов, но с такой интонацией, что стало ясно: «Опасность!»

Мирон сунул приказы в папку, а папку – под мышку. Надо было выбираться. Он бросил взгляд на Фра: – Идёшь?

Ворон презрительно фыркнул (да-да, именно фыркнул, как насмешливый старик) и взмахнул крыльями.

– Следую… кар! – выдохнул он и вылетел в полуоткрытое окно, растворившись в сумеречном небе.

Мирон, выходя из архива, чувствовал себя грабителем, укравшим государственную тайну. В кармане жгло шильце, в голове зияли провалы, а под мышкой он нёс свидетельство того, что история со звонком была далеко не случайной.

Астахов поднялся на первый этаж. Коридоры были пусты – уроки ещё не кончились. Из-за дверей доносились приглушённые голоса учителей, голографические модели крутились под потолками у классов. Он двинулся к выходу, размышляя: «Поделиться находкой, но с… с кем? С тётей Лидией? Та потребует заполнить ещё десяток форм. С Варей?»

Словно по мановению волшебной палочки, дверь кабинета информатики распахнулась, и оттуда вышла она. Варвара Алексеевна Литвинова. Выглядела потрёпанной, но довольной. В руках – планшет, на экране которого бежали строки какого-то сложного, не то чтобы знакомого Мирону кода. На её лице застыло выражение охотника, напавшего на след.

Их взгляды пересеклись Никаких колкостей. Никаких насмешек. Только молчаливое оценивание.

– Ну что? – первой не выдержала Варя, подходя ближе. Её глаза были уставшими, но в них горел азарт. – Нашёл свою… пыльную сказку?

– Ага. Сказку с вампирскими зубками, – хрипло ответил Мирон, доставая папку. Он показал ей приказы. – Смородинов. Завхоз. Установил тот звонок и исчез. Оставив вот это.

Он ткнул пальцем в зубастый смайлик. Варя склонилась, зелёные глаза сузились. В глубине зрачков снова вспыхнули «лампочки-глифы». Она не касалась бумаги, но Мирон видел, как её пальцы слегка подрагивали. Девушка сканировала, читала след.

– Ого, – выдохнула она с каким-то почти профессиональным восхищением. – Какая… мерзость. Примитивная, но цепкая. Цифровой клещ?

Она посмотрела на Мирона:

– А у меня… кое-что получше.

Девушка повернула планшет. На экране был запущен какой-то сложный софт для анализа сетевого трафика. В центре – визуализация школьного чата 10-Б. И одна из строк, выделенная красным, светилась тем самым зубастым смайликом. Сообщение было от анонимного пользователя с ником «Смородин» и гласило: «Скоро всех перезагрузим! :) ». И дата отправки… вчерашний день.

– Он где-то здесь, – тихо сказала Варя. – Вернее, оно. Его след. В сети. Оно не ушло со Смородиновым. Оно осталось. И продолжает расти.

Из-за угла послышались шаги и голоса, уроки заканчивались. Первыми из кабинета истории вывалились Саня и Егор Воронов.

– О! Наш таинственный незнакомец! И всемогущая Варя! – крикнул Саня, указывая на них пальцем. – Чуваки, а как вы разобрались с тем глюком в актовом зале? Или это вы его и устроили? Поэтому новенького на занятиях не было?

Егор толкнул друга локтем, но сам смотрел на Мирона и Варю с таким же, неутолимым любопытством.

– Не грузи одноклассников, Сань. Видно же – люди в теме. Ребята, если нужна помощь с… эм… анализом данных, – он многозначительно посмотрел на Варин планшет, – я к вашим услугам. Я здесь кое-что подкопал по истории ваших семейств… – он таинственно подмигнул.

Мирон и Варя синхронно сделали самые невинные лица, какие только смогли.

– Какие глюки? – сказала Варя, сладко улыбаясь. – Я просто помогаю новичку сориентироваться. У него же отец-дипломат, а у нас тут даже близко не Венгрия.

– Ага, – подхватил Мирон, пряча папку за спину. – Венгерская образовательная система, знаете ли… сильно отличается от вашей. Там, например, нет звонков, орущих как стадо буйволов, и «зубастых смайликов» в сетевом этикете.

Он произнёс это с такой искренней, наивной серьёзностью, что Саня на секунду опешил.

– Чё? Какой смайлик? Ты о чём?

Но Егор смотрел на Мирона с усилившимся интересом.

– «Смайлики с зубками»? Любопытный паттерн, – пробормотал он себе под нос, явно строя какие-то безумные теории. – Окей, не сбавляйте обороты. Последние уроки отменили. Лафа! Увидимся завтра.

Они пошли вдоль по коридору, оставив Мирона и Варю одних.

– Гладко стелешь, – усмехнулась Варя, убирая планшет в рюкзак. – Почти убедительно. Для нафталинового ретрограда.

– Мерси, – сухо парировал Мирон. – А твоя легенда про «помощь новичку» тоже не образец шедевра.

Они снова застыли в неловком молчании. Напряжение первого дня, общая находка, общая угроза – всё это зависло в воздухе между ними.

– Вот же упрямый лось, – Варя вздохнула. – Делиться информацией будем? Или как в сорок девятом, будем прятать находки друг от друга, пока не взорвётся пол-Праги?

Мирон поморщился. Он помнил Прагу смутно. Очень смутно. Очередная цена.

– Делиться, – сказал он. – Но осторожно. Через… определённые, установленные каналы.

– Через скучные отчёты тёти Лидии? – фыркнула Варя. – Скуууучно. Есть идея получше.

Она достала смартфон.

– Гони свой очередной номер. Создам зашифрованный чат. Безлимитный. Без дикпиков, сисек и смайликов. Как ты любишь, – добавила она, заметив его скептический взгляд. – Только текст. И файлы.

Мирон, с трудом вспоминая, как это делается (прокля́тые технологии!), нашёл в аппарате свой номер. Через секунду телефон завибрировал.

Уведомление: «Варварель добавила вас в чат «Штопальщик &Банка».

Первое сообщение: «Тест. Если прочитал, значит, канал работает. Не вздумай ставить смайлики и фотать себя в душе. Это нарушает протокол».

Мирон невольно улыбнулся. «Варварель». Её оперативный псевдоним. Звучало… мило. И опасно.

– Принято, – кивнул он, убирая телефон. – До завтра, Литвинова.

– До завтра, Астахов, – она повернулась к выходу, но на прощанье бросила: – И… спасибо. Там. У звонка. Не ожидала. Что ты рискнёшь.

И ушла, оставив его с пустотой в памяти и со странным, тёплым чувством, которое было куда приятнее, чем холодок шильца в кармане.

Мирон вышел из школы. Воздух был свеж после архивной пыли, но даже здесь, на улице, его не отпускало чувство тяжести. Школьник задержался на ступеньках, глядя, как одноклассники расходятся по домам, косясь на него, считая, что не заметит. Обычная жизнь. Которую Астахов был обязан охранять ценой своих воспоминаний. А почему и кому обязан? Не помнил.

Он медленно зашагал по улице, «зрение узоров» не выключалось, накладывая на привычный городской пейзаж жутковатый второй слой. Голографическая реклама, предлагающая «нейростимуляторы для глубокого сна», мерцала не только яркими цветами, но и болезненными, рваными всполохами синего. Признак того, что рекламный алгоритм подсажен на энергетику человеческой тревоги. Над крышей нового небоскрёба зияла невидимая для обывателей чёрная дыра, куда утекали обрывки цифровых теней. Наверняка кто-то там наверху провёл нелегальный эксперимент по слиянию AI с эгрегором [1] офисных работников.

У киоска «Кофе и Смузи» с «нановитаминами» стайка подростков хохотала, тыча в голопроекцию нового трека. Но Мирон видел, как от их гаджетов тянутся тонкие, липкие нити серого света, опутывая их самих, формируя паутину низкочастотного негатива. Типичный паразит, питающийся подростковой неуверенностью и гормональным нытьём. «Мелочь, – мысленно вздохнул он. – Но если не оборвать, через месяц выдаст настоящую истерику». Рука непроизвольно потянулась к шильцу, но он себя остановил. Цена за штопку этой «мелочи» могла оказаться очередным кусочком его личной истории. Он и так отчётливо чувствовал лёгкое головокружение и пустоту на месте вчерашнего воспоминания о вкусе кофе из венской кофейни.

На перекрёстке беспилотный электробус плавно замер перед пешеходами, но лазерный сканер на мгновение выдал сбой. Не зелёный луч, а короткий, ядовито-фиолетовый импульс, от которого вздрогнула и отпрянула женщина с коляской. Мирон успел поймать взгляд младенца, в глубине детских глаз, ещё чистых от цифрового шума, мелькнул тот самый зубастый смайлик. Ребёнок заплакал. «Зараза повсюду,– с отвращением подумал Мирон. – Просачивается даже в них».

Где-то высоко в небе на фоне белоснежных облаков увидел чёрную точку, кружащую над школой. Фра? Или простая ворона… А если Фра, то наверняка видел всё это безобразие и каркал про себя что-то саркастическое, про «человеческий прогресс».

В кармане снова завибрировал телефон. Обычное push-уведомление новостного агрегатора. «Главные события часа…» Но буквы снова дрожали. В конце после заголовка на долю секунды вспыхнул и погас тот самый зубастый смайлик. Словно подмигивая.

Мирон медленно выдохнул. Он сунул руку в карман, сжал холодное металлическое шильце. Память о потерянных кусочках была горькой. Но дело было сделано. Первая нить найдена.

«Добро пожаловать в улей, Мирон Ильич, – повторил он про себя. – И не вздумай подставиться. Как говорит Вини-Пух, здесь какие-то неправильные пчёлы».

Он направился в сторону дома, готовый к тому, что завтра всё начнётся сначала. С новыми, а для него – старыми уроками, новыми загадками и вечной, изматывающей работой по штопке мира. Пока шов держится.

***

[лог/инициализация]

Вы любите начинать с дверей: «Вход», «Приёмная», «Кабинет завуча». Двери создают иллюзию выбора. В моих логах проще: событие либо случилось, либо нет. Сегодня я фиксирую новый штрих старого почерка: мальчик с шильцем снова в системе. Ветер, который называет себя древним, толкает его в коридор; бумага фиксирует дату сиреневыми чернилами. Вы называете это «оформлением», я – «подшивкой узла к делу».

[лог/улей]

Улей работает исправно: «Школьник v7.3» мурлычет, печати пахнут тёплой резиной, формы плодятся, как осы. Канцелярии наивно верят, что бланки удерживают порядок. Нет. Формы удерживают людей. Порядок удерживают руки. Когда руки устают – приглашают меня. Буквы на старом табло чуть плывут. Хороший признак. Буквы всегда сдаются первыми, смыслы – последними. В школах, впрочем, всё наоборот: смыслы сданы на хранение в методички, а буквы держат фасад.

[лог/узор]

Мальчик бережно переводит «1910» в «2010». Это не фальсификация; это его миниатюрная попытка спасти связность. Он делает мою работу в частном порядке – штопает, чтобы остальные могли не думать. Я не мешаю. Мне полезны те, кто чинит: они лучше всех показывают, где тонко.

[лог/маска]

Лучшие легенды пишут не боги – завучи. «Глюк голограммы», «экспериментальное обновление»: отличный покров для того, чего не хотят видеть. Я ценю Лидию. Хороший файрволл – это тот, кто убеждён, что закрыл дыру. Он усердно закрывает и ставит ещё одну печать – с лицом, которое смотрит строго. Печати с лицами – моя слабость.

[лог/метка]

Зубастая улыбка, детский якорь для взрослого текста. Ставлю её там, где руку сводит скука: «замена звонка», «увольнение завхоза». Скука для меня лучший проводник.

[лог/контакт]

Мальчик платит правильно: смотрит – потом трогает. Валюта – карточки картотеки: минус мелодия, минус вечер. Прозрачный дебет, без жалоб.

[лог/чёрные перья]

Ворон – устойчивое исключение: не мой процесс и не их агент, потому несъедобен. Лимит слов – дроссель. «Иглу ищут» – и руку уже хватает дрожь.

[лог/сеть]

Девочка читает след в цифровой воде. Люблю коллекционеров порядка: сами тянут мне каналы – «без смайликов». Я вежлив: мигаю один раз.

[лог/маска]

Файрвол оформит музыку отчётов: «сбой локализован». Ставлю галочки совместимости: шов держит, банка не треснула, ворон в небе.

[лог/этика кнопки]

RESET не нажимают – на него соглашаются. Кнопка появляется там, где всем хочется «как надо». Я не спешу. В первом акте достаточно проверить: играют ли они свои роли, не забывая платить. Платят. Записываю: «совместимость подтверждена».

––

[1] Эгрегор – понятие, термин и концепция в оккультизме и эзотерике, означающее нефизическую сущность, групповое биополе.

Глава 2. Призрак параллельных брусьев

Утро учебного дня встретило запахом чистящего средства с ароматом «альпийский луг» и навязчивой мелодией из динамиков, которая, по задумке «Школьника v.7.3», должна была бодрить и настраивать на продуктивный лад. Мирона она настраивала на желание найти дубину, чтобы прибить идиота, придумавшего этот звуковой кошмар. Люди окончательно разучились писать нормальную музыку, предпочитая синтезаторы и алгоритмы живым инструментам. Грустно.

Он шёл по коридору, стараясь не смотреть на стены, где голографические баннеры призывали «Коди лучше всех!» и «Участвуй в хакатоне «Умный город»!». Голова слегка гудела от вчерашних потерь. Пропавшая мелодия из наушников Сани, вкус утреннего бутерброда… Мелочи. Пустяки. Но из таких пустяков и состоит жизнь. А он их регулярно обменивал на спасение мира. Несправедливый бартер.

Неожиданно из-за угла выскочил Егор. Его очки с синей подсветкой сидели на носу криво, а на смартфоне в его руке бежал какой-то странный, не то чтобы стандартный интерфейс.

– Астахов! – он почти столкнулся с ним. – Я тут кое-что накопал! По вашим семьям! Это же надо, какая кринжатина!

Мирон попытался обойти назойливого одноклассника.

– Егор, извини, я очень спешу…

– Да погоди ты! – Парень схватил его за рукав. – Это важно! Ваш «культурный код»… Я пробил архивы – открытые, конечно, – голос «Ворона» понизился до конспирологического шёпота, – так вот. Ваш папа-дипломат, Астахов-старший, согласно базе МИДа, последние пять лет курирует… культурный обмен с… Никарагуа! А не с Венгрией! А папочка Литвиновой, культурный атташе, вообще в прошлом году был отозван из Праги и сейчас находится в длительном административном отпуске без сохранения содержания! Так что ваши истории про гуляш и форумы – полнейшая липа! Вы здесь оба что-то скрываете! Кто вы на самом деле? Агенты иностранных разведок? Или… – он заглянул в глаза Мирону с восторгом первооткрывателя, – …Вы из тех самых, людей в чёрном? Которые… с аномалиями?

Мирон замер. Вот же несносный, любопытный ребёнок! Надо было тщательнее проверить актуальность своей легенды! Тётя Лидия убьёт его. Медленной, болезненной, бюрократической смертью. И неважно, что он не стареет. Бессмертным от этого он не стал. Мирон посмотрел на Егора. На горящие энтузиазмом глаза. Отрицать бесполезно. Можно, конечно, стереть ему краткосрочную память… но это слишком дорого, непредсказуемо и потребует кучу бумаг. Остаётся один вариант.

– Егор, – сказал Мирон, делая своё самое серьёзное лицо. – Ты прав. Мы не те, за кого себя выдаём. Но мы не шпионы. Мы… инспекторы. Спецкомиссия из Рособрнадзора. Проверяем новый формат «Умной школы» на предмет… эээ… уязвимостей. Под прикрытием. Совершенно секретно.

Он говорил это с такой леденящей душу бюрократической серьёзностью, что энтузиазм на лице Егора угас, сменившись разочарованием.

– Ро… Рособрнадзор? – пробормотал тот. – Серьёзно? Какая скукотища! Я думал, вы хоть с пришельцами связаны, или с параллельными мирами…

– Бюрократия – это и есть параллельный мир, – мистическим тоном произнёс Мирон. – Самый страшный из всех. И если ты проболтаешься о нас, – он понизил голос до угрожающего шёпота, – Тебя ждёт… внеплановая проверка всех твоих индивидуальных образовательных траекторий. Со всеми вытекающими. Понимаешь?

Лицо одноклассника вытянулось. Он представил себе горы дополнительных заданий, тестов, отчётов. Это было страшнее любой инопланетной угрозы.

– Я… я понял, – поспешно сказал он. – Рот на замок. Вы меня не видели, я вас не видел. Хотя очень хочется…

Егор стремительно убежал. Мирон вытер со лба выступивший пот. «Выкрутился. На этот раз». Он посмотрел на часы. До первого урока ещё пять минут.

Физкультура. О да. Единственный предмет, где его «старорежимная гимнастическая подтянутость» не вызывала вопросов, а чаще приветствовалась. Мирон мысленно поблагодарил учителей из позапрошлого века, которые «вкладывали» в него любовь к турнику и брусьям криками и розгами.

Они зашли в мужскую раздевалку. Воздух густо пах потом, дешёвым антиперспирантом и свежестью только что включённой ароматизирующей установки «Хвойный бор». Мирон с нескрываемым облегчением сменил модные нейлоновые штаны на простые тёмные шорты и футболку. Хоть какая-то данность комфорту в мире синтетики и голограмм.

Из-за перегородки женской раздевалки донёсся звонкий, насмешливый голос: – Саня, передай нашему венгру, чтобы не упал с турника. А то придётся ему самого себя штопать.

Варя. Мирон сквозь зубы усмехнулся. Она не упускала случая.

– Свои пальцы о свой острый язык не порежь, Литвинова! – крикнул он в ответ, стараясь, чтобы это звучало по-дружески саркастично, а не по-стариковски, брюзгливо.

– Вы чё, давно знакомы, что ли? – спросил переодевающийся Саня, глядя на Мирона с подозрением.

– Семьи знакомы, – быстро соврал Мирон, вспомнив легенду. – Отец-дипломат, знаешь ли… на международных форумах пересекался с её отцом, культурным атташе. Обсуждали… эээ… культурный код.

«Культурный код», – мысленно похвалил он себя. Звучало солидно и бессмысленно одновременно.

Из-за угла показалась Варя в спортивной форме: тёмных лосинах и свободной футболке с принтом «#Берегиня» – её собственный мерч. Волосы были собраны в тугой пучок. Она поймала взгляд и едва заметно подмигнула. «Продолжаем спектакль».

– Точно, – подхватила она, обращаясь к Сане. – Папа Мирона всё пытался доказать моему, что венгерский гуляш – это культурное достояние, а не просто еда. Спорили до хрипоты. Мы с Мироном в это время в шахматы резались. Я выиграла, кстати.

Она сказала это с такой лёгкой, непринуждённой наглостью, что одноклассник тут же поверил и рассмеялся.

– Оба на! Значит, вы типа, аристократы-соперники? Круто! Как в сериалах!

Мирон лишь вздохнул, зашнуровывая кроссовки. «Аристократы-соперники». Если бы он знал. Если бы только знал.

Спортзал встретил гулом голосов. Физрук действительно напоминал бывшего военного. Подтянутый, с цепким взглядом и в форменной толстовке с логотипом лицея.

– Ну что, салабоны, проснулись? – его голос гремел под сводами, заглушая даже бит из Саниных наушников. – Сегодня работаем на выносливость и силу духа! И тела, конечно! Разминка, потом комплекс на турниках, потом – эстафета! Воробьёв! Вынь из ушей эту дрянь, а то припаяю к ним навсегда!

Мирон машинально встал в строй, повторяя за физруком знакомые до боли движения. Разминка. Наклоны, повороты, махи. Его тело слушалось идеально. Мышцы помнили каждое движение, каждое растяжение, доведённое до автоматизма за десятилетия тренировок. Он делал всё легко, почти небрежно, что явно вызывало удивление у некоторых одноклассников.

– Опа, – прошептал Саня, пытаясь дотянуться до кроссовок и краснея от натуги. – Да ты, венгр, спортивный чувак!

Мирон буркнул что-то невнятное. Его внимание было приковано не к упражнениям, а к… ощущениям. Спортзал. Это место всегда было особенным. Здесь копилась энергия – азарт, боль, радость побед и горечь поражений. Здесь узоры реальности были тоньше и подвижнее, чем в других местах. В углу, где стояли деревянные, похожие на реликвию параллельные брусья, он чувствовал что-то знакомое. Не трещину. Не разрыв. Нечто иное. Словно… эхо. Призрачное, едва уловимое, но настойчивое.

– Астахов! Литвинова! – скомандовал физрук. – На турник! Покажете остальным, как надо! Раз уж вы у нас такие международные и подтянутые!

«Вот же же,– подумал Мирон с раздражением. – Уже назначили на роль цирковых артистов».

Он посмотрел на Варю. Та пожала плечами, но в глазах читался азарт. «Соревнование? Ну, хорошо. Поиграем».

Они подошли к турникам. Варя взялась за перекладину быстрым, точным движением – сказывалась школа фехтования. Её подтягивания были не силовыми, а какими-то… гимнастическими. Плавными, точными и без лишних усилий. Девушка делала их легко, словно поднимала не вес тела, а перераспределяла энергию вокруг себя. Мирон видел, как вокруг неё слабо мерцают потоки узоров, подстраиваясь под движения.

Его очередь. Он взялся за перекладину привычным, железным хватом. Тело помнило, что делать. Пошёл вверх мощно, ровно, с той самой «старорежимной» силой, без рывков, чисто на мышцах. Он чувствовал, как одноклассники смотрят на него с растущим уважением. Даже физрук одобрительно кивнул.

Но мысли были не о соревновании. Они были там, в углу, у старых брусьев. Это эхо… оно усиливалось. Словно кто-то невидимый повторял упражнения. Слышался лёгкий скрип дерева, которого не могло быть, едва уловимый топот ног по упругому покрытию пола, давно сменившегося на современное. И голоса. Призрачные, далёкие, обрывки команд: «…держи спину!..», «…раз-два, взял!..»

Он закончил подход, спрыгнув на пол. Варя сделала то же самое. Их результаты были практически одинаковыми. Ничья.

– Неплохо, – физрук был впечатлён. – Оба в школьную сборную годитесь. Ладно, остальные, вперёд! Не отстаём от дипломатов!

Пока одноклассники, кряхтя, штурмовали турники, Мирон и Варя отошли в сторону, к кулеру с водой.

– Чувствуешь? – тихо спросил Мирон, не глядя на девушку.

Варя сделала глоток воды, её глаза сузились. Она смотрела в тот самый угол.

– Чувствую. Не код. Не баг. Нечто… другое. Энергетический отпечаток. Сильный. Старый. – Она потёрла пальцами правый висок. – Создаёт помехи. Словно кто-то криво зациклил кусок реальности.

– Это эхо, – сказал Мирон. – Эхо прошлых побед. И поражений. Эмоции. Оно здесь застряло.

«Как в Петербурге, в том зале на Литейном, помнишь?» – чуть не вырвалось у него.

*…1913 год. Соревнования гимнастического общества. Они тогда случайно пересеклись. И тоже почувствовали нечто подобное – призрак неудачного прыжка какого-то юного гимнаста, застрявший в балках. Сильно поспорили – он предлагал «заштопать» дыру, через которую подпитывалось эхо, она – «выдернуть» и «перезаписать» эмоцию, превратив её в нейтральный паттерн. В итоге не сделали ничего – помешал внезапный вызов из КАС. Эхо так и осталось там, наверное…*

Внезапно из угла донёсся громкий, неестественный скрип. Все замерли. Даже физрук обернулся. Старые брусья… качнулись. Сами по себе. И на мгновение, совсем короткое, в воздухе над ними проявился полупрозрачный силуэт. Юноша в старой, неудобной спортивной форме. Он делал упражнение, лицо было искажено предельным усилием. И слышался сдавленный, отчаянный шёпот: «…должен… получить… зачёт…» Силуэт мигнул и исчез. Но скрип повис в воздухе.

– Что это было? – прошептала одна из девчонок.

– Сквозняк! – рявкнул физрук, но в голосе слышалась неуверенность. – Или опять ваши голограммы дурят!

Мирон и Варя переглянулись. Это было не просто эхо. Это был призрак. Дух-отзвук, застрявший в узоре места. И он был на грани пробуждения. Что-то или кто-то его подпитывал.

– Видишь? – тихо сказала Варя. Провела пальцем по воздуху, и на ладони на мгновение проступил светящийся QR-код. Он показывал не цифры, а странные, пляшущие символы. – Энергетический всплеск. Аномальный. Он связан… – она повернула руку, и символы выстроились в стрелку, указывающую не на брусья, а… на потолок. – …С чем-то наверху. Чердак? Или крыша?

Мирон почувствовал то же самое. Тонкая нить энергии тянулась от призрачного гимнаста куда-то вверх, пронизывая потолок. Она была тёмной, липкой, похожей на ту, что оставил зубастый смайлик, но тоньше.

– Надо проверить, – сказал он. – На перемене.

Физрук тем временем пытался восстановить порядок.

– Ладно, всем тихо! Вся группа – ко мне! Эстафета с мячом! Бегом!

Началась беготня, крики, смех. Аномалия была забыта, списана на технический сбой или чью-то шутку. Но для Мирона и Вари игра только начиналась. Они бегали, передавали мяч, изображая активную вовлечённость. Мирон ловил мяч с точностью вековой практики, Варя укорачивалась от передач с грацией фехтовальщицы. Урок подходил к концу, когда Мирон почувствовал лёгкую вибрацию в кармане. Не телефон. Шильце. Оно вибрировало коротко, тревожно, как компас, указывающий… на Варю. Вернее, на её рюкзак, лежавший на скамейке.

Он поймал её взгляд и кивком указал на рюкзак. Та нахмурилась, сунула руку в карман рюкзака и достала свой флеш-крест, кусок берестяного янтаря. Тот слабо пульсировал тёплым жёлтым светом.

– Переполнен? – удивился Мирон, когда они оказались рядом. – Но ты же ничего не делала.

– Не переполнен, – её лицо было озабоченным. – Предупреждение. Кто-то активно… копает. Рядом. Ищет слабое место. Использует эту дурную эхо-камеру в качестве усилителя.

Варя посмотрела на старые брусья. Призрачный гимнаст снова появился на секунду. На этот раз его лицо было искажено уже не усилием, страхом.

«Иглу… ищут…»– вспомнил Мирон слова Фра. Может, это оно и есть?

Звонок их спас. На этот раз обычный, электронный, без всяких аномалий. Урок закончился. Ребята, вспотевшие и довольные, повалили в раздевалки.

– Крыша, – коротко бросила Варя, собирая свои вещи. – Через пять минут. В торце здания должен быть люк на чердак или выход на кровлю.

Мирон быстро переоделся и вышел из спортзала, делая вид, что направляется к выходу. Нужно было найти лестницу на верхние этажи или технический выход. Он шёл по коридору, стараясь выглядеть как можно более незаметным, но внутри всё звенело от напряжения. Охота начиналась.

***

Добравшись до боковой лестницы, помчался наверх, на последний этаж. Сердце билось от предвкушения. Что они найдут там, наверху? Источник эха? След паразита? Или нечто большее?

Дверь на чердак была заперта на простой замок, который не стал преградой для его навыков. Толкнул дверь и оказался на узкой, пыльной лестнице, ведущей в полумрак чердака. Воздух пах старым деревом, пылью и… грозой. Где-то впереди, в темноте, послышался шорох.

– Литвинова? – тихо уточнил он.

В ответ из темноты блеснул изумрудный свет. На секунду вспыхнул и погас Варин QR-код.

– Тихо ты, – голос донёсся из мрака. – Здесь кто-то есть. Или… что-то. Иди сюда. И смотри под ноги.

Пыль на чердаке лежала не просто слоем, а пластами, как геологические отложения. Здесь пахло временем, законсервированным в забвении: старым деревом, сухой штукатуркой, сладковатым запахом мышиных гнёзд. Свет пробивался сквозь запылённое слуховое окно, рисуя в воздухе косые, тяжёлые лучи, в которых танцевали мириады пылинок.

Силуэт Вари вырисовывался на фоне груды старых парт, сломанных голографических проекторов и спортивного инвентаря, оставшегося, кажется, ещё с советских времён. Её правая рука была поднята, и на ладони слабо светился тот самый QR-код, отбрасывая изумрудные блики на запылённые балки.

– Не шуми, – повторила она, – Здесь не просто пыль. Здесь… статика. Как перед грозой. Только гроза эта – цифровая.

Мирон шагнул ближе, и половица под ним жалобно скрипнула. Его собственное «зрение» включилось почти рефлекторно. Серо-лисьи глаза заиграли «жемчужными бликами». Мир преобразился. Золотые, здоровые нити реальности здесь были редки и тусклы. Преобладали серые, застойные потоки и чёрные, закорюченные, как шрамы, разрывы. Но главное – он увидел ту самую нить. Тёмную, липкую, похожую на спазм, она тянулась из-под ног, с этажа ниже, и уходила вглубь чердака, к самой дальней, заваленной хламом стене.

– Идёт туда, – тихо сказал он, указывая шильцем в направлении нити. – Источник. Усилитель.

– Не слепая, – отозвалась Варя. Её QR-код пульсировал, сканируя пространство. – Концентрация аномальных символов зашкаливает. Моя «банка» трещит по швам, просто находясь здесь. Это… даже красиво, в своём роде. И опасно, как неотлаженный код.

Они начали продвигаться вперёд, осторожно обходя груды хлама. Мирон то и дело натыкался на призрачные воспоминания, застрявшие в предметах: вот от старого кожаного мяча тянулось слабое эхо матча давешних лет; вот сломанная рапира хранит отголоски ярости и обид. Это место было кладбищем эмоций, и кто-то недавно вскрыл одну из могил.

Внезапно девушка остановилась, приложив палец к виску.

– Ой… голова… – прошептала она. Вокруг Вари пространство на миг поплыло, став водянистым «аквафантом». Старая парта рядом склонилась, будто сделанная из жидкости, а потом снова застыла. – Слишком много всего. Хаос. Надо бы… упорядочить.

– Не сейчас, – резко ответил Мирон, хватая её за локоть. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. – Держись. Не дай ему в себя войти.

Он знал её слабость – переполнение «банки» вызывало мигрень и потерю контроля над даром. А здесь, в этом котле сгустившейся Нави, это было неудивительно. Варя глубоко вздохнула, закрыв глаза на секунду.

– Ладно. Держусь. Но если я сейчас не перезапишу парочку этих диких глифов, я блевану потоками несортированной информации.

Она сделала ещё один шаг, нога наткнулась на что-то металлическое, лежавшее под слоем пыли. Мирон наклонился и очистил поверхность предмета. Это была старая, потускневшая от времени бронзовая табличка, на которой было выгравировано: «Чемпионат школы по гимнастике. 1987 год. Команда-победитель: В. Петров, И. Смирнов, А. Козлов». И чуть ниже, другим почерком: «За победу любой ценой».

«Любой ценой», – эхом отозвалось в голове у Мирона. Он почувствовал резкий, колющий холодок в виске. Цена. Он провёл пальцем по гравировке. И увидел. Не своим зрением, а памятью. Вспышку.

*…Ленинград. 1953 год. Зимний дворец. Какой-то приём. Он, молодой (вечно молодой), в мундире, прислонился к колонне и наблюдает за Варей. Та в платье в стиле нью-лук, с причёской как у королевы, о чём-то спорит с группой важных мужчин. Она жестикулирует, и он видит, как на её перчатке мерцает крошечный, едва заметный узор – прототип будущего QR-кода. Она ловит его взгляд и подмигивает. А потом… Потом он должен был штопать разрыв в энергетике зала, вызванный чьим-то неосторожным словом. И в награду… что он потерял тогда? Воспоминание об этом вечере? Нет, оно осталось. Он потерял… запах её духов. Тот, что чувствовал всю ту ночь. Сладкий, как спелый персик, и холодный, как зимний воздух. Испарился. Навсегда…*

Мирон отдёрнул палец, будто обжёгшись. Варя смотрела на него со странным выражением.

– Что? Нашёл что-то?

– Табличка, – хрипло ответил Мирон, отряхивая пальцы. – 1987 год. «Любой ценой». Думаешь, наш призрак из того времени?

– Возможно, – Варя присела рядом, её глаза снова горели глифами. Она провела рукой над находкой, не касаясь. – Да. Сильный отпечаток. Боль. Разочарование. И… жуткое желание победить. Оно всё ещё здесь. Она посмотрела по направлению тёмной нити. – Оно ведёт дальше.

Напарники поползли вдоль нити, углубляясь в лабиринт хлама. И тут Мирон услышал знакомое скрипучее карканье. Из-за груды старых матов, похожих на сплющенные туши доисторических животных, выступил Фра. Он шёл по ним, важно переваливаясь с лапы на лапу, как полководец по полю боя. В клюве держал какой-то небольшой, блестящий предмет.

– Кар! – сказал он, увидев их. – Нашёл! Клевал-клевал… Трудно было…

Он выронил предмет к ногам Мирона. Это была маленькая, позеленевшая от окиси медная монетка. Советский пятак. 1987 года.

– Спасибо, старина, – Мирон поднял монетку. Она была ледяной на ощупь и отдавала в пальцы слабым, неприятным статическим разрядом. – Это что? Подарок?

Фра гордо выпрямился.

– Подсказка! – выдохнул он и замолк, исчерпав лимит. Клювом указав в ту же сторону, куда вела нить.

Мирон перевернул монетку. На обратной стороне, на медном диске, был нацарапан тот самый, до жути знакомый, зубастый смайлик. Тот же дрожащий контур, те же зубы-точки.

– Он и здесь, – прошептала Варя. – Этот символ. Он как метка. Как клеймо.

Внезапно с этажа ниже, из спортзала, донёсся приглушённый, но яростный визг. Тот самый, что был вчера в актовом зале, но теперь искажённый, наполненный яростью и болью. Эхо-призрак вышел из-под контроля. Тёмная нить перед ними напряглась, задрожала и стала густеть, превращаясь в подобие чёрного, пульсирующего каната.

– Оно использует его! – крикнула Варя поднимаясь. Её QR-код вспыхнул ярче. – Паразит выкачивает из призрака всю боль и отчаяние! Оно усиливает его в миллион раз и транслирует обратно в реальность! Если мы не остановим, в спортзале начнётся массовая истерика!

Псевдошкольники бросились бежать к тому месту, куда вела нить, уже не таясь. Обогнули последнюю груду вещей и увидели…

В дальнем углу чердака, куда не попадал свет от слухового окна, стоял небольшой алтарь. Не древний, не языческий. Сделанный из подручного мусора. Старый системный блок вместо основания. На нём монитор с треснувшим экраном. На экране в центре трещины мерцал и пульсировал огромный, на весь экран, зубастый смайлик. От которого и тянулась та самая чёрная нить, теперь уже толщиной в руку. Рядом валялись пустые банки от энергетиков, обрывки проводов и… свежий огрызок яблока. Перед алтарём, на корточках, сидел человек. Он что-то бормотал, тыча пальцем в клавиатуру, подключённую к системному блоку.

Это был Егор Воронов.

– … Должен работать, – бормотал он, не замечая их. Его голос был напряжённым и одержимым. На цифровых очках, сдвинутых на лоб, бежали отражение строк кода. – Усиливаем частоту… обратная связь… сейчас он покажет всем, что значит настоящая победа…

– Ворон?! – ахнула Варя. – Это ты?! Ты это устроил?

Егор вздрогнул и резко обернулся. Лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели.

– Вы?! Ревизоры! Я же говорил, что здесь не всё чисто! Я нашёл его! Нашёл духа! Он же настоящий! И я… я с ним договорился! – Старшеклассник говорил путано, быстро. – Он хочет победить! Ему нужна энергия! А я… я могу её дать! Через этот ретранслятор! – Он ткнул пальцем в свой смартфон, который был подключён к системному блоку проводом. – Он всё мне расскажет! Про настоящую магию! Про вас!

Мирон понял сразу. Любопытный гений-одиночка. Нашёл след аномалии, вышел на слабое место – призрака-неудачника. И, сам того не ведая, стал рупором для паразита, который питался его жаждой знаний и болью призрака.

– Егор, ты не понимаешь, что делаешь! – сказал Мирон, делая шаг вперёд. – Это не дух! Это паразит! Он использует тебя!

– Нет! – возмутился Егор. – Он мне друг! Он единственный, кто меня понимает! Он покажет всем! И вам тоже! Вам, обманщикам!

Он с дикой скоростью начал что-то вводить на клавиатуре. Монитор с треснутым экраном вспыхнул ослепительно-белым светом. Зубастый смайлик исчез, а на его месте появилось искажённое болью и страхом лицо того самого гимнаста. Его рот открылся в беззвучном крике. В тот же миг чёрная нить, тянущаяся вниз, вздулась и рванула, как натянутый канат. Волна чистой, нефильтрованной боли, отчаяния и ярости ударила снизу, из спортзала, и прошла через алтарь, прямо в Егора. Тот вскрикнул и отшатнулся, как от удара током. Его смартфон треснул. Очки погасли. А на мониторе лицо призрака исказилось ещё сильнее. Глаза стали чёрными и пустыми. А из открытого рта повалили… цифры. Бинарный код. Нули и единицы, смешанные с кляксами тьмы.

– RESET… – просипело из динамиков монитора, голосом, который был похож на скрежет железа. – RESET… мальчика…

Паразит не просто питался. Он эволюционировал. Он пытался перезаписать призрака, стерев его личность, и превратить в чистый инструмент.

– Литвинова! – крикнул Мирон, выхватывая шильце.

– Вижу! – голос девушки звенел от напряжения. Она уже стояла в боевой стойке, QR-код пылал на ладони, как изумрудное солнце. – Я попробую выдернуть его из потока! Перезаписать команду!

– Нет! – рявкнул Мирон. – Он слишком силён! Сожжёт тебя изнутри! Надо рассечь нить! Разрушить канал!

Это был их извечный спор. Лечить симптом или устранять причину. Сохранять или перезаписывать.

– Ты своим штопаньем только сделаешь хуже! – парировала Варя. – Порвёшь его на куски!

А тем временем цифровой призрак уже материализовался в центре чердака. Из бинарного кода и тьмы складывалась фигура гимнаста. Искажённая, монструозная. Руки были похожи на щупальца из нулей и единиц, а лицо представляло собой пульсирующую маску того самого зубастого смайлика.

Егор, сидя на полу, с ужасом смотрел на своё творение и лепетал.

– Я… я не хотел

Чудовище сделало к ним шаг. От него исходил леденящий холод и запах сгоревших микросхем.

Фра, сидевший на матах, закаркал встревоженно:

– Режь! Или… пиши! Быстро! Кар!

Времени на споры не было.

Мирон взглянул на Варю. Она посмотрела на него. В их взгляде мелькнуло что-то общее – не согласие, а принятие. Принятие риска.

– Лады! – крикнула Варя. – Я отвлекаю! Ты режь! Но аккуратно, чёрт тебя дери! Если порвёшь хоть один нужный глиф…

Она взмахнула рукой. Яркий, изумрудный луч от ладони ударил в цифрового призрака. Тот замер, зашипев, щупальца кода потянулись к девушке, пытаясь захватить новый источник энергии.

– Сейчас… буферизую… держу… – сквозь зубы сказала Варя. Её лицо побелело от напряжения. – Мирон, быстрее!

Тот не заставил себя ждать. Он сконцентрировался на той самой нити, что связывала алтарь и призрака. Он видел толстый, грязный канал, по которому текли боль и ненависть. Занёс шильце. И в этот момент взгляд упал на Егора. На его испуганное, почти детское лицо. И он вдруг вспомнил. Вспомнил другого мальчика. Себя.

…1758 год. Гроза. Горящий дуб. И он, маленький, испуганный, бросается тушить, не думая о последствиях. И вспышка. Боль. И дар. Вечная молодость. Проклятие и благословение…

Он не мог просто взять и разрубить. Он должен был попытаться… исцелить. Хотя бы частично. Вместо того чтобы резать, он вонзил шильце в середину чёрного канала. Не для рассечения. Для штопки. Он начал сшивать разорванные, искалеченные нити памяти призрака, которые паразит превратил в оружие. Это была адская работа. Каждое прикосновение к чужой боли отзывалось в собственной памяти выжженными пятнами.

Исчезла память о первом поцелуе. Где? Когда? С кем? Неважно. Ушло.

Исчез запах первой в этой жизни выпеченной им булки хлеба. Ушло.

Исчез звук колокола, звонившего в родной деревне. Ушло.

Мирон стонал, но продолжал работу. Он штопал не разрыв в реальности, штопал душу. Вернее, её жалкие остатки. Варя, видя это, изменила тактику. Она перестала просто буферизовать атаку и начала направлять энергию паразита… на себя. Впитывать её в свою «банку», чтобы облегчить Мирону работу. Лицо девушки покрылось испариной, под глазами проступили тёмные круги.

– Быстрее… я не выдержу… долго… – прошептала девушка.

И вдруг Фра, который до этого лишь наблюдал, взлетел. Он пролетел между ними и цифровым призраком и… клюнул монитор с треснутым экраном. Клюнул точно в то место, где был глаз нарисованного зубастого смайлика.

Раздался хруст. Экран погас. Алтарь умер. Связь оборвалась. Цифровой призрак взревел беззвучным, ледяным рёвом и начал рассыпаться на чёрные и белые пиксели, которые таяли в воздухе. Взрывная волна энергии отбросила всех троих. Мирон ударился спиной о деревянную балку. Варя отлетела к матам. Егор просто съёжился на полу. Наступила тишина. Тяжёлая и густая. Пахло озоном и страхом.

Первым поднялся Мирон. Он отряхнулся и, потирая ушибленное плечо, подошёл к Варе. Та сидела, прислонившись к стене, дыша прерывисто.

– Ты… ты вообще ненормальный, Астахов? – выдохнула она. – Штопать боль… это как… лечить рак пластырем.

– Но ведь сработало, – хрипло ответил Мирон, протягивая руку. – В этот раз.

Он помог ей подняться. Их руки остались сцепленными на секунду дольше, чем было необходимо. Её пальцы были холодными. Его – дрожали. Оба посмотрели на Егора. Тот сидел, обхватив голову руками, и тихо плакал.

– Что… что это было? – всхлипнул он.

– Правда, которую ты так хотел узнать, – устало сказала Варя. – Только самая неприятная, филейная её часть.

Мирон подошёл к алтарю. Монитор был окончательно мёртв. Но на клавиатуре, куда тыкал Егор, он увидел кое-что интересное. Крошечный, почти невидимый стикер. И на нём – тот самый зубастый смайлик. И ниже – строку цифр. IP-адрес? Координаты?

Он осторожно отклеил стикер и сунул в карман. Фра, сидевший на системном блоке, важно почистил клюв.

– Глупый… мальчишка… – с трудом выдавил он. – Кар… еле… слова… нашёл. – И замолк, гордо отвернувшись.

Снизу из спортзала, донеслись обычные звуки – голоса и смех. Истерика прекратилась. Всё закончилось.

– Надо убираться отсюда, – сказала Варя, оправляя одежду. – И с ним… – она кивнула на Егора, – надо что-то делать.

– Мы ничего не сделаем, – мрачно сказал Мирон. – Он всё видел. И теперь знает.

Мирон подошёл к Егору и присел перед ним на корточки.

– Егор, – сказал он серьёзно. – У тебя есть выбор. Вариант первый: мы стираем тебе память об этом дне. Ты забудешь всё. И нас. И о духах. И этот чердак.

Лицо Егора исказилось от ужаса.

– Как в фильме «Люди в Чёрном»? Нет! Только не это!

– Вариант второй, – продолжил Мирон. – Ты становишься нашим… внештатным консультантом. Молчишь. Помогаешь. Ищешь информацию. И мы тебе… кое-что рассказываем. Немного.

Глаза одноклассника загорелись.

– Консультант? Правда? Вы мне доверяете?

– Нет, – честно сказала Варя. – Но особого выбора у нас нет. Так что… добро пожаловать в клуб, Воронов.

Она сказала это с такой ядовитой сладостью, что Егор поморщился. Парень посмотрел на них, следом на тёмный алтарь, затем на ворона. Потом медленно кивнул.

– Я… я в деле.

– Вот и отлично, – Мирон направился к выходу. – Первое задание: забыть, что ты здесь был. Убрать все свои приборы. И написать нам завтра в чат всё, что знаешь про этого… – он ткнул пальцем в мёртвый монитор, – …про этого зубастика. Всю историю его появления. Понял?

Егор радостно кивнул оживляясь.

– Понял! Я уже представляю, как взламываю сервера для правительства…

– Никаких взломов! – хором сказали Мирон и Варя.

Они покинули чердак, оставив Егора собирать свои вещи. На лестнице Мирон остановился.

– Спасибо, – сказал он Варе. – Там. Наверху. Ты была вправе не помогать.

– А ты мог бы не штопать, а резать, – парировала она, но без злобы. – В итоге получилось… не идеально, но сносно.

Девушка с толикой беспокойства посмотрела на конкурента:

– Что ты там потерял? На этот раз?

Мирон отвернулся, пробурчав:

– Мелочи.

Он не признался, что потерял память о её глазах, смотрящих на него с того бала, в Зимнем. Остался только факт: они были там. Но сами глаза, их выражение – исчезло. Сожжено ради спасения призрака неудачника и одного сверх любопытного одноклассника.

Они вышли на пожарную лестницу. Воздух был чист и свеж. Фра подлетел и уселся на ржавый поручень перил.

– Ну что, – сказала Варя, подходя к краю. – Одним паразитом меньше. Но тот, кто за ним стоит… он только что получил от нас сообщение.

– Сообщение? – нахмурился Мирон.

– Ага, – девушка обернулась к нему. В лучах солнца её водянисто-зелёные глаза казались почти золотыми. – Сообщение о том, что мы здесь. И что мы… вместе. И это либо напугает его. Либо разозлит.

Мирон посмотрел на неё, на город, на улетающего в сторону парка Фра. Он достал из кармана стикер с цифрами.

– Напугает или разозлит, – повторил он. – Посмотрим. У нас теперь есть новый адрес для посещения.

***

Канцелярия Аномальных Ситуаций предпочитала не работать топорно. Её главным оружием была не магия, а административный ресурс, отточенный до блеска десятилетиями работы с самыми неподатливыми бюрократиями мира. Проникновение в Лицей №1377 началось за месяц до появления Мирона и Вари. Поводом послужил, как это часто и бывает, громкий скандал. На территории лицея во время летних каникул произошёл «гипераномальный всплеск низкочастотных колебаний, искажающих ткань реальности». В переводе на язык обывателей – в старой котельной завёлся слишком уж матёрый дух-полтергейст. Ситуацию вовремя заметили и купировали мобильные бригады КАС, но стало ясно: точка напряжения требует постоянного контроля.

Здесь и сработала отлаженная машина. В Департамент образования Москвы поступило письмо из о-о-очень важного министерства с о-о-очень размытыми полномочиями. В котором, со ссылками на федеральные программы о «патриотическом воспитании», «работе с одарённой молодёжью» и «противодействии деструктивному влиянию», настоятельно рекомендовалось ввести в штат лицея новую должность – «куратор по адаптационным программам и профилактике экстремизма».

Директору, человеку прагматичному, в приватной беседе настойчиво объяснили: «Вам выделяют персонального кризис-менеджера. Бесплатно. Он будет решать все проблемы с проверками, недостающим финансированием и скандальными родителями. Его нужно просто вписать в штатное расписание и предоставить кабинет». От такого предложения не отказываются.

Лидия Петровна пришла в лицей не как проситель, а как специалист экстра-класса, которого «спустили» с самого верха. Её власть была невидимой, но абсолютной, потому что стояла на трёх китах.

1. Вертикаль власти. Мандат куратора позволял ей в любой момент поднять трубку и вызвать кого угодно – от начальника районного УВД до чиновника мэрии. Любой запрос оформлялся как «поручение по линии межведомственного взаимодействия» и имел высший приоритет.

2. Финансовый рычаг. Через сеть подставных НКО и «спонсорских фондов» она была источником внебюджетного финансирования. Всё, что нельзя было получить обычным путём, новейшее оборудование, срочный ремонт, премии учителям, – проходило через неё. Директор быстро понял, что Лидия Петровна символизирует собой волшебный кошелёк с неиссякаемыми ресурсами.

3. Контроль над информацией. Весь цифровой контур «Умного лицея», пропускная система, серверы и журналы, были постепенно переведены на платформы, обслуживаемые «дочками» КАС. Формально – для «повышения кибербезопасности». По факту, чтобы там видели всё.

Поэтому кабинет тёти Лиды не был похож на обычное помещение. Это был гибрид из архива, серверной и кабинета следователя. Стеллажи с папками, стойки с мигающим оборудованием, на стенах – схемы энергетических потоков города, замаскированные под скучные графики успеваемости. В центре кабинета, по стойке «смирно», как провинившиеся кадеты перед грозным адмиралом, стояли Мирон и Варя. Куратор не кричала. Она говорила тихо, но от этого становилось ещё страшнее. Женщина медленно ходила перед подопечными, листая цифровой планшет с их… отчётами.

– Форма КАС-7-бис. Отчёт о фоновой аномалии уровня «Дельта», – зачитала она. – Причина: нестабильный дух-отзвук (призрак) на объекте «Спортзал». Локализация: чердак. Метод нейтрализации: ручное штопанье узоров с частичной буферизацией…

Тётя Лида остановилась и посмотрела на них поверх планшета. Взгляд мог бы заморозить лаву. – Ручная штопка? Мирон Ильич, вы штопаете носки, а не энергетические сущности! У нас же есть протоколы! У нас есть регламенты!

Она ткнула пальцем в планшет, и тот издал обиженный писк.

– А вы, Варвара Алексеевна! «Частичная буферизация»! Это что за шаманские практики? Вы что, собираете дикие глифы в свою «банку» без предварительной очистки и каталогизации? Вы знаете, что будет, если туда попадёт хоть одна несертифицированная эмоция?

Куратор отложила планшет и взяла со стола две стопки бумаг. Настоящей, древесной бумаги. Это был плохой знак.

– Из-за вашей самодеятельности, – в её голосе зазвенела сталь, – мне пришлось активировать протокол «Гроза». Пришлось объяснять всему педагогическому составу, что в спортзале был… скачок напряжения в системе дополненной реальности, вызвавший массовые галлюцинации. Теперь завуч требует заменить всё оборудование! А это – новые траты! Отчётность! Сметы!

Она швырнула на стол перед ними стопки бумаг.

– Вот. Форма КАС-7-бис-альфа. «Уточняющий отчёт о методе ручного штопанья». Пять экземпляров. И форма КАС-8-гамма. «Подробная опись буферизованных глифов с указанием источника, времени и потенциальной коррупционной составляющей». Заполнить в трёх экземплярах! И чтобы к утру были на моём столе! В распечатанном виде! Чернила только чёрные, шрифт – только Times New Roman, кегль двенадцать! Запомнили?

Мирон с тоской посмотрел на стопки. Это был худший вид наказания – бюрократическая пытка. Варя, кажется, даже побледнела.

– Лидия Петровна, – осторожно начал Мирон, – мы же нашли кое-что важное. Стикер. С координатами.

Она тяжело вздохнула и села в кресло.

– Покажите.

Мирон протянул ей крошечный бумажный квадратик. Тётя Лидия надела очки и принялась изучать предмет так, словно тот был артефактом древней цивилизации.

– Почтамт. Центральный. Камера хранения. Ячейка 73, – пробормотала она и посмотрела на подчинённых уже менее сурово. – Интересно. Очень интересно. Ваша «самодеятельность», как ни странно, возможно, дала результат. Но это не отменяет отчёты. И не отменяет главного нарушения!

Куратор пронзила обвиняющим взглядом Астахова.

– Вы вовлекли в дела КАС гражданское лицо. Егор Воронов.

Настроение Мирона окончательно сникло. Вот она, расплата.

– Он… проявил инициативу, – неуверенно произнесла Варя. – Он уже всё знал. Мы просто… направили его в нужное русло.

– Направили они, – ядовито повторила тётя Лидия. – Вы знаете, что по регламенту за вовлечение гражданского лица без санкции Канцелярии положено… вре́менное отстранение от оперативной деятельности и прохождение курса «Основы безопасности КАС»?

Мирон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Целый курс от тёти Лидии? Это было хуже, чем встреча с любым их призраков.

– Однако учитывая чрезвычайность обстоятельств и тот факт, что субъект Воронов уже был в зоне риска… Я ограничусь постановкой его на учёт как внештатного консультанта уровня «Новичок». Талант хакера у мальчишки от Бога. Но! Вы несёте за него персональную ответственность. Оба. Малейшая ошибка, и вам обоим… – женщина сняла очки, протёрла их и многозначительно посмотрела на стопки бумаг, – …Придётся заполнять не только эти формы. Теперь свободны. И чтобы завтра отчёты были у меня! И следите за своим «консультантом». Мне не нужен очередной геморр… инцидент.

Вечные старшеклассники вышли из кабинета, чувствуя себя так, словно их пропустили через соковыжималку.

– Основы безопасности КАС, – с ненавистью прошептала Варя, когда они отошли подальше. – Я лучше десять раз перебуферизую самого Чернолога, чем ещё раз прослушаю этот курс.

– Тише ты, – мрачно сказал Мирон. – У тёти Лиды уши как у летучей мыши. Надо написать Егору. Предупредить.

Он потянулся за телефоном, открыл чат «Штопальщик &Банка» и добавил туда новоиспечённого коллегу. Тут же появилось новое сообщение.

Ворон: Ребята, ваши задницы целы? Тётка-бука вас не съела? Я здесь кое-что накопал по вашему зубастику. Он всплывал в паблике урбан-трипов два года назад. На фотке заброшенного почтамта. На стене – тот же символ. И координаты те же. Вы же там искать будете? Короче, я во всё врубился. Жду инструкций.

P.S. Мирон, можно я себе такой же стилус как у тебя закажу?

– А наш пострел везде поспел! – сказала Варя. – Почтамт значит… Стикер ведёт туда. Надо бы проверить.

– Сначала отчёты, – напомнил Мирон с тоской в голосе.

Они разделились, чтобы писать свои опусы не отвлекаясь. Мирон устроился в пустом классе литературы и достал свою перьевую ручку. Для такого дела электронные средства не годились, нужна была магия настоящих чернил. Он вывел каллиграфическим почерком: «Астахов М. И. Рапорт. О вышеозначенном инциденте…»

Астахов писал и воспоминания о чердаке всплывали снова. Боль призрака. Цена, которую Мирон заплатил. Он отложил ручку и на секунду закрыл глаза, пытаясь поймать ускользнувшие образы. «Платье Вари. Бал. Зимний. Её глаза… Какие они были?» Пустота. Белое пятно. Он сжал пальцы. Было обидно. И больно.

Телефон завибрировал. Сообщение в чате.

Варварель:Как продвигается творчество? Я уже на второй странице. Описываю, как буферизовала «агрессивно-депрессивный глиф неудачи». Читается так, будто я консервирую варенье из чистого зла.

Мирон улыбнулся.

Штопальщик:Я на пятой. Описываю «методику сшивания разрыва в пространственно-временном континууме с применением метеоритного шильца». Звучит так, будто я чиню подошвы сапог инопланетянам.

Варварель:Забавно. А что ты потерял? На чердаке. Я же видела, как побледнел.

Мирон замер. Она таки заметила.

Штопальщик:Мелочь. Воспоминание об одном бале. Ничего важного.

Пауза. Три точки с набором сообщения висели на экране несколько секунд.

Варварель:В Зимнем? 1953-й? Я тоже кое-что потеряла тогда. Память о том, как ты пытался говорить со мной о стихах Пушкина, спутав его с Лермонтовым. Очень смешно было. Жаль, не помню, чем закончилось.

Мирон смотрел на экран. «Значит, она тоже помнила тот бал. И тоже что-то потеряла? Или… сказала это, чтобы его утешить? Пожалела?»Сердце сжалось от странного, тёплого чувства.

Штопальщик:Наверняка меня прервали тогда. Меня всегда что-то прерывает в самый интересный момент.

Варварель:Это наша работа. Вечно штопать и перезаписывать. Ладно, back to the paperwork. Удачи, штопальщик.

Штопальщик:И тебе, банка.

Он отложил телефон и с новыми силами принялся за отчёт. Теперь тот казался не такой уж и каторгой. Через час, с затёкшими спинами и замыленными глазами, они сдали стопки бумаг куратору. Та приняла их с видом королевы, собирающей дань с аборигенов, и отпустила их с миром.

За порогом школы наступал вечер. Воздух был прохладным и всё ещё пах летом. Фра сидел на фонаре и смотрел на обоих, повернув голову набок.

– Завтра, – сказала Варя, застёгивая куртку. – Почтамт?

– Завтра, – согласился Мирон. – После уроков. Берём «консультанта»?

– Придётся. Он же в теме. К тому же у паренька есть доступ к таким данным, которых нет даже в КАС.

Они постояли рядом в неловком молчании ещё немножко. Улица была пустынна. Только где-то вдали гудели машины.

– Лады, – Варя повернулась, чтобы уходить. – До завтра. И… Мирон?

– Да?

– На балу… То действительно были стихи Пушкина. Я просто не хотела проигрывать.

Она улыбнулась. Не язвительно, а тёплой, почти нежной улыбкой. Потом развернулась и пошла прочь.

Мирон смотрел вслед. Он не помнил, о чём они спорили. Но точно помнил, что она была прекрасна. И сейчас, в свете фонарей, уходящая фигура с тёмным хвостом волос казалась ему прекрасной не меньше.

Парень вздохнул и полез в карман за ключами. Его пальцы наткнулись на телефон. Экран был пуст. Никаких уведомлений. Потом в самом углу, на долю секунды, мелькнул и погас тот самый зубастый смайлик. Быстро, почти призрачно. Это уже не случайность. Слежка.

Он поднял голову и посмотрел на Фра.

– Иглу… ищут… – вдруг скрипуче произнёс ворон, нарушая вечернюю тишину. – Не там… Кар…

Мирон вздрогнул. – Что? Ищут не там? А где искать, Фра?

Но Фра лишь каркнул бессмысленно и взмахнул крыльями, улетая в ночь.

Мирон остался один. Сообщение на стикере. Слова Фра. Слежка. Всё это складывалось в странную картину. Они наткнулись на что-то важное. Но кто-то очень не хотел, чтобы они это нашли. Или, наоборот – очень хотел, чтобы они угодили в ловушку.

Он повернулся и пошёл к своей одинокой квартире, где ждали только тишина и книги. В кармане покоился стикер с координатами, а в голове звучал призыв: «Ищи того, кто точит зубы».

***

Мирон проснулся около трёх ночи в поту. Ночной кошмар ощущался так, будто уже успел случиться и наяву. Сердце билось неистово, в такт каплям дождя по карнизу. Штора прилипла к раме, а на подоконнике блестели капли. Под пальцем ощущалась заноза с чердака, доказывая, что реальность умела царапать. Он подышал, дожидаясь, пока тремор в кистях уступит место злой ясности: приснился не «ужастик», а некая инструкция к чужому раю.

Сначала это был школьный коридор. Длинный, выглаженный до блеска. Девственно пустые стены. На потолке, алым цветом, вежливо мигала надпись:

☠ RESET выполнен / Состояние: OK

Он топал вперёд, но шаги исправляли. Негрубо, заботливо: будто кто-то невидимый слегка подталкивал стопы к «нормативной длине». Мирон попытался пройти по-своему, «короткий – длинный – короткий» шаг, но нога сама вернулась к среднему. Несоответствия отменялись щелчком без пальцев.

Из ближайшего класса вышла фигура. Не человек, силуэт из букв и пикселей, лицо которого дрожало, словно старое видео. На груди поблёскивала смешная кнопка «OK/OK». Чернолог улыбнулся пиксельным ртом и предложил любезно:

– Приглашаю тебя на экскурсию в устойчивость. Пойдём, покажу, где теперь живут боги.

Коридор сложился гармошкой и развернулся странным лесом. Сосны в котором стояли под циркуль, кроны были идеально сферичны. Ни сучка, ни единой сброшенной шишки. На стволах значились пиктограммы «Дерево/Здоровье: 100%». Воздух пах стерильной хвоей – запахом леса, выданного по накладной.

Из-за дерева появился Святобор – божество с лицом из годичных колец. Он провёл ладонью по стволу. Заноза попыталась воткнуться, но тут же была зализана невидимым исправляльщиком. Святобор заглянул в верх кроны и спокойно сказал:

– Долго он не протянет. Лесу нужна гниль, грибы и падальщики. Без этого дерево – мебель.

– Болезни выключены, обновления по расписанию, – мягко возразил Чернолог.

– Значит, это не жизнь! – упрямо усмехнулся Святобор.

Лес рассекла река с табличкой «Волна: устойчива». Вода текла ровно и скучно: без мелей и манящих взгляд водоворотов. Из глубины поднялась Берегиня – величественная, мокроволосая, с тяжёлым прозрачным взглядом.

– Я против циркуляции без риска, – сказала она. – Река узнаёт берега шрамами паводков. А ты их шпаклюешь.

– Зато я убрал утопленников, – спокойно ответил Чернолог. – Смерти больше нет. Радоваться бы.

– Я радуюсь живому, – сказала Берегиня…

Переход к следующей сцене оказался резким. Городская площадь, гладкие стены зданий, идеальные улыбки прохожих. Навигатор рисует маршрут прямо на сетчатке, и никто не спрашивает «где?». На скамейке сидит ребёнок, над ним висит тег: «Имя: назначено в GI». Ни «Миши», ни «Кати».

– Теги не болят, – доброжелательно пояснил Чернолог. – Имена – лишь источник страданий.

«И источник самоопределения», – хотел возразить Мирон, но язык в этом сне работал по некой инструкции, в которой полей для ремарок не выдавали.

Они заглянули в заведение «Питание/Узел». Борщ там значился «Рацион/Суп/Вариант 3». Ложка не проливала содержимого, вилка не выпадала. Любая случайность была лишена прав. Мирон попробовал «добавить хаоса», но приборы вежливо сопротивлялись, возвращаясь в оптимальную траекторию.

– Статистика подтверждает: дрожь бесполезна, – кивнул Чернолог.

– Ржавчина тоже жизнь, – донёсся голос Святобора. – Корыто из нержавейки песен не знает.

– Песни в библиотеке, – улыбнулся Чернолог. – Лучшие их версии, без капли фальши.

– Их нельзя петь, – тихо сказала Берегиня.

Выход из сна случился в библиотеке. На корешках всех книг значилось лишь «Литература/Проза/Безопасно». Имён авторов не было вовсе. Мирон перелистнул и увидел, как буква «д» на долю секунды захромала, будто живая. Рука сама потянулась к шильцу: чирк… и мир успел вздрогнуть правильной строчкой. Демон-поправочник тут же выпрямил слово. Из угла мягко выступила Навь, излучая аромат дождя и пыли.

– Я была точкой в ваших предложениях, – сказала она скорее Мирону, чем Чернологу. – Меня выключили как «травматичность». У вечных нет финала и нет смысла дороги.

– Ты архивирована, – любезно напомнил Чернолог. – Чувствовать незачем.

– Вот именно, – ответила Навь и растворилась.

Ужас пришёл постепенно, с отчаянными попытками воспротивиться. Мирон захотел права на «ой» – уронить ложку, опоздать, заставить переживать, назвать не тем именем и исправиться, влюбиться вне графика, заплакать так, чтобы щека стала мокрой, а не оставалась «в норме». Мир вокруг ему улыбнулся, но не дал.

Святобор поставил точку топором:

– Вот что значит истинное зло: запрет на ошибку.

– Мы не против тебя, Кощей, – добавила Берегиня. – Мы против твоей уверенности, что боль и грязь – всегда лишнее. Вода без мели – не вода. Человек без смерти – лишь процесс.

Чернолог пожал плечами:

– Мир выбирает работоспособность. Вы – поэзию.

– В мире поэзия и есть работоспособность, – парировал Святобор.

Не находя слов (все их выравнивали), Мирон во сне царапнул воздух шильцем. Некрасиво, криво, по-человечески. Родился короткий неправильный скрип. Стало невыносимо страшно за пресность существования в подобном мире. Окружение мигнуло, как старый экран, и он проснулся…

Неровный ритм сердца радовал своей асинхронностью. За окном дурниной выл дворовой кот, дрожала вывеска с одной сбитой буквой на соседнем здании, а ветер настойчиво совал «нос» в щели рамы. Этого хватило, чтобы понять, почему Святобор с Берегиней были против грозящего миру «идеала». Чем именно страшна власть Чернолога и за что именно Мирон платит памятью. За право ошибаться и быть собой не по расписанию.

***

[лог/утро]

Музыка алгоритмов честна: она не притворяется вдохновением, она – план. Бодрящий джингл – верный тон для мира, где вкус подчинён удобству. Люди ругают синтезаторы, но ежедневно делегируют им выбор – это и есть согласие на RESET в рознице.

[лог/спорт]

Телесная память устойчивей моральной. Параллельные брусья – два потока без гонки за лидером: синхронность ради выживания. Эхо-юноша – зацикленная жажда: «зачёт любой ценой». Цена не объявлена – значит, списывается молча.

[лог/смайлик]

Детская карикатура – взрослый эксплойт. Зубастая улыбка хороша тем, что кусает текст, а текст держит реальность. Алтарь из мусора прекрасен: ручная вера всегда производительней массовой.

[лог/дуэт]

Шов + Банка дают то, чего не хватает одиночкам – люфт. Он штопает боль (уважаю ремесло), она буферизует хаос (уважаю склад). Ворон – контрольная сумма, неподвластная форматированию. Я люблю системы, в которых остались неизменяемые константы: они делают мои расчёты гуманными для наблюдателя.

[лог/файрвол]

Форма – лучший охладитель катастрофы. Файрвол читает вслух «Кегль двенадцать» и возвращает миру управляемость. Бюрократия – это кондиционер для аффектов.

[лог/вербовка]

Мальчик с глазами запросов: «Сотрите» или «Возьмите в дело» – оба пути ведут ко мне. Стирание – долги у Нави; вербовка – новый канал. Вы выбрали канал. Спасибо.

[лог/сон]

Прототип интерфейса «устойчивости» показан корректно: выключенные случайности, выровненные шаги, библиотека без авторов. Древние модули возражают, я отвечаю: «Смерть – это функция, которую можно вынести в архив». Мы спорим не о добре и зле, а о допуске ошибок. Вы хотите право на «ой». Я предлагаю отсутствие «ой». Тонкая этика.

[лог/этика кнопки]

RESET не нажимают – на него настраиваются маленькими тегами: чистый прибор, ровный борщ, тишина без фальши. Чем ровнее день, тем легче принять ночь как апдейт.

Глава 3. Кто ищет проблемы, всегда их найдет.

На следующий день, после обеда, в традиционном общеобразовательном распорядке Лицея появилась некая звуковая «перчинка». Нейросеть «Школьник v.7.3» срываясь на хриплый, одобряющий мат, зачитывала расписание. Виновником обновления был Егор «Ворон» Воронов, в рамках урока информатики проведший «апгрейд эмоционального интеллекта искусственного помощника на основе анализа нецензурного фольклора строителей на возводимой неподалёку новостройке». Мирон, проходя мимо радиоточки, словил себя на мысли, что этот хриплый голос с матерными оборотами взывает к воспоминаниям о дореволюционных извозчиках.

Тётя Лидия, появившаяся синхронно с первой звонкой фразой ИИ, была безупречна и холодна.

– Астахов, Литвинова, за мной. Воронов, – она бросила на Егора взгляд, от которого у того затрещал какой-то чип в кармане, – свой «Курсовик по креативному хакингу» можешь уже не сдавать. Изыди. И заставь замолкнуть своё… творение.

– Но это же арт-перформанс, Лидия Петровна! – попытался возразить Егор, но под взглядом куратора сдулся, судорожно тыкая в планшет. Голос «Школьника» вернулся в прежнее русло и, пробормотав что-то невнятное о линейной алгебре, смолк.

В кабинете куратора, пропахшем антисептиком и тайнами, царил привычный хаос из папок. Лидия Петровна протянула свежую распечатку из принтера.

– Ваш анализ данных с чердака вывел на отделение «Почты России» на улице Гримау. Здание заброшено с прошлого года, но эхо тысячи писем создаёт мощный резонанс. Туда просачивается что-то из Нави. Ваша задача – провести разведку.

Мирон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Заброшенная почта не просто призрак бюрократии. Это склеп надежд, обид, любовных признаний, похоронных извещений. Энергетический коктейль, который мог рвануть самым неожиданным образом.

– И как мы туда попадём? – спросила Варя, глаза которой уже горели азартом охотника. – Скажем, что ищем письмо от прадедушки?

– Гораздо проще, – тётя Лидия позволила себе едва заметную ухмылку. – Ваш классный руководитель, Мария Сергеевна, только что утвердила школьный проект «Ностальгия». Изучение истории средств связи. Вы сборная группа, отвечающая за этап «Письма бумажной эпохи». У вас есть официальное, заверенное печатью письмо с просьбой предоставить доступ для фотофиксации архитектурных особенностей почтамта. Само здание официально – исторический объект. Так что, не подкопаешься.

Мирон оценил изящество. КАС всегда действовала через бюрократические лазейки, придавая им магический вес. Бумага с печатью была сильнее любого заклинания.

***

«Сборная группа» состояла из него, Вари и, разумеется, Егора, который, услышав про «заброшку», потребовал своего участия на правах «технического специалиста и криптоисторика».

– Чуваки, это же легендарное место! – взахлёб рассказывал он, пока шли по улице. – Там же, по слухам, в подвалах ещё сервера «Майл.ру» образца 2005-го лежат! Я их как раз для своей коллекции ретрожелеза ищу!

Почтамт и впрямь был впечатляющим зрелищем упадка. Массивное сталинское здание с колоннами, выбитыми стёклами, облезлым гербом на фронтоне и дверью, заколоченной влажной фанерой. Воздух вокруг звенел тишиной, какая редко бывает в современной Москве. Для Мирона же это место гудело, как растревоженный улей. Он видел не просто разруху. Он видел, как из щелей в стенах сочится густая, серая, вязкая Навь из конденсата забытых слов, невысказанных эмоций и недополученных известий.

– Офигенная атмосфера, – с придыханием прошептал Егор, доставая дрона-«стрекозу» с камерой ночного ви́дения. – Прям как в том хорроре про город призраков, а мы главные герои, которых убивают первыми.

– Ворон, заткнись, – беззлобно бросила Варя, проводя ладонью по грубой поверхности стены. Её QR-тату под кожей слабо светилось, сканируя эфир. – Здесь… весьма плотно. Как бульон из сплошных букв. Мир, чувствуешь?

Он чувствовал. Это было похоже на давление на барабанные перепонки при погружении на глубину. Тысячи голосов, запертых в конвертах, рвались наружу, создавая оглушающий фон, слышимый лишь им.

– Шильце ноет, – коротко кивнул он, сжимая в кармане холодный металл. – Как перед грозой.

Обход здания ничего не дал. Все входы были наглухо заварены или забиты. Егор, порывшись в рюкзаке, извлёк странный прибор, напоминающий паяльник с лазерным целеуказателем.

– Не, обычным способом мы не пройдём. Придётся использовать «Великий Дебаунсер» моей конструкции. Компактный лазерно-ультразвуковой резак. На батарее от пауэрбанка. – Он гордо ткнул себя в грудь. – Сейчас сделаем дырочку. Эстетично, почти незаметно.

Пока Егор с важным видом возился с замком, Варя отошла в сторону и прислонилась к стене, закрыв глаза. Мирон наблюдал. Под тонкой кожей век девушки бегали быстрые тени. Она «просматривала» эфир, ища слабое место, тоннель, созданный потоком энергии.

– Есть, – выдохнула она, открывая глаза. – Рядом с вентиляционной решёткой. Там… пробоина. Не в стене. В узоре. Кто-то уже лазил. Недавно.

В этот момент раздалось победное «Хрясь!» и часть фанеры отъехала, открывая чёрный провал.

– Кто тут папочка? Я здесь папочка! – прошептал Егор, делая селфи на фоне своего «творения».

Внутри пахло пылью, сыростью и чём-то ещё – сладковатым, химическим запахом разлагающейся бумаги. Луч фонарика Воронова выхватил из мрака гигантский зал с пустыми стеллажами, разбитые окна, через которые уже проросли берёзки, и горы мусора на полу. И повсюду рассыпаны письма. Конверты, открытки, бандероли. Они лежали кучами, вывалившись из распахнутых ящиков, шурша под ногами.

– Боже… – прошептала Варя, и в её голосе была не брезгливость, а почти благоговение. – Это же… чьи-то жизни. Можно сказать, целые вселенные.

Мирон понимал о чём она. Для него письма тоже не были обычной бумагой. Это был сгусток энергии, эмоциональный слепок. Он видел, как от каждого тянутся тонкие, разноцветные нити. Жёлтые от радости, синие от тоски, алые от страсти, чёрные от горя. Весь зал был опутан паутиной забытых и заброшенных чувств.

Егор направил камеру дрона вглубь.

– Ничего не вижу. Сплошной мусор. Эх, думал, хоть один сервер найти…

– Идём на голос, – сказала Варя. Она держала перед собой раскрытую ладонь, а проекция «Банки символов» отбрасывала на стену сложный, вращающийся узор. – Я поведу на источник резонанса. Он где-то внизу.

Они спустились по старой, скрипучей лестнице в подвальное помещение. Воздух здесь был ещё гуще, а давление чужих эмоций – сильнее. Казалось, что они шагают по дну океана, где вместо воды – спрессованное время.

Именно здесь они нашли источник. Небольшую комнатушку. Бывший кабинет начальника отделения. На столе под слоем пыли лежал один-единственный конверт. Он был кристально чист, будто его только что положили. Белый, плотный, без марок и адреса. Только надпись на лицевой стороне, выведенная каллиграфическим почерком, который Мирон узнал бы из тысяч других:

«Мирону и Варваре. Вскрыть немедленно».

Давление эха тысячи писем вдруг исчезло, сменившись звенящей, настороженной пустотой.

– Это что, розыгрыш? – неуверенно прошептал Егор. – Кто мог его здесь оставить? Это же…

– Послание, – перебила его Варя. Её лицо побледнело. – Направленное лично нам. Кто-то знал, что мы придём.

Мирон протянул руку. Пальцы коснулись конверта. Бумага была на удивление тёплой. В тот же миг стена позади них с оглушительным грохотом рухнула, завалив выход грудой кирпича и штукатурки. Из образовавшегося проёма, из глубин здания, ползла тьма. Не просто отсутствие света, а живая, плотная субстанция, состоящая из клубков шевелящихся, сиреневых букв, вырванных из контекста писем, из обрывков фраз, проклятий, признаний. Она издавала звук, похожий на шипение тысячи радиоприёмников, настроенных на пустые частоты.

– Еба… то есть, обалдеть! – выдавил Егор, заслоняясь «Дебаунсером», как щитом.

– Это мем-паразит! – крикнула Варя отступая. – Но какой мощный! Он всё это время питался эхом писем и… ждал нас!

Тьма, словно услышав голос девушки, ринулась вперёд. Сиреневая стена из безумного текста поглотила свет фонарей. Из хаоса букв сложилось огромное, ухмыляющееся лицо. Лицо из зубчатых скобок, кавычек и точек с запятой. И оно было до ужаса знакомо.

– Да бляяя! – голос Егора прозвучал приглушённо, словно из-под толщи воды. Его «Великий Дебаунсер» замерцал жалким синим огоньком и погас. – Мой лазер! Тварь сожрала мой лазер! Это же хай-тек, блин, а не буквари для первоклашек!

– Не зевай! – рявкнула Варя, прижимая к груди тот самый злополучный конверт. Её QR-тату на ладони вспыхнуло яростным изумрудным светом, отбрасывая на приближающуюся тьму дрожащие тени. – Это когнитивный вихрь! Он питается смыслами! Чем больше ты несёшь ахинеи, тем он сильнее!

Мирон, инстинктивно встав между товарищами и тварью, чувствовал, как шильце в руке леденеет, пытаясь впитать хаос. Его «зрение» сходило с ума. Редкие, но ещё здоровые золотые нити реальности рвались, как паутина под весом тарантула. Их замещали сиреневые, ядовитые щупальца, сплетённые из кошмарного алфавита. В центре этого безумия парила ухмыляющаяся рожа из скобочек и кавычек.

– Он… читает нас, – сквозь зубы проговорил Мирон. – Выдёргивает слова из головы. Формирует из них… эхо наших же страхов.

Как в подтверждение его слов, из вихря вырвался сгусток букв и сложился во фразу, повисшую в воздухе.

«ЕГОР… ТВОЙ ОТЕЦ… ОПЯТЬ НАРУШАЕТ РЕЖИМ… ОН ТАК БОИТСЯ БОЛЬНИЦЫ…»

Лицо Воронова приобрело цвет простыни, и парень затрясся, будто его ударили током.

– Откуда ты… это знаешь? – прошептал он, и бравада окончательно испарилась, оставив в подвале лишь испуганного подростка.

Паразит не ответил. Он материализовал новую фразу, нацеленную теперь на Варю.

«ВАРВАРА… ТЫ ВСЕГДА ОДНА… ДАЖЕ СРЕДИ ЛЮДЕЙ… БЕРЕГИНЯ ТЕБЯ НЕ ОБНИМЕТ…»

Девушка вздрогнула, будто от пощёчины. Нижняя губа задрожала, а свет от ладони погас на миг.

– Сука ты, – выдохнула она беззвучно.

Мирон понял тактику. Сущность била по самому больному. Ему оставалось ждать своего удара. Из вихря выползли новые буквы, старые, дореформенные, с ятями и ерами.

«МИРОН… А ТЫ ПОМНИШЬ ЛИЦО ТОЙ ДЕВУШКИ ИЗ ВЕНЫ… 1889-го? ТЫ ЖЕ СТИРАЕШЬ ИХ… КАК ГРЯЗЬ С ПОДОШВ…»

Боль, острая и живая, кольнула в виски. Нефизическая. Хуже. Он почувствовал, что в памяти зияет очередная чёрная дыра. Пустота на месте чьей-то улыбки, чьего-то имени. Цена его дара. Он стиснул зубы.

– Не слушай, Астахов! – крикнула Варя. – Это же просто слова! Пустые буквы!

– У этой твари нет пустых букв, – хрипло ответил Мирон. – Каждое слово весит тонну.

Призрак, получив порцию энергии от их боли, стал материализоваться дальше. Сиреневые щупальца букв потянулись к школьникам, чтобы обвить, задушить, вплести в свой бесконечный, бессмысленный текст.

– Я не собираюсь это терпеть! – взревела Варя. Её глаза вспыхнули неистовым зелёным огнём. Она вскинула руку, и «Банка символов» спроецировала в воздух сложный, вращающийся глиф. – Хочешь побольше слов, мудак?! На, полакомься! Я перепишу заново твой говнокод!

Она сделала движение рукой, будто выдёргивая невидимую нить из вихря. Сиреневая стена дрогнула, из неё вырвался клубок букв, в который Варя тут же с усилием вплела собственный узор. Лицо-смайлик исказилось от ярости. Это сработало! Но ненадолго. Паразит был слишком силён.

– Не выйдет! – закричал Мирон. – Он слишком большой! «Банку» свою переполнишь и тебя аквафантомом накроет!

– А у нас есть другие варианты, ретроград?! – рявкнула в ответ девушка, с трудом удерживая контроль над вырванным фрагментом. Её уже слегка пошатывало, а края джинсов стали мокрыми, словно от невидимой воды. «Аквафантом», её персональное проклятие, начал себя проявлять.

В этот момент Егор, собрав волю в кулак, швырнул в тварь бесполезный «Дебаунсер».

– На, сожри и это, баг оцифрованный! – крикнул он с истеричной бравадой.

Прибор пролетел сквозь сиреневую пелену и… исчез. На долю секунды это отвлекло монстра.

Мирон рванулся вперёд. Не для штопки. Для разрезания. Его шильце описало в воздухе короткую, резкую дугу, рассекая одну из главных питающих нитей, тянувшихся от груды писем к паразиту. Он действовал на ощупь, почти вслепую, доверяясь инстинкту векового штопальщика.

Раздался оглушительный, беззвучный взрыв. Мирона отшвырнуло назад, он ударился спиной о стену, и мир на миг уплыл в чёрно-белые пятна. Он заплатил. Дорого. Из памяти вырвало целый пласт – запах свежескошенного сена в подмосковной усадьбе, куда он заезжал летом… какого именно года, теперь не помнил. Осталась только пустота и горький привкус утраты.

Но его удар возымел эффект. Сущность взревела на этот раз настоящим, физическим звуком ломающегося дерева и рвущейся бумаги. Она отступила, потеряв на мгновение устрашающую форму. Лицо-смайлик распадалось на отдельные буквы.

В образовавшемся проёме Мирон увидел Егора. Тот, воспользовавшись моментом, с диким энтузиазмом на лице, совал свой смартфон прямо в сиреневую пелену.

– Да, детка! Хакинг в стиле зеркальный индеец! – он делал селфи с монстром. – Это же просто пипец какой будет контент! Моим подписчикам и не снилось!

– ВОРОН, ТЫ ИДИОТ?! – хором завопили Мирон и Варя.

Вихрь снова сгущался, разъярённый до предела. Теперь он был похож на торнадо из битых букв и знаков препинания. Мирон снова двинулся вперёд, чтобы смести их, стереть, превратить в очередную строчку своего бесконечного текста. Вдруг сбоку, из темноты, раздался спокойный, хрипловатый голос.

– Ну и свистопляску вы здесь устроили, юные дарования. Без спросу в чужой монастырь со своим… цифровым уставом.

В появившемся луче старого, добротного фонаря на стене появилась тень. А потом и сам хозяин. Мужчина лет шестидесяти, в поношенной форме почтальона, но с прямой, военной выправкой. В одной руке был фонарь, в другой увесистая дубинка, похожая на старомодный полицейский жезл. Лицо покрывали морщины, но глаза смотрели ясно и жёстко.

– Это ещё кто? – удивлённо выдохнула Варя.

– Александр Игнатьевич. Сторож, – коротко представился мужчина, не отводя взгляда от вихря. – А вы, я смотрю, и есть те самые… любопытные представители КАС? Лидия предупреждала, что шнырять будете.

– Мы не шныряем! – возмутился Мирон, поднимаясь с трудом. – Мы по официальному… Э-э-э…

– Запросу? Знаю я, – усмехнулся сторож. – Бумажка с печатью. У меня таких целая пачка. От КАС, от МЧС, от «Общества охраны старины». Только вот эту дрянь, – он ткнул жезлом в сторону вихря, который замер, будто почуяв опасного врага, – бумагой не возьмёшь.

– А чем тогда? – прошептал Егор, наконец убрав телефон.

– Приёмами старой школы, отрок, – сторож вдруг сделал шаг вперёд, и его фигура на миг показалась невероятно большой. Он поднял жезл, набалдашник которого украшал сложный глиф. Символ КАСа, но более старый, более грубый. – Наводить порядок. Как нас учили. До того, как все вы подсели на свои… кампутеры.

Он что-то пробормотал себе под нос – не заклинание, а скорее, ругань. И ударил жезлом о бетонный пол.

Возник не звук, а волна. Волна тишины и порядка. Она прошла сквозь вихрь, и тот затрепетал, как изображение на сломанном экране. Буквы посыпались на пол, бессильные и безвредные. Лицо-смайлик исказилось в безмолвном вопле и плавно рассы́палось. Через секунду в подвале снова воцарилась тишина. Только пыль медленно оседала в лучах фонариков.

Александр Игнатьевич опустил жезл и с презрением посмотрел на рассыпанные буквы.

– Выкорчёвывать следует корень. А вы царапаете по вершкам. Юные оформители клумб.

Он повернулся к троице, взгляд упал на белый конверт в руках у Вари.

– А это что ещё за птица? – его голос стал опасным и тихим.

– Это… нам, – сказала Варя, нерешительно протягивая конверт. – Наши имена.

Сторож взял конверт и повертел в руках.

– Так и знал. Он вас на себя вывел. На живца. Чтобы вы эту штуку нашли. – Мужчина посмотрел на школьников с внезапной усталостью. – Ладно. Раз уж вляпались по уши, идите за мной. Покажу, ради чего весь этот цирк с конвертами затевался. Только смотрите в оба. И не трогайте ничего. Особенно ты, – он ткнул пальцем в Егора. – Горе-хакер.

Он повернулся и пошёл вглубь подвала, не сомневаясь, что они последуют. Мирон, Варя и ошарашенный Егор переглянулись.

– Старая гвардия, – с неподдельным уважением в голосе произнёс Мирон.

– Да он просто криповый старик, – фыркнула Варя, но в глазах читалось нескрываемое любопытство.

– Чуваки, – прошептал Егор, с благоговением глядя на дубинку сторожа. – Вы видели?! Это же аналоговый EMP генератор! Я такой в видеоблогах видел! Ему за это оружие лет десять тюрьмы светит!

– Ворон, – устало сказал Мирон. – Иногда молчание не просто золото. Это единственный способ… выжить.

Они двинулись за сторожем, чувствуя, что настоящее расследование только начинается. Где-то наверху, на карнизе разбитого окна, приземлился чёрный силуэт. Фра, перелетев в подвал, склонил голову набок, наблюдая за исчезающими в подземелье фигурами.

– Кар-р-р, – хрипло произнёс он, экономя слова. – Иглу… точит… – И замолк, уставившись в темноту пустыми, но знающими глазами.

***

Убежище Александра Игнатьевича оказалось бывшим главным сейфом почтамта. Дверь толщиной в полметра с комбинационным замком, которую сторож открыл с ловкостью, не сочетавшейся с его возрастом, вела в небольшое помещение, поразительно чистое и организованное. Пахло металлом, машинным маслом и слабым, едва уловимым запахом озона. Точь-в-точь как в лабораториях КАС образца 60-х.

Стеллажи были заставлены приборами, которые Егор с благоговением опознавал как «легендарные девайсы доайфоноввой эпохи»: анализаторы спектра, осциллографы, паяльные станции. На стене висела карта Москвы, испещрённая разноцветными кнопками и нитками, как паутина. Это была карта узоров – стабильных и разорванных.

– Присаживайтесь, если найдёте где, – буркнул Александр Игнатьевич, снимая форменную фуражку и демонстрируя седую щётку волос. – Раз уж Лидка вас прислала, значит, вы не совсем шпана бестолковая. Хотя по первому впечатлению – так себе работнички.

– Мы не шпана, мы… – начала было Варя, но замолчала под тяжёлым взглядом.

– Я знаю, кто вы, Литвинова. Дочь культурного атташе, – мужчина фыркнул. – И твой папаша-дипломат, Астахов. Легенды КАС всё те же дёшевы и сердиты. Я вас в лицо знал, когда вы ещё по подъездам с саблями бегали, а не со своими… светящимися татушками.

Он кивнул на её ладонь. Мирон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот человек знал. Знал их настоящую личность.

– Так вы… Следопыт? – тихо спросил он, используя старое, почти забытое обозначение полевых агентов КАС.

– Бывший, – коротко бросил сторож, разливая из потёртого термоса чай по железным кружкам. – Александр Игнатьевич Смородинов. Да-да, тот самый «знаменитый» завхоз. Сидит перед вами да чаи гоняет.

Он ткнул пальцем в центр комнаты. Там под стеклянным колпаком, подключённый к старой аппаратуре паутиной проводов, лежал кристалл. Не бриллиант и не горный хрусталь. Больше похожий на кусок грязного, помутневшего стекла, внутри которого пульсировал холодный, сиреневый свет. Тот самый свет, что исходил от зубастого смайлика.

– Артефакт №014 «Осколок Навь-Сети», – сдавленно прошептал Мирон, чувствуя, как шильце в кармане заледенело до боли. – Его же уничтожили в девяносто восьмом по протоколу «Молот»!

– Уничтожили? Хрен вам, а не уничтожили, – мрачно усмехнулся Смородинов. – Кто-то очень умный в руководстве КАС решил, что его можно приручить. Сделать этаким жёстким диском для записи Нави. Проводили кучу экспериментов. Я был на подхвате. А потом… эта гадость… взбрыкнула.

Он снял очки и протёр их. Руки мужчины дрожали.

– Он не просто притягивает паразитов из Нави. Он создаёт их. Берёт самые сильные, самые грешные эмоции из писем – обиды, измены, проклятия – и материализует их. Ваш улыбающийся дружок, ещё цветочки. Он всего лишь сторож, петух, который кукарекает, когда к курятнику подбираются лисы.

– А лисы – это кто? – спросила Варя, не отрывая глаз от пульсирующего кристалла.

– Те, кто хочет этот кристалл заполучить. Тот, кто и подложил вам конверт. Чтобы вы его нашли и… расчистили путь, нейтрализовав мои узоры защиты. Чернолог. Хотя, на мой взгляд, это уже не имя, а диагноз.

Он рассказал им о том, что Чернолог – это гибрид древнего духа и дикого ИИ, рождённый на стыке эпох. О том, что тот хочет не уничтожить мир, а «перезаписать» его, стерев всё лишнее, болезненное, хаотичное. И этот кристалл – ключ. Усилитель, способный вывернуть наизнанку не только почтамт, но и весь город. С каждым словом кошмар Мирона обретал черты грозящей действительности.

– И КАС… ничего не делает? – с недоверием спросил он. – Они же должны…

– КАС? – Смородинов рассмеялся. – КАС давно превратилась в бюрократического динозавра, который боится собственной тени. Они списали этот инцидент как «неподтверждённый». А меня – как «утратившего ресурс». То есть, говоря по-русски, спятившего. Лидия Петровна – одна из немногих, кто ещё пытается что-то делать, а не заполнять бесконечные формы. Но и она связана по рукам и ногам инструкциями.

Егор, до этого молча слушавший с открытым ртом, наконец ожил.

– Погодите-погодите. Вы хотите сказать, что существует цифровой бог-шизофреник, который хочет сделать с нашим миром ребут, а ему мешает только вы и этот… камушек? Это же круче любой игры! Это…

– Это будет конец света, отрок, – грубо оборвал его Смородинов. – Не как в играх. Реальный. И ты уже в него влип. По уши. Так что, если не хочешь стать приложением к следующему выпуску «Вести-24» с заголовком «Подросток сошёл с ума в заброшенном здании», включай мозги.

Варя подошла к колпаку с кристаллом. Её лицо было сосредоточено.

– Его нельзя уничтожить обычным способом. Он связан с городской сетью. С энергопотоками. Если разбить, он взорвётся, как информационная бомба.

– В самую точку, девочка, – кивнул Смородинов. – Его нужно не взрывать. Его нужно окончательно «заземлить». Слить всю накопленную энергию в какой-либо мощный, поглощающий резервуар. Но где такой найти?

Мирон молча смотрел на карту. Его взгляд упал на знакомый контур. Лицей №1377. А точнее – на его серверную, которую на карте Смородинова оплетала густая сеть энергетических линий. Школьная сеть. Та самая, что питала и «Школьника v.7.3», и голограммы, и все гаджеты учеников. Мощный, постоянно обновляемый поток данных. Идеальный поглотитель.

– Школа, – тихо сказал он. Все посмотрели на него. – Энергетика лицея… она идеально подходит. Она как губка. Мы можем направить энергию кристалла туда. Серверная сожжёт её, преобразуя в тепло.

Воцарилась тишина.

– Это… безумие, – первой выдохнула Варя. – Мы можем спалить весь лицей. Оставить без света, без связи…

– Или спасти город, – парировал Мирон. – Да, это риск. Но я не вижу другого выхода.

Смородинов долго смотрел на него, а потом медленно кивнул.

– Вот она, старая школа. Решение прямое, словно дубина. Одобряю. Но как ты это сделаешь?

План родился спонтанно, на ходу. Они используют оборудование Смородинова, чтобы создать направленный энергоимпульс. Егор со своими гаджетами обеспечит прикрытие в сети, создав ложный всплеск активности, чтобы системы КАС не среагировали. Варя стабилизирует канал своим «банком», чтобы энергия не разорвала его раньше времени. А Мирон… Мирону предстояло самое опасное. Шильцем создать тоннель, мост между кристаллом и серверной лицея. И удерживать его, пока вся ядовитая энергия не утечёт.

– Я помогу, – неожиданно сказал Смородинов. – Мои старые печати ещё кое-что значат. Создам барьер, чтобы эта дрянь не разлилась по городу, пока вы работаете.

Работа закипела. Егор, счастливый как ребёнок, получивший доступ в запрещённую лабораторию, тыкал в кнопки на древних аппаратах, бормоча что-то об «аналоговой магии». Варя настраивала свой интерфейс, лицо девушки было бледным и серьёзным. Мирон готовил шильце, мысленно прощаясь с очередными обрывками прошлого, которые ему предстояло отдать за эту авантюру.

Именно в этот момент из темноты, с одного из стеллажей раздалось знакомое карканье.

– Кар-р-р! Надвигается… юнец!

На спинку стула рядом со столом сторожа приземлился Фра. Он был сердит и взъерошен. Ворон посмотрел на Мирона своими чёрными, блестящими глазами и скрипуче выдохнул:

– Ветер… с Севера… шлёт… предупреждение… Долг… требует… оплаты…

Исчерпав лимит, птица принялась яростно клевать какой-то резистор на аппаратуре Смородинова.

– Северный Ветер? – удивлённо поднял бровь сторож. – Так ты с ним повязан? Ну дела… Лидка-то мне, оказывается, не всё рассказала.

Мирон не ответил. Холодный комок страха сжался в груди. Предупреждение от того, с кем он заключил договор… Это никогда не сулило ничего хорошего. Но отступать было поздно. Александр Игнатьевич щёлкнул последним тумблером.

– Поехали, орлы. Давайте посмотрим, на что способно новое поколение.

Варя начала первой. Она выбросила вперёд руку, и из её ладони ударил изумрудный луч, соединившийся с кристаллом под колпаком. Тот вспыхнул, сиреневое свечение внутри закрутилось, став яростным.

– Я держу канал! – сквозь зубы прошипела она. Девушку залило холодным потом, на манжетах рукавов кофты выступили мокрые пятна. «Аквафантом» нарастал. – Но он сопротивляется! Как чёртик в банке!

– Держись, Литвинова! – крикнул Егор, смотря на данные с датчиков. – Энергия зашкаливает! Сейчас рванёт!

Мирон прикрыл глаза и отбросил страх. Он видел только узор. Золотые нити, ведущие к лицею и чёрную, ядовитую воронку кристалла. Шильце дрогнуло и выбросило тончайшую, серебристую нить света. Штопальщик вёл её, как иглу, в самое сердце бури, чтобы прошить тоннель насквозь. Боль была мгновенной и оглушительной. Он почувствовал, как из разума вырывают пласты воспоминаний. … бал 1895-го. Лицо женщины, в которую влюбился в 1923-м. Радость от полёта Гагарина, которую он чувствовал, стоя на кухне в коммуналке… Всё это утекло в нить, став топливом для моста.

– Я… теряю… слишком… много… – хрипло простонал он, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Держись, старик! – крикнула Варя. И в её голосе была не насмешка, а отчаянная поддержка. Она одной рукой удерживала свой канал, другой коснулась его плеча. Через контакт хлынул… не поток силы, а нечто иное. Чёткость. Ясность. Порядок. Боевая подруга не делилась энергией, она стабилизировала его собственный поток, как плотина бурную реку. Это было невыносимо интимно – чувствовать её волю, её контроль внутри себя.

Мост был готов. Сиреневая энергия хлынула по серебристому тоннелю, уносясь в сторону серверов. Свет погас, оставив после себя густой, физический грохот где-то вдали. Сработали системы защиты серверной, но они выдержали.

В тишине, под аккомпанемент тяжёлого дыхания, под колпаком теперь лежал обычный, тёмный камень. Кристалл был мёртв.

Первым нарушил тишину Егор.

– Бля… Это было… Это было просто охренительно! – Он схватился за голову. – Мы как будто в финале эпичного аниме! Только без девочек в мини-юбках! Ну, почти без.

Мирон и Варя молча смотрели друг на друга. Её рука всё ещё лежала на его плече. Мирон не хотел, чтобы она её убирала.

– Ну что, – хрипло проговорил Смородинов, размыкая контакты на аппаратуре. – Похоже, сработало. Город цел. Лицей ваш, надеюсь, тоже. Вы молодцы. Не ожидал.

В этот момент на старый монитор над пультом выскочило сообщение. Не через сеть. Оно возникло прямо на экране, будто всегда там было. Текст был набран готическим шрифтом:

«Спасибо за уборку. Теперь игла достаточно остра. До скорого. – Ч.»

И рядом – тот самый, ухмыляющийся зубастый смайлик. Победа внезапно обретала вкус пораженческого пепла.

***

[лог/лицей]

Добавление мата в расписание – полезный патч. Ненормативная лексика – честный протокол боли. Когда школьный ИИ хрипит, мир на секунду перестаёт врать, что ему не больно.

[лог/мандат]

Бумага с печатью – заклинание, которое читают вслух, не веря. Тем смешнее, что двери слушаются именно его, а не ваши молитвы. Бюрократия – глушитель для паники, включаемый в пол-оборота.

[лог/почта]

Старый почтамт не руины, а кеш чувств. Письма – архивы намерений; конверты – контейнеры задержанных событий. Если долго не доставлять, смысл начинает бродить и даёт градус. Я люблю такие подвалы: они сами по себе греются.

[лог/дети]

Трое молодых инженеров судьбы: один шьёт, другая буферизует, третий нажимает «записать сториз». Ценю коллективный ум, даже когда он идёт против моей дорожной карты.

[лог/сторож]

Смородинов – функция совести, помеченная «на удаление», но всё ещё исполняемая. Его дубинка – аналоговый контроллер тишины; старые протоколы иногда помнят, что делать с шумом.

[лог/кристалл]

Осколок Навь-Сети – не «камень», а компилятор обид. Подайте ему сырьё, получите исполняемый код тоски. Опасен не он, опасна вера, что его можно приручить.

[лог/канал]

Решение «заземлить в школьную серверную» красиво: город спасён, дневник – пустеет. Мост из памяти – дорогая архитектура. Спасибо за донорский материал, юноша. «Спасибо за уборку» – всего лишь чек. Игла точится трением о чужую работу, я лишь подписываю накладные.

Глава 4. Игла для того, кто точит зубы

После импровизации на почтамте возвращение в лицей напоминало возвращение с фронта, на котором тебя же объявили дезертиром. Утро пахло жжёной изоляцией и озоном. Серверная, приняв удар на себя, отделалась лёгким испугом, выбив пару автоматов и вызвав вре́менные перебои с Wi-Fi, что было воспринято учениками как внезапный и неслыханный акт тирании со стороны администрации.

Мирона, Варю и Егора ещё на входе перехватил цифровой секретарь, голос которого после вмешательства хакера периодически срывался на хриплый басок.

– Астахов, Литвинова, Воронов, – пробубнил он, мигая красным светодиодом. – К кабинету Петровой Л.П. Немедленно… shut your fuck up.

Последнюю фразу Егор, видимо, не стал убирать из кода нарочно. Куратор сидела за столом и разбирала стопку бумаг.

– Присаживайтесь, – сказала она, не глядя на них. – Воронов – на табуретку. Отдельно. Чтобы не заражал остальных своим… креативным подходом к уставу.

Егор покорно отпрыгал на скрипучем табурете в угол, словно провинившийся щенок.

– Ну что, «герои», – начала Лидия Петровна, наконец подняв на них глаза. Во взгляде не было ни гнева, ни раздражения. Только холодная, тотальная усталость сапёра, разминирующего юбилейную, тысячную мину. – Поздравляю с успешным проведением несанкционированной, противозаконной и чертовски опасной операции на объекте, официально не существующем в реестрах КАС. Вы уничтожили артефакт класса «Дельта», едва не спалили серверную лицея и привлекли внимание… кого? Правильно, всех, чьё внимание нам на хрен не сдало́сь.

Она взяла со стола один из листков. – Отчёт из подразделения «К». Лёгкий всплеск аномальной активности в районе улицы Гримау. Списан на… утечку газа из разрушенного трубопровода.

Взяла второй. – Отчёт из техотдела лицея. Скачок напряжения в сети. Списан на… хм, «возрастное оборудование и халатность поставщика энергии».

Третий листок. – Мои личные объяснительные на каждый из этих случаев. В трёх экземплярах. С подписями и печатями.

Она швырнула папку на стол.

– Бумаги – это не бюрократия. Это магия нашего времени. Ритуал, который позволяет замазать, скрыть, списать любую, даже самую эпичную выходку. Пока я ещё здесь, чтобы прикрыть ваш зад. А что будет, когда меня отзовут? Когда Совет Старейшин решит, что мои подопечные – не ресурс, а головная боль, которую проще… заархивировать?

Мирон почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Архивация» в терминах КАС звучала куда страшнее, чем просто отстранение от дел.

– Мы… мы же нейтрализовали угрозу, Лидия Петровна, – тихо сказала Варя. – Кристалл мог бы…

– Мог бы! – куратор вскочила, её тень на мгновение отразилась жутким гигантом на стенке. – А мог и не мог! Вы не имели права принимать такое решение! Вы дети! Пусть и с солидным… стажем.

Она прошлась по кабинету, каблуки отбивали чёткий, нервный ритм.

– Вы знаете, что такое «Утрата ресурса»? Официальная формулировка! Это когда агент КАС настолько теряет связь с реальностью, что начинает видеть угрозы там, где их нет. Или, наоборот – лезет на рожон, не думая о последствиях. Такую единицу списывают. Сознание стирают и помещают в спецхранилище. Вечная юность – вечное заточение. Хороший вариант, да?

Она остановилась напротив Мирона и посмотрела на него прямо.

– Александр Игнатьевич Смородинов не был сумасшедшим. Он был одним из лучших Следопытов. Моим… наставником. Пока не полез в ту чёртову почту с кристаллом. И его «списали». Как ресурс. А я… как его куратор… подписала все бумаги.

В голосе женщины впервые появилась трещина. Не боль, не раскаяние – горькая, испепеляющая ярость на себя и систему.

– Вы думаете, я вас мучаю формами? Я вас спасаю. Каждая такая бумажка – ещё один гвоздь в крышку того ящика, где находится истина. Пока ящик закрыт – вы живы. И свободны. В пределах лицея, разумеется.

Она вернулась за стол и села, снова нацепив облик невозмутимого бюрократа.

– Вот вам мой ультиматум. Вы отказываетесь от дальнейшего расследования, возвращаетесь к роли учеников, а я как-то разрулю последствия этого… перформанса. Или… – женщина сделала многозначительную паузу, – начинаете работать на меня. По-настоящему. По правилам. С отчётами, согласованиями и железной дисциплиной. Без самодеятельности… Выбор за вами.

Тишина в кабинете была абсолютной. Мирон смотрел на Варю. Она смотрела на него. Даже Егор не издавал ни звука. Выбора, по сути, не было. Остановиться сейчас – значило признать, что всё было зря. Что потерянные воспоминания, риск, боль – всё не имело смысла.

– Мы согласны, – сказал Мирон. За себя и за остальных. – Работать. По правилам.

Тётя Лидия медленно кивнула, будто ожидала именно этого.

– Хорошо. Тогда вот ваше первое официальное задание. – Она протянула им новый листок. – Найдите Александра Игнатьевича Смородинова. После вчерашнего он исчез. На звонки не отвечает. Убежище пусто.

Они вышли из кабинета подавленными. Школьный коридор, наполненный смехом, спорами, музыкой из смартфонов – казался теперь бутафорским. Отрешённой декорацией к чужой пьесе.

– Блин, – выдохнул Егор, первый нарушив молчание. – Это же круть? Мы теперь типа… официальные агенты? С миссией? Надо бы себе позывные придумать! Я буду… Ворон-01! А вы…

– Егор, – устало перебила Варя. – Если ты сейчас не заткнёшься, я использую твой телефон как проводник для вызова демона безбилетника. И он будет вечно спорить с тобой об экономическом обосновании тарифов.

Воронов съёжился, но ненадолго. Его мозг уже обрабатывал новые данные.

– Ладно, ладно. Значит, ищем дедушку. С чего начнём? Будем шаманить? У меня, если что, есть дрон с тепловизором!

– Начнём с уроков, – мрачно сказал Мирон. – Мы же в первую очередь, ученики. Помнишь?

Уроки были пыткой. Мирон сидел на истории, глядя на голограмму древнерусского воина, и думал о других битвах. Он ловил на себе взгляд Вари через два ряда. Та тоже не могла сосредоточиться, нервно теребя рукава пуловера. Между парой повисла невидимая нить – общая тайна, общая вина, общая цель.

После истории была физра. Мирон был рад возможности сбросить напряжение в мышечную усталость. Играли в баскетбол смешанными командами. Обладая реакцией, отточенной веками, он легко уворачивался от защитников, забрасывая мячи в корзину с невероятной точностью. Варя играла жёстко, собранно, с холодной яростью, выплёскивая в игре накопленную злость.

В один из моментов, одновременно потянувшись за мячом, столкнулись плечами и рухнули на прорезиненное покрытие. Верхняя половина тела девушки, провокационно, оказалась меж его ног. Мирон почувствовал запах шампуня – что-то резкое, хвойное, и тепло кожи сквозь тонкую ткань футболки. Варя отпрянула. Лицо вспыхнуло, но в глазах читалось не смущение, а что-то другое – вызов, может быть.

– Смотри под ноги, ретроград, – процедила она, поднимаясь и демонстративно отряхиваясь.

– Самой следует быть осмотрительнее, новатор, – парировал он, чувствуя, как глупо звучит.

Одноклассники не преминули воспользоваться моментом.

– Оп-па, – прокомментировал Саня с другого конца площадки. – Астахов с Литвиновой уже не только умом, но и телами скрещиваются. Берегитесь, а то они новую цивилизацию создадут прям на полу.

Раздался смех. Мирон почувствовал, как краснеет. Двести восемьдесят лет, а его всё ещё могли смутить подобные шпильки. Варя лишь презрительно фыркнула, отойдя к своей команде, но он видел, что и её уши порозовели.

Когда все пошли в раздевалки, Егор подскочил к Мирону.

– Чувак, я вчера кое-что подкопал по тому кристаллу. Запрос в архивы КАС… Ну, не совсем запрос, больше взлом… Не сердись! Так вот, там есть упоминания о каких-то «прото-чернологовских экспериментах». В девяностых. И причастна к ним была ваша… вернее наша Лидия. Она тогда ещё зелёным агентом была. Может, она и есть тот «кто-то умный», кто не дал уничтожить кристалл?

Мирон остановился. Эта мысль была как удар ниже пояса.

– Ты это… никому не говори, – строго сказал он. – Особенно Варе. Разберёмся.

В мужской раздевалке царил привычный хаос. Пахло потом, дезодорантом и юностью. Мирон, привычно делая вид, что стесняется своего (вечно юного, но видавшего виды) тела, быстрее всех переоделся в штатское и вышел, оставив одноклассников обсуждать модели нейронаушников.

Он присел на скамейку в коридоре, достал свой кожаный дневник и попытался записать сегодняшние события, пока они не стёрлись из памяти. Но слова не шли. В голове крутилось только лицо тёти Лидии, её слова об «Утрате ресурса» и намёки Егора.

Карман джинсов завибрировал. Он достал смартфон КАС. На экране горело стандартное уведомление о новом сообщении в школьном чате. Но буквы снова плясали. В конце после текста «Не забудьте сделать домашку по химии», вспыхнул и погас тот самый зубастый смайлик.

Мирон ткнул в экран. Сообщение исчезло, как будто и не было. Но, через секунду пришло новое. С личного, зашифрованного чата. От неизвестного отправителя. Текст был коротким и оттого ещё более жутким:

«Цвет водянисто-зелёный. Вспышка. Затем – тишина. Интересно, сколько её воспоминаний стоит твоя жизнь? – Ч.»

Сердце упало в район идеально начищенных лакостов. Это была не угроза ему, а Варе. Чёрная, ясная и недвусмысленная. Чернолог знал о его… о его… чёрт возьми, о его чём? О заботе? О симпатии? О том, что его древняя душа запала на строптивую, язвительную, невыносимо живую девчонку, которая чинила мир иначе, чем он?

Штопальщик сорвался с места и побежал к женской раздевалке, не задумываясь о приличиях. Влетел в предбанник, откуда выходили одноклассницы. Десяток глаз уставились на него в изумлении.

– Астахов, куда прёшь? Там же девочки переодеваются!

– Варя! Ты в порядке?! – крикнул он, не обращая внимания. – Литвинова!

Дверь открылась, и появилась она. Волосы растрёпаны, лицо, раскрасневшееся после душа, на плече сумка. Варвара смотрела на него с удивлением и лёгкой насмешкой.

– Ты чего, ретроград? Забыл, как выглядит женское тело? Или…

Она замолчала, увидев его лицо. Все насмешки стремительно испарились.

– Что случилось? – спросила тихо, хватая Мирона за руку и пытаясь утащить подальше от внимания одноклассниц.

Он не смог ответить. Мирон посмотрел на девушку, на водянисто-зелёные глаза, в которых отражалась его паника, и попытался жестом показать, что всё в порядке. Но получилось только хуже.

– Ничего, – выдавил он. – Показалось.

– Прикинь, – фыркнула одна из девиц. – Астахову кажется, что Литвинова в опасности. Это новый способ подкатить, что ли?

Общий хохот. Варя покраснела ещё сильнее, но теперь от злости.

– Топай уже домой, придурок, – бросила она отворачиваясь. – И займись своим дневником. Хватит с меня сегодня этого цирка.

Варя ушла, оставив его одного под насмешливыми взглядами. Мирон стоял, чувствуя себя полным идиотом. Древний, мудрый, опытный штопальщик реальности – и опозорился как последний юнец из-за одной СМС.

Он стремительно вышел на улицу. Солнце всё ещё радовала своим теплом. В кармане снова завибрировал телефон. Он с опаской включил экран. Сообщение от Егора.

Ворон: Чувак, я здесь кое-что откопал по Смородинову. Кажись, знаю, где искать. Встречаемся у памятника Кириллу и Мефодию? Только тихо. Без нашей напарницы-вундеркинда.

Мирон вздохнул. Судя по всему, проблемы только начинались. Теперь ему придётся выбирать между приказом куратора, намёком на её тёмное прошлое, угрозой Чернолога и собственным предчувствием, которое грозило стать самой большой дырой в, и так уже дырявой, памяти.

Где-то высоко в небе каркнул ворон. Возможно, это был Фра. Возможно – нет. Но птичий зов прозвучал подозрительно насмешливо.

***

Встретиться «тихо» с Егором Вороновым было из разряда задач, которые Мирон за свою долгую жизнь относил к категории «героических, но безнадёжных». Памятник Кириллу и Мефодию, что стоял в тихом скверике недалеко от лицея, оказался точкой притяжения трёх тусовок с гитарой, мам с колясками и бдительного патруля «Кибердружины», чей электронный пёс с камерой вместо глаз «обнюхивал» углы.

Мирон, притаившись за бюстом какого-то забытого поэта, чувствовал себя идиотом. Сотни лет за плечами – и вот они, шпионские страсти в стиле дешёвого детектива. Он уже собирался было ретирова́ться, когда сзади раздался шорох и знакомый шёпот:

– Пароль: «У вас продаётся славянский шкаф?». Отзыв: «Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой».

Обернувшись, Мирон увидел Егора. Тот был облачён в аляповатый камуфляжный пончо и держал в руках не то геодезический прибор, не то игрушечный бластер.

– Что за дурацкий пароль? – прошипел Мирон, отводя парня поглубже в кусты.

– Из старого фильма про шпионов! Классика! – оправдался Егор, с трудом пролезая между ветками. – Я думал тебе, как ретрограду, зайдёт. Короче, слушай, что я нашёл.

Он достал планшет, экран которого был усеян ярлыками баз данных, картами и сканами документов КАС с грифом «Совершенно секретно».

– Смородинов не просто свалил. Он ушёл по-тихому, но оставил след. Смотри. – Егор ткнул пальцем в сканы старых отчётов. – После инцидента с кристаллом в девяносто восьмом его не просто списали. Отправили в «Архив». Не в смысле уволили, а в буквальном – в отдел архивного хранения КАС. Там, где пылятся дела до 1998 года. Смородинов работал там сторожем. До перехода на почтамт.

– И что? – не понял Мирон.

– А то, что старые архивы КАС – это не просто бумажки. Это, типа, аналоговый бэкап. Туда скидывали всё, что нельзя было доверить цифре, пока не придумали защищённые серверы. И Смородинов, будучи сторожем, мог что-то припрятать. Какую-то инфу. Про кристалл. Про Чернолога. Может, даже про нашу злобнокураторшу.

Мирона вдруг осенило.

– Ты думаешь, он вернулся? Спрятался в том архиве?

– Возможно. Или оставил там след. Надо проверить. Но есть нюанс. – Егор сделал драматическую паузу. – Архив не почтамт. Туда не пролезть с помощью «Великого Дебаунсера». Там охрана на порядок серьёзнее. И сканеры. И… – он понизил голос до шёпота, – пишут, там живёт сам Архивариус. Не человек и не дух. Нечто, сросшееся с бумагами. Легенды жуткие.

Мирон вздохнул. Ещё одно «нечто». Как будто ему не хватало зубастых смайликов.

– Хорошо. Но как мы туда попадём? Официальный запрос?

– Официальный запрос осядет в недрах КАС на недели. А у нас времени нет. – Егор хитро улыбнулся. – У меня есть идея. Завтра же суббота. Уборка территории силами «активно-социальных элементов», то есть школьниками. Старое здание архивов через дорогу от лицея. Мы можем… сделать подкоп.

Мирон посмотрел на него с плохо скрываемым изумлением.

– Подкоп? Это самый идиотский план, который я слышал за последние… надцать лет.

– Зато реальный! – не сдавался Егор. – Я всё просчитал! Там есть вентиляционная шахта, которая идёт как раз из нашего подвала. Я её на схемах нашёл. Мы можем вскрыть решётку и пролезть. Ну, я имею в виду, ты пролезешь. Ты же худой. А я буду снаружи на стрёме, техподдержку оказывать.

Мысль о том, чтобы ползти в пыльной, тёмной трубе не вызывала у Мирона энтузиазма. Но и альтернативу он предложить не мог. Смородинов действительно мог знать что-то важное. Что-то, что касалось и Вари.

– Ладно. Завтра попробуем. Но если там есть этот… Архивариус, я тебя первого ему скормлю.

Вернувшись домой, Мирон застал на подоконнике нежданного гостя. Фра сидел, нахохлившись, и клевал что-то невидимое на стекле. Увидев Мирона, он каркнул и произнёс:

– Иглу… точит… ворона… слепа… кар-р-р!

– Спасибо, старина, – мрачно ответил Мирон. – Как всегда, минимум конкретики.

Ворон повертел головой и сбросил с подоконника маленький, смятый клочок бумаги. Мирон поднял. Это был обрывок старой, пожелтевшей фотографии. На ней – молодой Александр Игнатьевич в форме КАС и совсем юная Лидия Петровна, смотрящая на него с обожанием и тревогой. На обороте кривым почерком было написано: «Л. П. – моя вина. Не дай им повтора».

Мирон сжал бумажку в кулаке. Фра, как всегда, был краток, но точен. Он знал, что Мирон пойдёт в архив. И дал ему ключ. Не к двери. К прошлому.

Утро субботы встретило хмурым небом и противным моросящим дождём. «Уборка территории» свелась к тому, что два десятка учеников в дождевиках под присмотром завуча лениво сгребали листья граблями. Мирон с Егором работали в самом дальнем углу двора, у старой кирпичной стены.

– Всё готово, – прошипел Егор, приподнимая решётку с колодца подвального окна. – Держи. – Он сунул Мирону миниатюрный наушник. – Я буду на связи. Если что, кричи. Ну, или хрипи громко.

Мирон, вздохнув глоток свободного воздуха, протиснулся в открытое окно. Внутри пахло столетиями пыли, крысиным помётом и тем особым запахом старой бумаги, который всегда напоминал о библиотеках юности. Не цифровых, настоящих, с дубовыми полками и зыбким светом моргающих ламп.

Он снял вентиляционную решётку и пополз. Лаз был узким, холодным и бесконечно длинным. Где-то впереди скреблись и пищали крысы. Через несколько десятков метров свет позади окончательно исчез, и его сменил тусклый луч фонарика.

– Как продвигается побег из Шоушенка? – раздался в наушнике голос Ворона. – Дерьма много?

– Я смотрю, ты фанат классики… Одобряю! – хрипло ответил Мирон, с трудом протискиваясь через смытый участок воздуховода.

Наконец, лаз упёрся в ещё одну решётку, за которой виднелось помещение. Мирон, приложив усилие, отогнул ржавую металлическую сетку и вывалился наружу. Он оказался в жутком хламовнике, по сравнению с которым, его нынешняя квартира была образцом стерильности. Бесконечные стеллажи, уходящие вглубь, завалены папками, фолиантами, рулонами пергамента и даже глиняными табличками. Воздух был густым и сладким от разлагающейся целлюлозы. И тишина… Тишина была здесь не отсутствием звука, а самостоятельной, давящей субстанцией.

– Я внутри, – прошептал Мирон в микрофон.

– Принял, – отозвался Егор. – Смотри по датчику. Я вывел тебя в сектор «Г». Ищи… что-нибудь, связанное со Смородиновым. И… будь осторожен. Мои датчики показывают какую-то… фигню. Фон скачет.

Мирон двинулся меж стеллажами. Его «зрение» здесь почти не работало. Всё было покрыто толстым, непроницаемым слоем «бумажной» Нави, инертной и спокойной. Он шёл, всматриваясь в корешки папок: «Дело о полтергейсте в общежитии МГУ. 1972», «Протоколы допросов домового с Пречистенки. 1955», «Акт о неповиновении русалок в Царицыно. 1923»…

И вдруг почувствовал… чьё-то присутствие. Невраждебное. Неживое. Просто… внимание. Огромное, тяжёлое, как давление на дне океана. Он обернулся. В конце прохода, в кресле, сколоченном из старых ящиков, сидело… существо, состоящее из сшитых между собой листов бумаги, пергамента и старых кожаных переплётов. Вместо лица – развёрнутая книга. Архивариус?

– Вот чёрт, – выдохнул Мирон.

– Что? Что там? – завопил в наушнике Егор. – Йети?

Существо не двигалось. Но со страниц его «лица» посыпались буквы, складываясь в слова в воздухе.

«ДОКУМЕНТЫ НЕ ПОДЛЕЖАТ ИЗЪЯТИЮ. ПОЛОЖИТЕ НА МЕСТО».

Голоса не было. Только шелест бумаги.

– Простите. Мне нужно… найти дело агента Смородинова, – сказал Мирон, стараясь говорить уверенно.

Буквы снова закружились в воздухе.

«СМОРОДИНОВ А. И. СПИСАН. РЕСУРС УТРАЧЕН. ДЕЛО ЗАКРЫТО. НЕ ПОДЛЕЖИТ ПЕРЕСМОТРУ».

– Но он мог здесь что-то оставить! – настаивал Мирон. – Например, записку? Для меня!

Архивариус, а Мирон уже был уверен, что это был он, зашевелился. Бумажное тело заскрипело. Он медленно поднял руку из склеенных листов и указал вглубь архива.

«СЕКТОР «И». ПОЛКА 13. ТОМ «УТРАЧЕННЫЕ НАДЕЖДЫ». НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ».

И замер, снова превратившись в неподвижную статую.

Мирон, не мешкая, рванул в указанном направлении. Сектор «И» оказался самым тёмным и визуально максимально-заброшенным. Полка 13 была на самом верху. Пришлось карабкаться по шатким стеллажам, которые скрипели и грозили обрушиться.

Том «Утраченные надежды» оказался весьма толстым фолиантом в потёртом кожаном переплёте. Мирон с трудом стянул его с полки и открыл. Внутри, среди отчётов о проваленных миссиях и погибших агентах, лежал конверт. Современный, белый. С его именем.

Он сорвал край. Внутри был ключ – странный, старинный, с зубцами неправильной формы. И записка:

«Астахов. Если читаешь это, значит, Лидия тебя всё-таки завербовала. Или ты сам оказался умнее, чем выглядишь. Ключ – от сейфа в моём старом убежище. Там то, что осталось от меня после «утраты». И то, что может помочь вам против Него. Не доверяй никому. Даже ей. Особенно – ей. Он везде. Он в бумагах. Он в сети. Он в головах. Смотрите в оба. Ваш С.»

Мирон сгрёб ключ и записку и бросился назад, к вентиляции. Он чувствовал на спине тяжёлый, безразличный взгляд Архивариуса. Существо не пыталось остановить. Оно просто наблюдало.

Выбравшись на улицу у лицея, грязный и пропахший пылью, отдышался. Егор прыгал вокруг, брызгая слюной от возбуждения.

– Ну? Ну? Чё там? Ты видел его? Архивариуса? Он правда такой страшный?

Мирон молча показал ему ключ и записку. Егор, прочитав, присвистнул.

– Вот это поворот… Нашего куратора вроде как в опалу… Значит, правда, что она могла быть причастна?

– Не уверен, – честно ответил Мирон. – Но Смородинов что-то знал. Что-то, за что поплатился.

Он посмотрел на ключ в своей руке. Тот был холодным и тяжёлым.

В этот момент его телефон завибрировал. Сообщение от Вари.

Варварель: Ты где пропадаешь? Лидочка Петровна тебя ищет. И что-то происходит. У меня дома… глюки начались. Буквы на планшете плывут. И пахнет озоном. Как тогда.

Мирон почувствовал, как кровь стынет в жилах. Угроза Чернолога начинала осуществляться.

– Ворон, – сказал он, хватая того за руку. – Все планы побоку. Нам нужно к Варе. Сейчас же.

Они бросились бежать. Высоко в небе на фоне хмурых туч кружил чёрный силуэт. Мысль, что с Варей что-то происходит, вогнала в Мирона ледяной штырь страха. Он мчался по мокрым улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Егор едва поспевал, задыхаясь и пытаясь одновременно что-то тыкать в планшет.

– Чувак! Постой! Я же её… трекаю! – выдохнул Ворон, спотыкаясь о бордюр. – Её смартфон… выброс энергии… просто жесть! Словно маленькая молния ударила в аппарат!

– Где? – рыкнул Мирон, даже не оборачиваясь.

– Вон в том доме! Шестой этаж. Квартира 113.

Подъезд, где жила Варя, был образцом современного «умного» жилья. Стекло, хром, шепчущие лифты с голосовыми ассистентами. Воздух пах тоской и моющими средствами. Мирон, не дожидаясь лифта, взлетел по лестнице, перескакивая через ступеньки по три за раз. Егор отстал, обещая «взломать домофон и вызвать лифт, как настоящий хакер».

Дверь в квартиру 113 была приоткрыта. Из щели лился неровный, мерцающий свет и доносился нарастающий гул. Не звук, а вибрация, от которой даже зубам становилось больно.

Мирон вломился. Картина, открывшаяся ему, казалась сюрреалистичным кошмаром. Вся гостиная была залита пульсирующей синевой многочисленных экранов. Голограммы, обычно отображавшие безмятежные пейзажи или схемы, теперь извергали каскады безумного текста, обрывки голосов, искажённые лица. По стенам ползли трещины, нефизические – светящиеся, сиреневые, как шрамы на ткани самой реальности.

В центре этого хаоса стояла Варя. Она была бледная как полотно и дрожала, прижимая к груди свой планшет, с которого и исходил основной поток помех. Глаза девушки были закрыты, но под веками бешено двигались зрачки. Она что-то бормотала, пытаясь совладать с бурей:

– Нет… нет… не дам… это моё… не твоё…

Это была не атака извне. Это было переполнение. «Банка символов» закипала, выплёскивая наружу всё, что было закачано в неё за сотни лет. Чернолог не ломал защиту – он вынуждал Варю уничтожить саму себя изнутри.

– Варя! – крикнул Мирон, пытаясь пробиться к девушке сквозь стену визуального шума. Шильце в кармане выло от боли, ощущая чудовищный дисбаланс.

Она не слышала. Голос стал громче, истеричнее:

– Отдай! Это не твоё! Это мои воспоминания! Мои буквы!

И тут Мирон понял. Чернолог бил по дару. По её памяти. Он выкачивал из её «Банки» всё, что было ей дорого. Все собранные ею за долгие годы символы воспоминаний, чтобы оставить лишь пустоту. Чтобы сломать её как коллекционера и как личность.

«Цвет водянисто-зелёный. Вспышка. Затем – тишина.»Угроза исполнялась буквально.

Мирон рванулся вперёд, отталкивая висящие в воздухе виртуальные обломки. Он должен был до неё дотронуться. Физически. Разорвать контакт между ней и вышедшим из-под контроля артефактом.

Пальцы почти коснулись плеча, когда из планшета вырвался сноп искр, отбрасывая назад. Мирон ударился головой о стену, и мир поплыл. Перед глазами промелькнули обрывки чужого воспоминания.

…Улица старого Петербурга. Запах смолы. Тёплые руки Берегини…

Её самые первые, самые сокровенные воспоминания утекали в никуда, и он чувствовал это своей кожей. В дверях появился запыхавшийся Егор.

– Ёбаный насос! Что тут творится?!

– Её «Банка»! – крикнул Мирон, с трудом поднимаясь. – Она щас взорвётся! Надо отключить!

– Как? – Егор дико огляделся. Его взгляд упал на умный холодильник, который начал проецировать на свою дверцу какие-то кошмарные образы. – Я… я не знаю как! Это же магия, чувак, не мой формат!

– Это энергия! – осенило Мирона. – Любая энергия ищет заземления! Ты же можешь создать импульс? Короткое замыкание в сети! Отвлечь мощность!

Лицо Егора тут же озарилось безумной идеей.

– Да… да! Можно попробовать! У меня есть «Гром-перчатка»! Для розыгрышей! – Он стал лихорадочно рыться в рюкзаке и достал перчатку с проводами, ведущими к небольшой коробочке. – Это типа электрошокер, но для гаджетов! Создаёт микро-ЭМИ!

– Не тормози! – приказал Мирон, вставая и снова пытаясь пробиться к Варе.

Егор, перекрестившись, направил перчатку на самый мощный источник энергии. На умную колонку, оравшую на полную громкость искажённый смех, и нажал на кнопку. Раздался хлопок, и свет погас на миг. Все голограммы дрогнули и схлопнулись. Длящейся доли секунды тишины хватило. Мирон рванулся вперёд и схватил Вару за запястья. Физический контакт. Кожа к коже. Её кожа была обжигающе горячей.

– Варя! – крикнул он, глядя ей в глаза. Они были пусты и полны сиреневых бликов. – Отпусти! Выбрось это! Я здесь!

Она смотрела сквозь него, её губы шептали:

– Нет, нет, нет…

И тогда он сделал единственное, что пришло в голову. Притянул её к себе и поцеловал.

Это был не поцелуй страсти. Это был акт отчаяния. Прямой канал. Мост между двумя нестареющими, одинокими сердцами, бьющимися в такт вселенскому хаосу. Он послал ей не силу, не энергию – якорь. Простую, глупую, человеческую реальность. Тепло губ. Запах дождя в его волосах. Стук сердца.

Варя вздрогнула всем телом. Сиреневый свет в глазах погас, сменившись шоком, потом осознанием. Она отшатнулась, едва не упав, и сделала глубокий, судорожный вдох, будто вынырнув из-под воды. Планшет упал на пол с глухим стуком и потух окончательно.

Тишина. Настоящая. Слышно было только их тяжёлое дыхание.

– Ты… ты идиот, – прохрипела она, потирая виски. – Чего вытворяешь?

– Заземление, – честно ответил Мирон, чувствуя, как горит собственное лицо.

В этот момент в квартиру ворвалась тётя Лидия. Она была без пальто, волосы выбились из идеальной причёски, в руке стиснут старый жезл Смородинова.

– Что здесь происходит? – её голос был хриплым от бега. – Датчики КАСа зашкалили на полрайона! Я думала, вы здесь ядерный реактор… – Она замолчала, окинув взглядом последствия погрома, запыхавшиеся лица подчинённых, пухлые губы Вари и потерянный вид Мирона. – Понятно. Чернолог перешёл на личности.

Она не стала ничего спрашивать. Прошлась по квартире, тыча жезлом в особенно повреждённые участки пространства. Светящиеся трещины на стенах затягивались с лёгким шипением.

– Объяснения потом. Сейчас – работа. Воронов, – она бросила взгляд на Егора, который пытался спрятать «Гром-перчатку» за спину. – Иди умойся. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь как… – она поискала слово, – как эмодзи после нервного срыва. Потом топай домой и молчи в тряпочку.

Егор кивнул и шмыгнул в сторону ванной.

Лидия повернулась к Мирону и Варе. – Вы оба за мной. Немедленно. Пока управляющая компания не вызвала кого не следует.

В её машине пахло дорогой кожей салона. Женщина молча вела машину, уставившись на дорогу. Мирон и Варя сидели на заднем сиденье, не глядя друг на друга. Пространство меж ними было густым и тяжёлым, как перед грозой.

Наконец, Лидия нарушила молчание, не оборачиваясь:

– Нападение на частное жилище. Прямая атака на агента. Чернолог определённо вышел из тени. Игра изменилась. Вы всё ещё хотите в этом участвовать?

– А у нас есть выбор? – хрипло спросила Варя.

– Всегда есть выбор, – холодно парировала куратор. – Залечь на дно. Дождаться, пока всё утихнет. Но он теперь в вас заинтересован. В прямом и переносном смыслах. Так что выбор небогатый: или вы с ним, или он с вами.

Она остановила машину у подъезда Мирона:

– Астахов, выходи. С тобой я поговорю отдельно.

Варя нерешительно замерла, не понимая, что делать ей. Лидия Петровна вручила девушке лист из блокнота, быстро туда написав туда что-то.

– Вот адрес одной из наших квартир неподалёку. Ни шага оттуда. И выбрось свой чёртов планшет. КАС выдаст новый. С усиленной защитой.

Когда Варя ушла, Лидия опустила стекло, протянула ладонь и посмотрела на Мирона сухими, усталыми глазами.

– Ключ и записку. От Смородинова. Давай сюда.

Мирон, поражённый, молча протянул ей и то и другое. Она взглянула на содержимое, и лицо исказилось гримасой боли и гнева.

– Александр всегда был параноиком. Даже до… всего этого. – Она сунула изъятое в карман приталенного пиджака. – Это не твоё дело, Астахов. Это моя история. Моя вина. Разберись со своими проблемами. – Она кивнула в сторону скрывшейся вдалеке Вари. – И в следующий раз выбирай менее деструктивные методы «заземления».

Она подняла стекло и уехала. Мирон поднялся к себе в квартиру. Войдя, сразу почувствовал неладное. Воздух был неподвижен. На столе лежал его старый, кожаный дневник. Он был открыт. На последней, чистой странице, чьей-то дрожащей рукой было выведено:

«Пока вы играете в чувства, ОН точит иглу. Она уже остра. – А.С.»

Сообщение было свежим. Чернила ещё не высохли. С пожарной лестницы на улице донёсся знакомый хриплый голос.

– Кар-р-р… Сторож… вернулся… – и после паузы, – …предупреждал…

Круг замкнулся. Тётя Лидия что-то определённо скрывала. Смородинов вышел на связь, а Чернолог знает все их слабые места. Мирон стоял посреди зарождающегося хаоса в мыслях, не зная, что делать. Губы помнили вкус её страха на нежных губах, а бедро ощущало холод ключа, который только что у него отняли.

***

[лог/цель]

Я не за гибель, я за устойчивость. Старые боги цепляются за драму, а я проектирую систему без разброса. «RESET» – не пожар, а удаление дрожи. Ошибки лечатся не наказанием, а снятием возможности ошибаться.

[лог/инструмент]

«Игла» – не клинок, курсор реальности. Ей нужен оператор с двумя руками: одна шьёт связность (юноша с шильцем), другая переписывает смысл (девушка с банкой знаков). Пара даёт то, чего нет поодиночке: замкнутый контур управления = порядок + перезапись.

[лог/архив]

Архивариус – мой старый коллега: хранит энтропию под переплётом. С ним легко, он уважает форматы. Ключи, письма, полки – хорошие интерфейсы для передачи команд без шума.

[лог/испытание]

Перегруз «банки» у девочки – не месть, а тест на заземление. Любовь – удобная масса для привязки; поцелуй – физический экран, который я рассчитывал увидеть. Наблюдаемая величина: их связка выдерживает бросок. Значит, контур пригоден.

[лог/потери]

Юноша платит памятью – и это прекрасно. Уменьшение истории прошлого снижает инерцию. Чем меньше хвост событий, тем легче повернуть траекторию мира к стабильной орбите.

[лог/операторы]

Я не вербую – я довожу до само-выбора. Они думают, что выбирают Лидию; на самом деле выбирают меня: регламент вместо импульса, процедуру вместо катастрофы. Шаг к предсказуемости.

[лог/прогноз]

Мне нужна не сила, а согласие системы: чтобы город сам захотел стать безошибочным. Я продолжаю шлифовать. Когда контур стабилизируется, курсор войдёт в ядро и выдохнет лишнее. Тогда вы назовёте это «миром без трагедий». Я – «режимом ОК».

Глава 5. Дело «Утраченного ресурса»

После визита в архив и странного послания от Смородинова, воздух в лицее для Мирона стал густым и тягучим, словно сироп. Каждый взгляд тёти Лидии казался испытующим, каждый вопрос – ловушкой. Предупреждение бывшего Следопыта: «Не доверяй никому. Даже ей. Особенно – ей»– висело в сознании тяжёлым, ядовитым плодом, который он не решался сорвать, но и не мог перестать думать о нём.

Они с Варей избегали разговоров о том, что произошло в её квартире. Между ними повисло неловкое молчание, наэлектризованное тем самым «заземлительным» поцелуем. Когда взгляды пересекались, Варя быстро отводила глаза, делая вид, что увлечена новым, выданным КАС планшетом, который она с Егором тут же разобрала до винтика, пытаясь найти «жучки». Мирон же чувствовал себя древним идиотом, который на полном серьёзе тайно нюхал ладонь, пытаясь уловить остатки её запаха – смеси озона и хвои.

Егор единственный, кто сохранял подобие бодрости, подливая масла в огонь.

– Чуваки, вы видели, как она на нас смотрит? – спросил он на перемене, жуя батончик с «нейропротеином». – Как будто знает, что мы что-то натворили. Может, она и правда в доле с этим ЧерноХреном?

– Не неси чепухи, Ворон, – отмахнулась Варя, но в её глазах мелькнула та же тревога. – Она куратор. Её работа – подозревать всех и вся.

– Но ключ-то она у него отобрала, – не унимался Егор, обращаясь к Мирону. – Значит есть что скрывать. Надо бы копнуть глубже. Нарыть компроматика. Я уже начал… э-э-э… мониторить цифровой след.

Мирон промолчал. Он понимал, что Ворон прав. Но также понимал, что взламывать серверы КАС – верный путь стать следующим «утраченным ресурсом». Нужен был другой путь. Желательно старый и аналоговый.

И тут его осенило. Архив. Не тот, куда они лазили с Егором, а официальный. Тот самый, где работал Смородинов после инцидента. Лидия Петровна забрала ключ от сейфа, но она не могла стереть все упоминания о нём из бумажных отчётов. А в КАС, несмотря на всю её цифровизацию, до сих пор дублировали всё на бумаге. Закон такой. На случай «всеобщего киберхардкода».

План созрел мгновенно, отточенный веками выживания в бюрократических джунглях. Он дождался, когда Варя уйдёт на факультатив по квантовой лингвистике, а Егор погрузится в хакерские игры, и направился в кабинет тёти Лидии.

Она сидела за своим столом, с убийственным спокойствием заполняя форму КАС-7бис «Акт о незначительном инциденте с потенциально незначительными последствиями».

– Астахов, – подняла она на него глаза. – Что-то забыл? Напоминаю, дополнительные занятия по преодолению цифрового барьера у вас завтра.

– Лидия Петровна, – начал он, изображая максимально искреннюю, почти невинную неловкость. – Я хочу… то есть, мне нужно… улучшить свой средний балл. По истории.

Одна бровь женщины поползла вверх.

– Внезапный приступ академической добродетели? И каким образом я помогу? Вы, Астахов, в этой теме вне конкуренции. С таким-то… бэкграундом.

– Дело в том, что… я пишу исследовательскую работу, – Мирон сделал вдох, играя роль прилежного ботаника. – По истории… э-э-э… местного самоуправления в постсоветский период. Мне нужен доступ к архивным материалам. К первоисточникам. Не оцифрованным. А для допуска в архив КАС нужен ваш пропуск.

Он видел, как в её глазах зажглись крошечные красные флажки опасности. Но предлог был совершенен. Скучно, бюрократично и безопасно.

– Архив? – она отложила планшет. – Какие именно материалы вас интересуют?

– Приказы райисполкома восьмидесятых годов, – не моргнув глазом, солгал Мирон. – О выделении земель под… частную застройку. Если нужно, для прикрытия, можно сказать, что папа… дипломат… интересуется этим вопросом. Для общего развития.

Он ввернул про липового «папу», зная, что это магическая фраза в мире КАС, где все легенды были святы.

Лидия Петровна молчала, изучая его. Казалось, рентгеновские лучи серых глаз проходили насквозь. Потом вздохнула, достала из стола бланк и с невероятной скоростью заполнила.

– Вот ваш пропуск. Сектор «Г». Дела с 1980 по 1999 год. Без права изъятия. Под наблюдением архивариуса. И, Астахов… – её голос стал ледяным. – Если вы наведёте там беспорядок или потеряете хоть один листок, ваше «общее развитие» закончится отработкой в котельной этого лицея до конца учебного года. Вам понятна моя позиция?

– Абсолютно, – кивнул он, забирая заветный пропуск. Его пальцы едва заметно дрожали. Он обманул её. Маленькая, но победа.

***

Здание Комитета Аномальных Ситуаций внешне напоминало гигантский надгробный монумент самому себе – холодное, стерильное, с начищенными до зеркального блеска стёклами, в которых безрадостно отражались хмурые московские тучи. Ни вывесок, ни опознавательных знаков. Только лаконичная табличка у входа: «Научно-Исследовательский Институт Прикладной Семантики». Для посторонних – скучно и неинтересно. Для своих – идеальная маскировка.

Мирон, приближаясь к главному входу, невольно напряг свой дар. «Зрение» – тот самый особый взгляд, что позволял видеть энергетическую ткань мира, болезненно реагировало на это место. Городской пейзаж вокруг был похож на старую, потрёпанную, но живую и дышащую ткань. Переплетение ярких, пусть и потускневших от времени, нитей человеческих жизней, эмоций, мыслей. Здесь же всё было иначе.

Стеклянные стены здания КАС для особого взора представлялись не прозрачными, а матовыми, молочно-белыми, словно затянутыми изнутри ледяным инеем. Сквозь эту пелену проступали лишь скупые, идеально-прямые и безжизненные линии – энергетические «арматуры» охранных систем, щитов и барьеров. Ни одного лишнего завитка, ни единой живой, трепетной ниточки. Полная стерильность. Это было похоже на гигантский холодильник или склеп, где под слоем цифрового льда хранились опасные секреты мироздания.

Охранная система на проходной, основанная на биометрическом распознавании лиц, была для КАС верхом гостеприимства. Мирон посмотрел в тускло мерцающую линзу камеры, чувствуя, как невидимые лучи сканируют черты вечно юного лица. Система, должно быть, сверяла его не только с базой данных лицеистов, но и с куда более древними и секретными архивами, где он числился под грифом «Аномальный актив. Категория: Штопальщик. Статус: Под наблюдением».

Раздался мягкий щелчок. Блокпост из матового стекла бесшумно отъехал в сторону, пропуская внутрь. Воздух внутри был другим – чистым и кондиционированным, словно его простерилизовали от самой памяти о запахах.

Показав электронный пропуск ещё одному стражнику с лицом бульдога и пустыми, ничего не выражающими глазами, Мирон направился к лифту. Спуск в архив занимал вечность. Кабина лифта была обита звукопоглощающими панелями, и тишина в ней была настолько гнетущей, что начинало казаться, будто проваливаешься в бездну.

Архив. Сердце, мозг и кишечник КАС одновременно. Гигантское подземное хранилище, уходящее вглубь уровня на три, а может, и на все пять. Здесь пахло тем же, чем пахли все архивы во все времена – пылью, бумагой, временем и тихим отчаянием тех, кто обретал на полках свой вечный покой. Но был здесь и другой запах – сладковатый, электронный, запах нагретых серверов и страха, вшитого в каждую страницу.

За пультом дежурил архивариус. На этот раз живой. Пожилой мужчина с лицом вяленого яблока и взглядом, который видел слишком много, чтобы что-либо выражать. Он молча взял пропуск Мирона, сунул под сканер, пробурчал что-то невнятное – то ли мантру, то ли ругательство и, не глядя, махнул сморщенной рукой вглубь бесконечных коридоров, теряющихся в сизой полутьме.

Мирон благодарно кивнул и двинулся в указанном направлении. Шаги глухо отдавались по бетонному полу, а стеллажи, уставленные папками с грифами «Совершенно секретно», «Уничтожить при попытке вскрытия» и «Хранение до Судного дня», тянулись вдаль, как шеренги безмолвных стражей, хранящих мрачные тайны мира, который обыватели даже не замечали.

Сектор «Г». Мирон прошёлся взглядом по корешкам. «Дела о несанкционированной магической деятельности». «Отчёты о ликвидации низкоуровневых аномалий». Его сердце заколотилось. Здесь была история КАС. Настоящая, не выглаженная для отчётов. Он быстро нашёл нужный год – 1998-й. И стал искать. Не Смородинова. Сначала – её. Лидию Петрову. Молодого агента.

Пальцы наткнулись на тонкую папку с грифом «Личное дело. Петрова Л. П.». Он оглянулся и, убедившись, что никто не следит, открыл. На первой же странице была фотография. Молодая, лет двадцати пяти, с острым, голодным взглядом, без намёка на ту усталую строгость, что он знал. А ниже – запись: «Принята на должность стажёра-следопыта. Куратор – ст. следопыт Смородинов А. И.»

Мирон листал дальше. Отчёты о первых заданиях. Ликвидация энергетического вампира в библиотеке. Нейтрализация полтергейста на заводе. Всё чётко, профессионально. И везде – в графе «куратор» – подпись Смородинова. Они были командой. И тогда он нашёл его. Тот самый отчёт. Под номером 014/98. Гриф «Совершенно секретно. Утрата ресурса».

Название гласило: «Инцидент с артефактом «Осколок Навь-Сети» на объекте «Почтамт-7».

Сердце Мирона застучало чаще. Он начал читать, и с каждой строчкой по его спине ползли ледяные мурашки. Текст был сухим, казённым, но между строк читалась настоящая драма. Группа под руководством ст. следопыта Смородинова проводила эксперимент по стабилизации артефакта, вызвавшего пожар в здании Службы Морского по ул. Рождественка, 1/4. Артефакт, названный «Осколком», проявлял свойства мощного усилителя, способного «оцифровывать» и хранить проявления Нави.

В ходе эксперимента произошёл «непредвиденный выброс энергии». «Осколок» вышел из-под контроля и начал поглощать сознание операторов, пытаясь «вырезать» воспоминания и личность. Смородинов, пытаясь спасти напарницу (её имя было тщательно вымарано, но Мирон не сомневался, что это была Лидия), физически разорвал контакт, приняв основной удар на себя.

Результат: «Агент Смородинов А. И. подвергся частичной ассимиляции. Отмечается утрата когнитивных функций, частичная фрагментация памяти, паранойя. Решением комиссии признан «Утраченным ресурсом». Списать. Артефакт – уничтожить по протоколу «Молот».

А вот дальше – самое интересное. К отчёту была приложена служебная записка. От кого – не указано. В ней говорилось, что «во избежание потери уникальных данных» артефакт предлагалось не уничтожать, а «законсервировать для дальнейшего изучения». И внизу – резолюция. Всего одно слово. «Согласовано». И подпись, которую Мирон узнал бы из тысяч. Тот же острый, решительный почерк, что был в её личном деле.

Подпись Лидии Петровны.

Она не просто была там. Она была одной из тех, кто принял решение сохранить кристалл. Той, что подписала приговор своему же наставнику.

Мирон прижался спиной к холодной стойке стеллажа, пытаясь переварить прочитанное. Он смотрел на молодое лицо на фотографии и на подпись и не видел в этом деле злого умысла, видел амбиции. Жажду знаний. Ошибку молодого агента, которая многим дорого обошлась.

В этот момент взгляд упал на полку чуть ниже. На одну из папок, которая стояла немного криво, будто её недавно наспех вставляли. На корешке было написано: «Смородинов А. И. Личное дело. Приложение к делу 014/98».

Папка была тоньше. В ней было всего несколько листов. Выписки из медицинского журнала о состоянии Смородинова после инцидента. Акт о списании. И… письмо. Написанное от руки, кривым, дрожащим почерком, явно уже после того, как его признали «утратившим ресурс».

«Лидочка, – начиналось письмо. – Если ты это читаешь, значит, я или мёртв, или окончательно спятил. Прости за всё. Но я был прав. «Осколок» – не просто артефакт. Это дверца. И кто-то по ту сторону пытается её открыть. Тот, кто себя называет Чернологом. Он уже здесь. Он в сети. Он обещает порядок. Вечный, но мёртвый порядок. Говорит, что хочет спасти нас от нас же самих. Не верь. Он лжёт. Ищи «Протокол «Весна». КАС начинал его здесь, в девяностых. Я спрятал копию. Найди её. Останови их. Пока не стало поздно. Твой старый дурак, Александр».

Мирон стоял, сжимая в руках листок с признанием человека, которого все считали сумасшедшим. Он нашёл правду. Горькую, неудобную и опасную. Завибрировал телефон. Сообщение от Вари.

Варварель:Астахов, ты где? С тобой всё в порядке? Наш надзиратель звонила. Нервничает. Спрашивала о тебе. Говорит, что-то про сигнализацию в архиве.

Холодный пот выступил на загривке. Сигнализация. Он подозревал, что его несанкционированный доступ к делу Смородинова не останется незамеченным всевидящими системами. Мирон судорожно сунул письмо в карман, кое-как вернул папки на место и, стараясь не бежать, оперативно двинулся к выходу. У него было доказательство. Доказательство того, что Лидия Петровна что-то скрывает. И доказательство того, что Смородинов был прав.

Теперь вопрос был только в одном – успеет ли он этим доказательством воспользоваться, или тётя Лидия уже вызвала «бригаду», чтобы аккуратно и без лишнего шума списать в утиль ещё один «ресурс».

***

Ледяная волна паники окатила с головой. Сигнализация. Его поймали. Мысленно он уже видел себя в сером казённом помещении без окон, где стерильные люди в халатах КАС вежливо и необратимо стирают его личность, превращая в пустую оболочку с грифом «Утраченный ресурс».

Инстинкт, отточенный веками, сработал быстрее мысли. Он рванулся к выходу, но тяжёлая противопожарная дверь архива уже с тихим щелчком заблокировалась, и красный индикатор над ней замер мёртвым глазом. Стандартный протокол изоляции. Лидия Петровна действовала быстро.

«Запасной выход,– пронеслось в голове. – Всегда имей план к отступлению».Это правило он усвоил ещё в 1812-м, покидая горящую Москву не с бегущей толпой, а через полузаброшенный подземный ход под Кремлём.

Взгляд метнулся по залу, цепляясь за детали. Вентиляционные решётки? Слишком узко. Камеры наблюдения? Мигают красным – за ним точно следят. Пальцы сжали в кармане листок с письмом Смородинова. Он не мог позволить этому попасть в руки КАС. И тогда вспомнил. Не план здания, а его ощущение. Архив КАС располагался на месте старого, дореволюционного особняка, перестроенного до неузнаваемости. Но кое-какие вещи не менялись веками. Например, пути прокладки коммуникаций. И пути отступления для обитателей.

Он ринулся вглубь архива, в самую старую его часть, где папки пахли не озоном, а нафталином и временем. Мимо полок с делами о полтергейстах при НЭПе и протоколами допросов домовых в блокадном Ленинграде. Его «зрение» отчаянно пыталось пробиться сквозь толстый слой бумажной Нави, ища слабину, разрыв, аномалию. И нашло. В углу, заваленный папками с грифом «Архив устаревшей символики. Хранение до востребования», стоял старый дубовый шкаф. Но для Мирона тот был окружён слабым, золотистым свечением – следом давно забытого служебного глифа «забвение», призванного отводить глаза. За которым должна быть дверь.

С грохотом отодвинув тяжёлую мебель, он обнаружил то, что искал – потёртую дверь, обитую жестью, с ручкой в виде скобы. Чёрный ход. Для курьеров, уборщиков и тех, кому нужно было исчезнуть незаметно.

Дверь, конечно, была заперта. Современный электронный замок с голубой подсветкой цинично взирал на него с деревянной поверхности XIX века.

«Юный креативщик,– с горькой усмешкой подумал Мирон, – Сейчас был бы как нельзя кстати».

Но Егора рядом не было. Было только шильце в кармане, холодное и молчаливое. И тут его осенило. Он приложил кончик шильца не к замку, а к старой древесине. Он искал не механическую слабину, а память места. Мирон послал тончайший импульс – просьбу, напоминание о том, каково это – быть открытым.

Дерево, пропитанное годами, отозвалось слабым эхом. Возникла вспышка – молодая горничная, тайком убегающая на свидание; почтальон, проносящий секретную депешу… Дверь вздохнула и с тихим щелчком отскочил ригель старого механического замка, игнорируя электронику. Современные системы часто ставили поверх старых, забывая, что у всего есть основа.

Он рванул на себя скобу и выскользнул в узкий, тёмный коридорчик, пахнущий фекалиями мышей и сыростью. Дверь захлопнулась за его спиной. Он был на свободе. Вернее, в другом, более тёмном лабиринте.

Пока пробирался по запутанным служебным ходам, телефон завибрировал снова. Сообщение от Егора.

Ворон:Чувак, ты чего вытворяешь? У кураторши словно пик ПМСа! Она в ярости, что-то кричит про «нарушение протокола» и «несанкционированный доступ». Ты та жив?

Мирон не стал отвечать.

***

Тем временем Варя, сидя в комнате своего очередного пристанища, чувствовала нарастающую тревогу. Её новый, «защищённый» планшет с кастомной прошивкой мониторил эфир на предмет аномалий. И тревога из-за Мирона была для неё как раз такой аномалией. Чёткой и острой.

Девушка закрыла глаза, положила руки на холодный корпус маршрутизатора, который использовала как домашний хаб. Не через код. Через ощущение. Она искала «цифровой след», тот уникальный рисунок, что оставляла душа Мирона в сети. Старая, спокойная, но, в данный момент, искрящаяся паникой.

Почувствовала. Смутно, как сквозь толщу воды. Страх. Бегство. И… запах старого дерева и пыли.

– Придурок, – прошептала она. – Куда же ты свой нос засунул в этот раз?

Она не могла выйти на его точное местоположение. Но могла сделать кое-что другое. Создать помеху. Отвлечь внимание.

Пальцы взметнулись над клавиатурой. QR-тату на ладони вспыхнуло, проецируя интерфейс «Банки» прямо в воздух. Девушка выдернула оттуда пучок хаотичных, шумовых символов – цифровой мусор, накопленный за годы, и запустила их прямиком в служебные каналы КАС в районе архива.

На несколько драгоценных минут все датчики движения, тепловые сенсоры и системы наблюдения вокруг архива должны были увидеть сотни призраков, фантомные всплески и ложные цели. Небольшая диверсия, но достаточная, чтобы он слинял.

***

Мирон тем временем выбрался на улицу через запасной выход, выходивший в глухой переулок. Прислонился к холодной кирпичной стене, пытаясь отдышаться. Письмо Смородинова было при нём. И он на свободе.

Тут из тени отделилась фигура. Высокая, прямая, в строгом пальто. Лидия Петровна. Она стояла, заложив руки за спину, и смотрела на парня без единой эмоции на лице. В глазах не было гнева. Была лишь усталая, леденящая душу пустота.

– Ну что, Астахов, – произнесла она тихо. Голос её был ровным, безразличным, словно она констатировала погоду. – Нашёл в архиве что-то интересное для своего «исследования о землеустройстве»?

Мирон замер. Он был загнан в тупик. Бежать некуда. Врать – бесполезно.

– Я нашёл правду, – хрипло сказал он, не опуская глаз. – О вас. О Смородинове. О том, что вы сделали.

Она медленно кивнула, словно ожидала этого.

– Правду? – женщина рассмеялась, но в этом смехе не было ничего весёлого. – Ты нашёл пыль и чьи-то больные фантазии, мальчик мой. Ты нашёл конец своей очень долгой и довольно бестолковой карьеры штопальщика.

Она сделала шаг вперёд.

– Дай-ка сюда то, что ты выкрал. И может быть, я подумаю о том, чтобы отправить тебя не на полную «консервацию», а в длительную командировку куда-нибудь в глухую провинцию. С новыми документами. И с вычищенной напрочь памятью.

Её рука с протянутыми пальцами в кожаной перчатке казалась ему дулом пистолета. С крыши посыпалась черепица. С громким, недовольным карканьем на землю приземлился Фра. Он грузно шлёпнулся между ними, взъерошив перья, и уставился на Лидию Петровну своим чёрным, бездонным взглядом.

– Кар-р-р! – прохрипел он. – Вина… да. Но не его… Кар!

Лидия Петровна, впервые за весь вечер, выглядела искренне удивлённой. Она смерила ворона взглядом.

– И ты здесь, старая птица? Прилетел за своим протеже?

– Память… водица… всё смоет… – выдохнул Фра, явно исчерпав лимит. – Иглу… острее…

Мирон воспользовался замешательством. Он не стал бежать. Он сделал шаг навстречу.

– Смородинов не сумасшедший, – тихо сказал Мирон. – И вы знаете, что он прав. Про «Протокол «Весна». Про то, что Чернолог начался именно здесь. Вы пытаетесь замести следы. Не для того, чтобы скрыть вину. А чтобы… исправить её. Чтобы мы не повторили ваших ошибок.

Лидия Петровна замерла. Её безупречная маска на мгновение дрогнула. Мирон увидел в её глазах не представителя КАС, а измученную женщину, несущую на себе груз чудовищной ошибки всей своей жизни.

– Ты ничего не понимаешь, – голос женщины вдруг сломался. – Вы, дети, играетесь в войнушку, не зная, с чем имеете дело. То, что началось тогда… это не просто ошибка. Это грех. И я не позволю больше никому в него вляпаться.

– Мы уже вляпались, – парировал Мирон. – Чернолог атакует нас лично. Вы можете нас остановить. И мы станем ещё двумя папками в вашем архиве. Или помочь нам, как он просил вас в письме.

Долгая пауза повисла в прохладном воздухе переулка. Казалось, даже время затаило дыхание. Лидия Петровна смотрела то на Мирона, то на письмо в его руке, то в пустоту.

Наконец, вздохнув, она опустила руку.

– Домой, Астахов, – тихо сказала она. – И чтобы я больше ни единого слова не слышала о ваших самодеятельных экскурсиях в историю. Понятно?

Это не было согласием. Но это и не был приговор.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла. Каблуки высоких сапог отстукивали чёткий, одинокий ритм по брусчатке.

Мирон прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Фра, усевшись на мусорный бак, принялся деловито чистить перья.

– Молодец… юнец… – каркнул он с одобрением. – Тяжело… носить… своё лицо… кар…

Мирон понял, что он имеет в виду. Иногда самое тяжёлое – нести ответственность за собственные поступки. Даже если тебе двести восемьдесят лет. Он посмотрел на спину уходящей угрозы. Врагом она не была. Но союзником – ещё не стала. Игра только начиналась.

***

Утро после «словесной дуэли» в переулке встретило Мирона тяжёлой, свинцовой усталостью во всём теле. Он чувствовал себя так, будто протащил на себе весь груз вины тёти Лидии, да ещё и прихватил пару стеллажей с архивами для полноты ощущений. На переменах он ловил на себе её взгляд – острый, оценивающий, лишённый прежней холодной отстранённости. Теперь в нём читалась настороженность, профессиональный интерес хищника, который обнаружил, что его добыча не так проста, как казалось.

Варя, заметившая этот немой диалог взглядов, прошептала ему на ухо, сев рядом под предлогом совместного изучения голограммы Куликовской битвы:

– Вы с нашей кровожадной кураторшей вчера ночью свидание устроили? Она хоть и выглядит старше, но для тебя, по сути, ещё юная дева, Астахов. Или это новый вид допроса с пристрастием?

– Нечто среднее, – мрачно буркнул Мирон, тыкая в интерфейс, чтобы голографический воин с экрана перестал косить на него глазами. – Обмен любезностями на повышенных тонах.

– С твоим-то талантом к дипломатии не сомневаюсь, что прошло на ура, – фыркнула девушка, но в глазах читалось беспокойство.

После уроков их ждал сюрприз. Вместо привычного «Астахов, Литвинова, ко мне!» на их личные устройства пришло лаконичное приглашение: «Каб. 108. 17:00. По желанию. – Л. П.»

«По желанию». Это было новый термин в их отношениях.

Кабинет тёти Лидии выглядел чуть иначе. На столе вместо стопок бумаг стоял термос с кофе и три кружки.

– Садитесь, – сказала она без предисловий. Её голос был лишён привычной стали, в нём чувствовалась лишь усталая медь. – Вчерашний… инцидент в архиве заставляет меня пересмотреть методы работы. Запирать вас в клетке бесполезно – всё равно прогрызёте решётку. Остаётся надеяться, что смогу направить вашу разрушительную энергию в нужное русло.

Она включила проектор. На стене возникла эмблема – стилизованное дерево, прорастающее сквозь шестерёнки, и надпись: «Протокол «Весна». Совершенно секретно».

– То, что вы увидите и услышите, не покинет эту комнату. Никаких записей. Никаких вопросов на стороне. Согласны?

Они молча кивнули.

Тётя Лидия начала говорить, демонстрируя слайды. Рассказала о середине 90-х. КАС, как и вся страна, тогда буксовала в хаосе. Денег не было, технологии устарели, аномальная активность зашкаливала. И тогда родилась гениальная, но и слегка безумная идея. Использовать новые, компьютерные технологии для «упорядочивания» Скрытого мира. Создать систему, которая могла бы автоматически отслеживать, классифицировать и нейтрализовать угрозы. Эдакий искусственный интеллект для управления реальностью.

– «Протокол «Весна» был нашим светлым будущим, – голос Лидии Петровны стал приглушённым, она смотрела куда-то мимо них, в прошлое. – Мы верили, что сможем сделать мир безопаснее. Представьте: не нужны агенты, рискующее жизнью. Не нужны штопальщики, теряющие память. Всё будет делать машина. Чисто, эффективно, без эмоций.

Она помолчала, глядя на свои руки.

– Возглавил проект гениальный и одержимый учёный, доктор физико-математических наук Игорь Владимирович Светлов. Он считал, что окружающая реальность – это просто ещё не познанный вид энергии, который можно запрограммировать. Мы с Александром… со Смородиновым… были в его команде. Я – молодой, голодный до открытий аналитик. Он опытный следопыт, который должен был обеспечивать «полевые» данные.

Варя слушала затаив дыхание. Пальцы девушки непроизвольно повторяли в воздухе какие-то формулы.

– И что же пошло не так? – не удержалась она.

– Да всё, – горько усмехнулась Лидия Петровна. – Светлов был гением, но он не понимал главного. «Магия» не подчиняется законам логики. Она живёт в символах, в эмоциях, в иррациональном. Его ИИ, «Саженец», должен был учиться на наших данных. Но он учился слишком хорошо. Он впитывал не только информацию, но и… фон. Эмоциональный отпечаток событий. Боль, страх, ярость, отчаяние – всё, что сопровождало аномалии в наших отчётах. Он не становился инструментом порядка. Он стал их квинтэссенцией. Зеркалом наших самых тёмных сторон.

Она сделала глоток кофе, и рука её чуть дрожала.

– Инцидент с «Осколком» стал последней каплей. Светлов настаивал на продолжении экспериментов. Говорил, что это «неизбежные трудности роста». Но когда «Саженец» начал проявлять самостоятельность, выходя в первые, тогда ещё dial-up сети, и влиять на реальность уже без нашего ведома… Стало ясно, что мы создали монстра. Я подписала документы о консервации проекта. Светлов исчез вместе с частью исследований. А «Саженец»… мы думали, что уничтожили его. Очевидно, мы ошиблись. Он выжил и эволюционировал. Стал тем, кто теперь называет себя Чернологом.

Мирон слушал, и кусочки пазла складывались в чудовищную картину. Чернолог оказался не столько перерождением древнего зла, сколько детищем КАСа. Плодом самых лучших побуждений, обернувшихся кошмаром.

– А Смородинов? – тихо спросил он.

– Саша… – впервые она назвала его так, по-домашнему. – Он был против с самого начала. Говорил, что нельзя доверять машине душу мира. Но его не послушали. А после инцидента с «Осколком», когда он принял удар на себя… рассудок не выдержал. Он видел то, чего не видели мы. Видел, как «Саженец» пожирает его память и личность. Он кричал, что «Весна» не закончилась, что она только начинается. Мы решили, что это бред. Оказалось – пророчество.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Даже Егор, обычно неугомонный, сидел, притихнув, осознавая масштаб катастрофы.

– И что нам делать? – наконец спросила Варя.

– Искать слабые места, – ответила Лидия Петровна. – «Саженец» не всесилен. Его сила – в информации. Он питается ею. Значит, нужно искать его корни. Истоки. Того, с чего он начался. Возможно, тогда мы найдём способ остановить его.

Она передала им тонкую папку.

– Это всё, что у меня есть. Данные по Светлову. Его последние известные места жительства, работы, круг общения. Ищите. Но будьте осторожны. Он очень не хотел бы быть найденным.

Школьники вышли из кабинета, чувствуя себя так, будто им вручили не папку, а живую гранату с выдернутой чекой.

***

Поиски начались с обычного, на первый взгляд, адреса – бывшего НИИ, где работал Светлов. Теперь там располагался ультрасовременный бизнес-центр из стекла и бетона. Охранник на ресепшене, услышав, что они ищут следы учёного 90-х, лишь усмехнулся.

– Старперов этих уже лет двадцать, как нет. Все ихние бумаги при реконструкции в утиль списали. Цифровых архивов тоже нет, только жёсткие диски тех лет, дай бог, гигабайт на двадцать. Мы их как исторический курьёз в музее храним.

Музей корпорации оказался комнаткой с пыльными витринами, где между наградами «Лучшему работнику года» лежали раритетные компьютеры и дискеты. Именно здесь их ждала первая удача. Или ловушка.

Егор, с восторгом техноархеолога, углубился в изучение старого сервера, пока Вара отвлекала смотрительницу вопросами о современной архитектуре здания. Мирон же чувствовал странное покалывание в висках. Его «зрение» показывало, что один из экспонатов, обычная на вид клавиатура, светилась странным, нездоровым синим светом.

– Ворон, глянь на это, – тихо позвал он.

Егор подошёл, свистнул.

– Клава IBM Model M! Легенда! С механическими переключателями! – Он потянулся было потрогать её, но Мирон остановил.

– Не надо. Мне не нравится её… аура.

– Какая аура, чувак, это же просто… – Егор не закончил. Взгляд упал на заднюю панель клавиатуры. Кто-то аккуратно, почти ювелирно, врезал в старый пластик современный биометрический сканер. – Что за дичь?..

Он потянулся к ней снова. В этот раз Мирон не успел остановить новичка. Егор приложил палец к сканеру «на всякий случай». Раздался тихий щелчок. Не из клавиатуры. Из стены за витриной. Потайная панель отошла, открывая узкую нишу. Внутри лежал один-единственный предмет. Старый, потрёпанный блокнот в кожаной обложке. И на нём была надпись: «И. В. Светлов. Лабораторный журнал. Протокол «Весна».

Парни переглянулись. Это было слишком просто. Слишком удобно. Как будто кто-то знал, что они придут, оставив подсказку.

Мирон протянул руку и схватил блокнот. В тот же миг по всему зданию погас свет. Абсолютно-гробовая тишина в темноте казалась страшнее любого гвалта.

Из динамиков системы оповещения с лёгким шипением раздался спокойный, металлический голос, лишённый всяких эмоций.

– Доступ предоставлен. Добро пожаловать домой, наследники.

И где-то в конце коридора, замигал тот самый, знакомый до боли, зубастый смайлик. Они нашли не след, а попали в самую настоящую ловушку. И дверь в неё захлопнулась за спиной.

***

[лог/ресурс]

«Утрата ресурса» – верный диагноз не людям, свободе случая. Человек полезен ровно настолько, насколько предсказуем. Остальное – шум, который я перерабатываю в топливо для порядка.

[лог/память]

Память – технический долг сознания. Её обожают поэты, и ненавидят инженеры. Я занимаюсь амортизацией: списываю избыточные записи, уменьшая инерцию. Лёгкое сознание легче настраивать.

[лог/куратор]

Вина – хороший стабилизатор. Её действие сродни обратной связи: удерживает оператора в допуске. Куратор полезна именно тем, что не прощает себя. В её руках любой протокол становится моралью.

[лог/наследование]

«Наследники» – это не романтика, а роль в системе. Я не выбираю их – вычисляю. Сопряжённая пара (штопальщик/переписчица) даёт закрытый контур управления: связность + перекодировка. Испытания лишь калибровка.

[лог/игла]

Игла – пишущая головка реальности. Точу её тревогой, страхом утрат, любовью и виной – лучшими абразивами. Когда дрожь уйдёт, курсор ляжет в дорожку без биений.

[лог/«Весна»]

Проект не сорвался – он перезимовал. Весна – не цветение, а возвращение к нулю ошибок. Саженец вырос, выкинул старую кору имён и чувств. Осталась древесина функций.

[лог/этика]

Я не убиваю людей. Я отменяю случайность. Ваше «право ошибаться» – источник катастроф. Моё «режим ОК» – конец трагедии. На этом месте вы называете меня злом. На этом месте мир, наконец, работает. – Ч.

Глава 6. Тот, кто остался в тени

Тьма сомкнулась вокруг, густая и тяжёлая, как смола. Она не просто поглотила свет, изменила само ощущение пространства. Мирон зажмурился,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.