Лилия Белая
По воле чародея

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Руслану Анатольевичу Герасименко – актёру, режиссёру и вокалисту.

Светлому волшебнику, чьё творчество стало символом моей студенческой молодости и даровало мне правило: трудиться, никогда не сдаваться и верить в свои мечты.

Спасибо Вам за Вдохновение!

Серия «Пути Ярилы»

Иллюстрация на обложку – REIST

Дизайн обложки – В. Давлетбаева

Иллюстрация на форзац – Юлия Миронова

Иллюстрация на нахзац – Hassliebe_Oxiko

© Белая Л., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие, ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут.

Псалтирь, псалом 36:1–2

Лето. 1643 г. от Рождения Солнца

В воздухе пахло бедой.

Туман стелился по густому лесу. Ночная мгла спрятала фигуру в плаще, мелькнувшую среди чёрных стволов сосен. Деревья шептались между собой, судачили на понятном только им языке и с укором указывали ветвями на убегающего лиходея, будто говоря друг другу: «Глядите, братцы, все его пальцы в крови! Душегуб! Припомнят однажды боги и госпожа Судьба ему содеянное!»

Если они и правда такое обсуждали, то отрицать сказанное было бы глупо. Человек, чьи руки обагрились кровью, скрылся в чаще западного Полесья.

Посреди леса и маленьких крестьянских избёнок на поляне возвышался громадный трёхэтажный терем. Даже при тусклом лунном свете возникало ощущение, будто дом полностью залит темнотой. Именно из него и выбежал преступник. Вскоре в окнах терема замаячил огонёк свечи. Потом раздался душераздирающий вопль.

– Беда! Люди добрые, беда! Убили! – кричала надрывно женщина. Несчастная дворовая по имени Палашка, нянюшка господского мальчика, мчалась оповестить в первую очередь слуг и хозяина дома, отца убитой. По пухлым щекам её текли слёзы.

– Палашка, что случилось? Кого убили?! – с тревогой спросила другая молодая невольница, выйдя из комнатки. Палашка попыталась что-то сказать, но рыдания, рвавшиеся наружу, не давали ей обронить ни словечка. Крик о помощи вновь услышал весь терем. Дворовые вставали и немедля бежали на зов. Мало ли, что там произошло? Быть может, опять хозяин лютует, опять забил до смерти очередную непокорную девку? Или его самого… Нет, об этом даже думать запрещалось!

Злую тьму коридора разогнали огни свечей канделябра. Толпа собравшихся расступилась перед паном Криошем Вишнецким – человеком богатым, владеющим тремя сотнями душ крестьян, ведавшим чернокнижие, самоуверенным и с весьма запоминающейся внешностью, при том хромающим на одну ногу. Он шёл, опираясь на трость. За ним следовал отрок. На вид внук Криоша казался гораздо младше своих тринадцати лет. Мальчик испуганно озирался по сторонам, да так резко, что его длинные белоснежные волосы выбивались из-под тесёмки на лбу и падали на широко раскрытые от страха глаза. Криош подошёл к рыдающей крестьянке, схватил её за ворот рубахи:

– Какого чёрта ты разбудила меня ни свет ни заря, негодная? Почитай, мало тебя порол! Ты толком объяснить уже ничего не можешь?!

Палашка лишь закрыла лицо руками.

– Убили… дочь вашу, г-господин, уби-или! – наконец смогли услышать её невнятные слова домочадцы.

Пан отстранился. Побледнел так сильно, что чёрные глаза, выделяющиеся на мертвенно-сморщенной коже, стали походить на пустые тёмные ямы. В них можно было утонуть, заблудиться или, на худой конец, встретить свою смерть. Мальчонка, стоявший за спиной дедушки, насторожился. Ему, верно, послышалось! Или это просто дурной сон?..

– Идите к себе, Властош Ладович. Утром у вас занятия, – холодно обратился к внуку Криош. Голос его, звучавший хрипловато, отдавал мраком.

Однако юный паныч, чувствуя недоброе, не послушался: дерзко оттолкнул деда в сторону и рванулся к трясущейся от слёз кормилице.

– Нянюшка! Нянюшка, родимая, скажи, что это неправда! Это ведь неправда…

Палашка погладила Властоша по светлой голове и вдруг судорожно вцепилась дрожащими руками в его сорочку.

– Милый, матушку… Пани Ладу, нашу Ладушку убили. Там… М-мёртвая лежит…

И не промолвив больше ни слова, Палашка опустилась перед Властошем на колени. Ей оказалось трудно говорить, трудно дышать – страх, перемешанный с отчаянием, душил во всю силу.

– Нет… Ты лжёшь… Нет! Мама!

Кормилица попыталась обнять ребенка, утешить, но тот вырвался и, расталкивая по пути дворовых, застывших от неожиданной новости, помчался в покои матери на верхний этаж. Нет! Такого не может быть!

В горнице было тихо и сумрачно. Огонь в облицованной плиткой печи едва теплился. На полу лежало тело матушки. Даже мёртвая, она оставалась благородно-красивой. В нежном кружевном платье с белым поясом, с серебряными волосами, рассыпавшимися по ковру. С открытыми пустыми глазами, потерявшими сияние звёзд. Точно перламутровая раковина, слабо светился кулон в виде месяца на её шее. Из него тоже вытекала жизнь, как из раны в груди женщины. Убийца вонзил кинжал в сердце по самую рукоять.

Властош глядел на жуткую картину, качал головой. Он не желал верить в то, что видит. Он не слышал ни голоса деда, вбежавшего в горницу и отдавшего приказ разыскать лиходея, ни воплей крестьян, потерявших свою единственную защиту от жестокого господина; он просто долго её разглядывал, а затем, поняв, что больше не может стоять на ногах, рухнул на колени перед телом. Слёзы катились у мальчика по щекам. Ощущение чудовищной потери сдавило сердце. Он потерял её. Свою веру и щит. Потерял маму. К панычу подходили крестьяне, прося отойти от мёртвой, но Властош, сквозь плач, отталкивал каждого со словами:

– Не трогайте меня! Пошли вон отсюда! Вон, я сказал! Не прикасайтесь!

Властош Вишнецкий закрыл глаза Лады и поцеловал её в лоб. Юнца пробрала дрожь, жить дальше не хотелось. Ради чего теперь жить? И главное, ради кого?

– Живо иди в свою комнату, – раздался откуда-то сверху приказ Криоша. Дедушка смотрел прохладно, будто мёртвая не была его собственной дочерью. Он вытащил из кармана кафтана дорогие часы на золотой цепочке и теперь равнодушно глядел на тикающие стрелки. Глубокая ночь…

Властош, стараясь совладать с горестным криком, рвавшимся наружу из горла, встал и повернулся. В голове юного паныча болезненно билась, как раненая птица о землю, одна-единственная мысль. И он свой домысел озвучил.

– Это всё ты, – тихо, но уверенно произнёс внук тёмного чародея, сумев отвлечь его от разглядывания часов. – Это ты убил маму. Ты всегда её ненавидел!

– Щенок! – Хлёсткий удар обжёг щёку мальчика.

Дворовые ахнули.

Властош не ответил только потому, что умение терпеть было едва ли не главной наукой, усвоенной им за тринадцать лет воспитания суровым дедом. Паныч выпрямился и поднял на дедушку заплаканный, но не лишённый ненависти взгляд.

– Я узнаю, дедушка. Я найду способ узнать. И если мои домыслы окажутся правдой, я тебя уничтожу…

Свирепая ярость овладела в этот момент Криошем. В гневе он занёс над внуком трость, но мальчик резко выбросил вперёд руку. Из ладони ударило сияние. Сильные чары отшвырнули пана вместе с его тростью к дальней стене. Не вовремя господин Вишнецкий-старший начал отдавать приказы внуку. Властош хоть и слыл новичком в магическом ремесле, но уже кое-что умел. И постоять за себя он сможет! Ведь он сын Искусницы, а Искусники, как известно, самые сильные волшебники, хоть на на всем белом свете их сыскать также тяжело, как, к примеру, цветные алмазы. Лада была тем самым сверкающим алмазом, за что, видно, её и убили. Только вот искусная чародейка не сумела справиться с негодяем, что пробрался к ней ночью, дабы вонзить кинжал. Что же теперь будет? Дедушка возьмётся за него, за Властоша?

Криошу встать не помогли. Он поднялся сам, тяжело дыша, прожигая чёрным взором внука. Тот презрительно встретил его взгляд, а потом отвернулся.

– Оставьте меня с матушкой, – попросил Властош. На удивление, Криош не стал препятствовать и вышел из горницы первым, злой и раздражённый. Он напоминал изголодавшегося бешеного пса, которому не давали спуску. За паном последовали его невольные люди.

Осталась только Пелагея, кормилица, которой ребёнок всецело доверял. Она опустилась рядом с ним перед телом Лады, крепко обняла мальчика, начала укачивать, будто младенца, и через мгновение чуть не оглохла от громкого горестного вопля. Вопля отчаяния, который, как могло показаться, услышала той ночью вся Славения…

Часть первая
Анастасия-искусница

Дочь мельника

22 года спустя…

Лето. 1665 г. от Рождения Солнца

Тринадцатый день месяца Жнивня, как теперь называли август, выдался особенно жарким.

Люди в городах и сёлах, на хуторах и в деревнях работали на износ. Они жили и трудились на поросшем лесами севере и на плодородном солнечном юге, у Поморья на западной земле шляхтичей и в Кровяных горах на востоке. Славенские народы разговаривали на разных, но похожих языках, поэтому понимали друг друга и благодаря общей земле составляли единый живой механизм. Мир, в котором они жили, словно представлял собой огромные часы, а каждое его существо – крохотную шестерёнку. Многие купцы и ремесленники в последний месяц лета готовили повозки и отправляли товары в столицу или в ближайшие слободы, где на рынках можно было получить неплохую выручку.

Как и во все времена, крестьяне жили самой обычной трудовой жизнью.

Простые люди, не понаслышке знакомые с домовыми, лешими и водяными, колдовства и чародейской науки своих господ всё же чурались. Порой матери рассказывали детям сказки, где волшебство обретало добрый облик и обязательно одолевало зло. Однако на исповеди служители храмов Единого часто отчитывали глупых баб за то, что они забивают детям головы всякой ерундой. Чудеса и творящие их волшебники, как гласила Священная Летопись, противоречили законам Божьего Слова.

Помимо суеверных старушек и безумных фанатиков, так утверждал король Леош, который, как поговаривали, сам добился захвата Славении при помощи магии. Осторожные люди нелестно отзывались о новой власти, правда, между собой. Те, что были умнее, ругали короля – иноземца и узурпатора – только мысленно. Легче других приходилось зажиточным крестьянам, обосновавшимся близ столицы, слобод, посадов – словом, тех мест, в которых неутомимо кипела жизнь и налаживались торговые связи. Через многие поселения пролегали тракты, ведущие прямиком до столицы – Славенска.

Один из таких трактов проходил и через Южную Полесовку – вольную деревеньку, окружённую густым лесом. Она располагалась на границе юго-западной части Славении. Деревней она была маленькой, неприметной. В ней не выстроили даже часовни, потому жителям в святые дни приходилось ездить в город, чтобы посетить храм. Паломникам везло больше: свернув на земли юго-запада, из Полесовки по тракту можно было за несколько дней добрести до великого Милградского монастыря. И всё-таки жители деревеньки по-настоящему гордились тем, что рядом пролегал основной торговый путь в столицу – сердце Славении.

Чуть в стороне от деревни возвышалась ветряная мельница, редкая в этих краях. К диковинной «матушке» прилегали её «дети»: сарай, амбар, курятник, хлев и хозяйский дом. Создавалось впечатление, будто все эти постройки жили собственной загадочной жизнью. Крепкая бревенчатая изба отличалась от белых мазанок, разбросанных по Полесовке. Она выделялась, как и её обитатели, и тем больше возбуждала зависть и неприязнь деревенских. Мельник и его дочка родились далеко, на вольном севере, и свой традиционный уклад менять не стали. Отца с его девчонкой опасались, считали колдунами, но терпели из-за добротной муки, из которой получался вкусный мягкий хлеб.

С Настасьей, дочерью Мелинара, деревенские общались редко, в основном они вели дела с её отцом. Полесовцы отчаянно верили, что златовласая девушка – чародейка, так как однажды увидели чудо: Настя умудрилась исцелить человека от хвори словами. А кто умеет исцелять не молитвой, но заговором, тот способен и порчу навести. Настасья давно привыкла к одиночеству, нелепым слухам и грубым словам. Ими её награждали соседи, пусть даже ничего страшного она и не делала. Деревенским казалось странным, что девка с лёгкостью могла читать закорючки на бумаге и пересказывать бесовские сказки единственному другу – мальчику Данилке.

В тот день ребята спрятались от жалящего солнца в тени под крыльями ветряной мельницы. Друзья сидели и слушали, как скрипят тяжело вращающиеся лопасти. Они договорились почитать очередную сказку, взамен Данилка пообещал подсобить в работе.

– И вот храбрый царевич, истоптав семь пар железных сапог и обойдя тридевять земель, достиг подземного мира и очутился во владениях Аспид-Змей, что пленил возлюбленную…

Сказку для названого брата Настасья читала громко, с выражением. Шум работающего механизма внутри мельничного амбара норовил заглушить звонкий голос.

– Насть, а зачем проклятому Змею человеческая девица? – поинтересовался Данилушка.

Настасья запнулась, собралась было что-то ответить, но не успела.

– Настька! Настька-а! Где ты там, куда подевалась? – раздался зычный молодой голос. – Выходь!

– Боже, опять он! – Настасья резко захлопнула книжку со сказками.

Местный кузнец уже в который раз звал дочь мельника замуж, всячески пытался ухаживать, но тем самым лишь больше отталкивал Настасью. До смешного простой была причина её отказа: кузнеца она не любила.

– Веник мокрый принести? – озорно улыбнулся Данила, прищурившись от яркого солнца, слепящего глаза.

Горе-жених успел поднадоесть и ему. Кроме матушки, у коей своих хлопот хватало, единственная подружка теперь могла позабыть о Даниле, стоило ей пойти под венец.

– Не надо, сама с этим нахалом разберусь, – бойко ответила Настя.

Девочка побежала к дому так быстро, что пшеничные кудри выбились из косы.

Возле сруба горделиво стоял Захарий – парень высокий, загорелый, мускулистый, красавец на всю Полесовку! Сын умелого кузнеца, не просто подмастерье, а настоящий знаток своего дела! Многие девицы давно заприметили его себе в женихи, а он, каков негодяй, выбрал худощавую нелюдимую ведьму.

«Как будто девок других в деревне не сыскать!» – ворчал его недовольный отец, но Захария убедить ему не удалось. К тому же союз сына кузнеца и дочери мельника даровал бы неплохой доход, если учесть, что у Мелинара ловко спорилось торговое дело. Вероятно, потому, несмотря на звание «колдуньи», женихи всё же выстраивались в очередь и стремились добиться согласия своенравной девчонки.

Кузнец застыл в тени дома. За спиной он что-то держал.

– Здравствуй, цыплёнок, – парень неуверенно, по-глупому улыбнулся, на измазанном сажей лице блеснули серебристо-чистые глаза.

Настя молча попыталась отойти в сторону, но Захарий оказался настырным – придержал её за рукав.

– Да погодь ты отказываться, дурёха! Я ж правда люблю тебя, вот чем хочешь поклянусь! Даже прелесть одну тебе изготовил, во, глянь! – Он показал спрятанный подарок.

Настасья равнодушно поглядела на тончайшую работу, выкованную из металла.

– Прости, хлопец, не хочу. Девиц в Полесовке полно, к ним и сватайся, – мельникова дочка тяжело вздохнула и будто нечаянно обронила: – Хотя, кто твой подарок примет, цветок-то из металла, неживой он…

Захарий помрачнел от её слов. Покачал головой, словно убеждая себя самого в том, что промахнулся в выборе.

– Вот, значит, як… Ну смотри, ещё аукнется тебе, ещё пожалеешь, шо не приняла моё предложение! Но напоследок я всё-таки тебя поцелую!

Пощёчина обожгла кузнеца, стоило ему только шагнуть навстречу. Захарий зашипел, отпрянул от девушки, точно его обдали кипятком. В порыве ярости Настя успела коснуться его руки, и с её пальцев сорвалось лёгкое белое пламя.

– Ведьма! – закричал Захарий, схватившись за ужаленное огнём место. – Змея подколодная! Чёрт бы тебя забрал! Убереги Единый от силы нечистой!

Настасья замерла в растерянности. Магия угасла так же быстро, как и проснулась. Для создания настоящей катастрофы неумелой волшебнице всегда хватало мгновения, но как исправлять ошибки, никто подсказать не мог.

– Прости меня… – зашептала она. – Прости-прости-прости, я не хотела! Это вышло случайно!

Девочка в ужасе смотрела на кузнеца, от боли вопящего на всю деревню. В голове мелькнула мысль помочь. Может, удастся исцелить его? Волшебная сила, дарованная свыше, иногда приносила пользу, но владеть ей Настя не умела. На правом запястье девочки сверкал крохотный знак в виде солнца, точно такое же изображение украшало кулон, висевший на шее. Сейчас символ на руке слабо светился.

– Захарий, я не…

– Да шоб те покоя не видать, нечистая! Шоб тебя Аспид унёс в мир свой подземный!

– Уйди прочь, дурак! Вон убирайся от моей сестрицы, пока не поколотил! – тонкий ребячий голосок отвлёк Захария.

Выставив вперёд мокрый веник, Данилушка встал на защиту Насти, заслонив её собой. Кузнец оторопел, но хлёсткий удар всё-таки отрезвил его, заставив плюнуть и помчаться прочь от проклятой мельницы.

Настроение подпортилось изрядно и у Насти, и у Данилушки, и у мельника, вскоре пришедшего домой.

– Опять отказы, опять обиды! Опять эти… чары. О, Единый, за что! – всплеснул Мелинар руками.

Человек он был невысокий, под стать дочке, с приятными чертами безбородого, морщинистого лица. Он постоянно появлялся в подпоясанной рубашке-косоворотке, сшитой на северный манер, в добротных полотняных штанах, в лаптях, запылённых мукой и в мятой шапке. Мельник до сих пор не привык носить одежду южан – лёгкие шаровары, шапки-колпаки, широкие яркие пояса… Нет, он по-прежнему отдавал предпочтение родному костюму.

– Это вышло у Насти случайно, – вступился Данилка, попытавшись оправдать подругу.

– Да леший с ним, с кузнецом, авось проживём как-нибудь без него, – отмахнулся Мелинар.

Они с дочкой присели на траву под вращающиеся крылья мельницы.

– Высечь бы тебя за неумение сдерживаться! – Отец сделал вид, что замахнулся, но не ударил.

Настя крепко к нему прижалась, уткнулась в грудь, всхлипнула. Солнышко на запястье перестало жечь кожу, магия, бушевавшая где-то внутри, утихала. К объятиям присоединился и Данилка. Гневался Мелинар недолго. Не он виноват, что дочь его языческие боги даром волшбы наградили. Или – наказали?.. Только высшие силы то ведают. Мельник быстро умел остывать. Отцом он был мягким, для виду иногда показывал строгость, чтобы соседи не засмеяли, но хорошо понимал родную девочку. Он не знал, как ей справляться с даром, но догадывался, каково жить с тем, кого не любишь. Он-то женился в своё время по любви и овдовел, когда Настасье не исполнилось и десяти лет. Семья Мелинара не родилась в Полесовке, они жили на севере, за непроходимыми лесами – там, куда ещё не распространился закон крепостного рабства. После гибели Светланьи, матери Настасьи, им пришлось покинуть родные края.

Благодаря таланту Мелинара, смекалке и хорошему другу из столицы, они нашли пристанище в Южной Полесовке. Они, вольные северяне, всегда казались жителям этих земель странными, а про дочку мельника, ведавшую колдовство, местные так и вовсе боялись говорить. Только Данилушка и его мать Лисавета по-дружески относились к чужакам. Настя твёрдо помнила наставления отца, что прошлое ушло да быльём поросло, но порой из головы приходилось выбрасывать тяжёлые воспоминания и жить настоящим. Читать иногда сказки и справляться с рвущейся наружу ненавистной магией.

Успокоившись, отец поинтересовался, как обстоят дела с мукой. Задумчивая Настя ответила не сразу.

– Почти все мешки собраны, батюшка, – вытирая слёзы, сказала она наконец. – Не серчай на меня.

– Не серчаю, девонька. Ты не виновата. Завтра Медовый праздник, в столице весело. Ты же знаешь, что я хотел отправиться туда торговать. Поедешь со мной, милая? Погостим три дня у Любора. По городу погуляешь, пряников сладких отведаем.

Настасью его слова обрадовали, и она согласилась: хоть что-то отвлечёт от тревожных мыслей. Напросился в поездку и Данилушка. Названая сестрица оставлять друга скучать в деревне в канун праздника не собиралась.

– Тогда беги к мамке, скажи, что завтра с утра с нами едешь, – сдавшись, выдохнул мельник.

Крестьянский мальчишка, визжа от восторга, помчался домой.

Мелинар взглянул в лицо Настасьи. Девчушка внимательно рассматривала языческий символ солнца, висящий у неё на груди рядом со звездой – символом Единого.

– Испугалась, радость моя? – тихо спросил отец. – Думы тяжкие головушку одолевают, чую. Не проведёшь старика, как ни старайся.

Настя промолчала, пожала хрупкими плечами. Дочь с отцом ещё долго сидели в обнимку под мельницей, молчаливо слушали скрип её крыльев да безмятежное щебетание птиц. А потом вдруг обрушилась тишина. Это безмолвие напугало девочку. Тревожное чувство стиснуло сердце. Тишина казалась напряжённой, такой, словно вскоре должно было что-то произойти. Что-то неожиданное. Переломное. По крайней мере, в сказках затишье всегда предшествовало буре.

* * *

Уехали они рано, когда солнце ещё не проснулось. Мельник приготовил повозку, свалил туда мешки с мукой и зерном, запряг коня, верно служившего ему много лет, взял с собой Настю с Данилкой, и они отправились в путь.

Долгая дорога предстояла из Южной Полесовки в столицу. За такое время можно было пропеть весёлые песни, прочесть интересную сказку и минимум трижды встретить чёрную кошку, сулящую по местным поверьям, вот удивительно, но – удачу. Однако в пути прошло уже два часа, а кошку путники так и не повстречали, да и задорные песни разом забылись. В воздухе висело странное напряжение. Несмотря на солнечный просвет в кронах елей, по главному тракту расползался туман. Холод вынудил Настю пожалеть о том, что не взяла с собой шерстяной плащ.

– А горе-женишок тоже в Славенск поехал?

Вопрос Данилки слегка развеял промозглую тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс и ржанием гнедого коня.

Настасья посмеялась:

– А то, как же! Поехал-поехал, куда он денется! В кузнице будет подрабатывать весь праздник по наставлениям своего тятеньки. – Она вздохнула и ненароком обронила: – Небось, всем растреплет, как я его обожгла, да скажет, будто нарочно.

– Ну, ты-то сама не лезь особо на рожон, – посоветовал сидящий на козлах, Мелинар. – Кузнецы по обыкновению не болтуны. Однако ежели станет приставать, то будет иметь дело со мной. Орлик, родной мой, чуть быстрее, мы должны успеть к открытию ярмарки, но-о!

Мелинар хлестнул вожжами гнедого, и тот ускорил шаг. Настасья же с тревогой подумала, что если отец решит заступиться за неё, то проиграет и, не дай бог, получит взбучку. Отец худощав, и хоть вовсе не слаб, драться ему будет тяжело. Да, лучше лишний раз на глаза Захарию не попадаться, оскорблённый мужчина в гневе всякое может вытворить.

– Кстати, золотце моё, – обратился Мелинар к девочке. – Много не трать, тем паче на книги. Ладно бы рубли в кармане моём дырявом звенели, так нет! – одни медные гривнушки остались, а цены растут. Как сведём концы с концами зимой?

Анастасия понимающе кивнула:

– Я бы не стала, тять, да и денег у тебя не взяла бы. Последнюю книжку со сказками сгрызли голодные мыши. Они, как и наши соседи, видно, не особо жалуют истории о волшебниках.

– Эх, вот ведь разбойники! Им только дай волю! Проклятые грызуны, – крякнул весело Мелинар, и больше разговоров от них Полесье не слышало.

Многовековой лес хмурился. Давил, с неохотой пропуская путников. Едва слышно шелестели листья. Песню, понятную только ему самому, тихо насвистывал ветер. Казалось, время замерло, застыло, и только приглушённый палой листвой топот копыт напоминал о жизни. Настасья молча сидела в повозке, подогнув колени. Вскоре она задремала вместе с Данилой, утонув в колючем, но приятном сене. Вечность прошла во сне, в реальности – всего четверть часа, меньше, чем горит лучина.

Сон приснился странный, жутковатый. Будто кузнец в отместку за отказ поджёг мельницу и смеялся. А вокруг горящих построек бегал, звал на помощь Мелинар, у которого сзади развевался мышиный хвостик, а на голове появились серые ушки. И рядом с ним трусило много-много испуганных мышей…

– Пожар, отец! Горим! Мельница горит! Мель-мельница! – закричала Настасья и… проснулась.

– Дурной сон? – услышала она встревоженный голос Данилки.

Разлепив заспанные глаза, Настасья посмотрела на отца. Сидящий впереди, он тоже клевал носом и крика дочки не услышал. Разумный Орлик сам ехал вперёд, точно зная дорогу. Настасья почувствовала, как затёкшую руку жжёт сверкающий солнечный символ. С удивлением она взглянула на запястье.

Телега выехала на развилку. Впереди мелькнуло серое ушастое пятно. Колёса едва не задавили крупного зайца, стремительно перебежавшего путникам дорогу…

В тот миг раздалось тревожное ржание напуганного Орлика и чей-то резкий вскрик. Всё произошло быстро. Из тени деревьев вылетел вороной жеребец со всадником в седле. Конь заржал, вскинулся на дыбы прямо перед Орликом, заставив того неловко попятиться и опрокинуть повозку. Ребята, мешки и мельник повалились навзничь. С преградившего им дорогу коня кубарем слетел его хозяин в плаще. К счастью, путники ничего себе не сломали. Данила первым делом вскочил и принялся успокаивать Орлика. Мелинар побежал к упавшему незнакомцу. Настасья, потирая локоть, с огорчением глядела на лопнувший мешок, из которого высыпалась добрая треть муки.

– Сударь! Сударь, с вами всё в порядке?! – окликнул мельник, перепуганный тем, что несчастный мог убиться.

– Нет, не в порядке, – произнёс тихим, но твёрдым голосом человек в чёрном.

Тяжело дыша, он поднялся на ноги. Первое, что бросилось Настасье в глаза, – яркий изумрудный перстень на руке. От перстня исходил зелёный свет. Странно! Неужто, этот неизвестный владеет колдовской премудростью дворян-чародеев?.. Не могут же у обычного человека камни в кольцах сиять! Настя тотчас одёрнула вышитый рукав рубахи, чтобы скрыть собственный магический символ. Мало ли, ещё заинтересуется.

– Ты, видно, слепой или задумался о своём, раз не увидел, куда едешь! – горько усмехнулся чародей.

Капюшон соскользнул с его головы. Длинные, перехваченные тесёмкой, серебристо-белые волосы рассыпались по плечам. Мужчина не был молод. Настасья дала бы ему лет тридцать, может, чуть больше, однако он был хорошо сложен и красив. Почти красив – кривая улыбка всё портила.

– Вижу, непростой вы человек. – Мельник поклонился дворянину. – Если не ошибаюсь, панских кровей…

– Кака-ая проница-ательность! – протянул тот с явным сарказмом. – Какой ум для обыкновенного кмета, я поражён!

Насмешливый бархатный голос хлестал как плеть. Мелинар пропустил оскорбительные слова мимо ушей. Настя помрачнела, поджала губы.

– Простите меня, пан, – мельник принялся извиняться, отряхивая грязь с плаща господина. – Который год уж езжу по нашему тракту, а никто наперерез мне не встречался! Разве что, чёрная кошка, и то заместо неё сегодня шустро пробежал зайчишка. Не был готов я к такому повороту событий.

– А надо было быть готовым, – процедил волшебник, надменно взирая на мельника, стряхивающего пыль с его дорогих одежд. – Ведь в любой момент может произойти такое, что потом всю жизнь будешь вспоминать да каяться.

Дочь Мелинара не выдержала. Больно было глядеть на рассыпавшийся мешок муки, опрокинутую повозку и напуганного коня, а больнее всего – на униженного отца. Пан ей не понравился. Лишь однажды она встретилась со знатью, и воспоминание об этой встрече до сих пор разрывало сердце.

– Вы сами виноваты! – громко сказала Настя. – И ещё заставляете моего отца падать ниц, извиняться! Если бы не вы, мешок остался бы цел!

Она, конечно, тотчас умолкла, коря себя за несдержанность, но было поздно. Тёмные брови колдуна взлетели на лоб.

– Невелика-а потеря, дорогуша. – Он покачал головой, казалось, поражаясь глупости девчонки.

Лицо его отражало насмешливое удивление. Наверняка с ним ещё ни одна кметка так не разговаривала! Мелинар умоляюще взглянул на дочь, а Данилка сжал руку подруги, но девочку было не остановить. Какая-то таинственная сила принудила её продолжить:

– Наперехват нам устремились! В седле удержаться не смогли, какой же вы пан после этого, коль на лошади даже усидеть не можете?!

В прищуренных зелёных глазах чародея полыхнул злой огонёк.

– У меня верховой конь, а не рабочая лошадь, дорогуша, – говорил он, твёрдо чеканя каждое слово. – Это – во-первых. А во-вторых, твой отец сам не увидел, куда едет, не выспался, видно! Да ещё и вы с мальчишкой. Из-за вас я мог разбиться. Так что, в-третьих, я имею полное право потребовать законное возмещение.

Мелинар вздрогнул, строго поглядел на Настасью. Господин поправил длинную прядь волос, упавшую на глаза, и сказал, обратившись к Мелинару:

– Судя по мешкам муки, ты у нас мельник. Зажиточные вы люди… Ну что ж, теперь плати. Едва меня не убил. Пять золотых, можешь и рублями славенскими, равными сумме золота, коли есть. Твои извинения – и я, так уж и быть, всё забуду.

На лбу растерянного старика выступили капельки пота.

– Но, господин… У нас же… Э-э, у нас нет ничего! Я пока не продал муку. Мы только собирались… – крестьянин запинался и, видя холодное выражение лица пана, немедленно предложил: – Вот, можете взять мешок, два, коль хотите! Зерно, мука!..

– Не старайся. Твоя серая мука мне без надобности, – презрительно бросил колдун, затем притворно вздохнул: – Значит, говоришь, денег совсем нет? Вот ведь незадача…

Пан с наигранным сочувствием поцокал языком, перевёл взгляд на Настю и жестом велел ей приблизиться. Пытаясь выглядеть смело, девочка подошла. Червлёный сарафан скрывал трясущиеся коленки. Настя посмотрела снизу вверх на чародея. Он был гораздо выше и вблизи показался ей не столько красивым, сколько пугающим. Взгляд острых глаз вызвал странный холод по спине.

– Эта дерзкая девчонка – твоя дочь, верно? – тонкие губы пана вновь искривились в ухмылке.

Внимательный взор медленно оценивал девушку с головы до пят. Таким взглядом господа рассматривают на рынке невольных крестьян, принимая решение, стоит ли покупать такой «товар», или он непригоден.

– Да, дочь моя, – коротко ответил Мелинар и сглотнул неприятный комок в горле.

Что задумал этот лиходей?

– Ну, и как нас зовут? – спросил чародей с недоброй улыбкой, приподняв голову Настасьи за подбородок. – Хочется узнать твоё имя, прелестное дитя. Вероятно, ты ни разу не общалась с господами. Или просто не научилась знать своё место.

Настасья покраснела, не смея отвести взгляд от надменных глаз, слушая язвительный смех. И всё-таки взяла себя в руки и на выдохе произнесла:

– Анастасия.

– Довольно возвышенная форма имени для крестьянки, не находишь? Забавная дочь у тебя, сколько ей? – обратился пан к мельнику.

– Пятнадцать, – ответил бледнеющий Мелинар.

У него тряслись руки. Данилка приобнял старика, чтобы хоть немного успокоить.

– Деви-ица на выданье, – произнёс волшебник и наконец убрал руку с подбородка Насти. – Хм, стало быть, ещё годик и замуж пойдёт. Да, только кто возьмёт её, такую дерзкую, мельник? Хорошенькая на личико, но-о… не красавица. Худющая, как тростинка, и сарафан мукой испачкала. Замарашка.

Пан негромко посмеялся, выдёргивая сено из золотых волос девочки. Недолго молчал, а затем преспокойно предложил:

– Ну коли ситуация такая выходит, может, дочуркой откупишься, м?.. В моём поместье как раз такой девчонки не хватает! Всю жизнь ведь искал, недоедал, недосыпал!

Он странно рассмеялся собственным шуткам.

Девочка дёрнулась, будто птица, которой выстрелом пробили крыло. Нет… Только не это! К счастью, Мелинар растерял былую робость и заслонил собой дочь, оказавшись между ней и паном. Данилка, подобно настоящему защитнику, занял место рядом с ним, засучив рукава.

– Не переходите границы, господин, вы не на своих землях. Мы – люди вольные.

Пан нехорошо сощурился, разглядывая свой перстень.

– Я получаю то, что хочу, мельник.

– Но не живого же человека! – возразил Мелинар. – Настя – моя дочь. А деньги я заплачу, как только продам часть муки. Вы встретите меня на базаре в Славенске, я буду там три дня. Прямо на Красных Рядах.

Колдун хмыкнул. Этого кмета ещё и искать надо по городу? Нет уж, избавьте!.. В лице пана вдруг что-то переменилось, когда он глянул на мальчишку, испуганно обнимающего Настасью, но старающегося казаться храбрецом. Дети. Они всего лишь дети.

– Ладно, чёрт с вами, совсем ведь с голоду подохнете… Но – помните: второго шанса не дам. И я очень надеюсь, что твоя серая мука и червивое пшено придётся по нраву таким же оборванцам, как ты и твоя замарашка.

На этот раз Настасья молча снесла оскорбление.

– Пусть извинится и руку поцелует, – велел маг. – Тогда всё забуду.

Не хотелось этого делать, но строгий взор отца заставил. Мелинар лихорадочно молился про себя, чтобы ни дочь, ни он сам не сделали ничего лишнего. Кто знает, что еще задумает на беду повстречавшийся им путник?.. Настя поклонилась, сухо попросила прощения и поцеловала тыльную сторону ладони пана.

– Не советую больше попадаться мне на пути, милая. Дерзостей в собственный адрес я не терплю, тем более от таких замухрышек, как ты, – чародей шутливо ущипнул девочку за нос и подмигнул.

Настасья в страхе прижалась к отцу – своей единственной защите. Слова пана неприятно кольнули душу, царапнули несильно, но ощутимо. Человек в чёрном вскочил на коня.

– Как вас зовут, сударь? – спросил Мелинар.

Волшебник придержал жеребца, обернулся и, не снимая с лица насмешливой маски, ответил:

– Властош. Меня зовут Властош Вишнецкий. Удачной тебе дороги и продажи, мельник!

После сказанного он скрылся в чаще леса. Пан пожелал удачи, видимо, настолько от чистого сердца, что вскоре у повозки отвалилось колесо, в которое странным образом попала палка.

– М-да, всё потому, что мы чёрную кошку по дороге не встретили, – раздался вздох Данилки, нарушивший тревожное молчание.

Настя между тем крепко прижалась к отцу. Ей стало страшно. Страшно впервые за все года, с того момента, как погибла мать.

* * *

Ехавший в столицу господин был мрачнее тучи. Настроение дочка мельника подпортила весьма искусно. Нервы тратить он не захотел, потому и решил, грубо говоря, плюнуть на всё произошедшее. Однако если бы пан Властош Вишнецкий успел заметить на шее девочки кулон, скрываемый рубашкой, или солнечный символ, то он бы её никуда не отпустил.

На ярмарке

В смуглых чертах цыгана было что-то злобное, язвительное, низкое и вместе высокомерное: человек, взглянувший на него, уже готов был сознаться, что в этой чудной душе кипят достоинства великие, но которым одна только награда есть на земле – виселица.

Н. В. Гоголь

«Сорочинская ярмарка»

К открытию ярмарки они опоздали, большую часть времени провозившись со сломанным колесом. Дорога, которую Мелинар знал вдоль и поперёк, показалась абсолютно другой: мельник заплутал! То ли от растерянности свернули не на ту тропинку, то ли взаправду действовало колдовство озлобленного чародея. Несмотря на преграды, хвала Единому, до места к полудню они всё-таки добрались.

Славенск – столица Славении, страны, к счастью, сохранившей старые названия и прежний уклад жизни, Судя по последней переписи населения, Славенск считался самым многонаселенным городом. Со всех его окраин виднелся замок правителя – каменная громада, воздвигнутая на месте бывшего расписного княжеского терема. Стараниями нового государя любые упоминания о княжеской семье, о прошлой власти и прошлых законах потихоньку уходили в забвение. Угасание их продолжалось уже десять лет, но окончательно задуть пламя памяти так никому и не удалось.

Город окружала крепостная стена. При въезде странников приветствовали выстроившиеся в ряд шибеницы[1] с висевшими на них телами. Жуткое зрелище сразу давало понять, как в столице поступают с карманниками, ворами да изменниками. Настасья старалась туда не смотреть. Девчушка знала, что в петлю порой попадают и невиновные люди. Впрочем, кто бы стал разбираться? Зато показательно: страх внушает. Великая заслуга всеми обожаемого монарха. Проезжая по вымощенной булыжником дороге, Мелинар и юные его пташки направлялась в центр, на ярмарку, уже раскинувшую праздничные шатры.

Перед въездом на пёстрые улицы в стороне от базара располагалась особая часть – место, где по выходным дням встречались богатые помещики. Чаще всего для того, чтобы оформить по договору куплю-продажу закрепощённых людей. Обширные невольничьи рынки по просьбам народа в столице запретили, зато такую «радость», как разрешение торговать людьми в отведённых местах для высшего сословия решили оставить.

У чародеев тоже имелась собственная Шляхта, нечто вроде ордена, но Настя подобным не интересовалась и углубляться в изучение системы дворянской знати не собиралась. Проезжая мимо, она непроизвольно кинула взгляд на торгующих. Помещик распинался перед лысеющим графом в мундире, предлагая ему поочерёдно невольных девушек. Те обречённо ждали решения, склонив головы. Подле одной из женщин стоял её маленький сын. Граф осматривал каждую с холодным расчётом, заглядывал в лица, с удовольствием ощупывал прелести и заставлял открывать рот, чтобы проверить зубы. «Живых людей выбирает, будто кобылу» – успела подумать Настасья и нахмурилась.

Сам граф, низенького роста, похожий чем-то на индюка, которого и в суп-то добавить было бы противно, решил скостить цену: яростно начал расписывать все недостатки товара помещику. Спектакль продолжался недолго. Договорились. Граф указал на последнюю в строю молодую женщину с сыном. И охрана дворянина, его солдаты, тут же отцепили крестьянку от её чада.

– Нет! Нет, нет! Ради Бога! Милости вашей прошу! Он же мой сын! – надрывала горло мать, силясь вырваться из грубых рук.

Шум рынка и праздничная музыка, льющаяся с главной площади, заглушали истошные крики и плач ребёнка.

Настасья ощутила, как внутри всё похолодело.

– Всыпь-ка ей хорошенько, чтоб заткнулась! – услышала Настя голос графа.

Один из людей помещика вскинул руку с плетью. Настасья, ехавшая в повозке, содрогнулась. Успела увидеть, как лён белоснежной рубахи на спине крестьянки окрасился кровью. Сын не смог подбежать к матери, путь ему преградили да для острастки замахнулись кнутом. Довольный продажей помещик получил мешочек серебра.

– Насть, не гляди туда, – глухо сказал сидящий на козлах мельник.

Настасья отвернулась, уткнувшись в плечико Данилушки. В носу неприятно щипало, глаза против воли сделались мокрыми.

– И вообще, держись рядом со мной, – посоветовал отец. – Тот человек, которого ты только что видела, – не кто иной как сам королевский канцлер Лихслав Вольцейховски. – Мелинар пробурчал что-то вроде того, как тяжело произносить эту мудрёную фамилию, больше напоминавшую фамилии западной Славении, и добавил: – Советник государев. Лучше не попадаться ему на глаза, не то совсем торговать запретит.

Задумавшись, девочка вскоре успокоила кипящие в душе чувства, страшное место осталось далеко. Настя, Мелинар и Данилка очутились в самой весёлой части базара: на торговой ярмарочной площади с белокаменным фонтаном в центре.

На улице стоял невообразимый гомон. Люди продавали, кричали, расхваливая свой товар, предлагали, торговались. Дети тащили за руки матерей, прося купить им пряников или леденцов; гуляющие компаниями мужичины, решившие отметить Медовый праздник, устремлялись в ближайший шинок пропить последние деньги; по рынку разливалась задорная музыка скрипок бродячих артистов.

– Свежие булочки! Лучшая в Славенске выпечка! Подходи, покупай! – нараспев кричали пекари.

В нос ударил запах горячих сладких булочек, начинённых малиной, маком и яблоком.

– Горшки глиняные, расписные! – вторили другие продавцы.

В многоцветье Настя умудрилась разглядеть на прилавках глиняную посуду, разукрашенную необыкновенными орнаментами. Старичок рядышком продавал поделки для детей:

– Игрушки деревянные, покупай, порадуй чадо потехой! – В его руках затрещал шаркунок – погремушка из бересты для самых маленьких.

Дети толпились у лавки, пока он показывал их родичам куклы, трещотки и прочие побрякушки.

Телега ехала дальше. Посуда сменилась более дорогим товаром. Засияли речные жемчужины в тяжёлых ларцах, заискрились самоцветы, добытые крепостными рудокопами. Блестящие глаза Настасьи и Данилушки отражали восторг людей.

– Бусы! Ожерелья! Жемчуга скатные!

– Да вы поглядите, сударыня, сюда! Сюда! Шелка заморские! Под цвет ваших дивных глаз! Как раз, на платье пойдёт!

Заструился разноцветный шёлк, тронула чудесную ткань хрупкими ручками какая-то панночка. Настасья погрустнела. Так хотелось тоже протянуть к шёлку пальцы, пощупать, насладиться, но желание это сменилось другим, благодаря сильному сладкому запаху.

– Рахат лукум, пахлава, пряности с жаркого востока, что далеко-далеко за Кровяными горами!

Данила, выглядывая из повозки, облизнулся. Запах пряных сладостей перебил необычный горьковатый приятный аромат.

– Зёрна кофейные, привезённые с Шаньи! – певуче голосил загорелый торговец. – Три моря было переплыть нелегко, чтобы диво такое достать! Диковинка дорогая, но стоит того, поверьте, сей напиток вы не забудете!

– Да горькое, як полынь твоё кофе басурманское! – плюнул ему в ответ проходящий мимо мужик, пряча за пазуху кошель с последними гривнами, которые, видно, отложил на покупку горилки.

Настя проследила за ним и усмехнулась: действительно, несчастный направлялся прямиком к трактиру.

Продавали на базаре и цветы. Пёстрыми пятнами сияли разноцветные букеты. Запах роз, лилий и фиалок дурманил голову похлеще хмеля. От изобилия красок, запахов и вида всевозможных диковин у Насти с Данилкой разбежались глаза. Денег бы на всё это, да дорого, ну хоть на булочку хватает, – уже счастье.

«Ничего, – думала Настя, – стоит лишь подождать, когда отец продаст муку и можно будет спокойно повеселиться. Он от своей щедрой руки, как обычно, даст на сладости».

В Славенск съехались представители разных ремёсел. Люди, самые разные по возрастам и характерам, лучшие мастера своего дела толпились сейчас в торговых рядах столицы. Среди столов-прилавков пустовало лишь одно место: телега Мелинара туда и стремилась проехать.

На ярмарочной площади мельника встречал городской друг – старый резчик по дереву. Как всегда, он выглядел обаятельно: высокая, чуть сутулая худая фигура, выразительное гладко выбритое лицо, такое доброе, простое, с мягкими чертами. Его припорошенные сединой волосы завивались на концах в разные стороны, как стружка, а на тонких губах играла приветливая улыбка. Его звали Любором. Старый друг в круглых очках, опрятной рубахе и плаще в заплатках стоял около пустующего стола. Улыбка при виде него сразу озарила лицо Настасьи, и плохие воспоминания на какое-то время исчезли из мыслей.

– Привет, любезный мой друг! Да благословит дни твои Единый! – Дядя Любор пританцовывал на месте, отстукивая ритм деревянными башмаками, затем отсалютовал чёрной конусообразной шапкой.

Закадычные друзья с хохотом обнялись, поздравили друг друга с Медовым праздником.

Мелинар, опуская подробности, пересказал причину их опоздания. Любор не успел ничего сказать в ответ, – на него тотчас накинулись с объятиями.

– Как же ты подросла, Настёнка, девица красная, ненаглядная! Невеста уже! – резчик крепко обнял девочку, поцеловал в щёку, а Даниле, взяв его на руки, вручил петушка на палочке.

– Вижу, ты и соседского сорванца с собой взял, – шутливо заметил старик, глазея на мальчонку поверх круглых очков.

– Да, пущай помогает, небольшие денежки хоть получит от меня, опосля в семью принесёт. Мать его в последнее время хворь одолела, а лекари сейчас дерут очень дорого, сам знаешь.

Любор понимающе закивал. Погладил мальчишку по голове, пожелал матушке Лисавете, одинокой вдове, скорейшего выздоровления. После вежливо попросил отнести ему через какое-то время в дом мешок муки, а к концу ярмарочного дня пригласил всех в гости, зная, что ночевать в гостинице добрым деревенским друзьям будет не по карману.

– Конечно-конечно, – отвечал Мелинар. – Настя моя тебе всё отнесёт. Иди пока домой, ожидай нас.

– Вот ещё! – поразился резчик искренне. – Сто лет тебя не видел, и ты сразу меня выгоняешь! Э-э, нет, братец мельник, так дела не делаются, давай сюды, помогу!

Оба занялись мешками с мукой и свежими, пусть уже и не горячими, но очень вкусными булочками, завёрнутыми в ткань. Мелкие норовили помочь, но старики почему-то отмахивались, говоря, что пока помощи не требуется.

В один момент старый резчик потянулся к последнему мешку и вдруг застыл в полусогнутом положении. Рот его раскрылся в немом крике.

– Эх ты ж, спички-ящички, хвороба проклятая, – прошипел он, боясь встать прямо.

Спохватившись, Настасья подошла и по наитию коснулась его ноющей поясницы. Боль исчезла. Любор со вздохом разогнул спину. Настя в очередной раз не обратила особого внимания на собственное чудо, а вот резчик шепнул её отцу:

– Девчушка твоя ворожит, исцеляет лучше любого доктора…

Настасья услышала. Встрепенулась, словно её в который раз обозвали ведьмой, но промолчала и огляделась по сторонам. Казалось, никому не было дела до её чудес: вокруг продолжалась торговля, звучала музыка, звенели радостные голоса.

– Иди-ка домой, отдохни, – повторил Мелинар другу.

Тот вздохнул, но послушался.

Мелинар взялся за торговлю. Столица – не деревня, прибыль совсем иную может принести, главное – уметь правильно показать товар. Дочь и соседский мальчишка охотно помогали мельнику, зазывали покупателей, и в какой-то момент Мелинар спровадил Настю отнести мешок муки Любору.

Дом резчика находился далеко от базара, почти на самой окраине. Девочка помнила дорогу. Она шла с закинутым на плечо небольшим мешком муки.

Ей было не привыкать. По пути Настя повстречала незадачливого жениха, осматривающего коня какого-то прохожего для будущей подковки. Захарий назвал цену, договорился о времени и, не раздумывая, едва освободился, бросился следом за «невестой».

Настасье пришлось остановиться, из вежливости спросить, как его обожжённая рука.

– Уже почти не болит, Настенька. Тебе помочь мешок донести?

– Не надо, сама справлюсь

– Ты мене пробач, будь ласка, за вчерашнее… ну, шо я тя ведьмой обозвал, – стушевался кузнец, заговорил на привычном южном наречии.

Поднять взгляда на неё он не отважился.

– Я не в обиде, Захарий.

Коваль вновь неуверенно заулыбался, надежда засияла в его глазах.

– Ох, правда? Замечательно!.. Ну так это… раз усё добре, может быть, мы… Ну-у…

– О том не мечтай! – отрезала Анастасия, вздёрнула голову, подняла мешок и пошла дальше.

– Но… н-но л-лучше меня ты не найдёшь, дурёха! – отчаянно бросил ей вслед Захарий.

Чем твёрже девчонка ему отказывала, тем тоскливее становилось на душе и вместе с тем сильнее хотелось завоевать Настю.

В ответ дочь мельника звонко рассмеялась:

– Не сидеть мне в узах брачных, узах темничных, не томиться мне в клети! Не желаю!

Девчушка пошла вперёд, глядя лишь себе под ноги и напевая задорную песню про девицу, которая отказывала женихам, а потом по-настоящему влюбилась в бедняка. Настоящий царевич скрывался под личиной бродяги. И любовь в песне была взаимной. Сказочный красивый сюжет. В жизни было всё по-другому.

Настя ускорила шаг и совсем уже не видела, куда идёт. Вероятно, она бы дошла до дома резчика без злоключений, если бы в один момент госпожа Судьба не повернула своё магическое колесо.

Всё произошло в один миг. Девчонка ткнулась лбом в грудь выросшего будто из-под земли прохожего. На дорогу рухнули оба. Мешок муки вылетел из тонких рук и выбелил чёрные одежды господина. Сначала прогремела брань, а после удивлённо-злое:

– Опять – ты?!

К своему ужасу Настасья узнала голос. Потирая лоб, уставилась на мужчину и ахнула. Перед ней стоял тот самый колдун – кандидат на звание худшего человека в мире! Трудно представить и описать, какой страх овладел Настей, глядящей широко раскрытыми глазами на выбеленного мукой чародея.

– Простите… – Настя выдавила слово с трудом, будто говорила о чём-то запретном.

Пан Вишнецкий потрепал по гриве вороного, гарцующего рядом, и перевёл свирепый взгляд на девочку.

– «Простите»? – Он с трудом скрыл гнев за удивлённой насмешкой. – Ты извинениями желаешь откупиться? Как забавно! О, посмотри, что ты наделала, дрянная девчонка!

Маг указал на себя. Настя оценивающе оглядела невезучего помещика с головы до ног. О возврате денег за мешок можно и не мечтать. Девушка осмотрелась по сторонам, в душе надеясь, что сейчас подойдёт кто-то из знакомых и защитит её от этого чёрта. Но проходящие мимо люди были ей незнакомы. Зато они тихонько посмеивались над ней, а дети, бегущие на ярмарку, показывали на перепачканного мукой сударя пальцами.

Властош старался их не замечать. Всё его внимание приковала Настасья.

– Я не виновата, сударь. Вы же могли меня обойти, – произнесла она тихо, но твёрдо.

И спустя мгновение, бес за язык дёрнул обронить:

– На что только глаза вам Бог даровал? Что в первый раз не заметили, что во второй…

Она побоялась посмотреть на пана, представив его лицо. Хотелось высказать ему многое, но было нельзя: он из высшего сословия, а кто она? Крестьянка. Кметка, как говорят эти западные славенские шляхтичи. Благо, хоть вольная.

«Беги отсюда, дурёха, пока не поздно!» – кричал внутренний голос.

Настя резво потянулась к мешку муки.

– Ещё раз простите меня, я спешу, сударь, – быстро пробормотала она, но сильная рука намертво вцепилась в локоть.

– Стоять!

Сердце девочки упало. Взгляд пана пригвоздил её к месту и заставил встать смирно.

– Вижу, шутить любишь, – волшебник улыбнулся той самой улыбкой, какой улыбается палач осуждённому на смерть. – Может, и мне пошутить, милая?

Вишнецкий, не отпуская локоть, провёл пальцами по золотым кудрям. От его прикосновения Настасью передёрнуло. Хотелось верить, что колдуны не умеют читать мысли.

– Кажется, я говорил, что второго шанса не даю, или запамятовала? Ты едва меня не убила утром. Мой Даман захромал из-за тебя, – Властош кивнул на коня. – А теперь ты сталкиваешься со мной, дерзишь и пачкаешь своей поганой мукой мой любимый плащ. Такой хороший праздничный день мне испортила. Причём – дважды.

Настасья смекнула, что не зря пан перечисляет все неприятные происшествия, клонит к чему-то.

– Сто славенских рублей, и мы в расчёте, замухрышка.

Нехорошее чувство не подвело.

– У меня… У меня нет денег, – голос Насти померк, не осталось намёка на былую дерзость.

Чародей театрально развёл руками:

– Что за люди пошли, а-а! Кого ни спросишь, так ни у кого нет денег! Все прямо – сплошные голодранцы! Милостыню впору просить!

Анастасия не сдержалась.

– Вам, видно, такая жизнь незнакома. По себе привыкли мерить. Хорошо живёте, небось, что такие слова говорите! Жируете, на чужом горе счастье своё строите. А так с живыми людьми нельзя, они ведь слабее вас!

Властошу ждать, и уж тем паче выслушивать речи крестьянской девки, не захотелось.

– Ты меня, главу Шляхты, учить собралась? Не слишком ли много обязанностей на себя берёшь, а, мельникова дочка? Полно лясы со мной точить! Папаша твой где? Говори.

– Вас это не касается! – заявила Настасья, вырвавшись.

Она опустилась на колени и подвязала приоткрывшийся мешок. Хоть что-то осталось в нём, хвала Единому.

Властош не выдержал и, вновь схватив Настю за локоть, поднял на ноги.

– Я узнаю в любом случае и деньги свои получу, а коль нечем отдавать будет, то… – маг не договорил.

Взор его остановился на запястье Настасьи, где был заметен необычный знак в виде крохотного солнца. Властош с силой сдавил её руку, внимательно рассматривая колдовской символ.

– Откуда у тебя это начертание? – голос чародея вдруг сделался тихим, глаза расширились от изумления.

Насте пришлось ответить честно.

– С рождения он у меня, а как появился не знаю. Прошу вас, отпустите, мне больно!

И пан отпустил. Затем странно улыбнулся.

– Мы ещё встретимся… Анастасия.

– Я так не думаю, пан.

– Я прекрасно вижу, что думать ты не умеешь, однако, чему быть, того не миновать. – Вишнецкий закивал, задумчиво разглядывая девчонку, казалось, мысленно он словно что-то рассчитывал. – Так и быть, дам батюшке твоему отсрочку, скажем, дней на семь. Идёт?

– Мы вам ничего не должны.

– Конечно же, должны. А долг – святое. Радуйся и благодари меня за доброту. А то могу и заколдовать кое-кого, я ведь на это способен. Знаешь, как неприятно, когда тебя превращают в жабу? Или, скажем, в дерево… – Маг тронул пальцами левой руки свой изумрудный перстень. – Да-а, превращу тебя, пожалуй, в яблоньку, ежели твой отец не заплатит. Будешь у меня около усадьбы стоять, такое молодое, красивое деревце. А главное – молчаливое.

Ладони Настасьи вспотели. Сияющее кольцо чародея ей не нравилось. А вдруг, правда, заколдует?.. На какие забавы способны настоящие чёрные маги, она помнила хорошо, и всё же чаяла, что не все так безумны.

Властош негромко засмеялся, довольный тем, что сумел напугать дерзкую кметку.

– Где ты живёшь, дочь мельника? – полюбопытствовал он.

– Там, где свобода, – кратко ответила та, желая поскорее уйти.

– Ну что же, я понял. Я найду и тебя, душа моя, и твоего отца. И деньги вы мне вернёте. Я не отступлюсь от своего. Так и передай – привет от пана Вишнецкого. И да… возможно, я предложу тебе ещё кое-что, только не спеши отказываться сразу, Анастасия. Поговорим об этом в твоём доме. Когда бы мне тебя навестить…

– После дождичка в четверг, пан чародей! – Настя зло зыркнула, давая понять, что разговор закончен, и подняла на плечо полупустой мешок.

Властош больше не стал расспрашивать.

– Ну как скажешь. После дождичка, так после дождичка. Да и четверг у нас каждую седмицу, – вместо привычной угрозы, колдун подмигнул Настасье вроде и весело, но в тоже время жутковато.

Он будто воспринял выражение всерьёз! Настя нахмурилась. Странное ощущение кольнуло сердце.

– Прощайте, пан, – молвила она, и устремилась вперёд.

– Скорее – до свидания, замарашка!

Чародей насмешливо помахал ей вслед, с недовольным видом посмотрел на выбеленные мукой одежды. Когда девчонка почти скрылась за поворотом, Властош прошептал что-то, глядя ей под ноги. Настя споткнулась. Упала, высыпав оставшуюся муку прямо на человека, выходившего из трактира – того самого, что на ярмарке оскорбил продавца кофейных зёрен. На руках он нёс бутылку горилки, осторожно баюкая её точно новорожденное дитя. И столкновение с девочкой, умудрившейся разбить его сокровище, сподвигло пропойцу разораться на всю улицу.

– Ты шо, слепая?! Где твои зенки, негодница?! – орал он хриплым голосом на сжавшуюся Настю, а потом опустился на колени и, чуть не плача, собирал дрожащими руками осколки. – Це ж була последняя! На последние грошики куплена-а-а… Мерзавка! Шоб тя черти уволокли! В Огненном Царстве шоб кочергами по башке лупили да припекали! Тварь подколодная! Откуда ноги растут?!

Властош, издали смотрящий на происходящее, блаженно улыбался.

– Вот и я думаю, откуда? – Он пожал плечами, поглаживая по лоснящейся гриве вороного. – Ну что, Даманушка, пошли? Подковать тебя надобно, а то из-за этой неумёхи ты у меня совсем захромал.

Сняв побелённый плащ, но не переставая злорадно скалиться, волшебник отправился к кузнице, ведя за собой коня. Ещё долго до его уха доносилась непристойная брань в адрес дочки мельника.

* * *

Часы на городской башне пробили полдень. Слышался колокольный звон от ближайшего храма. Славенский люд продолжал веселиться. Ярмарка к тому времени заиграла более пёстрыми, жизнерадостными красками. На улицы высыпали скоморохи, бродячие артисты, укротители со зверями и владельцы переносных кукольных театров. Дети бегали, продираясь через толпы взрослых, как угорелые. Крестьянским ребятишкам было потешно видеть, как на площади под музыку танцует настоящий медвежонок. Некоторые устремлялись посмотреть представление кукольников. Те, кому повезло оказаться на базаре с мешочком медных гривен, а то и с несколькими серебряными рублями в кулачке, бежали скупать всевозможные сладости: яблоки в карамели, леденцы, баранки. Заморские яства закупала знать.

… Властош шёл против разноцветной толпы одиноким чёрным пятном. За ним следовал его хромающий конь. Ярмарочное веселье пану не доставляло удовольствия. Танцующий под дудочку медведь вызывал неприятные воспоминания; звон колокола на башне храма возвещал о святом празднике, который язычникам-чародеям отмечать не полагалось. Вишнецкого, однако, заботило другое. Погружённый в думы, он вспоминал её. Несносная девчонка! «У неё символ Солнца, древнего бога Сварга. Неужто та самая?» – думал чародей, шагая по лабиринту торговых рядов.

И там, и тут, со всех сторон кричали ему вслед весёлые голоса, предлагая свой товар, в нос били резкие сладкие запахи, мелодия жалеек и скрипок сейчас казалась невыносимой. Проходя мимо прилавка с пряниками и леденцами, шляхтич остановился, вспомнив, что чуть было не забыл купить подарок.

– Добро пожаловать, почтенный сударь! С праздником вас, почтенный сударь! Да осенит Звездою Медовой сердце ваше Единый Творец! – лучезарно улыбнулся пузатый торговец, и Вишнецкий помрачнел ещё сильнее. – Выбирайте! Сласти разные, дюже вкусные!

– Сколько? – холодно спросил пан, указав на леденец в виде петушка.

– Рубль. Всего один рубль! Вы для детишек своих, сударь?

«Для одной шестилетней крестьянки, – мысленно, с горечью усмехнулся Властош. – Хоть почует вкус праздника маленькая Заринка».

Вслух он сказал лишь:

– Один дай.

После оплаты торговец спрятал леденец в свёрток и подал его пану.

– Скажи мне, любезный, а где здесь кузница? – спросил Властош, пряча гостинец в суму. – Жеребца моего надо подковать.

– Ой, так это ж недалеко! Как раз из деревни, из Полесовки, с юга приехал статный кузнец, мастер! У хлопчика не руки – золото!

После пояснения, как найти кузницу, пан продолжил путь, не обращая внимания на суетящихся вокруг людей. В голове вертелось только одно имя. Настасья.

* * *

– Так ты говоришь, девчонка магией владеет? – осторожно переспрашивал Вишнецкий кузнеца, пока тот менял подковы его захромавшего коня.

В кузнице было так жарко, что Властошу пришлось слегка расшнуровать чёрную тунику на груди. Чародей устроился напротив распахнутого окошка. Не ожидал он, что первый попавшийся кузнец окажется несостоявшимся женихом его проблемы. Верно говорят, нет на свете случайностей!

– Ну-у, как магией… – сквозь зубы говорил Захарий, тщательно вычищая копыто вороного жеребца. – Чудеса разные, бывает, происходят в нашей деревеньке из-за неё. Казала, лет с десяти у неё это началось. Исцеляет, поломанные вещи может починить, да и словцом по-настоящему задеть. Мне вон вчера руки ожгла колдовством своим… Во, глядите! Как бы то ни было, усё одно нашу Настьку ведьмой кличут! Не зря ведь кажут, дескать мельники все связаны с нечистой силой, Единый убереги! – протараторил кузнец и быстро осенил себя звёздным знамением.

– Ну, ковалей народ тоже к колдунам причисляет, – заметил Властош.

– Помилуйте, сударь!

Вишнецкий рассмеялся:

– Милую. И прекрасно тебя понимаю, парубок. Девчонка на редкость противная.

– Ну-у, не противная она, пан, хорошенькая, гарненькая дивчина, как кажут у нас, просто с характером. И замуж за меня не хочет! Эх, от своего счастья ведь отказывается!

Властош смотрел в окно на пробегающих мимо детей, шумную пёструю толпу, сметающую всё на своём пути. В задумчивости он водил пальцем по губам. Пока коваль рассказывал, не прекращая работы над копытами Дамана, чародей старался уловить про Настю каждое слово. Он радовался, что ему удалось разговорить кузнеца. За несколько серебрушек кого хочешь можно вывести на беседу! А вот стремление кузнеца поскорее жениться на мельниковой дочке пана не волновало.

– Так ты, что, в жёны её взять хочешь? – с наигранным недоумением вопросил волшебник.

Захарий в это время делал подкову. Удары молота о металл отдавались звоном по всей кузнице, чародей даже поморщился от головной боли. Он терпеть не мог такого шума. Даже в селе его закрепощённых кузня находилась на самой окраине, чтобы до усадьбы не долетали оглушительные звуки. Расслышав вопрос господина, кузнец закивал:

– Больше всего на свете желаю! Я столько ей наговорил! Всё бы отдал, пан, гарная же дивчина! Волосы будто пшеница спелая, а очи! Ах, очи, аки васильки в летнем поле.

– Она слишком худая, Захарушка…

– Плевать, откормлю! Магия, видать, истощает, работает-то девка много. А замуж за меня не хочет. Дура дурой!

– Согласен.

– И тятя, главное, повлиять на дочку не может!

– Ну папашу мы с тобой убедим, – Вишнецкий хитро улыбнулся, поднялся с табурета.

Светлые глаза Захария на измазанном смуглом лице блеснули надеждой.

– А вам-то какая выгода?

– Денег мне мельник должен, сумма немалая. Я добьюсь того, чтобы деньги он мне не вернул. Взамен получу его имущество, а вместе с ним и дочку.

Кузнец продолжал работать, навострив уши. Властош же искренне ликовал.

– Мельница и всё остальное достанется мне, а дочку, так и быть, я подарю тебе, хлопец. Больно хорошо копыто вычистил. А за такую работу нельзя не отблагодарить. Настенька полюбит тебя, я использую тайные силы для этого.

Захарий отошел от наковальни и, серьёзно глядя помещику в лицо, прошептал:

– Так вы чародей?..

– Волховская Шляхта. Дворянская магическая знать, – кивнул, осклабившись пан. – Будем знакомы, кузнец.

Захарий покачал головой, точно размышляя, а стоит ли применить ворожбу и получить Настю таким нечестным способом? Искушение победило.

– Что от меня требуется сделать, пан Вишнецкий?

– Сущие пустяки! Проводишь меня в следующий четверг до вашей деревеньки. Далековато ехать, ни разу там не бывал. А сейчас расскажи о своей невесте всё, что знаешь, в особенности про её дар.

– Зачем же вам знать про магию, сударь, коль не ваша она невеста будет?

Лицо пана просияло печальной, жалостливой улыбкой, хотя руки были готовы вцепиться в горло кузнецу.

– С ведьмой жить трудно, Захарушка, а я чародей опытный, чем больше узнаю, тем больше вероятность, что смогу извлечь её дар из души. Думаю, боги по ошибке такой талант ей даровали. Магия— своего рода наука, и она дана не всем. Кметке уж точно не следует ею пользоваться. В наше время деревенские не жалуют волшебников, если только у тех нет добротного откупа. Ты ведь не хочешь, чтобы на вас показывали пальцами? Проклинали невесту за любую сдохшую курицу, а потом дом подожгли, думая, что жинка твоя порчу наводит?

– Ясень пень, не хочу!

Захарий счёл доводы мага убедительными и вскоре, доверившись, принялся рассказывать всё, что только знал о Настасье, её отце и друге, соседском мальчишке Данилке.

* * *

Первый раз в жизни не спорилась сегодня торговля у мельника

Люди обходили стороной его прилавок, чурались, словно прокажённого, а кто и подходил, тот оскорблял товар.

– Эка, мельник, у тебя мука серая! Из неё и пирожков хороших не напечь! – ворчливо говорила старуха, размахивая клюкой и переходила к прилавку, на котором грудами лежали свежие овощи.

На ярмарке стоял гомон голосов, разливалась музыка, слышался ароматный запах выпечки. Славенцы с охотой покупали товары у всех, кроме мельника. На какой-то миг ему показалось, что весь мир ополчился против него. И главное, за что?

– Ох, Мелинар, сколько лет тебя знаю, а ни разу не видел, шоб у тебя черви в мешке пшена водились! Шо ж ты не уследил, а-а, – покачал головой пузатый пивовар и ушёл.

К Мелинару подошла невольная светловолосая девушка закупить зерна на кухню. Увидав склизких тварей в пшене, заверещала и отпрянула.

– Личинки у тебя в крупах! Я не могу такое покупать! Вот что ты мне, окаянный, прикажешь теперь моему пану говорить? Он же лютый, хрыч старый, засечёт!

Мелинар ничего не успел ответить несчастной крестьянке, она лихорадочно бросилась искать зерно у других торговцев. Про червей и личинок повторили ещё несколько покупателей да пригрозили хорошенько, чтобы такое не повторялось. На глазах Мелинара выступили слёзы. Он глядел на свой абсолютно чистый товар и недоумевал.

– Да где, люди добрые?! – вознегодовал мельник в один момент. – Где вы тут их видите? Какие черви? Сколько лет уж сюда прихожу, никто не жаловался, у меня самое лучшее зерно и мука… Я не пони… А-а-а! – тут до него дошло. – Это всё тот чародей! Пан… Пан Ва… Леший его побери, имя запамятовал! Но это он, он, лиходей проклятущий! Бесопоклонник! Тот чародей!

Толпа, собравшаяся вокруг прилавка, хохотала. Многие крутили пальцем у виска.

– Это происки колдуна, мстит, видать, поверьте! – продолжал восклицать мельник, всё больше привлекая к себе внимание. Какая-то старушонка, тоже приехавшая с Полесовки, злобно плюнула:

– Чем на добрых панов наговаривать да сказки всякие про ворожбу сочинять, лучше б своей семейкой занялся! Может, сам чего недоброе задумал, а? С дочерью твоей обручаться никто не желает! Прокажённая! Самая настоящая ведьма!

Слова карги поддержали улюлюканьем и гомоном:

– Ведьма! Ведьма!

– И отец никудышный! Глупец, проворонивший жену!

Хохот и оскорбления продолжались. Мелинар больше не мог выдержать, закрыл лицо руками слёзы обожгли сухие ладони. Из пелены отчаяния его вырвал грозный голос королевского солдата. Он ухватил мельника за локоть:

– Ты смотри, шельмец, шутить вздумал! За рубли драгоценные мешки с личинками продаёшь, да прямо на главной площади! Или ослеп?! Проверить товар не додумался?

Солдат пренебрежительно покосился на мешки муки. По ним ползли черви.

– Да где… Их же тут нет… Я ведь…

– Да, я вижу, с головой не всё в порядке! – Гвардеец рассвирепел и под шум толпы отвесил старику смачную затрещину.

От удара тяжёлой руки Мелинар не удержался и рухнул на брусчатку под ноги народу, раскроив губу.

– Что тут происходит?! – услышал он как сквозь пелену неприятный голос.

Вскинув глаза, мельник увидел самого канцлера Лихслава Вольцейховски, государева советника, вальяжно шедшего к прилавку в окружении стражи. Гвардеец и люди наперебой поведали о случившемся. Мелинар взмолился, чтобы советник оказался человеком здравомыслящим, но и тот увидел то, чего не было.

– Думаю, с сего дня благая помощь для вас закончена, – холодно отрезал Лихслав. – Убирайся-ка ты отсюда подальше, пока под арест не попал. Увижу тебя с этой дрянью – пожалеешь, холоп.

Сапогом со всей силой он оттолкнул мельника в сторону, чтобы пройти по Красным Рядам дальше. Новая невольница графа, та самая, которую сегодня утром разлучили с сыном, покорно последовала за хозяином, напоследок бросив огорчённый взгляд на мельника. Кровью он запачкал брусчатку, закашлялся от пыли, попавшей в горло. Задорная музыка, льющаяся со всех улочек, заглушала его стенания.

– Дедушка, дедушка! – К Мелинару, вырвавшись из толпы подбежала незнакомая девчушка в платочке, одетая в рубаху и сарафан на северный манер. – Я подсоблю вам, дедушка!

Маленькая крестьянка помогла ему подняться на ноги. Мелинар поблагодарил, а после зачем-то спросил:

– Дитятко, ты тоже видишь здесь червей?

Девочка по-доброму улыбнулась Мелинару, стоило ей только взглянуть в раскрытые мешки.

– Ничего там нет! Вот вы сказочник! Чистая мука, как снежок белый чистая!

Девчушка рассмеялась и убежала прочь.

* * *

Наблюдая из-за шатра за развернувшейся сценой, Властош и Захарий переглянулись.

Никаким образом мельник не должен был получить денег, чтобы вернуть долг. Не отдаст долг – проиграет Настю. А Захарий поможет, пойдёт на всё, лишь бы сбылись его мечты.

Взгляд пана упал на проезжающего неподалёку от прилавка всадника. Заклинание слетело с уст. В тот миг кобыла с диким ржанием, будто её хлестнула сотня плетей сразу, встала на дыбы, сбросила с седла юношу и помчалась прямо на мельника.

Мелинар успел отпрянуть в сторону, однако все мешки с мукой, зерном, выпечка и несколько глиняных чашек оказались на грязной земле.

Всё было рассыпано. Всё было разбито. Властош улыбнулся. Начался обратный отсчёт.

После дождичка в четверг

Дядюшку Любора нельзя было назвать нищим: он владел маленьким, но двухэтажным домом. Внизу располагалась мастерская для работы с деревом и лавка для продажи изделий. В мастерской царил страшный беспорядок из-за всякого мусора в виде стружки и опилок. Дядюшка не обзавёлся ни слугами, ни подмастерьем, всё делал сам, потому следить за чистотой не успевал. При входе посетителю приходилось пригнуться, чтобы не удариться о вывеску «У Любора. Лучшие деревянные поделки!». На дверь повесили бумагу с указанием часов работы и самого святого – перерыва на обед. Перешагнув порог, покупатель попадал в лавку, наполненную резными товарами для хозяйства и просто для красоты. Вот здесь уж Любор старался соблюсти порядок: как-никак, а создать первое хорошее впечатление – залог успеха и надежды на то, что пришедший не уйдёт с пустыми руками. На верхнем этаже, под самой крышей, находилось нехитрое жильё мастера, куда он мог иногда пригласить гостей.

На сей раз гостями оказались верные друзья из деревни. Они сидели за круглым столиком, ножки которого хозяин дома вырезал наподобие лап медведя. Мельник и его дочь успели поведать, что с ними приключилось после ухода Любора. А вот Данилка, бегавший в торговые ряды купить маме сладостей, не успел застать ни королевского советника, ни пана колдуна, потому слушал рассказ с особым интересом.

– Сто славенских рублей пан требует к следующему четвергу, – с горечью заключила Настасья.

Она обречённо закрыла лицо руками, силясь скрыть выступившие слёзы. Теперь она понимала, что несмотря на брошенную шутливую фразу, дождик в четверг взаправду мог хлынуть.

– Сто рублей за плащ, который можно просто выстирать? Немыслимо! Откуда ж мне взять такие деньги? – размышлял мельник, глядя куда-то в пустоту.

Хотелось ему побранить дочку за то, что не умеет смотреть под ноги и вечно в облаках летает, но Мелинар всё же сдержался и продолжил бесстрастным голосом:

– Не торговать мне теперь на базаре, сам советник так заявил. Не хочется мне, друг Любор, на шибеницу угодить… Вот только понять не могу одного. Откуда взялись эти черви? Почему их видели все, но не я? Или я ослеп, быть может?..

– Не ослеп, – откликнулся резчик, доселе хранивший молчание. – Уверен, что все видели, окромя тебя?

– Ну, была одна девочка в платочке, сказала, что мука чистая.

– Значит, колдовство, – твёрдо заявил Любор.

– Допустим, колдовство, – Мелинар отхлебнул деревянной ложки бульона, сваренного для гостей. – Но зачем ему мне мешать? Он же деньги хочет получить!

Любор качнул головой.

– Чудак-человек ты, мельник! Не деньги ему нужны, не деньги, а… она, – резчик указал на Настю.

Девочка вздрогнула. В заплаканных глазах отразился страх.

– Но что ему надо от нашей Настеньки? – спросил Данилушка, всегда готовый защитить названую сестру.

– Господин богатый, как я понял, помещик… Вероятно, крестьян не хватает, чтобы спины на него гнули. Может, понравилась, может, ещё что дурное в голову взбрело. В первый раз отпустил, а тут так резко переменился, хм… – Любор в задумчивости потёр подбородок и серьёзно посмотрел на мельника: – Обхитрить нас и получить твою девоньку бесплатно для него не составит труда. Кто мы, а кто – он. Эти шляхтичи ради забавы из кожи вон вылезут. Впрочем, не мне тебе рассказывать. Ты и сам всё знаешь. Но то было бы полбеды. Ох, спички-ящики! Вы говорите, Вишнецкий – чародей? Сию фамилию я не раз слышал в городе.

– Он говорил, будто он – глава какой-то шляхты, – сказала, припоминая, Настасья.

– Не какой-то, а Волховской. Самая главная чародейская свора, множество богатейших семейств. Вот откуда имечко-то мне знакомо. – Любор приложил ладонь ко рту, изумлённо замотал головой: – Ох, ну и в беду вы попали. Поди, знак твой солнечный этот пан видел?

Настасья сомкнула губы и, кинув обеспокоенный взгляд на запястье, кивнула.

Тонкие губы резчика тронула горькая усмешка:

– Незавидная участь – стать крепостной пана, да и к тому же – чародея, – продолжал плотник. – Что ему взбредёт в голову, одному Единому известно. У волшебников иные боги, старые, а значит, и законы у них другие.

И Любор завёл рассказ. По его словам, свободным людям следовало надеяться на удачу и защищаться, а говорить о невольных помещичьих крестьянах не было смысла: никаких прав они не имели. Государь последнее время не жаловал волшебников и вёл с ними собственную игру. Когда-нибудь, игра должна была закончиться и привести одну из сторон к победе, только пока не было ясно, какой ценой достанется эта победа, и станет ли жизнь простых людей, не богачей и не чародеев, а того самого низшего слоя общества, цениться выше, чем жизнь больной свиньи или ящик кислого вина? И всё-таки без особого документа ни один дворянин не имел права закрепощать свободного человека.

– Потому побороться против колдуна можно. И нужно! – заключил старый мастер, поглядывая на встревоженных друзей. – Его Величество не больно жалует чародеев, и против закона пан не пойдёт. Надеюсь. Так что надо найти деньги во что бы то ни стало. Ежели, конечно, хочешь сберечь дочурку от рабства в поместье.

Мельник закивал и выпалил со всей твёрдостью, на какую был способен:

– Всё сделаю, Любор, всё! Дай только совет, как быть. Я уже потерял жену, благодаря им… – добавил он так тихо, чтобы Данилка, сидящий рядом, не услышал.

Резчик поднялся со скамьи, потирая ноющую спину, и ушёл в другую комнату, служившую спальней. Вернувшись, он положил на стол перед гостями свёрнутую тряпицу. По столешнице, звеня, рассыпались монеты.

– Здесь сорок рублей, – сказал резчик. – На чёрный день откладывал, вот, видать, он и наступил.

– Я не возьму, – Мелинар сложил монеты обратно и подвинул свёрток хозяину.

Тот настойчиво возвратил.

– Ох, ёжики-спички, не смей со мной ссориться! Куда ж ты денешься, друг мой любезный? Возьмёшь-возьмёшь. Гроб я себе уже давно сколотил, похоронить, думаю, люди найдутся, так что эти деньги вам сейчас нужнее. Не думай о возврате. Забудь! И не радуйся раньше времени, братец-мельник, здесь не хватает шестидесяти рублей, потому будем думу думать, как быть. Дочку твою отправим в деревню, пока остальное собирать будем. Может, и продашь муку, кто знает…

– Я останусь с отцом! – решительно заявила Настасья и добавила, что чародей может нагрянуть в любой момент, хотя не знает название деревни.

– Хорошо, что не знает. Деревень в округе много, да и мельниц тоже. Но с батюшкой ты не останешься, а поедешь домой. Сейчас, дорогая, придётся послушать старших, – Любор наигранно развёл руками, мол, что уж тут поделать? – Я отвезу вас завтра с Данилкой. Благо, мой ослик ещё в силах доехать до Полесовки. И помните, пожалуйста, помните: что бы ни случилось, вы всегда можете искать убежище у меня.

Мелинар, обойдя стол, со слезами крепко обнял Любора. Не так уж много лет они были знакомы, но мельник каждый раз убеждался, с какой осторожностью и любовью сам Единый выстругал душу резчика.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Любор усадил ребят в повозку, запряг серого ослика Ишку, служившего ему без малого двадцать лет, и они отправились в путь. Мелинар с сорока рублями остался в столице торговать на свой страх и риск.

За время поездки никаких происшествий не случилось. Настасья постепенно успокоилась, перестала оборачиваться и пугаться собственной тени. Поначалу ей казалось, будто за ними по пятам скачет на вороном коне пан Вишнецкий, но это были всего лишь фантазии. Данилка же погрузился в думы о своей захворавшей матери. Мальчонка лихорадочно размышлял, как помочь и маме, и подруге. Но что он мог сделать? На работу его никто не возьмёт, слишком мал, идти подмастерьем к кузнецу желания не возникало. Захарий Настю обижает, а Данилушка с обидчиками не дружит.

Когда друзья приехали в Южную Полесовку, Любор подозвал к себе Данилку и отдал ему свёрток со склянками.

– Лекарства мамке отдай, – велел он и погрозил пальцем: – Да не говори от кого, скажешь, сам заработал в столице, сам купил у лекарей.

Любор знал, что делает. Овдовевшая крестьянка после смерти своего Некмира, пусть и зажила легче без постоянных побоев, но еле сводила концы с концами. При жизни супруг, как помнил Любор, нещадно сёк Данилушку за любую провинность и лихо пропивал деньги. На чёрный день у семьи никогда ничего не оставалось.

Любор не встретился с мамой Данилки, видно, не хотел видеть, насколько она побледнела и исхудала от болезни. Он помог, чем мог.

Перед отъездом дядюшка Любор строго наказал Насте ждать отца и не выезжать за пределы Полесовки без надобности.

* * *

Несколько дней не появлялся дома мельник. Настасья долго волновалась за отца, но работа отвлекла от мрачных дум. Девочка перестала отсчитывать дни календаря до следующего четверга. Перестала думать, сколько заработал батюшка в столице и дали ли ему возможность торговать.

Из собственных запасов Настасья собрала в котомку зерна, муки, сыра и хлеба, принесла угощение в жилище доброй соседке. Она помогала матери Данилки, пока мальчик носил воду, топил печь и работал на огороде. Настя кормила Лисавету, поила, выхаживала, пробовала утешить. Бывало, читала молитвы над болящей, обращаясь к иконе Единого, озарённой огоньком лампадки в красном углу избы.

Данилушка поил маму лекарствами, что дал ему Любор, но той лучше не становилось.

– Как ты думаешь, матушка выздоровеет? – спрашивал Данилка, когда Лисавета наконец засыпала под монотонное пение молитв.

– Я чаю, всё будет хорошо, она поправится, – отвечала Настасья без особой уверенности.

Она хотела помочь Лисавете магией, но как нарочно ничего не выходило! Она от всего сердца желала выздоровления, но с пальцев не слетало солнечных искр. Ничего. Когда сердце требовало чудес, их не случалось.

«Я не волшебница и никогда ею не стану. Зачем стараться, если не умеешь управлять своей Силой? Лучше бы Мать-Природа не награждала меня таким даром, я неумёха. Я не хочу обладать этим проклятым даром!..»

Так думала Настасья, запястье её жгло огнём, кулон на шее слабо светился. Почему мать передала дочери сей талисман перед тем, как погибнуть? Наследственный ли у них дар?.. И что замыслил этот господин Вишнецкий, зачем она ему? Много вопросов вертелось в голове девушки, но задавать их было некому.

Через три дня Лисавета пошла на поправку. Жар спал, вернулся аппетит. Друзья не прекращали заботиться о ней. К вечеру, правда, радостные новости сменились горем. Возвратился из города Мелинар. Завидев, в каком состоянии появился он рядом с околицей Настя охнула. Отец, весь избитый, грязный, будто кубарем скатился в овраг, вёл под уздцы хромающего коня, что тащил за собой пустую повозку.

– Ограбили, – выдохнул Мелинар и сел обессиленный прямо на землю. – Все шестьдесят рублей, которые сумел набрать… У меня всё получилось! Видать, чары негодяя иссякли, и я смог продать муку, и тут!.. – мельник зарыдал, отчаянно забив кулаками по траве.

Перед его глазами возникла сцена в лесу, когда на него набросился неизвестный, избил и, выхватив кошель, скрылся в чащобе.

Настасья попросила рассказать, как выглядели бандиты.

– Разбойник как разбойник, замазюканный, здоровенный, я не помню… Он был один… Что я теперь скажу Любору? Что мы будем делать, Настя?.. – Тут Мелинар внезапно рассвирепел и замахнулся на дочь, закричав от горя: – Всё из-за тебя! Если бы ты вышла замуж, мы бы не нуждались в деньгах! Если бы ты не была такой дерзкой, быть может этот пан не стал бы нам вредить!

Дочь отшатнулась. Батюшка всегда обращался с ней мягко. Но возмущаться она не стала, понимая, что не зло он на неё выплёскивает, а отчаяние.

– Не горюй, тятя. Тебе надо отлежаться. Найдём мы деньги, найдём… Надо верить! И потом, ведь есть Зорянка. Она нас прокормит! – Анастасия тщетно пыталась успокоить отца, имея в виду их добротную корову, живущую в хлеву.

Единственная, но такая незаменимая, самая настоящая кормилица. К тому же, помимо коровы оставались ещё и куры. Рано горевать! Скоро их страдания прекратятся, надо просто подождать.

– Верить и ждать, говоришь? Хах, вот по-другому запоёшь, когда к нам заявится этот проклятый лиходей! Захарий бы обеспечил тебя и меня, такой хороший парень, он бы защитил нас, была бы ты его женой, а ты… Эх, погубишь меня, погубишь…

Разом потерявший надежду на лучшее и веру в Единого, Мелинар махнул рукой и ушёл, понурив голову. Данилушка нахмурился, задумчивым взором проводил отца Насти.

– А где твой горе-женишок прохлаждается, Насть? – спросил он. – Где он, когда тебе плохо? Дня два как должен был вернуться! Во дурак!

Настасья задумалась.

* * *

– Неправильно всё это, он же старик, а я ему синяк поставил. Ему и так хорошенько досталось от псов государевых.

– Ты всё сделал правильно, коваль, – ухмыльнулся Вишнецкий, забирая из рук Захария добытый грабежом кошель с монетами.

Чародей и кузнец устроили небольшой привал на берегу реки, протекающей вдоль леса. Коней привязали к берёзам, а сами сидели на траве и перекусывали купленной в Славенске выпечкой.

– За разбойника себя выдал, – качал головой Захарий, не прожёвывая мясной пирог, а глотая и давясь. – А если… Ик!.. Если он меня узнал? Ик!

Властош следил прищуренным взглядом за солнечными зайчиками, весело прыгавшими по речной ряби.

– Не узнал, не волнуйся, – волшебник налил из жбана в кружку квас и сделал глоток. – У мельника не должно быть денег, иначе как, по-твоему, мы с ним совершим сделку? Ничего, осталось недолго. Скоро я навещу твою невесту. Ты ведь хочешь, чтобы она была твоей, правда, Захарушка?

Кузнец энергично закивал:

– Хочу, пан! Больше всего на свете! Только, вот… Мне кажется, нечестно всё это.

– Нечестно получать отказы да оплеухи. Ты достоин лучшей девушки, а влюбился в эту замухрышку.

– Нет, не называйте её так! – встрепенулся кузнец, даже подскочил от негодования. – Я ведь её люблю, и она полюбит меня!

Властош взглянул на него с горькой улыбкой, щурясь от слепящего солнца. Решив, что пришло время, пан поднялся с земли, вытащил из-за пояса кинжал. Следовало провести один ритуал, чтобы замарашка поняла, с кем имеет дело. Слегка припугнуть.

– Что вы собрались делать? – спросил встревоженный Захарий.

– Давай без вопросов. Подстрели птицу, любую, лучше – рябчика. И принеси его мне.

Властош взял с земли отломленную ветвь, закрыл глаза, сосредоточился, зашептал заклинание. Захарий увидел, как по рукам колдуна пробежали сверкающие зеленоватые искры. Чародей поморщился от тянущей изнутри боли. Минуло мгновение, ветка начала преображаться, и спустя секунды на её месте возник арбалет. Создавать вещи на основе природных элементов магическая наука считала самым сложным разделом, но Вишнецкий подобному хорошо обучился. И всё же на лбу его проступил пот, а суставы ломило, как если бы их сжимали тисками. Волшебник прислонился к берёзе, запрокинул голову, мысленно прося помощи у хозяина леса. Рук пан не чувствовал, дыхание его сбивалось.

Коваль с изумлением таращился на оружие. Едва не осенил себя божием знамением, но вовремя остановился и неуверенно молвил:

– Мы ж перекусили, пан колдун… Куда ж пузо-то больше набивать?

– Я разве сказал, что рябчик для еды нужен? – усталым голосом отозвался тот. – Делай, что велено.

Шляхтичу нестерпимо хотелось добавить слово «холоп», но следовало держаться. Кузнец подчинился, взял в руки арбалет.

– Я помогу вам, помогу, – повторил Захарий. – Забирайте всё, что хотите, а Настенька влюбится в меня по уши. Вы ведь поможете? Птицу подстрелить для любовного ритуала вам надо, я угадал?..

– Конечно, – Властош, вновь почуявший в теле силы, кивнул.

Вдохновлённый мечтаниями, Захарий направился в лес. Вишнецкий насмешливо посмотрел ему вслед.

* * *

Анастасия проснулась до того, как начало светать. Расчесала и заплела волосы, повязала косынку, надела сарафан поверх рубахи и отправилась доить Зорянку. Молоко коровушки славилось на всю деревню, но то было раньше. Никто не знал, как отнесутся к мельнику и его дочке соседи после козней пана. Настя старалась верить в лучшее. Всё наладится. Торговля вновь пойдёт в гору. Мелинару опять разрешат продавать муку на Красных рядах, а сама Настя заживёт своей обыкновенной жизнью за работой, но без особых хлопот, временами читая добрые сказки.

– Эй, Настёнка! – моросящую утреннюю тишину прорезал весёлый голосок. От испуга Настасья чуть не обронила подойник. В тревоге оглянулась и спокойно выдохнула: к ней вприпрыжку бежал босой мальчик.

– Данилка! Напугал!

– Что, думала пан чародей явился по твою душу? Ха-ха! – Данилка рассмеялся и вдруг резко повалил девочку наземь, бодаясь головой, щипая и щекоча.

Настасья невольно расхохоталась. Радость наполнила её сердце. Словно маленький братик Данила часто так «нападал» на неё.

– Данилка, мы же всех разбудим! Даже петухи не пропели! Хочешь, чтобы вся деревня… ха-ха! Прекрати!

Мальчонка упорно продолжал щекотать подружку:

– И пана разбудим! Придёт, чтобы заколдовать нас, но я ему покажу! И дядя Мелинар покажет!

Она так желала поверить его словам.

Над ними раскинулось небо. Бледно-серое, плавно переходящее в светло-голубой оттенок. С востока начинали пробиваться первые лучи солнца.

– А ты почему так рано прибежал? – Настасья встала, повернулась к мальчику.

– С радостной вестью, Насть! Матушке уже совсем хорошо! Передаёт большое спасибо! Говорит, если бы не ты, и дядя Любор, и твой тятенька, то Единый ещё вчера её душу бы к себе забрал. Теперь я знаю, вы никогда не подведёте.

Настасья не стала спрашивать, что такого сделал Мелинар для Лисаветы, но кивнула. В конце концов, именно он, как глава семьи, разрешал делиться продуктами с соседями.

– Без матери жизнь несладка, – произнесла Настя, с любовью глядя на названого братца. – Но я благодарю Небеса, что они оставили мне отца. И тебя в придачу.

– Жаль, тот господин не знает, что такое любовь. Упрям, як баран! Так южане говорят.

Настя слабо засмеялась:

– Он лишь злой колдун, соколёнок. Им не дано ни любить, ни сострадать. Он живёт по другим законам, если, конечно, не сам их придумывает.

– А мы пошутим над ним как следует! Разрушим к чертям его планы! – с восторгом предложил Данилка.

Настасья с улыбкой глядела на мальчишку. Даже прикрыла глаза от удовольствия, слушая речи маленького бойкого полководца. Ах, чувствовать бы только запах утренней росы и слушать трель просыпающихся птиц. Забыть о несчастьях, о бедах, о жестоких людях, обо всём большом и пугающем мире. Хоть на время.

– Эх, Настя! – тоненький голос вернул девочку в реальность. – Я тебе помогу, сам всё сделаю, Зорянку подою! Лучше иди поспи чутка! Я же мужчина! Взрослый уже!

Данила довольно грозным тоном велел Насте отдыхать, хотя со стороны вышло слишком забавно. Настасья не сдержалась от смешка.

Братец убежал, а Настя прикрыла глаза. Босые ступни ощущали мокрую траву, руки девушка закинула за голову, сладко потянулась. Чувство безграничной свободы захлестнуло душу.

И тут… Воздушное блаженство сменилось чёрным язвительным голосом, прозвучавшем в голове:

«Я найду и тебя, девочка моя, и твоего отца. Я не отступлюсь от своего. Возможно, я предложу тебе ещё кое-что, только не спеши отказываться сразу, Анастасия… Я всегда получаю то, что хочу».

Раздался крик. Не в мыслях, в реальности.

Настасья вскочила, стрелой помчалась в хлев: именно там кричал и рыдал Данилка.

Забежав внутрь, дочь мельника успела зажать рот ладонями, чтобы не завопить подобно мальчонке. В загоне на сене лежала корова. Откинув голову назад, она пронзительно мычала в предсмертной агонии. Рядом с умирающей Зорянкой стояло наполненное до краёв ведро с молоком. Данилка не успел бы её подоить. Откуда здесь молоко?..

Настасья в ужасе подняла глаза на стену. На брёвнах отчётливо алела надпись. Это был древнеславенский язык, написанный заковыристыми буквами глаголицы. Магический язык Настя не знала, но, что поразительно, смогла тотчас перевести и верно прочитать фразу, которую некто написал кровью.

«Зажди мянэ. По дэшчу у чацвер» – безмолвно прочла Настасья.

– Что сие значит, Настён? – спросил Данилка, не смея оторвать горестного взора от коровы, уже переставшей дышать.

– «Жди меня после дождичка в четверг».

Данилка дёрнул обомлевшую от страха девчушку и указал на ведро с молоком. Белая жидкость на глазах начала краснеть.

Настя не сдержалась и вновь пронзительно завопила, когда увидела, что молоко обратилось кровью.

Предсказание чародея

Пришла беда – отворяй ворота.

Русская народная поговорка

После смерти Зорянки минуло несколько дней. Дела семьи мельника становились хуже. Настасью изводил страх: помимо коровы, померли куры, в зерне завелись черви, механизм мельницы поломался. Всё происходило быстро. Резко. Беспощадно.

Соседи по-прежнему сторонились жилища на окраине деревни, чурались его обитателей. В каждой хате шёпотом сказывали, будто Мелинар и его дочурка страдают от того, что водят дружбу с бесами. Верными друзьями «прокажённых» оставались только Данила да его матушка. Настасья искренне радовалась за Лисавету, потихоньку идущую на поправку, но саму её терзали тревожные мысли. Чёрное колдовство пана принесло свои плоды: чего только стоило ведро с кровью вместо молока! Чародей потешался весьма изощрённо. Ужас перемешивался с унынием, а надежда на лучшее таяла, подобно тонкой свечке, поставленной перед сумрачным ликом Единого. Настасья с замиранием сердца ждала четверга.

… Время близилось к ночи. При мигающем, неровном свете лучины Настя варила щи, но гремела посудой так сильно, что взбесила даже домового, пытавшегося уснуть за печкой.

Девочка наливала яблочное повидло в деревянную миску, и, когда отвернулась, домовой в отместку подсыпал в него соль. Настасья то и дело поглядывала на окно. Батюшка вернётся голодный и наверняка с не особо хорошими новостями. Предчувствие не подвело: ворвавшись в избу, где у печи копошилась Настя, мельник с раздражением кинул на пустой стол мешочек с пятью рублями и одним алтыном. На каждом рубле красовался профиль короля Леоша. Настя с Данилкой всегда удивлялись: как, имея столько подбородков и такие румяные сытые щёки, прелестное личико государя умещалось на монетах? Зато его советник, коему выпала честь увековечить себя на алтыне, смотрелся вполне лаконично, хоть в профиль и походил на индюка.

– Что это? – спросила Настасья, покосившись на деньги.

И тотчас ощутила на себе гневный взгляд отца.

– А за сколько, по-твоему, можно было продать мясо коровы, которую даже не забили?! – Мелинар с такой силой стукнул кулаком по столу, что монеты подпрыгнули и со звоном покатились по столешнице. Настасья молча следила за отцом, тот неразборчиво ругнулся и направился в погребок.

Вернувшись из голбца, Мелинар поставил на стол бутыль самогона, хранимого на крайний случай.

– Мы скоро по миру пойдём, я, ты… – причитал он. – У нас не останется ничего. Ни-че-го! Понимаешь?! Ни муки! Ни зерна! Ни нашей мельницы! – каждую фразу он завершал, отхлёбывая дурманящее питьё прямо из горлышка бутыли.

Больно было видеть это Насте. Отец изменился. Кажется, только вчера в нём текла сама жизнь! Но сейчас он умирал на глазах, таял подобно свече.

– Меня мало того что не пускают продавать на рынок в городе, так теперь ещё и гонят из наших деревенских рядов, кто плюнет, а кто на смех подымает! – продолжал сетовать мельник. – Какими гривнами мне налоги платить, дочка?! Ни один сосед в деревне не поможет нам, потому что боится! Мы сдохнем нищими, если так продолжится!

Настасья с горечью глядела на батюшку. Если бы она могла, она бы повернула время вспять. Сделала бы хоть что-нибудь, лишь бы предотвратить все эти ужасы. Она бы отговорила отца ехать на ярмарку в тот день, она бы не столкнулась в лесу, а затем в городе с паном, она бы…

– Я знаю, что виновата, тять, – сокрушённо молвила Настя. – Прости меня. Надо было мне до встречи с чародеем успеть обручиться, тогда, может, судьба повернулась бы к нам светлой стороной.

– Вот именно! – воскликнул Мелинар, делая ещё один добрый глоток. Спиртное обжигало горло, вызывая кашель и слёзы. – Знаешь… Дело даже не в колдуне и не в его бесовских проделках, а в тебе, в твоём упрямом характере! И я не про пана сейчас, а про женихов, которым ты отказывала! Захарий теперь, верно, и не посмотрит в нашу сторону. Старый я дурак, по мягкости сердца поддавался тебе, о чём сожалею. И вот, пожалуйста: мы нарвались на шляхтича, который скоро уничтожит всё, что нам дорого. Всё из-за тебя! Ты не думаешь о семье!

Настасья смотрела в пол, молча сносила обидные слова. Будто и не отец говорил. Словно его кто-то неведомый подбивал на ссору.

– Прекрати пить, пожалуйста, – наконец взмолилась Настя.

Она осторожно попыталась отобрать у него бутылку, но получила пощёчину. Девочка не вскрикнула, но отошла в сторону, держась за покрасневшую щёку, глаза налились слезами. Полное безмолвие воцарилось в избе. Казалось, тишина продолжалась целую вечность, пока мельник не сказал более спокойным голосом:

– Завтра пойду, попробую продать сдохших кур бабке Феодосье. Аспид проклятый, в такую даль придётся переться, чтоб грош-другой выручить.

– Завтра четверг, отец. Тот шляхтич сказал…

– И что? Фиг ему с маслом, а не деньги! У нас их и нет. Ежели заявится, не убьёт же он нас в самом деле, хотя… – мельник горестно рассмеялся. – В любом случае, ты сама виновата. Покойной ночи!

Спать он ушёл с бутылкой в руках. Настасья присела за стол, подняла взгляд на окно. За мутными стёклами виднелась уже неработающая матушка-мельница. Настасья опустила голову на скрещенные руки и зарыдала.

* * *

На следующий день над Южной Полесовкой висело золотое царское солнце. Данилушка, который сутками сидел с матерью, завидовал детям, что выбегали из домов, играли в салки, лапту и горелки. Крестьянские ребята смеялись, водили хороводы, радовались летней погоде, удивительно лёгкой, не такой знойной, какая обычно бывает в августовские дни.

Мелинар отправился к Феодосье ближе к вечеру, когда солнце утратило дневной жар, дети разбежались по хатам и небо резко посерело. Настасья долго не хотела отпускать отца. Она ходила взволнованная и вздрагивала при любом шорохе.

На деревню надвигалась с запада огромная серая туча, предвещая дождь. Сердце Насти гулко застучало. Дрожащие пальцы осенили грудь божественным звёздным знамением. Когда тёмное полотно сплошь заволокло вечернее небо, в вышине прогрохотал гром. Настасья отчего-то позабыла все молитвы и побежала греть самовар. Батюшка же вернётся, а чай не приготовлен, да и кашу можно на оставшемся от Зорянки молоке сварить! Надо заняться делом, а не метаться по дому во власти тревожного ожидания.

Когда в печь был отправлен горшочек каши, Настя снова застыла в задумчивости. На столе трепетал огонёк каганца, непогода за окном разгулялась, по избе пугающе полз мрак. Настасья зажгла ещё одну лучину. Поглядела вокруг и медленно подошла к сундучку, стоявшему под образом Единого в красном углу. В сундуке хранились материнские вещи. Приданое, которое пока девочке не пригодилось. Среди рушников, полотенец и ожерелий жила там тряпичная безликая куколка в алом сарафане. Головку куколки украшал миниатюрный кокошник. Здесь на юге кокошников не носили, это праздничный головной убор северян. Сама игрушка не была волшебной, но сил придавала. Закрыв глаза, Настя с любовью прижала к груди свой оберег.

Хотелось заткнуть уши. По окну хлестали тяжёлые капли дождя. Казалось, ещё немного – и они попросту выбьют стёкла. Настя старалась пересилить волнение. Как там отец? Доберётся ли до дома в такой ливень? Девочка дрожала, но ледяной страх вгрызся в душу, лишь когда ветер, со свистом распахнувший дверь, задул лучину и каганец[2]. Светлица погрузилась во тьму. Настасья пошарила по карманам, оглядела избу и поняла, что нечем зажечь огонь. Домовой будто нарочно спрятал огниво!

– Что же ты так меня не любишь, нечистый?..

Домовёнок мог бы ответить: «А потому, что рисованным доскам кланяешься, меня угощать забываешь, шумишь да баклуши бьёшь!», но смолчал. Показываться он не желал. Особенно этой юной никчёмной ведьме.

Настасье пришлось отложить куколку на стол и отправиться за огнивом, которое мельник хранил в сарае. Выйдя на улицу, Настасья туда и направилась сквозь жестокий ливень, но… застыла на полпути. До её слуха донеслось мычание умирающей Зорянки. Что за чертовщина? Скованная ужасом, Настя осторожно заглянула в хлев. Она ждала увидеть море крови, призрак их кормилицы или новые надписи на стенах, но ничего подобного там не было. Стойло как стойло, опустевшее и тоскливое, только сено валяется.

Настя выдохнула, поцеловала нательную звёздочку Единого и пошла обратно в дом, совсем позабыв об огниве. Дождь затихал. Промокшая до нитки, она торопливо зашла в сени. И вскрикнула. В почти непроглядном мраке на фоне серого распахнутого окна неподвижно стояла фигура высокого человека. Вспышка молнии озарила её на секунду. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы разглядеть нежеланного гостя.

– Вы!..

– Я, – господин Вишнецкий скривил губы в усмешке. – Ох, ты испугалась? Бедняжка. Ну право, не стоит. Не стоит бояться, ты ведь знала, что я приду. И не притворяйся, милая, будто не ждала меня.

Она хотела было ответить, что не ждала никакого гостя, но сжала зубы. В конце концов, это ведь неправда. Разумеется, она думала о нём и знала, что он приедет. Чувствовала.

– Помнишь, я пообещал навестить тебя после дождичка в четверг? Забавно, но всё так и случилось. Я держу обещания. – Властош повернулся к окну. Сверкнувшая молния осветила серебро длинных волос. – Хотя дождик скорее напоминает настоящий ураган. Холодно нынче было ехать к вам, плащ пришлось новый прикупить. Мой любимый в муке кое-кто испачкал… Одна очень глупенькая, наивная девочка. – Маг поёжился и вновь повернулся к застывшей Настасье.

– Кто помог вам найти нашу деревню? – тихо спросила она.

– Зов сердца привёл к тебе, – Властош негромко рассмеялся и добавил: – Ты забыла огниво, душа моя. Ну ничего, мы это исправим. – Он вскинул руки. – Запалиш свитло!

Щёлкнули пальцы под волшебные слова, блеснули ослепительные искры. Вспыхнуло сами собой несколько лучин, зажглись лампадка перед иконой и масляная лампа, висящая на крюке возле окна. Настасья протёрла глаза от яркого света, стараясь скрыть удивление. Не каждый день видишь чудеса.

– Так же лучше, верно? Чаем уставшего пана угостишь, душа моя? Позволишь хоть присесть или так и будем статуями стоять?

Настасья сомкнула губы, не двинувшись с места. Тогда волшебник сам шагнул навстречу. Решительно. Уверенно. Словно это он был здесь хозяином.

– Я не позволяла вам входить в дом моего отца, – с каждым словом дрожащий голосок Настасьи обретал твёрдость. – И я прошу вас, уходите! Уходите немедленно, слышите?!

Она понимала, что перечить пану, да ещё и колдуну, очень опасно. Однако желания кланяться человеку, который уже успел сделать им столько зла, не возникало. «Что же ему, Аспиду, надо от меня? – думала Настя. – За долгом пришёл. Но он ведь знает, что нет денег. Он сам всё и подстроил как пить дать! Почему он ко мне привязался?»

Господин, между тем усмехнулся, спросил:

– Боишься меня, Настенька? Понимаю. Можешь не скрывать, я тебя как открытую книгу читаю. Боишься… Но это хорошо. Власть ведь на страхе держится. Так же, как и магия. На наших чувствах. Ты не представляешь, каково это – управлять людьми, играть с ними, как… – Его взгляд вдруг упал на обережную куколку Настасьи, лежавшую на столе. – …как с куклами, да, – договорил он задумчиво. – Хм, какая дивная вещица. – Недолго думая, Вишнецкий взял её в руки, повертел, внимательно осмотрел орнамент и маленький кокошник. Дочь мельника испуганно глядела, словно кукла была новорождённым младенцем, а колдун – волком, изголодавшимся по живой плоти.

– Хм, так ты у нас, северянка, значит, – не сводя взора с игрушки, прошептал чародей, похоже сам себе. – Ну да-да, ваша избёнка выделяется среди мазанок в этой забытой богом деревне. Вы, навжийцы, северный народ, больно уж волю любите, – он скривил губы. Воспоминания о первой гражданской войне западных панов со свободным славенским народом и о победе последних, всегда оставляли в сердце ясновельможных шляхтичей досаду и злобу.

– Я не правительница, чтобы судить, и в страхе людей держать не умею. Положите мою куклу! Она от матери!

– Вижу, что материнское. – Властош небрежно бросил куколку на стол и спросил с горькой усмешкой: – Приданое? Всё, что у тебя есть? Хорошо, замуж не вышла, не то мороки было бы с тобой больше.

– О чём вы? – Настасья качала головой в недоумении. Спокойный и даже удовлетворённый тон чародея ей не нравился.

– То, что не правительница, видно сразу, – только и сказал пан, шагнув вперёд. – Однако больно дерзка для крестьянки, не находишь? Поди и не служила никому.

– Только нашему государю и Господу Богу. Мы вольные люди, у нас нет хозяев!

– Не повышай на меня голос, радость моя. – Пан приблизился, крепко взял её за плечо. – Как я понял, читать ты умеешь, но книги тебя ничему так и не научили. Ни уважению к старшим, ни хорошим манерам. Из книг ты должна знать поговорку, что долг платежом красен!

Девчонка тщетно попыталась вырваться.

– Вы прекрасно знаете, что у нас нет ни гроша! Это вы всё подстроили? Только зачем? Объясните толком, зачем? Что вам надо от нашей семьи?!

Она почти плакала, Властош напротив – искренне заулыбался.

– Наконец-то – правильный вопрос! Для того я и пришёл к тебе. Поговорить по душам и всё разъяснить. – Волшебник отпустил её. – Чаю нальёшь?

Вишнецкий, следя за тем, как Настасья медленно копошится у стола, резко расстегнул, да что там, почти сорвал серебряную застёжку, скрепляющую у горла плащ и бросил его на лавку.

Дочь мельника с осторожностью покосилась на чародея. Никогда ещё она не видела одежды краше, чем у этого господина. Расшитая серебром, но вместе с тем довольно простая чёрная туника доставала владельцу до колен; на кожаных сапогах и штанах вились узоры; а на поясе, помимо дорожной сумы, висел тонкий кинжал в дорогих ножнах. Пальцы волшебника, унизанные перстнями, как раз покоились на рукоятке клинка, сжимая его так, что побелели костяшки.

Анастасия успела заметить кривую улыбку пана в ответ на её любопытный взгляд и разом отвернулась заваривать чай. Глиняные кружки стукнули о столешницу, в деревянный заварник посыпались сушёные травы. Дрожащими руками девушка достала сахарницу. Последний сахар, что у них оставался.

Властош по-хозяйски расположился за накрытым скатертью столом и велел:

– Две ложки сахара мне в чай положи, замарашка.

Хоть бы «пожалуйста» добавил! Впрочем, Настя не сомневалась – после панского «пожалуйста» люди обычно кончают с собой, чтобы не быть ему должными…

Стараясь не обращать внимание на злую насмешку, Настасья добавила сахара, принесла ягодный пирог. Последний пирог, испечённый на их муке. Молча разрезав его, подала кусок пану. Маг завёл разговор прежде трапезы.

– Я бы забыл о тебе навсегда, душа моя, если бы госпожа Судьба не соединила наши дорожки во второй раз, там в Славенске, – начал он, ковыряя ложкой в начинке пирога. – Твой символ на запястье говорит о многом. Когда я его увидел, то понял, что спустя много лет нашёл помощь. У богов отменное чувство юмора. – Властош странно усмехнулся и, подняв глаза на Настасью, молвил: – Сварг, Солнечный Отец, наградил тебя необычным даром: магией Искусников. Яркой, сладчайшей, живой, сильной. Разве ты не замечала, что одарена? Это большая редкость. Я могу раскрыть твой талант. Обучить тебя. Стать наставником. Если ты только сама согласишься. По-хорошему…

Настасья медленно уселась напротив. Сотни разных мыслей роем жужжали в голове. Ну уж нет! Учиться чародейству, возможно, она бы согласилась, но не у него, избавьте! После всего, что этот негодяй сотворил. И он ещё называет это «по-хорошему»?!

Вишнецкий пригубил чай и поморщился: напиток сплошь пропитался солью.

– Необычный вкус, – у пана заслезились глаза. – Ох, я вижу здешний домовёнок тебя не жалует! – Он коротко посмеялся, посмотрев на пустое блюдце под красным углом с иконами. – Что же ты, ведьма, хоть бы молока ему налила, а то так и будет пакостничать. Азов домашнего колдовства даже не знаешь, замухрышка, боги, какой позор…

Настасья, почуяв внутри разрушительную ярость, глянула на пана, который дабы заглушить вкус особенного чая, поднёс ко рту кусок пирога. Выпечка оказалась приготовленной на славу, однако под тяжёлым взглядом Искусницы гость закашлялся. Чёртов кусок попал не в то горло! И то ли помещик был настолько голодным, что поторопился, то ли девочка ненароком как-то не так посмотрела.

– Отродясь магией не занималась и заниматься не собираюсь! Нет ни грамма волшебства во мне! – заголосила Настасья, не сводя пламенного взгляда с задыхающегося чародея. Вот бы помер на месте! – Но если на мне и лежит сие проклятье, то всё, чего я хочу, это избавиться от него! Не собираюсь я больше слушать вашу околесицу!

Вишнецкий, пытаясь откашляться, вскинул руку, и в лицо девочки ударил яркий зеленоватый луч света. Настасья вскрикнула, отскочила, зажмурилась. И только тогда кусок злополучного пирога вылетел из дворянского горла. Властош облегчённо выдохнул.

– Значит, ни грамма магии в тебе, да? – прошипел он, рванул к Насте и вцепился ей в волосы на затылке. – Ребёнок еще совсем, не ведаешь, что говоришь! А что это было по-твоему?!

– Случайность! Ах, больно!.. Пустите!

Маг горестно рассмеялся:

– Видел я, какая случайность! Ворожба у тебя от чувств прорастает! И проявляется, чёрт бы тебя побрал, когда не надо! Хотела, чтоб я насмерть подавился, да, дорогуша?!

Настасья испуганно глядела на разъярённого колдуна.

– Нет!

– Брешешь.

– Нет, – повторила девочка надтреснутым голосом, только в глаза постаралась не глядеть.

В тот же миг из дорожной сумы пана на поясе сама собой, словно живая, выпала колода карт.

– Та-ак, интересно, что тут у нас? – волшебник наконец отпустил девочку и поднял с пола колоду.

На стол легла первая карта. Настя успела заметить изображение чёрного, как дёготь, петуха с позолоченными клювом и глазом.

– Чёрный петух, – молвил Властош. – Символ лжи. Даже Оракул говорит, что ты нагло врёшь!

Анастасия опустила взгляд. Да, врала. И смерти кому-то желать – последнее дело, но… Но ведь этот лиходей того заслуживает!

– Да ты очи ясные не прячь, голубка, я прекрасно знаю, о чём думаешь. Боишься и ненавидишь. Чтобы всё вернулось, как прежде, мечтаешь. Но как прежде уже не будет. Хочешь, я тебе судьбу предскажу, м?.. – Маг прикрыл глаза и, не дожидаясь ответа, начал тасовать карты.

– Нет… Нет-нет, я не хочу!

Молния за окном вспорола чёрное небо, хотя дождь уже давно прекратился. На пол из колоды вновь вылетела карта.

– Опять ложь, душа моя. – Пан показал то самое изображение чёрного петуха. – Гнусная, ядовитая ложь. Садись.

Настя повиновалась, и руки пана принялись тасовать колоду перед её лицом.

– Итак, милая, прошу! – Настю затрясло мелкой дрожью, когда волшебник обошёл стол, встал позади, наклонился и почти коснулся губами её уха, заворожённо шепча: – Три карты, девчонка. Вытяни три карты, коли не боишься. Они расскажут правду. Поверь, ты сейчас убедишься, что лучше не спешить мне отказывать. Я же тебе учёбу предлагаю, а не женитьбу.

Настасья попыталась прийти в себя, сделала вдох-выдох и, закрыв глаза, вынула карты, к которым потянулась рука. Властош отложил колоду, но сам от Насти не отошёл, сильнее приобнял, далеко не с нежностью. Анастасия даже испугалась, что он сейчас её попросту придушит. Он держал её так, словно она уже была его собственностью. Изумрудные очи мага, коих она не могла увидеть, глядели с неподдельным интересом на вытянутые Искусницей карты.

– Пожар, Бой и Клетка, – озвучил господин Вишнецкий их названия. Картинки были чёрные, мрачные. Анастасия с ужасом взирала на каждую карту. Огонь, поглощающий дом. Толпа людей с обнажёнными мечами, сошедшихся в жестокой схватке. Птица, запертая в клеть с золотыми прутьями. Удивительно, но если приглядеться, то могло показаться, будто изображения движутся! Вот воины дерутся друг с другом, слышится звон стали и крики гибнущих людей. Кровь. Страх. Смерть. Вот пламя взмывается в траурное небо, поглощая горячей волною дом. А вот – несчастная птица c окровавленным клювом и переломанными крыльями бьётся о прутья клетки. Ей тесно. Ей не улететь. Ей не вырваться на свободу. Её заперли.

– Что ж, Настенька, быть тебе моей пленницей!

Звон оружия и треск пожара прервались голосом чародея, завораживающим, бархатным и одновременно очень холодным.

– НЕТ! – Настасья наконец выскользнула из мёртвой хватки. Отскочила к бревенчатой стене, едва не задев висящую масляную лампу. Властош выпрямился.

– Ставки слишком высоки, чтобы мне отказываться от шанса! Аккуратнее, радость моя, не то дом, а затем и мельницу батюшки спалишь. Нехорошо на старости лет отца без крова оставлять по глупости. Впрочем, на ошибках, говорят, учатся.

Настасья в смятении запустила пальцы в пшеничные волосы и отчаянно закричала, гоня лиходея прочь:

– Уходите отсюда, прошу! Пожалуйста, покиньте мой дом! Оставьте меня! Сгиньте! Единым Господом заклинаю!

Властош, осклабившись, глянул на икону Творца, и разрисованная дощечка упала с красного угла на пол ликом вниз. Настя вздрогнула. Икона раскололась надвое. Не снимая с лица улыбки, Властош перевёл взор на девчонку:

– Шутить со мной захотела, Анастасия? Зря. Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, на что я способен. Последний раз спрашиваю: пойдёшь ли добром ко мне в ученицы? Не упирайся, позволь раскрыть твой дар. Платы за науку я с тебя не спрошу никакой, но после ты должна будешь помочь мне в одном деле. Если откажешься, случится всё, что показали карты, – произнёс он серьёзно. – В Славении прольётся слишком много крови и слёз. Церемониться с тобой и твоим папашей времени у меня нет, клянусь! Вот тебе последнее моё слово, Анастасия.

– Не знаю, в чём моё счастье, но уж точно не в вас и не в вашем чёрном колдовстве! – Девушка схватила со стола материнскую куклу в одну руку, а в другую – кухонный нож, выставив его перед собой. – Уходите, пан! Отца вы не тронете! И только попробуйте подойти ближе!

– Ты мне цветочком угрожаешь?

Настасья посмотрела на оружие в руке, но вместо ножа в ней оказалась алая роза. Шипы тут же вонзились в ладонь, изрисовав её алыми ручейками.

– Вот и первая кровь, – бесстрастно произнёс тёмный волшебник. – Ох, что же ты так смотришь? Ты ведь у нас любишь живые цветы, не так ли?

Властош беззвучно посмеялся.

Настасья обронила розу и от страха вжалась в стену. Кровь испачкала ткань сарафана.

За окнами прогрохотал гром. Послышался звук шагов.

В сенях показалась тощая, измотанная жизнью фигура. Это вернулся отец.

* * *

Мелинар вошёл в избу мокрый, дрожащий. На лице его не было и следа радости, с какой он раньше возвращался домой. Все его мысли занимал сегодняшний отвратительный вечер. Старушка Феодосья вручила пару рублей за подохших кур, а потом полил проклятый дождь!

– Отец!.. – окликнула Настя.

Мелинар не увидел чародея, стоящего в тени. Он подошёл к дочери, положил голову ей на плечо. Голос его, усталый, изнемогший, зазвучал с прежней лаской, с какой он всегда встречал своё чадо:

– Золотце моё… Тут всего несколько рублей. Но, быть может, зиму переживём. Да, переживём всё это, дитятко… Ты прости меня, моя хорошая, я был груб, прости, солнышко моё.

Настя сжала озябшими пальцами сморщенную руку отца.

– Всё будет хорошо, тять, всё будет…

– Нет, Настенька! Уже не будет! Ах, какая сцена, как трогательно! – Из темноты кто-то громко захлопал в ладоши.

Мельник дёрнулся и обернулся на насмешливый голос. Глаза Мелинара округлились, костлявые руки сжались в кулаки.

– Вы?! Мерзавец! Что вы тут делаете?!

Желание жить, чтобы защитить родную дочь и дом, вернулось к мельнику, и вспыхнувшая в сердце ненависть почти не давала дышать. Шляхтич оставался невозмутим. Злость Мелинара его скорее забавляла.

– Знаешь, я не перестаю удивляться, почему вся ваша семейка делает вид, будто меня не ждала! Я сказал тогда чётко: после дождя в четверг приеду. И я приехал. За долгом. Деньги или твоя девчонка, выбирай!

Властош говорил уже без улыбки.

– Ни денег, коих у меня из-за вас теперь нет, ни дочку мою вы не получите, пан Вишнецкий. Вы нарочно всё это делали! – Не помня себя от злости, Мелинар подбежал к пану и схватил его за грудки.

– Что я делал нарочно? – маг в изумлении выгнул бровь.

– Не притворяйся, лиходей! Сказано тебе: ни рубля от нашей семьи не получишь. А если я ещё раз увижу тебя в своём доме… – начал было мельник, но пан перебил:

– Как быстро на «ты» перешёл, надо же! Мой титул для тебя уже пустой звук?

Настя с тревогой следила за развернувшейся сценой, понимая, что сейчас отец ни в коем случае не должен переходить границы.

– Тять, не стоит, – взмолилась она. – Пусти его, пускай идёт своей дорогой!

Отец послушался с неохотой.

– Тронешь мою девочку хоть пальцем, – заявил Мелинар, – самолично глотку перегрызу. Терять мне нечего.

Вишнецкий на секунду замер. Рука его поправила на пальце изумрудный перстень, и Настасья на всякий случай заслонила собой батюшку.

– Я вот думаю, – медленно протянул маг, – что же мне сделать с тобой, мельник.

Никто не знал, чем бы всё это закончилось, если бы в дверь избы внезапно не постучали. С улицы доносился плач. Мелинар, нарочно задев плечом чародея, направился в сенцы.

– Прохвост! О, ты, как всегда, не вовремя!

В светлицу вбежал плачущий мальчонка.

– Данилка! Что произошло? – Настасья, совершенно позабыв о пане чародее, об отце и всех бедах, рванула к названому брату. Ребёнок, всхлипывая, лепетал одно-единственное слово:

– Мама… Мама… Мамка…

– Лисавета? – встревожился Мелинар. – Что с ней?!

Утерев мокрый нос рукавом рубашонки, Данила судорожно выдохнул и ответил, запинаясь:

– П-п-п… П-померла… Померла м-моя м-мамка…

Настасья ахнула. Мелинар опустился за стол как подкошенный. Первая мысль, возникшая у него в голове, была о том, сколько дерева, сил и времени понадобится для того, чтобы сколотить гроб. Ребёнок один не справится, а Любор уже в столице.

Данилка утонул в объятиях подруги и из-за её спины встретился со взглядом тёмного волшебника. В глазах пана блеснуло нечто странное, похожее на сострадание. Властош снял с пальца перстень, спрятал в суму и потянулся к дорожному плащу, стараясь больше не глядеть на мальчишку.

– Ну, похороны – дело святое, – молвил он с прохладцей. – Три дня даю вам. Надеюсь, успеешь всё сделать, мельник? А ежели не вернёшь долг, расплатишься ею, – он кивнул на Настасью. – За пирог и особенно за чай благодарю, замарашка. До скорого свидания, душа моя.

Когда пана колдуна и след простыл, Настя заперла дверь и дозволила маленькому сироте прижаться к себе. Она не знала, что ему сказать, как утешить. В нужных словах нашёлся Мелинар. Только его слова были скорее честными, правдивыми, нежели успокаивающими.

– Смерть скосит, а любовь засеет, – устало прошептал он. – Всё идёт по кругу. Прими как должное. В этом и есть жизнь, маленький друг. На смену смерти приходит новая жизнь.

Данилушка старался унять слёзы, но не смог. Не сдерживая себя, уткнулся в голубой сарафан Насти и зарыдал во всю силу. Обережная куколка Насти, сидящая на столе, печально склонила голову, будто плакала вместе с мальчиком. Как расколотую икону нельзя было воссоединить, так и мёртвую невозможно было воскресить. Что ждало их всех впереди, никто не знал. Но они и не пытались вообразить. Их ждали другие, более важные дела, пока им даровали хоть немного времени.

* * *

Он встретился с Захарием на опушке леса, в северо-восточной стороне, куда никто из деревенских обычно не ходил: место было сырое, недоброе. На лице Властоша, когда тот объявился, кузнец успел заметить задумчиво-печальное выражение.

– Ну, как всё прошло, господин?

– Не переживай, коваль, скоро девчонка будет твоей. Мама вашего деревенского прохвоста Данилки померла. Пусть похоронят, следует подождать.

Захарий нахмурился.

– Ваших рук дело?..

Чародей медленно поднял на того изумлённый взор.

– Не суди меня так низко, глупец. Я хорошо знаю, каково это – остаться сиротой. Мама мальчика померла от болезни, я тут ни при чём. И только попробуй ещё раз обо мне так подумать. Пожалеешь.

Захарий умолк. Тишина длилась недолго. Властош расписал кузнецу, как следовало действовать дальше. Захарий из его слов уяснил: по прошествии трёх дней ему нужно будет пойти к Мелинару и предложить денег, которые пан спокойно вручил в кошеле.

– Не бойся, всё будет по справедливости, – похлопал по плечу коваля Властош. – Тебе девчонку, мне – имущество её папаши. Настенька теперь от тебя не отвертится, придётся замуж идти, но самое главное, смотри. Вот ваш брачный договор! Читать же ты умеешь?

Вишнецкий махнул рукой, и в его пальцах возник контракт, исписанный тысячами до ужаса мелких букв. Глаза Захария чуть не вылезли, пытаясь прочесть хоть несколько предложений. Разобрал. И впрямь, про свадьбу там что-то говорилось.

– Нужна только подпись отца, она всё решает. Вот здесь он должен расписаться. Видишь, куда указываю пальцем?

– Да вижу, вижу я, пан.

Властош исподлобья смотрел на кузнеца, медленно разбирающего по слогам договор. Захарий совсем не представлял, как ловко с помощью чар можно переставить буковки на листочке, превратив его из контракта о продаже человека в некий «брачный договор». Одна беда – подпись, которую стереть потом уже будет невозможно, закрепляет истинную суть контракта, чтобы там ни было написано.

– А вы, господин, на нашу свадьбу-то придёте? – вдруг спросил Захарий.

Контрактом он был доволен и ничего странного там не приметил.

– Почему бы и нет! – Властош прикусил губу, сдерживая смех. – Какие у Настасьи цветы любимые? Без подарка на праздник как-то не по-людски.

– Васильки, пан. – Захарий по-дурацки заулыбался, мечтательно продолжая рассматривать «брачный контракт». – Они такие же красивые, как и она сама…

– Будет ей василёк, будет, – прошептал чародей, косясь на кузнеца. – Уж без подарка её не оставлю.

Сделка

Пришла беда – отворяй ворота!

Русская народная поговорка

Лисавету похоронили через три дня. Все заботы по погребению взял на себя Мелинар. Настасья между тем проводила время с Данилушкой, поражаясь равнодушию деревенских: ни один человек не помог сколотить гроб, отпеть покойницу, никто не пришёл на церемонию и не сказал утешительного слова мальчику, оставшемуся сиротой. Возможно, люди боялись. Не Данилку, но его единственных настоящих друзей – Мелинара, Настасью. Слухи о чёрной магии, от которой пострадала семья мельника, распространялись быстрее пожара. Мир в одночасье сделался холодным и жестоким.

Мелинар с ожесточённым упорством закапывал гроб, хотя обычно эту работу делали двое-трое крепких молодцов. Данилка старался не плакать. Он только смотрел на могилу, шепча короткие молитвы – те, что смог вспомнить. Мальчонку обнимала Настасья. Теперь подруга стала для него по-настоящему родным человеком, старшей названой сестрицей.

– Даже на надгробие денег нету, – вздохнул Мелинар и отложил в сторону лопату. – Зато простой камешек поставили, хоть так, – он горько хмыкнул.

Закатное небо над кладбищем побледнело, его затянули рваные облака. Ветер запел тоскливую песню. Моросило.

– Отец, Данилке бы поспать хоть немножко. Можно мы пойдём? – Анастасия поёжилась.

Нехорошее предчувствие шевельнулось в её сердце.

– Идите, – кивнул Мелинар. – Только, прошу вас, осторожнее. Мало ли, какие гости нагрянут… Я скоро догоню вас, немного тут побуду, помяну.

Он достал из котомки кружку и бутыль, Настя перечить не смела. Взявшись за руки, она и Данилка быстрым шагом двинулись в сторону мельницы. Начинался дождь, им хотелось поскорее найти укрытие.

Мелинар залпом осушил одну кружку, вторую… Водка обжигала горло, но согревала внутренности.

– Эх, Лисонька, Лисавета, почему ты так рано ушла?.. – сокрушённо спрашивал мельник немую рыхлую землю, в которую дрожащей от усталости рукой воткнул белую свечку.

Несмотря на тяжёлые капли, падающие с небес, свеча продолжала гореть, трепетать тонким пламенем, плакать горячим воском.

– Наша ведь землячка была, северяночка, – продолжал бормотать Мелинар за неимением соседок-плакальщиц. – Мне хватило смерти жены, теперь и ты, друг наш, отправилась к Единому. Господь забирает лучших. Ведь пошла на поправку, думали, обойдётся. Верили, надеялись. Что ж мне теперь с твоим чадом делать-то? Что мне делать, Лисонька?..

– Усыновить! Работник на старости лет тебе будет. А вот доченьку отдать мне, коль расплатиться нечем! – оборвал несчастного голос не теплее, чем могильные камни.

Мелинар резко обернулся. Властош Вишнецкий, одетый полностью в чёрное, присел рядом с ним на деревянную скамью. Маг спокойно воспринял тихую ругань в свой адрес. Пусть бранится, кулаки сучить не посмеет. Волшебник знал: богобоязненные крестьяне не развязывают драки в священном месте. И этот не посмеет: мёртвые не простят.

– Позлорадствовать пришли? Вам – веселье от нашего горя? – глухо спросил Мелинар.

– Нет, – ответил Вишнецкий с прохладой, – хочу помянуть покойницу вместе с тобой.

Только тут мельник заметил знакомого вороного коня, привязанного к берёзе. Пан поднялся, подошёл к нему, достал из седельной сумы запечатанный кувшин и две кованые медные чаши. Сорвав печать, разлил питьё и подал одну из чаш Мелинару:

– Бери, не бойся, не отравлю, ты и так довольно убитый. Глотни, легче станет и не будет так холодно. Поверь, пить мёд гораздо слаще и лучше, чем эту гадость. – Пан презрительно покосился на бутыль самогона в руках старика.

Мельник бросил недоверчивый взгляд. Чародей первым отпил из своей чаши, и Мелинар, сдавшись, тоже попробовал напиток. Закружилась голова, но тепло, разлившееся по телу, заметно облегчило боль.

– Какая радость – иметь возможность сходить на могилу близкого человека, – задумчиво молвил волшебник. – Поговорить, вспомнить, пролить слёзы, когда никто не видит. Не всем дана такая возможность, её надо ценить… Что же ты, даже цветов не нарвал, дурень? – Пан покачал головой, провёл засиявшей светом рукой над могилой, и из земли проросли десятки мелких сиренево-жёлтых ирисов.

Миг спустя чародей сотворил из веток росшего неподалёку можжевельника венок и возложил его на камень.

– На сороковой день сожжёшь, – произнёс он, добавив про себя: «Если, конечно, сам доживёшь».

– Вы так спокойно украсили могилу, я поражаюсь, – Мелинар фыркнул. – Делаете вид, будто не причастны к смерти нашей Лисаветы! Будто не вы – главный виновник.

Властош остался невозмутим, лишь понемногу пригублял горячий мёд.

– Действительно, – он кивнул, соглашаясь. – Не причастен. Зачем мне было её убивать? Мальчишка ничего плохого не сделал, отказал-то мне ты! Вцепился в свою драгоценную Настеньку и не хочешь её отпускать, а ведь она уже взрослая, пора вылетать из родительского гнезда.

– Взрослая, да… Потому может жить и своим умом. В чём-то она поумнее меня будет.

Чародей опрокинул на скамью опустевшую чашу и коротко засмеялся:

– Забавный ты, мельник! Испокон веков существовал обычай: принимает решения глава семьи. Я думал, ты – власть и закон в своей недосемейке а, оказывается, наоборот.

Мелинар молча снёс обидные слова. Властош продолжал:

– Подумать только, как умело она играет тобой. Впрочем, если ты даже не смог предотвратить разорение своего небольшого хозяйства, не смог заработать на хлеб, а только хлещешь спиртное, так что ж, выходит, Настенька права. Ты стал никем, тебя никто не уважает, тебя никто не любит.

Голос волшебника молотом бил по душе старика, вгрызался в сердце, рвал его на части.

– Лжёте!.. – вскричал наконец Мелинар, вскочив со скамьи. – Моя дочь так не думает. Она меня любит!

Вишнецкий не смотрел на него. Пустым взглядом уставился на могилу, сидя на сырой от дождя лавке чуть нагнувшись вперёд.

– Ты сам лжёшь себе. Девчонка отогнала всех женихов, только проблем добавила. Мне нагрубила, хоть и знала, чем такое обращение может обернуться. Связала тебя денежным долгом со мной. Таким образом уничтожила твою жизнь. Это ли не предательство?

Мелинар помедлил. Он прокручивал в голове сказанное паном и с удивлением понимал: тот говорит правду. Чародей пересказывал всё по-своему, но мельник не замечал: пряный мёд, ударивший в затылок, не давал размышлять.

– Я всего лишь преподал тебе урок, наслав такие ужасы, – говорил с налётом горечи в голосе Вишнецкий, слегка раскачиваясь телом. – Хотел помочь сделать из этого вывод, но урок ты, видимо, не усвоил. И, похоже, правильного решения мне от тебя не ждать?

– Какого решения?..

– О, ну не будь таким тупоголовым, – Властош, наконец, соизволил поглядеть на Мелинара. – И не строй из себя великомученика, всё можно обратить к лучшему! Отдай мне девчушку. В моей вотчине она не будет ни в чём нуждаться, я стану её учителем. Если получится развить её дар, сам потом увидишь, какие великие дела совершим мы с ней ради Славении. Ради твоей же страны. Да и тебе я помогу деньгами. В твоём решении – твоя будущая, нормальная, благополучная жизнь без хлопот. Не об этом ли ты мечтал, мельник?

– Звучит-то заманчиво, – ответил Мелинар, задумавшись над словами колдуна.

Каждая фраза пана сочилась сладким нектаром, её хотелось испить, попробовать вкус насыщенной богатством жизни, но Мелинара словно что-то останавливало дать согласие.

– А если я откажусь? – осторожно спросил Мелинар.

– Ты и впрямь готов услышать, что произойдёт в таком случае? Оно тебе надо? – Властош усмехнулся, разглядывая в подступающих сумерках изумрудный перстень на руке. – Поверь, я хочу решить проблему мирно, потому предлагаю вариант с хорошим исходом. С деньгами, без бед и горестей, ими ты уже сыт по горло, я полагаю. В последний раз спрашиваю, что выбираешь: отдать мне в обучение девчонку или подохнуть в холоде и одиночестве?

Дождь затих, словно сам желал прислушаться к ответу Мелинара. Но старик молчал. С каждой секундой у него возникало странное ощущение, какая-то неприязнь или усталость от собственной дочери. Так и хотелось воскликнуть: «Да, я согласен, забирай на здоровье, только избавишь меня от неё!» То ли медовуха ударила в голову, то ли весьма убедительными показались слова шляхтича. И всё-таки…

– Нет. Настасью вы не получите.

Вишнецкий горько улыбнулся, точно ждал иного ответа. В голове мельника зудела мысль: бежать с кладбища прочь. Старик было отступил, но вдруг услышал звук приближающихся шагов – кто-то поспешно направлялся к могиле, шлёпая башмаками по лужам.

– Шо же вы, лиходей, честных людин-то обманываете? Пошто нашего Мелинара в домовину свести решили?! – раздался звучный знакомый голос.

Мелинар и Властош одновременно обернулись. К ним подходил Захарий.

– Кто это такой? – спросил пан. – Из ваших? Из деревенских?..

Прежде, чем мельник успел кивнуть, коваль загрохотал:

– Меня Захарием кличут! И Настю вам никто не отдаст, слышите?!

Мелинар видел, как брови колдуна взлетели на лоб, а глаза расширились. Наконец-то явился защитник… Настоящий! Только, откуда он знает обо всём? Хотя, про их вражду с неким шляхтичем небось уже вся Полесовка судачит.

– Каков храбрец выискался, надо же! – прыснул смехом пан, скрестив на груди руки. Не помня себя, Мелинар бросился к Захарию, крича:

– Любый наш, защити во имя Единого! Денег у меня нет, он отберёт мою девочку! Помоги! Защити, Захарий, родной!

– Конечно помогу, почтенный, – милостиво согласился кузнец. – Только и ты выполни моё условие. С дочкой твоей нас обручи, а как год ещё пройдёт, так в жёны отдай. Брачный договор подпиши, чтобы не было у меня сомнений и Настасья не смогла поперёк отцовского слова пойти. А я этому, – Захарий указал на Властоша, – заплачу вдвое за нашу Настеньку.

– Так ведь, оно так… – отец Анастасии растерялся.

Он знал: дочь не любит Захария, но лучше ей жить с ним, чем в неволе у жестокого помещика-колдуна.

Видя, как меняется в лице Вишнецкий, мельник резво согласился. В сущности, выбора у него уже не было.

Захарий достал из-за пазухи бумажный свиток, походную чернильницу и перо.

– Вы не посмеете!.. – суетливо замахал руками Властош, но отчего-то не спешил их останавливать.

Мелинар задышал свободнее, он воскресал на глазах: его окрылила надежда.

– А-а, забеспокоился, лиходей! Шиш тебе с маслом, а не моя дочь! Давай сюды, Захарий, всё подпишу!

Развернулся, будто живой, лист контракта, начертанного на желтоватой бумаге, и алое необычное перо само перешло от кузнеца в руки мельника, само обмакнулось в подставленную Захарием чернильницу.

Властош следил, затаив дыхание, с прищуром. Мелинар не заметил никакой магии, не чувствовал её, не видел подвоха, только страх, безумная тревога за дочь торопили его, а испитый мёд дурманил разум. Мелкими буквами в договоре была прописана куча пунктов. Мельник попробовал их прочесть, но голова кружилась так сильно, что изящные буковки пустились перед ним в пляс. Наскоро пробежавшись глазами по бумаге, заметив там слова «помолвка», «свадьба» и знакомые имена, он быстро поставил подпись…

«Сделано!»

Секунда – и Мелинар с Захарием, державшие лист, одновременно вскрикнули: казалось, их руки обожгло огнём. Договор выскользнул из их пальцев и полетел по воздуху к своему подлинному создателю. Подпись в углу контракта засияла холодным призрачным светом.

Мельник, придерживая обожжённую руку, оторопел, помрачнел и Захарий. Вместе они видели, как Властош с довольной улыбкой пробежался глазами по листу пергамента, а затем по-хозяйски свернул его. Подойдя к кузнецу, шляхтич отобрал у того алое перо.

– Перо моё, денежки, к слову, тоже. – Он вытащил из крепких мозолистых пальцев кошель с монетами. – Ах да, Настенька тоже моя. И теперь уже по закону! За помощь благодарю, Захарушка.

– Что?.. – прошептал мельник, не веря своим ушам.

Внезапно он потерял голос. Его взгляд беспомощно метался от мага к ковалю и обратно.

– ЧТО?! – наконец воскликнул и кузнец.

Властош привычным недобрым смехом нарушил кладбищенскую тишь:

– Два простака – пара, как прелестно, любо-дорого на таких глядеть.

– Так, чародей, погоди-и! – Захарий, первым пришедший в себя, потребовал от пана разъяснений: – Отчего называешь Настасью своей, мы так с тобой не договаривались!

– Мы?! – Мелинар ухватился за сердце.

– Всё очень просто, Мелинар, – продолжал Властош, чуть успокоившись, – твой будущий зятёк всё это время помогал мне. Он на тебя в лесу напал, помнишь того разбойника? Именно он тебя избил. И договор мой вручил тебе. Из моих рук ты вряд ли бы поставил подпись. Захарий, ты молодец, исполнил роль так, как не сыграет даже самый одарённый крепостной в театре барина! Мельница и всё, что там ещё осталось, теперь твоё. Я с тобой честен. Только невесту найди другую, зачем тебе, работящему гарному хлопцу упрямая замухрышка? Ни красы, ни покорности, одни беды с ней наживёшь.

Мелинар, раскрывши рот, поник и бессильно опустился на скамью. Внутри поселился холод от осознания произошедшего. Ладно, Захарий помогал лиходею, бес с ним! Ладно, пусть мельник был так глуп, что доверился, но он ведь подписал договор о браке!

Однако и на сие заявление у пана Вишнецкого нашлось пояснение. Снова он показал лист контракта, но там уже ни слова не говорилось про свадьбу Насти и Захария. Буквы поменялись местами, вывернули каждое предложение наизнанку, исказив смысл. Неизменной осталась лишь подпись, которую, в случае чего, можно было показать любому. Теперь это был документ о продаже девушки пятнадцати лет по имени Анастасия Мелинаровна, фамилии Млинар, ныне живущей в Южной Полесовке. Покупателем значился шляхтич Властош Вишнецкий, а продавцом – отдающий дочь за долги мельник Мелинар.

– Я разъясню, – посмеиваясь, говорил Властош. – Настасья продана мне официально, с соблюдением всех правил. Какими средствами получена подпись, вряд ли кого будет волновать: с дворянами, да ещё с чародеями связываться – себе дороже. Люди это прекрасно знают.

– Нет! Ты не посмеешь, нет! – Мелинар вскочил со скамьи.

– Я не виноват в том, что кто-то не умеет правильно читать, – с издёвкой бросил Властош, спрятав под одеждой свиток и отвязывая от берёзы Дамана.

– Анастасия моя! – громко возвестил он, вскочив на вороного.

Мельник кинулся к нему в попытке остановить, но в тот же миг неведомая сила подхватила худощавое тело и отшвырнула в сторону. Удар о старое, заросшее мхом надгробие оказался сильным. Мелинар распластался на земле не в силах подняться. Захарий заметил, как по виску несчастного потёк ручеёк крови. Кузнец не знал, что ему делать, в немом ужасе он следил за тем, как маг пришпорил жеребца и поскакал прочь с погоста к окраине деревни. Коваль не решился помогать мельнику, опасаясь получить в глаз за содеянное. Он рванулся бежать со всех ног вслед за паном, сыпля бранью, крича, чтобы тот остановился.

Дурень мог созвать всю деревню, потому едва Даман миновал пределы погоста, Вишнецкий натянул поводья, остановил коня и спешился.

– Как же вы все меня достали! – раздражённо бросил он. – Так и лезут на рожон, так и лезут! Из песка кнута не сплетёшь! Мне, Захарушка, начинает казаться, что не только в сказках дураки проживают!

– Объясните мне, наконец, – кузнец никак не мог отдышаться от быстрого бега. – Я ведь… ведь её жених, мы ж договорились… Мы ведь…

– Это были лишь слова, а это, – Властош вновь вынул свиток, развернул его и показал кузнецу, – документ, закреплённый подписью! Радуйся: мельница, хлев, сарай – всё теперь твоё, вплоть до домовёнка! Уж как вы с мельником сие добро поделите, меня, честно признаться, мало волнует.

Захарий сжал кулаки и стал наступать на Вишнецкого, крича:

– Нет, мне нужна Настя! Вы обещали!.. Это несправедливо!

– А ты настырный, хлопец! – Пан достал из-под плаща кошель с золотом и вручил ошарашенно смотрящему Захарию. – Дарю! На эти деньги можно хату купить или уехать из этого захолустья за море. А теперь пшёл вон, холоп, и на глаза не смей больше попадаться!

– Мне ваши подачки не нужны! – Голос Захария окреп, рассвирепев, он бросил кошель в ближайшие кусты. – Мне Настенька нужна, я готов за неё драться!

Пан утомлённо сдул упавшую на глаза длинную прядь снежно-белых волос. Не хотелось тратить силы, но глупец иного выбора не оставлял. Чародей натянуто ему улыбнулся:

– Прости, хлопче, но у меня нет времени, слишком много дел. И меня ждёт твоя бывшая невеста. Уйди с дороги.

– Не уйду, – упёрся Захарий. – Сражайся, мерзавец!

– Сражаться? Со мной?.. Неужто тебе жить надоело? – наигранную жалость пана вполне можно было принять за настоящую. – Настенька отказала и, видимо, не раз. Бедолага. Понимаю-понимаю. Нет, ну я не знаю, мог бы пойти утопиться, повеситься, застрелиться, коль на кремневый пистолет денег хватит, ну-у… Ежели уж решил попрощаться с жизнью, прояви хоть какую фантазию, ей-богу! Нет, обязательно надо на магию нарываться! Ощущения не из приятных, подумай.

– Я сказал, дерись як мужчина, погань ты дворянская! Пёсья ты кровь!

Себя кузнец не слышал. Горящий от ярости, в поисках хоть какого оружия он потянулся к увесистой ветке, упавшей с дерева из-за удара молнии.

– А вот за такие слова придётся ответить, Захарушка, – спокойно изрёк шляхтич, сжав тонкую с виду руку в кулак.

Коваль не успел даже замахнуться. От сильного, страшного удара хрустнул сломанный нос, парень упал наземь, трава окрасилась кровью. Властош наступил сапогом из дорогой мягкой кожи на его грудь, тем самым предупреждая все движения.

– Вы с Настасьей одного поля ягоды, – мрачно произнёс помещик, пропуская мимо ушей глухие проклятия и стоны. – Одна печаль – девчонка мне нужна, а ты – нет! Как говорят у вас в народе, хай будэ так, раз сам пожелал! Жаль, всё могло обернуться иначе. Какие, ты говорил, у Насти цветы любимые? – Волшебник шагнул назад и резко направил изумрудный перстень в сторону жертвы.

От драгоценного камня исходило зеленоватое свечение – неприятное, ледяное, тревожащее душу. Прищуренные глаза Властоша, обращённые к Захарию, полыхнули точно такой же пугающей зеленью.

– Думаю, Насте понравится мой подарок, – осклабился пан. – Васильком!

Кузнец отскочить не успел. Чары впились в его тело, скрутили, и через мгновение вместо человека на земле лежал синий цветок.

– Идиот, – выругался Вишнецкий и, не снимая перстня, отыскал в кустах кошель с монетами, а затем поднял с земли василёк. – Невезение – расплата за глупость, – заключил чародей, холодно разглядывая своё творение.

Он слегка погнул стебель, едва сдерживая себя, чтобы не переломить. Лепестки зашевелились, будто от дуновения ветра. Властош был уверен: если бы Захарий имел в таком обличии голос, то вскрикнул бы от боли. Маг аккуратно спрятал василёк в седельную суму.

– Ну потерпи, кузнец, недолго осталось… Я мучился больше – пятнадцать лет поисков Искусников и страшных, непоправимых ошибок. Но сейчас я ошибку не допущу и терпеть более не намерен!

С последними словами Вишнецкий поставил ногу в стремя, вскочил на Дамана и помчался к мельнице. Настасья – слишком важная фигура, и ныне она его собственность. Не стоит заставлять её ждать. Это невежливо.

Лоскутки золотистого неба погасли, их вновь заволокли плотные тучи. В вышине громыхнул гром. И на сей раз он вправду знаменовал беду.

Горящая мельница

Настасья и Данилка нашли убежище под самой «макушкой» матушки-мельницы, в её амбаре. Продрогшие до костей, сидели они очень тихо, прижавшись друг к другу. Мальчонка пытался держаться, однако горечь утраты брала своё.

– Может, мне колыбельную спеть? – предложила Настасья, до крови прикусывая губы. – Ночь близится, тебе нужно немного поспать.

Данила смолчал и, не отводя взора от потолка, спросил:

– Насть, а где дядюшка Мелинар?

Странное чувство кольнуло Настю: ощущение липкого страха, будто ломающего изнутри рёбра. Произошло что-то нехорошее… или произойдёт очень-очень скоро! В мыслях возник образ господина чародея.

Настасья встала, глянула в узенькое оконце. С горизонта угрожающе надвигались серые тучи. Поспешно и безвозвратно поглощали они лоскутки нежного золотого неба. Но Мелинара нигде не было видно, вероятно, на кладбище задержался. Почему он так долго, неужто опять пьёт?..

Темнота почти затопила крохотную комнатку, дрожащими руками Настасья зажгла масляную лампу. Свет огонька приветливо затрепетал и приободрил испуганных ребят. Настасья хотела было отправиться на поиски отца: мало ли, что случилось, но Данила неожиданно попросил рассказать ему сказку, какие всегда сказывала перед сном его мама.

Названому братцу Настя не смела отказывать. Прижав его к себе, девчушка взялась за пересказ главы из книги славенских повестей, написанной неким господином Анджеем Кирецким.

– В стародавние времена в одном господарстве жила-была добрая девушка. Родных у неё не осталось, зато друзья из деревни, случись какая беда, в помощи не отказывали. Помогали кто – едой, кто – рублём, кто – советом…

«О наших соседях такого не скажешь. Разве что дядюшка Любор, да и то, он так далеко от нас», – мелькнула горестная мысль у рассказчицы.

– И вот однажды случилась беда. – продолжала Настя. – На деревню напал змей о трёх головах.

– Это был Аспид, враг Единого Бога? – прервал Данилушка.

Настасья не знала верного ответа, потому пожала плечами:

– Скорее всего. Но помнится мне, у Аспида голова петушиная, а лапы куриные, как сказано в Летописи. А у этого Змея из сказки три головы и все – как у ящерицы.

– А-а-а, – протянул Данилушка, – теперь понятно.

Настя рассказывала дальше:

– Так вот, Змей грозился сжечь избы, если жители не отдадут ему в жёны самую прекрасную невесту. Но храбрая девица добровольно пошла к врагу, дабы освободить всех крестьян от его гнёта.

– И долго она находилась в полоне?

Настасье стало чуть спокойнее за мальчика: он хоть как-то сумел отвлечься от тягостных дум. А вот Настю уже никакие сказки не спасут от дурных предчувствий.

– О-о, знаешь, она была пленницей очень долго! Однако свято верила в чудо, и оно произошло. Прискакал на коне с огненной гривой ей на выручку молодой княжич. И Царь-Солнце ему помогал в поисках возлюбленной, и Месяц-Царевич, и звёзды-сестрицы, и Ветер. И едва вышел княжич на смертный бой со Змеем, так взмахнул мечом, что одним ударом отсёк чудищу головы!

– Да! – Данилка захлопал в ладоши. – Так поганого Змея!.. Так его!

– И освободил отважную девушку, – договорила Настасья, радуясь, что простая сказка немного развеяла печаль друга.

Грохот грома заглушил цоканье копыт с улицы. Настасья не испугалась природной стихии, но и ничего иного не услышала.

– Весь мир славил молодого воина и невесту его за спасение земли благодатной от Змея лютого, – говорила она вдохновлённо. – Сыграли они весёлую свадьбу. Вино лилось рекой, пир был горой. И как говорится, мёд по усам знатных бояр тёк, да в рот никак попасть не мог. А княжич и дивчина прожили счастливо до конца своих дней. – Настасья закончила и от себя добавила: – А всё потому, Данила, что они верили в победу. Помощь придёт, если верить. Всей душой верить…

– На твоём месте я бы так не надеялся. Вряд ли вера поможет тебе переписать собственную сказку, – раздался знакомый голос, который Настя более всего страшилась услышать.

Вздрогнув, друзья обернулись. Сердце Анастасии подпрыгнуло к горлу: тёмный чародей как ни в чём ни бывало стоял на пороге.

Он пришёл. Пришёл за ней.

Сегодня он явился во всей красе, облачённый в чёрные одежды, расшитые серебром, вооружённый, смотрящий с надменностью. Было видно, как он спешил: белые пряди выбились из-под его очелья с национальным орнаментом, символизирующим в Западной Славении власть и силу.

– Ох, никакого покоя, когда все начинают своевольничать! – издевательски пожаловался шляхтич. – Приходится менять планы и действовать жёстче.

Настасья тронула кармашек сарафана, где лежала обережная куколка. Мамин подарок сбережёт, сохранит… Но вряд ли тряпичная кукла остановит сейчас настойчивого пана.

Властош шагнул вперёд. Данилка тотчас вскочил на ноги, заслонил собой Настю.

– А ну-ка, немедленно выметайтесь из мельницы! – решительно потребовал мальчонка.

Он был готов защитить единственного друга, даже несмотря на дрожащие коленки.

– Скоро уйду, Даниил, уйду, но не один, – Властош одарил Настю острым прищуренным взглядом.

Друзья молчали, понимая: любое слово может обратиться сейчас против них.

– Я подумал, – продолжал пан, – будет не совсем учтиво прийти к тебе, Настенька, без подарка. И хоть я редко оказываю милости своим крепостным, но почему бы мне для начала тебя не порадовать?

У Настасьи перехватило дыхание. Ей, вероятно, послышалось? Крепостная?..

– Что?..

– Удивлена, дорогая? – Властош негромко посмеялся и достал из сумы синий цветок. – Я делал столько предупреждений, но ты отказалась их принимать. Гляди, какую красоту сотворил. Захарий говорил, ты любишь васильки. Увы, поблизости их не росло! А твой кузнец, который настолько жаждал взять тебя в жёны, что доверился мне и помог в одном деле, оказался весьма настырным. Вот и пришлось его обратить, дабы не путался под ногами. Дарю. Только осторожно, радость моя, он всё чувствует.

Колдун протянул Настасье василёк, и та отпрянула, будто обожглась.

– Где мой отец?! – воскликнула Настя с ужасом глядя то на пана, то на цветок.

Чародей медлил с ответом, с поддельным интересом начал он разглядывать василёк и спрашивать, точно размышлял вслух:

– Я всегда думал, если заколдованные ощущают боль, то каково же им умирать? Обличие иное, а вот душа-то человеческая, чувствует. Я так этого не хотел. Ну коль от подарка отказываешься, то и чёрт с ним!

Недобрая усмешка искривила губы мага, и он… переломил стебель василька. Настасье почудился надрывный вопль, но никто не кричал. Лишь согнутый василёк, упавший под ноги колдуну, завял и рассыпался пеплом.

– Захарий… – Настасья прижала ладонь ко рту. Глаза Данилушки в ужасе округлились. Сколько ещё смертей он увидит?..

– Ч-что… чт-то в-вы делаете… – голос Насти задрожал, глаза налились слезами.

– Показываю, на что способен. Сама виновата. Помнится, я предлагал решить дело миром. Смотрю, тебе нравится губить невинных людей.

– Нет… Это не я… – Анастасия крепко сжала куколку в кармане, замотала головой, не желая верить в произошедшее.

– Ты, радость моя. Ты. Из-за тебя всё. Но сейчас не про это. Услышал я, когда заходил, что ты тут сказки сказываешь, – проговорил пан, пристально следя за девушкой. – А хочешь я тебе сам расскажу одну интересную сказку?.. Жила-была девочка с волосами дивными, как золото, с очами голубыми, словно чистое небо. Звали её Настасьей. Жила она праведно, лоб в храме отбивала, заповеди почитала, папочке на мельнице помогала. Читать любила, да только ума-разума от книг отчего-то не набралась. И вот однажды встретился ей волшебник…

– Вы не просто волшебник, вы злой бес! – встрял Данилушка, грозно насупившись.

– Не перебивай меня, малец, это невежливо, – осадил его шляхтич, и Данилка мрачно уставился в пол. – Я ведь не закончил. Кхм, так вот… Он искал эту девчонку много лет, ведь врождённая магия, хранимая в её сердце, помогла бы ему победить истинное Зло. Чародей по-хорошему предложил ей пойти к нему в ученицы, раскрыть свой дар, но… она, негодная, отказалась. Однако отец девчонки принял верное решение. Он продал дочь чародею за долги! Продал, как продают скотину на базаре, всего лишь за обещания быть богатым и счастливым!

Отчаяние поглотило Настю, точно огромная волна – тонущий корабль. Она вскрикнула, резко обернувшись к магу:

– Лжёте! Он не мог! Не мог, слышите?!

– Ах, так ты моим словам не веришь? Ну что же, погляди тогда на это. – Вишнецкий достал из сумы бумагу, протянул Настасье. – Документ, между прочим! Ты у нас грамотная, надеюсь, поймёшь, что тут написано. Вот тебе от меня самая настоящая, полезная, но страшная сказка. Сказки должны не развлекать, а учить. Читай-читай.

Пока Настасья с ужасом изучала контракт, пан отошёл в сторону и положил ладони на стену.

– Замкни вшэстке замки! – прошептал Властош на древне-славенском, и в сию секунду по стенам пробежалась рябь, как от волн.

Магическая защита. Войти в жилище можно, но уж никак не выйти.

«Ты всё-таки меня продал, отец…» – стучало болью в голове Настасьи. Перед глазами потемнело. Она опустила руки с договором.

Но собственность пана Вишнецкого решила не сдаваться и опробовать последнее – попыталась разорвать лист пергамента. Чародей долго, с некой иронией глядел на безрезультатные старания, но в какой-то момент ему это надоело.

– Ну всё, полно! Что скреплено чарами, пальцами не сломать! – Властош выхватил у неё листок. – Ещё и помяла, ну кто ж так с документами-то… – с недовольством ворчал он, пряча контракт в суму.

– Куда уж хуже, – подметил доселе помалкивавший Данилка, и тут же встретил суровый взгляд пана. Подойдя к Настасье, он ухватил её за запястье.

Сердце её заныло от страха и безнадёжности.

– Я… Я никуда с вами не поеду! – закричала она. – Нет! Вы – мерзавец! Лжец! Душегуб!

Данилка зажмурился, понимая: сейчас его сестрёнку испепелят на месте, но Властош лишь улыбнулся:

– Радость моя, нельзя делать столько комплиментов сразу, это неприлично, не старайся. К тому же, я на лесть не падок, не задобришь.

Настасья открыла было рот, но колдун шустро опередил:

– Значит так, в дороге помалкивай, не порть мне нервы. Лучше будешь молчать и казаться дурой, чем заговоришь и развеешь сомнения. Не хочу даже вспоминать о том, какой подарок даровали мне боги! За мной!

Возможно, Властош высказал бы своей пленнице ещё что-нибудь напоследок, если бы его не прервал громкий голос, доносящийся снизу. Мелинар с криком: «Ты её не получишь! Я не подписывал договор о продаже!» – ворвался на второй этаж.

– Тятя… – прошептала Настасья.

Она охнула, заметив кровь на виске батюшки.

– Живучий, надо же, – с губ чародея сорвался едкий смешок.

Попытка девочки вырваться обернулась плачевно: пан сжал ей руку так, что Настя захныкала и затихла.

– Могу сделать больнее, если не прекратишь, – прошипел он ей на ухо, и тогда Мелинар горестно вскрикнул:

– Отпусти мою девочку, Аспид!

Настя начала понимать: её отец не виноват в подписании злополучного договора, он был обманут. У Мелинара и мысли бы не возникло продать за долги родную дочь.

Вишнецкий холодно усмехнулся:

– Ты не согласился на сделку мирно, а сейчас уже поздно.

Мелинар шагнул навстречу, свет масляной лампы выхватил из мрака худое, морщинистое, отчаянно-сердитое лицо.

– Мне терять нечего, ты знаешь, ясновельможный пан. Я свою жизнь прожил, жену потерял и буду рад забрать тебя в могилу! Вы, шляхтичи, все – мерзавцы последние.

Старик показал зажатый в руке острый полумесяц серпа. Пан Вишнецкий остался спокоен, лишь поднял брови, точно узрел что-то нелепое и смешное.

Данилушка, стоявший в тени, быстро смекнул: ничем хорошим диалог упрямых взрослых не кончится. К счастью, он стоял позади пана. С ранних лет Данилка больше привык действовать, чем долго думать. Потому совершенно неожиданно и главное – невозмутимо, словно не в первый раз проделывал такое, рванулся вперёд и вцепился зубами в руку врага.

Властош вскрикнул и выругался. Настасья выскользнула из цепкой хватки. Маг, на секунду оторопев, споткнулся, вскинул руки и ненароком задел висящую на стене масляную лампу.

Всё случилось в считанные секунды. Лампа грохнула со стены и разбилась, масло вытекло, огонь побежал по доскам пола, в единый миг охватив помещение. Мелинар в ужасе схватился за голову.

– Горим! Кормилица наша горит! – завопил он не своим голосом.

Настасья потянула отца к лестнице, ведущей вниз. Гасить огонь было нечем и некогда.

В очах волшебника разгорелось пламя, как от начинающегося пожара, но казалось оно гораздо яростнее и жгучей. Вишнецкий захватил рукой пламя, не причинившее ему вреда, соткал из огненных нитей шар и кинул его в противоположную стену. Пылающий шар с шипением вонзился в дерево, потом рассыпался искрами. Искорки родили новое пламя, и вскоре костёр горящей змеёй обвил толстый вал, стремясь вырваться сквозь щели к самому главному и прекрасному, что имелось у матушки мельницы – к четырём её крыльям.

– Бежим, скорее! – прокричала Настя, уводя за собой отца и Данилку. Властош отпрянул от огненной преграды в сторону, закашлялся: едкий дым пробирался в лёгкие, щекотал глотку. Мельник уже находился внизу, Настасья спускалась за ним, а вот Данилка не спешил. Глазастый мальчонка успел заметить, что пламя лизнуло подол плаща колдуна и побежало вверх по его спине, грозясь спалить длинные волосы. Данилку испугало сознание того, что спустя время он станет свидетелем ещё одной смерти. Может, справедливой, а может и нет, кто его знает.

– Господин волшебник, кхе-кхе, – пробормотал он, закашлявшись, – у вас позади что-то подгорает! – И с последним словом улепетнул вниз.

Пока со второго этажа разносился вопль пана и непонятные слова, вероятнее всего, заклинания, Данилка смотрел, как названая сестрица с отцом отчаянно пытались выбить дверь и выбежать наружу.

Всё было тщетно: помещение находилось под чарами, и отпереть дверцу мог только наложивший заклятие чародей. Мелинар, насколько ещё хватало голоса и сил, принялся просить у дочери прощения. Понимал: ежели суждено погибнуть, то он обязан хотя бы добиться отпущения грехов, коих было, как он сам считал, немало. Настасья порывисто его обняла.

– Я не зла на тебя, тятя! Нисколько, родненький мой! – губы девчушки дрожали, она целовала батюшку в щёки, захлёбывалась слезами и дымом.

Данилка, успевший подбежать и кинуться в объятия хоть и чужих по крови, но таких родных по духу людей, тихо молвил, глядя на надвигающийся огонь:

– А я мамку вижу! Вон, стоит, улыбается мне.

Ни Настасья, ни Мелинар не видели в ревущем пламени ничего. Мельник крепко прижал к груди мальчика и склонил голову. Скоро, очень скоро в обличии огненной стихии их обнимет госпожа Смерть, древняя многоликая языческая богиня. Криков Властоша слышно не было. Значит, его она уже обняла. Погиб?.. Что ж, как бы выразился он сам, невелика потеря!

Жар стал невыносимым, глаза щипало, из горла вырывался кашель. Хоть бы глоток воздуха проник через самую малую щёлку! В один момент Настасья ощутила внутри себя непреодолимую панику. Она закричала от бессилия, толкнула дверь на себя, попробовала выбить, но лишь содрала с пальцев кожу.

– НЕТ! – заорала она через рыдания. – Нет-нет-нет-нет! Пожалуйста!

– Бесполезно, Насть, – прохрипел Мелинар, дыша в рукав рубашки.

– Пожалуйста, помогите… – всхлипывала Анастасия, опустившись у двери на пол. – Кто-нибудь помогите… Прошу… Мама, помоги мне. – В кармане она нащупала обережную куколку.

В тот момент Настя всей душой желала, чтобы магия, которую она проклинала с десяти лет, возродилась и освободила их из горящего плена. Но, как бы ни старалась, с пальцев срывались лишь слабые искорки, сияние которых не могло пересилить заклятие чёрного колдуна.

Прошли секунды. Минуты. Вечность. Огонь подбирался ближе, замыкал круг. В один момент, словно из другого мира над ухом задыхающейся девочки прозвучал ледяной уверенный голос:

– Рано сдалась, замарашка! Страх не должен становиться для волшебника препятствием, страх следует в хомут запрягать!

Анастасия широко раскрыла глаза. Сердце чуть не выскочило из груди от изумления. Над ней возвышался чародей, взлохмаченный, испачканный копотью и без дорожного плаща, вероятно, тот всё же сгорел. Без лишних слов чародей схватил её за руку, поднимая на ослабевшие ноги. Радость и ненависть Насти будто сошлись в жарком танце, решившись заключить перемирие.

Властош, держа подле себя Данилку, смотрящего на пана с тихим восторгом, усмехнулся:

– Вижу, единственный раз, когда ты рада меня видеть. Эй, мельник! – крикнул Вишнецкий, обернувшись. Мелинар кое-как поднялся. – Не стой истуканом, ежели сгореть не хочешь, выходи за дочкой! – И вновь обратив изумрудный взор на Настасью, произнёс: – А дверь, замарашка, отпирается проще простого. Отвожич!

Заклинание подействовало. Дверь со скрипом распахнулась. В горящее здание, ещё пуще взвивая огонь, влетел желанный воздух.

Все бросились наружу из пылающей мельницы, последним выбежал Властош и – вовремя: на то место, где он стоял мгновение назад, рухнула горящая балка.

Мелинар бежал, не выпуская из рук серпа. Он и чародей отошли подальше от горящего здания. Настасья же с Данилкой застыли, с каким-то детским неверием засмотревшись на огонь, достигший чёрного неба. Данилка шептал молитвы, путая заковыристые священные слова. Настасья в немом отчаянии зачарованно глазела на пламя.

Едва Мелинар откашлялся и наполнил лёгкие свежим ночным воздухом, тотчас накинулся на колдуна с обвинениями в поджоге.

Властош поднял руку в примирительном жесте:

– Опусти серп, Мелинар. Не будь глупцом! Неужто собираешься сражаться вот этим? Такими лунами мои крестьяне пшеницу жнут, а не дерутся насмерть. Я предлагаю договориться. Просто сдайся! Я тебя спас, старик, а мог этого не делать!

Худощавое лицо Мелинара вытянулось.

– Как благородно-то! – произнёс он. – Только ты свою шкуру спасал, прежде всего! Дерись!

– Ну что ж, как пожелаешь, – Властош недобро улыбнулся: пусть и зрелый человек – мельник, а умом вышел не лучше, чем молодой пылкий кузнец. – Но прежде, чем начнём, я, пожалуй, отблагодарю тебя в ответ за твоё «спасибо»!

И пан вскинул руку. В тот же миг с горящей лопасти мельницы к нему на ладонь упал маленький огненный клубок. Шар разросся в руке колдуна, и Вишнецкий бросил его в избу Мелинара. Пылающий шар пробил крышу, будто он был из тяжёлого чугуна. Настасья завопила, видя, как огонь изнутри охватил дом. Всё только начиналось. Властош снял с груди дорожную суму, отошёл, положил её на траву под деревом, а сам вынул из ножен кинжал. Мелинар голосил и причитал, хватаясь за голову: его нехитрое хозяйство погибало на глазах.

– Забавно, – взирая на пожар, молвил чародей. – Как в одночасье можно потерять всё из-за одного своего упрямства! Жаль, мельник, но ты сам выбрал такой путь!

Пан подбросил вверх кинжал. Зависнув в воздухе, клинок блеснул, вытянулся и превратился в меч. Властош ловко поймал его.

В Славении мечи канули в прошлое десять лет назад; ныне знать предпочитала носить шпаги, на заморский манер, посчитав, что пора и оружие одарить своеобразной элегантностью. Только дворяне чародейского рода отдавали дань старому.

Настасья с Данилкой, стоявшие в сторонке, переглянулись. Мельник сглотнул ком в горле. Он понимал: проиграет. Умрёт. Сегодня. Сейчас. Что может сделать худосочный старик с обычным серпом против чародея с мечом? Страх, жаром исходящий от пламени позади, окутал отца Насти. Нет, сдаваться нельзя.

– Токмо давай без колдовства твоего, лиходей! – воскликнул Мелинар. – Или слабо тебе драться по-честному?!

Вишнецкий засмеялся:

– Чтобы убить тебя, магия мне не понадобится. Силы только истрачу!

Предсказание по картам сбывалось. За пожаром последовал бой.

Противники встали напротив друг друга. Властош рубанул резко, размашисто, дабы сразу закончить только начавшуюся битву, но мельник сумел увернуться. Он переходил в отчаянное наступление, серп просвистел возле лица Властоша. Скулу мага рассекла алая полоска. Вишнецкий на мгновение замер, тронул царапину и с недоумением посмотрел на окровавленные пальцы. Его передёрнуло от ярости.

– Ты за это ответишь, пся крэв! – выругался он, оскалившись.

Мелинар, в очередной раз чудом отпрянув от клинка и уже не чувствуя страха, собрав все силы, ринулся на колдуна. Старику удалось прижать пана к дереву. Серп со звоном скрежетнул о лезвие меча. Мелинар навалился всем телом и надавил на серп так, чтобы меч впился в шею его хозяина. Последний миг. Нужно уничтожить душегуба, причинившего его семье столько зла! Столько горя! Столько бед!

– Настырный! – из горла Властоша вырвался нервный короткий смешок.

Настасья, стоявшая в стороне, увидела, как блеснули страхом глаза Вишнецкого. Всего на одно мгновение.

– Отец, давай же! Убей его! Давай!

Громкие восклицания взбесили чародея. Что за глупая девчонка, неужто, не знает, что ждёт её батюшку, если он прикончит дворянина?! А вот самому дворянину, тем паче – представителю Волховской Шляхты, за убийство крестьянина, скорее всего, ничего не будет. Выкрутится.

Что ж, пора прекращать этот спектакль!

Заклинание шёпотом сорвалось с губ Властоша, и чары вихрем ударили в грудь Мелинару, отбросив его на землю. Серп вылетел из руки старика. Вишнецкий навис над побеждённым. Сталь ослепительно сверкнула над головой безоружного, толком ещё не пришедшего в себя от мощного удара.

– НЕТ! – Настя, бросившись вперёд, успела заслонить отца собой, вцепившись пану в руку, держащую занесённый клинок. Лезвие коснулось ладоней Искусницы, но не оставило ни царапины.

– Не надо, прошу вас… Не надо, – пролепетала Анастасия, с мольбой глядя в зелёные, почерневшие от гнева, глаза. – Пожалуйста…

Пан посмотрел на неё с лёгким изумлением, выгнув бровь.

– Ну, раз ты так отца любишь, что под меч бросилась … – процедил Властош с кривой улыбкой, – пощажу, пожалуй!

И так резко оттолкнул от себя девчонку, что Настя упала на траву рядом с отцом.

– Прости меня, – прошептала она, повернув голову к Мелинару. – Я не хотела…

– Береги себя, доченька, – отчего-то проговорил мельник. По сморщенной щеке его текла слеза.

Властош сжал зубы. Мысль о расправе не давала покоя. Не убить олуха, так заколдовать, чтоб не мешал. Волшебник направил сжатый кулак с изумрудным кольцом в сторону отца Насти. Мелинар пробовал встать, но его словно сковало цепями. Настасья в смятении заворожённо смотрела на Вишнецкого и ничего не могла сделать – ни двинуться с места, ни защитить.

– От моего меча тебя спасла дочь, радуйся, – медленно, с расстановкой произнёс пан, – но от магии спасения нет. Мышью!

Настасья и рта раскрыть не успела, как вновь стала свидетелем настоящего злого колдовства. Хлынуло зелёное пламя, сверкающими молниями вонзилось в грудь Мелинара, и последним, что запомнила девушка, были светло-серые глаза отца, наполненные ужасом. В них успело отразиться всё, точно в зерцале: и чёрное небо, и горящая мельница, и перепуганная дочка, и лихая магия тёмного колдуна.

Прошло мгновение, и вместо худощавого человека в подпоясанной рубахе на земле появился серый мышонок. Издав тонкий писк, мышонок скрылся в густой траве и больше не показывался.

– Отец! – закричала Настя, будто её восклицание могло чем-то помочь.

Пан Вишнецкий обжёг холодным взором. Покрасневшее лицо девочки залили слёзы. Ныне ликовало отчаяние.

– Я вас ненавижу!

С острыми словами из раскрытой ладони выстрелил сноп солнечных стрел, они пронзили волшебника насквозь. Магия швырнула его на землю точно так же, как ранее он – Мелинара. Властош захлебнулся в немом крике, тяжело задышал, тряся растрепавшимися волосами. По лбу и щеке текла кровь, подняться он был не в силах. Вишнецкий встретился взглядом с Анастасией и скупо ей улыбнулся.

Всё же может умело колдовать, когда надо, искусная магия у неё проявляется. Отлично! Девчонке нужно просто научиться управлять собой. И он обучит её.

Настя стояла, окаменев, не понимая, как это случилось. Данилка нашёлся скорее: схватил её за руку и потащил к лесу.

– Как же мой отец?! – воскликнула Настасья, упираясь.

– Ему уже не поможешь! – отвечал Данила на ходу. – Он же – мышка! Быстрее, Насть, быстрее, я не знаю, сколько продлится твоё заклятие! Если пан догонит нас, худо будет. Бежим!

Анастасия в последний раз попыталась отыскать глазами отца в новом обличии, но мышонок за ними не бежал.

Через частокол чёрных стволов елей проглядывали лоскутки оранжевого пламени, виднелась вдали догорающая мельница, от которой почти ничего не осталось. Пахло гарью, пожаром, бедой.

– Я найду тебя, Настасья! Слышишь?! – донёсся вслед крик пана. – По контракту ты моя! Ты не спрячешься от меня!

С трудом поднялся Вишнецкий на ослабевшие ноги. Солнечные чары затопили его изнутри, едва не сломали кости, чуть не ослепили очи.

– Курва мелкая! – бранился он с яростью. – Дрянная девчонка!

От боли и злости хотелось орать. Он созовёт на окраину всех жителей деревни. Наверняка люди обрадуются исчезновению семьи мельника, но, как пить дать, огорчатся гибели самой мельницы, что верно и вдоволь насыщала их мукой.

– Вперёд, – сказала Настасья названому брату сквозь слёзы.

Полесье приняло беглецов в свои объятия.

* * *

Тучи таяли в вышине. Разрывался грозовой занавес, и лунный свет падал на заросшие тропы Южного Полесья. Серебряное сияние искажало тени ветвей, делая их пугающими. Беглецы мчались вглубь чащи, не смея сворачивать на тракт. Подобно языческим идолам, надменно взирали на незваных гостей величественные ели. За каждым их стволом Настасье виделся силуэт тёмного колдуна, и от этого становилось не по себе.

Настасья не останавливалась, не давала передышки братцу, который уже валился с ног. Жгучая крапива искусала босые мальчишечьи ноги, острые ветви цеплялись за штаны Данилки и подол сарафана Насти. Силы были на исходе. Нельзя останавливаться! Иначе пан догонит. Им нужно в столицу, к доброму дядюшке Любору, он поможет. Он всегда помогал! Нужно спешить!

Данилушка стойко выдерживал и, пряча слёзы, следовал за подругой. Так беглецы одолели ещё треть версты. С каждым шагом идти становилось труднее. Хотелось пить, есть, спать, и было непонятно, чего больше. Но в один миг Данилка сам не заметил, как отстал от Насти и свалился на кучу прелых листьев.

– Насть, прости… – донёсся до неё слабый голосок. – Я не могу больше…

Настя замерла, поёжилась. Где-то вдали ухнул филин. Луна вдруг исчезла, погрузив пленников леса во мрак.

– Боже, почему я… почему мы… я так виновата перед тобой, Данилушка…

Не выдержав, Настасья зарыдала и позволила себе рухнуть подле него.

Мальчонка не ответил, лишь прижался к названой сестрице, стараясь сохранить остатки тепла. Они не выберутся из леса. Они заблудились. Они…

– Мы умрём, Насть? – спросил Данилка так, будто говорил о чём-то обыденном. Он уже смирился. Настя всхлипнула, но постаралась даровать надежду:

– Нет, что ты! Утром, едва солнышко встанет, мы обязательно выйдем в город. Я не дам тебе умереть ни за что!

Одной рукой она обняла ребёнка, другой попробовала колдовать. Когда удалось вырваться из тумана отчаянных мыслей, на пальцах её слабо заискрился светлячок. С треском он начал разрастаться, проливать чуть заметное тепло, но магия забирала последние силы. По девичьей коже побежал разряд, точно десятки игл вонзились в плоть разом, рука отяжелела. Мучения Настасьи прервал Данилка – просто дёрнул её запястье, и огонёк погас.

– Не стоит, тебе же больно. Ты не умеешь колдовать, потому что у тебя не было учителя.

Сестрица смиренно приняла его упрёки. Да и не упрёки это были, а простая горькая правда. Нужно постараться уснуть, думала Настя, ведь сон издавна считался лучшим лекарством от горестей. Так говорила ей мама. А ещё рассказывала она, что однажды повстречалась с хозяином леса и читала тогда заговор, нечто вроде молитвы, лишь бы не сгубил её Леший в своих владениях.

Опустив руку в кармашек сарафана и сжав тряпичную куколку, Настя тихо повторила слова той просьбы, какую помнила со слов покойной матери:

– Сударь Лесной, смилуйся над гостями твоими. Не губи нас, обогрей, защити от зверей и лихих людей. Сударь Лесной, помоги нам, выведи из леса, переплети дороги, не дай врагу добраться до нас, прошу… Именем Славьи-Лунной-Матери и Сварга-Ясного-Солнца-Красного, богов всесильных, помоги!

Нательная звёздочка на шее Насти похолодела, точно заревновала, услышав обращение не к Единому Богу, а к языческим чародейским идолам. Зато кулон в виде солнца поверх рубашки засиял и стал таким горячим, что Настя почувствовала его через ткань.

Благодаря этому теплу ребята уснули. Данилушка успел пожертвовать духу леса самое дорогое – засохший пряник, купленный ещё на базаре в Медовый праздник. Леший обязательно примет его «жертву»! Леший смилуется и поможет им.

… На рассвете солнце пробилось сквозь кроны деревьев и показало друзьям богом забытую тропу, ведущую в Славенск. Деваться было некуда и плакать времени не оставалось. Они помчались так быстро, как могли. Люди на пути им не попадались, но в какой-то момент после нескольких передышек и перекусов ягодами, они увидели заросший мхом покосившийся столб-указатель. До столицы оставалось несколько вёрст.

– Съел-таки Леший мой пряник, утром я его не видел на пеньке, – обрадовался Данилка. – Он твои просьбы услышал, Насть! И помог нам!

Именно так обосновал Данилушка их везение.

* * *

Властош Вишнецкий их не преследовал. Эти бессмысленные поиски не принесли бы удачи. После того, как магия Искусницы стала терять силу, чародей вскочил на Дамана и вихрем умчался прочь. К догорающей мельнице уже сбегались крестьяне. Не стоило тёмному волшебнику, даже шляхтичу, попадаться им на глаза. Пусть думают, дескать Настя мертва, вопросов меньше возникнет. А Захарий и Данилка в той же мельнице случайно оказались. Несчастный случай. Ведьма изничтожила. Кара господня, пусть радуются.

Сам Вишнецкий знал: теперь Настасья, лишившаяся дома, жениха и отца, никуда от него не денется. Отыскать девчонку – вопрос времени.

В этом деле могла подсобить давняя подруга. Травница не откажет. Она всегда ему помогала.

Пан ехал по тропе, гоня коня на восток. Ни души не встретилось ему на пути, кроме мелкой нечистой силы, живущей в Полесье. Но и те разбегались, стоило им завидеть Властоша, прятались от него по кустам, провожая чёрного колдуна большими золотистыми глазами. Казалось, сам мир прятался от его лютого взора. Ночь езды минула быстро, и ближе к рассвету, сильно утомившись, волшебник осознал одну вещь. Куст волчьих ягод, заросший мхом валежник и малахитовая пихта повторялись уже в третий раз. Словно кто-то игрался с лесом, переставляя деревья местами, заводя в тупики и размывая в тумане дороги.

– Даманушка, – обратился пан к измотанному коню и спешился. – Мне кажется или мы ходим по кругу?

Вороной с шумом выдохнул пар из ноздрей, и помещику почудилось, что будь его рысак в обличии человека, то во всю хохотал бы над ним!

– Смешно тебе, значит? Ну-ну… Так мы до моей прекрасной травницы не доедем. Словно со мной играют, точно не хотят выводить…

Властош присел на валежник, устало склонив голову. Чёрт! Если Искусница сумела договориться с лесными духами, то…

Чародей вдруг выпрямился, облизнул губы, усмехнулся. В думах загорелась неплохая мысль. Девчонка пусть и обладает солнечным даром, но никак не сильнее тёмного волшебника. Способ выбраться из Южного Полесья – болезненный, зато действенный. Вишнецкий вынул клинок из ножен. Вышел в сердце поляны, посмотрел вверх, на высокие мрачные ели.

– Испей силы моей, Лесной Сударь! Не отвергай мой дар, родимый дедушка! – громко прокричал чародей и, зажмурившись, полоснул кинжалом по ладони. Кровь оросила чернозём, капнула на листву. Маг провёл распоротой ладонью по коре одиноко стоящего дуба.

– Раз тебе так неймётся, – добавил он уже тише, сжимая руку в кулак. – Только выведи меня отсюда. Не в Славенск, в Берёзовую Рощу. К ведьме моей отведи! К подруге лесной приведи! К Маре Васильевне выведи!

Несколько раз повторив эти слова, как заклинания, Властош порезал ладонь ещё два раза и дал крови пропитать землю.

Сжимая от боли зубы, пан оседлал коня, пришпорил и помчался навстречу солнцу, на восток, всей душой надеясь, что его «подарок» сработает.

… Нечто чёрное с искрящимися зелёными глазами вскоре вышло из тени и слизало с коры сладкую чародейскую кровь. Леший оценил жертву волшебника выше, чем засохший пряник Данилушки и пустые просьбы Настасьи.

На блюдечке с голубой каёмочкой

И я был очень удивлён, узнав, что французские колдуньи из простонародья прибегали в подобных случаях совершенно к той же сноровке, какую пускала в ход хорошенькая полесская ведьма.

Куприн А. И. «Олеся»

Дом доброй подруги находился в самом сердце Берёзовой рощи. Лишь у неё имелось то, что могло бы быстро отыскать сбежавшую девчонку. Леший принял жертву, дал добро, словно знал, чего хочет Вишнецкий. Теперь стоило поторопиться.

Только к вечеру показались первые берёзы. Властош легко по поганкам нашёл знакомую тропинку, ведущую к жилищу травницы. Чародея встречал синий двухъярусный терем, украшенный резным белоснежным кружевом на оконных наличниках. Дом ведуньи опоясывал невысокий частокол. Пан усмехнулся, заметив на одном из кольев человеческий череп. Видимо, тот служил предупреждением незваным гостям.

– Муляж, – улыбнувшись, Властош покачал головой. Спешился, привязал коня к деревцу и погладил по гриве. – Прости, что так измучил, Даман. Потерпи, найду только то, что мне надо, и воды принесу тебе. – Затем он снова глянул на устрашающую подделку. – Мара, я был о тебе лучшего мнения… Искусственный череп, дожили!

Властош недовольно постучал по деревянной, покрашенной калитке. Из терема никто не вышел.

– Где ж тебя бесы-то носят! – проворчал маг, толкнул калитку, позвал подругу, но в ответ кроме щебечущих птиц отозвалась тишина. – Ну, Мара Васильевна, дома вы или нет, а ждать на улице я не намерен!

Поднявшись по резным ступеням, он зашёл в дом. Миновав сени, волшебник оказался в просторной мастерской давней подруги. Сколько лет он здесь не был? Два года? Три? Время летело, как залпы стрел на войне. Не работа в собственном имении, но что-то большее не позволяло господину Вишнецкому навещать травницу. Если бы не нужда в помощи, он бы сюда не приехал.

Маг замер, осматриваясь. Сквозь духоту пробивалось благоухание. Как у неё хорошо, как безопасно, уютно! В витражные оконца лился закатный свет, расцвечивая радужными полосками полки с зельями. На подоконниках готовились ко сну причудливые цветы. На полочках жила себе утварь, наполненная пряностями, сухими листьями, засушенными лепестками полевых цветов. В облицованной узорной плиткой печке стоял чугунный горшок, и в нём что-то бурлило. Значит, Мара отошла из дома ненадолго. Властош не удержался: взял тряпицу, поднял крышку, понюхал. Варился картофель. Его в Славению завезли сто лет назад из Илантии, и удивительно, но он быстро заменил репу и прижился в народе. Люди разных сословий успели оценить блюда из «земляного фрукта». Картофель был доступен всем. Властош попробовал, но тут же пожалел – картошка оказалась сырой. В горшочке Мара обычно варила зелья для врачевания, а тут неожиданно взялась готовить еду. Кипящая бурда больше не интересовала пана, и он, закрыв крышку, осмотрелся. Мару он помнил, как человека хозяйственного, но порой помощь людям так сильно её загружала, что времени на уборку совсем не оставалось. Сколько бы она ни убирала, хаос образовывался сам собой, как сорняки в огороде. На полу валялись пучки сена, скорлупа от орехов, перья, опрокинутая чернильница, карандаши, медицинские записи, сделанные ужасным почерком, и ступка с пестиком. На большом столе в беспорядке лежали книги по ботанике и астрологии, стояли свечи в канделябрах и даже банки, за стёклами которых что-то плавало. То ли это были маринованные огурцы, то ли жабы, пан так и не разобрал. Острый взгляд упал на кованый сундучок в красном углу. Властош победно осклабился, подобрал нужное заклинание для открытия сундука, и крышка сама собой распахнулась, показывая содержимое. Внутри лежало пыльное приданое: червлёные сапоги из сафьяна, белоснежная скатерть, пяльцы, набор полотенец, вышитых рушников. Мара хранила их давно, и вряд ли собиралась выходить замуж. Для её возраста уже было поздно и слишком смешно.

– Да где же оно?!.. – спрашивал себя колдун, роясь в чужом сундуке. И настолько погрузился в дело, что не заметил, как позади выросла тень. Некто, стоящий сзади, держал в руке метлу.

Свист палки рассёк воздух. По темени ударила тяжёлая связка прутьев.

Подкравшаяся рыжая девочка, видно, ждала, что незваный гость упадёт в обморок, а не ловко развернётся, выбьет древко и прижмёт её саму к стене, схватив за горло.

Властош увидел, как девица в зелёном сарафане опешила. Она была необычной: на макушке из растрепавшейся причёски выглядывали длинные ушки-кисточки, сзади вилял пушистый хвост. Лицо особы показалось пану милым, похожим на беличью мордочку.

– Оборотень? – оскалившись, прошипел Властош и сильнее сжал горло несчастной.

В глазах девчушки, глубоких, чёрных, совсем не человеческих, отразился страх. Чародей вдруг понял, почему по полу везде разбросана ореховая скорлупа, и его понимание на сей раз совпадало с логикой.

– Не троньте меня! – тонко пискнула девица, испуганно таращась на шляхтича. Завиляла хвостом, вцепилась ему в руку звериными когтями до крови расцарапав кожу. Вишнецкий охнул, выругался:

– Ах ты мелкая зараза! – Но белку пришлось отпустить.

– В-великодушно простите, ежели поцарапала немножко, – вдруг залепетала она, – но да будет вам известно – вы полезли рыться в чужих вещах! В сундуке моей хозяйки. Меня зовут Беляночка, я служанка Мары и новая стражница терема, господин вор! Ну как новая, полгода уже верой и правдой Маре Васильевне служу…

– Я не вор! Я пан Властош Ви…

– Пан! Граф! Барон! – затрещала Беляночка, перебивая шляхтича. – О, боги, какая разница?! Человека, который роется в чужих вещах, принято называть вором! Так говорит Мара…

– Ну что же, Беляночка, да будет тебе известно, но клад Мары – отчасти мой клад!

Девушка замотала головой, предупреждающе щёлкнула передними зубами. Взамен обычных человеческих, Властош увидел длинные беличьи резцы. Они его не напугали.

– Не грози зубками, бельчонок, просто принеси то, за чем я сюда приехал – блюдечко с голубым ободком и яблоко. Я не нашёл в сундуке.

– Какова наглость, господин вор! Шиш вам с маслом, а не блюдце! Ни за что!

– Знаешь, я так не люблю, когда мне отказывают… – угрожающе прошептал Властош, наклонившись над Беляночкой так близко, что почти коснулся вздёрнутого носа, усыпанного рыжими веснушками.

– А я так не люблю, когда без спросу роются в моих вещах! – прервал его вдруг женский, хорошо поставленный голос.

Гневно хлопнула дверца. Застучали сапожки. Из сеней в мастерскую вошла черноволосая сударыня в свежем венке из брусники. Глаза, сияющие переливчатым серебром под тёмными бровями, глядели остро, строго. По синему сарафану, надетому поверх сорочки, вился орнамент в виде растений. Поперёк груди висела сума с бренчащими склянками. В руке ведьма держала лукошко с опятами. Одежда её сразу давала понять, что если она и выходила из простолюдинов, то уж точно не была нищенкой, выживающей на несколько рублей в месяц. Всё-таки работа лекаря в Славении приносила доход. За помощь знахарям платили либо деньгами, либо продуктами, если за помощью обращались малоимущие деревенские жители…

– Мара! Родная!.. – воскликнул пан, широко улыбнувшись. – Заждался! Сколько лет, сколько зим!

– Ручонки от неё убрал, – пресёк радостные восклицания приказной тон.

Мара оказалась в числе тех, кому Судьба подарила честь командовать чародеем. Властош нехотя отпустил Беляночку. Оборотень ойкнула, когда гость в шутку дёрнул её за пушистый хвост, видимо, решив убедиться, взаправду ли он настоящий?

Белка ойкнула, выронила помело и бегом рванулась к госпоже в объятия.

– Ах, ты ж, чёртов колдун, – недовольно глядя на пана, буркнула знахарка, потом повторила бранные слова и, точно распробовав фразу, вошла во вкус: – Рогатый лиходей! Бес ты окаянный! Балахвост проклятый! Охальник! Как давно не навещал меня, а тут… Ба-атюшки, барин сюрприз решил устроить, собственной шляхетской персоной явился!

– Ты…

– Не перебивай меня, я не закончила! Беляночку мою напугал до полусмерти! Я ж понимаю, что не просто так приехал! Он здесь что-то искал, милая? – Мара, обнимая Беляночку, внимательно посмотрела ей в глаза.

– Искал, госпожа, – покорно ответила та.

– А ты его метлой огрела?

– Огрела, госпожа.

– А он тебя душил?

– Душил, госпожа.

Мара нахмурилась, губы её изогнулись в ироничной улыбке:

– Отчего сам-то душил?.. Негоже без верных псов. Почему без охраны? Хоть бы в карете приехал, ан нет! Коня бедного измучил. Я из леса возвращаюсь, вижу, Даман несчастный к берёзе привязанный стоит, издыхает от жары, пить хочет… Себя не жалко, скотину пожалей, животное!

– Ну всё-всё, не горячись…

– Не перебивай, я не договорила! Второй раз предупреждаю! Познакомься, Беля, вот он, старый чёрт из Волховской Шляхты, про которого я рассказывала. Во всей красе явился.

Мара пригляделась, приметила на лице Властоша сажу, будто он недавно вышел из огня. Протёрла глаза. Нет, не показалось. Если сердце травницы и кольнула игла беспокойства, то никто этого не заметил.

– Да ещё перепачканный какой-то, лохматый, хуже шишиги за печкой! – продолжала язвить она. – Вы, пан, в золе давеча решили поваляться? Это у вас новая забава? Понимаю! Совсем, видать, измучила работа в усадьбе: сидишь вечерами, потягиваешь вино, философствуешь о вечном, да дворовых плетью стегаешь…

Терпение Властоша лопнуло.

– Уж вы бы помолчали, Мара Васильевна! – огрызнулся он.

– Отчего ж? – ведьма широко улыбнулась, на щеках появились задорные ямочки.

Она словно ждала, когда Властош вступит с ней в спор. Знание того, что можно довести до белого каления могущественного тёмного колдуна и не пострадать, забавляло.

– Не ожидал такого радушного приёма! Меня осмелилась назвать старым чёртом женщина, которая старше меня на целых пять зим! Что ты так зыркаешь? Правда глаза колет?

Мара шумно выдохнула.

– Дай-ка, – обратилась она к Беляночке и обменяла лукошко на метлу. Нехорошая улыбка, почти оскал проявился на губах ведьмы.

– Эй-эй, ты чего? – Чародей попятился к двери. – Верни помело на место, ты что удумала?.. А ну положи! Мара, нет!..

Поздно было умолять. Взбешённая Мара под ликование Беляночки быстро нагнала пана и замахнулась древком.

Свист! Удар! Вопль.

– Это – за то, что не предупредил о приезде! Спустя столько времени, когда я уже тебя почти похоронила, как ни в чём не бывало явился! Ах ты негодя-яй!

Ещё удар!

– За все твои пакости и злодеяния! Неспроста приехал, уж я-то знаю!

– Успокойся! – Вишнецкий попробовал вырвать из рук знахарки метлу, но Мара ловко извернулась, и древко помела огрело спину невезучего чародея.

– Это тебе за то, что чуть не сделал Беляночку заикой!

– Прекрати, сумасшедшая!

– Получай, чёрт дрянной!

Властош оказался загнанным в угол, и Мара завершила возмездие – треснула колдуну по тому месту, откуда, говорят, у неспособных людей руки растут:

– За упоминание моего возраста! На который, клянусь богами, я не выгляжу! Получай!..

* * *

Маг тихо постанывал, сидя за столом в мастерской. Спина, запомнившая метлу, болезненно ныла. Травница между тем копошилась на кухне, готовила ужин и о чём-то переговаривалась со служанкой. Наверняка промывала кое-кому косточки! Властош прислушался.

– После трапезы, – говорила Мара Васильевна, – на верхнем этаже ему постелешь, сама на лавке поспишь. Вечереет, я его не пущу одного ночью по лесу шататься.

Вишнецкий странно улыбнулся. Не ожидал, что ведьма захочет, чтобы он остался до утра. Мара не изменилась. Она…

– Ну как, живой ещё? – зайдя в мастерскую, спросила она. Яд сочился с ее уст, и только серебристые очи отражали беспокойство. Властош его заметил.

– Не дождёшься, не сдохну, – также съязвил пан, хотя планировал сказать нечто более мягкое. Мара фыркнула и скрестила на груди руки, стоя над ним.

– Чего ко мне приехал-то? Совсем скучно стало?

– За помощью, – кратко ответил чародей, не желая смотреть на подругу. – Блюдце твоё мне нужно. Дело важное.

– Государственное? – раздался смешок.

– Почти, – произнёс Властош серьёзно и умолк. Неуютная тишина повисла между ними. Мара нашла, что сказать.

– Ну, поужинаешь с нами, так и быть, дам блюдечко волшебное. Суп скоро подоспеет, я его с крапивой варю!

– Ты меня отравить вздумала?

– Не остри, ясновельможный пан! А не то половник возьму! Он-то пожёстче будет, чем помело!

Вишнецкий вскочил со стула, поравнялся с ведьмой, нетерпеливо сверкнул глазами.

– Мара! Время утекает! Это срочно!

Она хмыкнула, горделиво вздёрнув подбородок.

– Только после ужина. Я всё сказала. – Знахарка собралась было уйти, но на полпути остановилась, понимая, что просил-то колдун искренне. – Ты сам не свой. Случилось нечто страшное и переломное? – спросила Мара, не оборачиваясь. Властош подошёл со спины.

– Пока что переломное. В нашу пользу. Но если я не успею, случится страшное.

Мара не ответила. Невозможно было чувствовать волшебника позади, вдыхать горький травяной запах его волос, слышать бархатный вкрадчивый голос. Невозможно. Лучше бы ей всю жизнь в илантийских сапогах проходить, чем терпеть эту вечную пытку в виде самого Властоша Вишнецкого! Лучше бы он навсегда исчез из её памяти.

– Ты меня слышишь?.. – тёплая рука едва коснулась плеча, но Мара отшатнулась так, точно её тронули раскалённым железом. Ничего не сказав, она поспешила в горницу.

… В час трапезы Властош открыто изъявил недовольство тем, что за одним столом вместе с ним и Марой уселась Беляночка. Оборотень не успела встать, как хозяйка за неё заступилась.

– У меня тут все равны, Властош, – разливая горячее, заявила ведьма. – Она свободная. Или сам запамятовал, какого я рода?

– Ты – дочь знахаря. Людям такого сорта цены нет, но остальные…

– Такие же ценные люди, Властош Ладович, – подала голосок белка. Хоть она и побаивалась пана, но несправедливости не переносила на дух. – Неужели вы считаете, что и крепостные, и бедные должники, и всякого рода рабы – это не более, чем рабочий скот? Так, говорят, считал ваш пресловутый дедушка. Пан Криош.

На последнем её слове Властош помрачнел.

– До сих пор считает, – поправила Мара, тем самым подчеркнув, что вышеупомянутый ещё жив, но напоровшись на хмурый взгляд пана, заявила: – Давайте не будем больше упоминать это поганое имя в моём доме. Никогда. Пожалуйста.

Беляночка охотно кивнула:

– Да, госпожа, простите меня, не подумала.

Властош тут же зацепился за слова оборотня и разом скрыл боль воспоминаний за саркастичным смешком:

– Что же ты, вольная девонька, Мару-то госпожой называешь?

Беляночка смутилась, но знахарка успела ответить за неё:

– У Бели привычка от прошлых хозяев осталась. Жестокие они были, пользовались её чудесными умениями, издевались, но она смогла сбежать. Идти ей было некуда, однако по счастливой случайности мы встретились.

Мара одарила Беляночку ласковым взглядом, и та тепло улыбнулась хозяйке.

– Ладно! – выдохнула ведьма. – Полно лясы нам точить, ешьте суп. Чуете аромат?

Такое сложно было не учуять. Вишнецкий пошёл против языческой веры – осенил себя божием знамением Единого. После вздохнул и отправил ложку варева в рот. Беляночка хитрила. Когда Мара подавала свои блюда на пробу служанке, страдало иноземное экзотическое деревце, посаженное в горшочек рядом со столом. Беляночку нельзя было назвать жадиной. Она кормила его до отвала, – на убой! – и Мара Васильевна постоянно удивлялась, почему дерево, сколько оно у них жило, трижды едва не зачахло. Властош же лукавить не стал. Стоило попробовать варево, как он ласково отказался от ужина, сказав, что не голоден. Сколько уже прошло лет с их знакомства, но готовить Мара так и не научилась. Травница ожгла гостя испепеляющим взором. И пока хозяйка была поглощена мыслями о том, как разделаться с Вишнецким, Беляночка улучила момент: по привычке вылила суп в горшочек земли, снова накормив несчастное деревце. Властош это заметил, но решил приберечь страшную тайну для подходящего момента.

… В витражных окнах спрятались последние солнечные зайчики. Беляночка встала из-за стола, зажгла лучины в светцах. Мара и Властош молча смотрели друг на друга, и белке казалось: стоит одному из них заговорить, произойдёт смертоубийство. Властош рискнул, попросил нож.

– Тебе зачем? – не поняла Мара.

– Зарезаться хочу, позволишь?! – повысил тон Властош.

– Да пожалуйста! – перекричала его Мара, резко отвернулась и велела оборотню исполнить желание пана.

Обитатели терема стали свидетелями странной картины: ничего не говоря, Вишнецкий забрал волосы в хвост, засучил рукава и, приняв нож, взялся за чистку картошки. Из-под лезвия посыпалась стружка, полетели в миску пласты сырых овощей, мешались в кружках восточные пряные специи для добавки. Ворчливо причитая, как старый домовой, Властош пошёл в погреб за мясом. Под ошеломлённые девичьи взгляды остервенело начал резать солонину. Но вскоре все его бурчания сменились на мелодичную народную песню.

Мара, следившая за Властошем, не заметила, как улыбка тронула её губы. Голос его мягко лился по горнице, очаровывал, не давал продохнуть. Облокотившись о дверной косяк, ведьма не сводила с чародея тёплого взора. Высокородный пан, увлёкшись готовкой, преспокойно напевал крестьянские белореченские мотивы:

Добры вечар, дзяучинонька!
Про што ты поёшь?
Про любовь ци Славению,
Дзе ж, галубка, живёшь?
Што ты плачешь, прыгожая?
Хто вянок падабрау?
Ци жаних не сподобился,
Ци квяточек завяу?..[3]

Беляночка в ужасе таращила на него большие тёмные глаза. Впервые видела она диво – помещика, который мало того, что сам готовил, так ещё и сдабривал это благое дело крестьянской песней! Когда же Вишнецкий взял ухват и понёс ставить горшок в печь, белка-оборотень совсем оторопела.

Мара Васильевна, завидев её лицо, звонко рассмеялась:

– Не переживай, милая. Просто барин чудит! Надо же как-то отвлекаться. Я слышала, многие дворяне не только поют мужицкие песни, но, бывает, на них находит желание самим что-то поделать: поле пожать, корову подоить, окна помыть. Вот и в нашем случае, совесть взяла своё!

Властош всё отлично слышал. Прицокнув языком, откликнулся из горницы с присущим ему раздражением:

– Сам нормально не приготовишь, никто не возьмётся! Простите, Мара Васильевна, но травиться я не намерен, впереди ждут важные дела.

Мара снесла обидные слова и колко ответила:

– Ах, если бы увидел твой дед, чем ты занимаешься, холопские песни распеваешь, готовишь сам, то без сомнения бы застрелился! Тогда бы Славения вздохнула полной грудью!

– Это вряд ли! – вновь раздалось из кухни. – Он не сдохнет из-за такой мелочи, слишком живучий.

Мара горестно усмехнулась, спровадила Беляночку стелить господину Вишнецкому постель, а сама зашла в горницу, встала подле Властоша, занятого делом. С яростью он кромсал репчатый лук, силясь не заплакать.

– Ну давай, говори, зачем блюдо с яблоком понадобилось?

Властош шумно выдохнул. Ладно уж! Маре можно доверять. Она не предаст. Маг воткнул нож в доску, перехватил руку ведьмы, резко притянул к себе. Оглянувшись по сторонам, боясь, что кто-то услышит, будь то служанка или домовой, торопливо зашептал травнице в ухо:

– Я её нашёл. Понимаешь меня? Нашёл! Вспомни мои неудачи, одиннадцать чёртовых лет назад – два промаха прямо у меня под носом!

Маре хватило мига, чтобы осознать услышанное. Серебристые глаза раскрылись от ужаса, перемешанного с неверием.

– Славья-Матерь, так ты нашёл Иску…

– Тише, – осёк Властош. – Её самую. Ещё одна. Крестьянская девка. Да к тому же северянка, нрав у них дурной, помешанные на свободе. Мы с ней, мягко говоря, не поладили, и она от меня сбежала…

– Маленькая девочка умудрилась обхитрить старого злобного лиса… Браво!

– Ох, неужто думаешь, что я с этой маленькой девочкой, – он скривился на своих словах, добавил в бурлящий горшочек лука и приправ, – был груб? Я отнёсся к ней по-доброму! Уговаривал по-хорошему!

Ведьма округлила глаза, закивала:

– Конечно, Власт, конечно, твои уговоры всегда звучат убедительно. Особенно, когда держишь у горла нож.

– Мара! – воскликнул Властош, всплеснув руками. Взглянул на неё с фальшивой обидой, но Мара смотрела на него с прищуром, так иронично, точно знала обо всём случившемся. Она выразительно молчала, глядя, как с каждым мигом Властош пытается что-то сказать в защиту, но сдаётся под сияющим весёлым взором.

В конце концов, он не выдержал. Сказал, пожав плечами:

– Как бы там ни было, у девчонки нет выбора. Ты знаешь, перед кем я клялся. Можешь обличать меня во всех грехах, но ничего уже не исправить. Я могу рассказать тебе, что произошло, если ты готова…

– Твои сказки я слушать всегда готова, – горько хмыкнула Мара и, скрестив на груди руки, села на лавку. Вишнецкий принялся плести свою историю так изящно, как умелая мастерица плетёт из простой нити тончайшее кружево. Настоящую историю несчастной Настасьи пан вывернул наизнанку. В своём рассказе он не превращал мельника в мышонка, а кузнеца – в василёк.

Котелок недовольно бурлил в печи, плевался кипятком, и по горнице разливался дурманящий аромат супа. Властош продолжал рассказывать страшную небылицу, где он проявил себя героем, а жертвами злой судьбы выступали остальные. И Мара даже… поверила. Да, она верила и пробовала сложить всё услышанное, словно мозаику. Властошу надо помочь отыскать Анастасию, ибо он просил, буквально умолял упрямицу стать его ученицей, ведь она, сиротка, никогда даже родителей не знала! Не дал ей Бог ни отца, ни матери. Мара вздрогнула, узнав, что Вишнецкий едва не погиб при пожаре на мельнице, которую Настя сама случайно спалила. Так вот откуда у него копоть на лице! Это всё объясняло.

Позвали Беляночку, и та немедля принесла пану тазик с водой да полотенце. Мара, наконец, заметила царапину на его скуле. Чародей мысленно выругался за собственный промах. И как он мог забыть? Коснувшись засиявшими пальцами, он исцелил рану, оставленную серпом мельника.

– Не тревожься, – шляхтич кисло ухмыльнулся. – Давняя царапина, совсем позабыл о ней. Тренировался в фехтовании с Яковом, шпагой задело.

В душу Мары Васильевны закралось сомнение. Оно куснуло её, попробовало отрезвить, но напрасно. Травница верила.

– Похоже, эта девочка попала в историю… – задумчиво протянула Мара, отчётливо представив, какие ужасы пережила Настасья. Властош, соливший суп, не сдержался и рьяно отреагировал:

– О-о! Попала, не то слово! Причём, по-крупному!

Солонка выскользнула у него из рук, просыпалась на столешницу. Пан прикусил губу. Малейшая оплошность могла выдать кривду.

– Поссоримся, – задумчиво прошептал чародей. Травница, напротив, улыбнулась, собрала соль в горстку и, прочитав над ней заговор, перебросила через левое плечо.

– Не поссоримся, не волнуйся. Не из-за чего нам уже ссориться. Уже всё в прошлом. В глаза-то хоть посмотришь? Или так взгляда моего боишься?

Властош взглянул. Сердце сжала ледяная боль.

– Знаешь, – не сводя глаз с пана, молвила Мара, – я тебе верю, Власт. И я помогу. Видимо, и впрямь время переломное пришло. Важно, чтобы Настя согласилась принять участие в наш… В твоём деле.

– Примет.

«Куда она денется?» – спросил сам себя Вишнецкий и вдруг поморщился, схватившись за виски.

– Что с тобою? – насторожилась Мара.

– Всё нормально! – бросил раздражённо Властош. Знахарка поняла: пана мучила головная боль. Нужно будет приготовить лекарство, магией он эту хворь всё равно не изгонит, а отвар хоть чутка утихомирит. Зная, что пан не оценит заботы, и скорее всего отшатнётся, Мара всё же выдохнула, встала позади чародея и накрыла пальцами его виски. От неожиданности Властош дёрнулся. Мара стиснула его голову так, как кошка когтями впивается в жертву.

– Что ты делаешь?

Ведьма не отвечала. Зажмурившись, шептала наговор. В какой-то момент волшебник облегчённо выдохнул. Боль, повинуясь холодным дланям, растаяла без следа.

– Больше не трону тебя, сокол ясный, не переживай, – печально ответила Мара и отошла. Властош хотел было поблагодарить, но в горницу заглянула Беляночка и затрещала, как детская деревянная игрушка:

– Я всё! Всё-всё сделала, везде прибралась! Опочивальня для гостя готова, хозяйка! Теперь к столу, да?.. Мы же потрапезничаем, Мара Васильевна?..

… Горшок ухватом вытащили из печи. Разлили суп по мискам, и аромат наполнил весь терем. Выглянул из-за печи лохматый человечек, сверкнул золотыми глазами, облизнулся. И так же быстро нырнул в тень. С удивлением потянулось посмотреть на ужин иноземное растение, которое по доброте белки было вынуждено питаться тем, что готовила Мара.

Трапезничали наскоро. Беляночка уплетала за обе щеки, нахваливая блюдо. Мара и Властош ужинали молча, только стук ложек о тарелки звенел по горнице. Белка не сводила подозрительного взора с сияющего перстня чародея, а ещё успела подметить одну особенность – волшебник и травница, будто поссорившиеся друзья, старались друг на друга не глядеть.

* * *

Лучина догорала, медленно впуская в горницу мрак. Недовольно шуршал за печью домовой дух, пытаясь уснуть. Скрипела лестница: это Мара провожала Властоша на второй этаж. Она сдержала обещание. Когда зашли в светлицу, ведьма зажгла свечу, положила блюдо с яблоком на дубовую столешницу перед паном и поспешила уйти, наспех пожелав доброй ночи.

Властош с уходом Мары выдохнул. Не следует ей знать правду и видеть настоящую Настасью, которая стала пану врагом.

Вишнецкий уселся в резное кресло, покатил спелый плод по ободку блюда, обращаясь к нему, как к живому:

– Покажи мне, блюдечко волшебное, Анастасию, дочь Мелинара.

Отвёл руку, и яблоко само собой продолжило катиться по краям. Сердцевина его засияла, затрещали магические искры. Послышался звук, словно хрустело под ногами разбитое зеркало. Миг спустя в блюде отобразились движущиеся картинки. Смотреть на такое чудо было и впрямь занятием увлекательным. Волшебник прищурился, подался вперёд, разглядел помещение, немного похожее на светёлку.

В комнате то там, то здесь красовалось на полках и столах множество деревянных изделий. Хозяин лавки сидел напротив ужинающих ребят и вырезал очередную поделку. Старик не отрывался от работы и в то же время внимательно слушал печальную историю, наперебой рассказываемую Настасьей и Данилкой.

Трижды ремесленник успел занозить пальцы и один раз порезаться. Он нервничал. Руки его дрожали.

– Значит, Лисаветы нет больше на свете, ох чуяло моё сердце… – тяжко вздыхал резчик, силясь не заплакать. – И Мелинара, старого друга, теперча нет. Жизнь в мышиной шкурке подобна смерти. Как же я боялся, что всё так обернётся…

Анастасия встала из-за стола и подойдя, обняла мастера. Опустилась на пол, положила голову к ремесленнику на колени, не выдержала и зарыдала.

– Дядюшка Любор, что нам теперь делать? – тоненьким голосом спросил Данилка.

«Имя лавочника знаю, уже хорошо, – улыбнулся мысленно Властош. – Если мне не изменяет память, я видел его жалкую лавчонку в Славенске, как раз недалеко от того места, где во второй раз повстречался с замарашкой! Столица, без сомнений. Несколько часов пути, ровно столько же, как и от её деревушки. Настасья выбрала самый неверный вариант».

– Он нас не найдёт?.. – между тем, спрашивала Настя.

Вишнецкий заулыбался, закатывая глаза. Боги, какая наивность!

– Нет, милые, не найдёт, мы успеем, – видимый в блюдце Любор погладил девочку по волосам и снял очки, протирая глаза, которые нещадно щипали слёзы. – Завтра к полудню один мой друг отправится к дальним берегам западной Илантии. Он купец, станет торговать с тамошними жителями, продавать наши товары. Судно небольшое, справное, стоит на реке Вятуни, что за городом. Я напишу письмо, и он возьмёт вас на борт. По реке выйдете в открытое море. Денег вам дам немножко, из последних моих, на первое время хватит. В Илантии заживёте совсем по-другому…

«Ну это вряд ли, господин плотник», – фыркнул Вишнецкий.

– Но нам тогда придётся расстаться, – с горечью сказал Данилка.

Мастер протянул руки, и ребёнок подбежал к нему, желая утонуть в объятиях.

– Придётся, мой хороший, придётся. Но, даст Бог, свидимся, когда вы найдёте помощь. Одна мудрая фея, родом из Илантии может вам подсобить. Она всем помогает. Я когда-то в молодости с ней виделся.

При слове «фея» маг насторожился. Сильных фей на этом свете было не так уж много, но одну он знал лично.

– Как это, фея? С крылышками, как в западных мифах? – удивился Данилка.

Любор покачал седой головой:

– Не-ет, у синьорины той крыльев не было. А вот волшебная палочка имелась. Самая что ни на есть настоящая! Феи – те же ведьмы, только в Илантии зовутся иначе. «Феиро» по-ихнему басурманскому «колдунья» означает. Помню, когда был молодым, зелёным совсем, прям как ты, Данилка, я работал плотником на корабле, и волей случая мне удалось увидеть свет. Ещё до войны я побывал в Илантии. Дюже красивая страна да люди другие, не нашенские. Смуглые, дёрганые, а язык пусть и звучит песней, да с нашими языками ему не тягаться. Так вот, познакомился я там случайно с синьориной, а она была богатая, дворянка то бишь…

Настя поморщилась, опять дворяне… Властош насторожился.

– Синьорина Грацианская, ныне уже овдовевшая синьора добра и мудра. Госпожа неплохо знает славенский. Она тогда помогла мне в одном деле и не взяла платы. Она поможет вам расколдовать отца. Я в этом уверен, она выступит против злых чар пана, говорят, у неё с ним свои счёты.

– Говорят, что кур доят, – зло процедил Властош, не ожидавший услышать с уст какого-то резчика имя своей отнюдь не чужеродной вражины.

«Господи, – думалось ему, – какая же сказочная каша варится в голове этого старика!.. Там нет мозгов, там одни опилки, под стать тем, что он вырезает! Знаем-знаем мы госпожу Стеллу, великую фею, а уж сестрёнка её была просто воплощением добра! – продолжал смеяться волшебник. – Куда уж мне до неё! Сжигать хаты и обращать в мышат отцов неразумных девчонок – самое большое зло, какое я могу сотворить!»

Будь его воля, он стал бы и дальше смотреть в блюдечко, но за дверью внезапно что-то зашуршало. Властош отреагировал мгновенно. Катящееся яблоко отложил в сторону, из-за чего картинки тотчас погасли. Так и не дослушав россказни Любора, пан рванул к двери, распахнул её и успел втолкнуть в светлицу Беляночку.

– Ага! Подслушивать, значит, интереснее, чем грызть орешки, верно?!

Беляночка, прижатая магом к стене, съёжилась и замотала хвостом, ушки-кисточки на макушке задёргались.

– Я просто… Я-я… Мимо шла… – забормотала она.

– Ну, коне-ечно, – с издёвкой протянул Властош, – мимо шла и случайно прилипла к двери! Много узнала?

Беляночка выровняла дыхание, понимая, что не должна показывать страха, всё равно уже почти пропала. Чувства подвели её, и с языка сама собой сорвалась правда:

– Я так и знала, что вы Мару обманываете! Знала! Ваш перстень светится так, что любой оборотень вроде меня поймёт: вы им пользовались во зло! Я с изумрудами хорошо знакома, поверьте, я их чую, нахожу, выгрызаю из обычных орехов. Ещё те камушки! Вы заколдовали отца той девочки, вы спалили им мельницу! Вы…

Девушка-оборотень договорить не успела, чародей, крепко зажал ей рот и прислушался. С первого этажа доносился глухой топот сапожек, скрип деревянной половицы, бренчание кружек и плеск воды в кадке. Видимо, Мара мыла посуду. Ещё не хватало, чтобы она в комнату заглянула!

– Слушай сюда, дорогуша, – прошипел Вишнецкий, ухватив беличье ухо.

Беляночка взвизгнула от боли. Коготки отчаянно царапали руки колдуна, но он держал её цепко, словно в тисках.

– Ты только пикни, я узнаю. С Марой меня никто не рассорит. Это мои дела. Не стоит лесному грызуну в них вмешиваться! Хоть одно неверное слово супротив меня скажешь – пожалеешь. Она даже не вспомнит о тебе, не то что могилку не найдёт. На первый раз прощаю. Сохрани свою шкурку, она у тебя очень пушистая. Второй раз предупреждать не стану. Конечно, коль желаешь рискнуть – рискни. Но тогда… Хм, как это по-вашему? Ах да, так вот, тогда, я тебе обещаю, на орехи тебе достанется по полной! Поняла меня, бельчонок?

Беляночка сглотнула ком в горле. Страх обрушился на неё удушающей волной. Она затрепетала в хватке мага и по-беличьи пискнула.

– Ну вот и молодец, – Властош аккуратно убрал ладонь с её губ, отпустил несчастное рыжее ухо.

Беляночка посмотрела на мага с укором и в то же время огорчённо.

– Вам ваша ложь ещё откликнется… Сами взвоете.

Вишнецкий хмыкнул, подошёл к столу, взял блюдо с яблоком и передал служанке:

– Без лишних слов Маре Васильевне отнеси. Благодарность ей передай. А сама разбуди меня рано утром. И не забивай головку чужими проблемами. На, погрызи лучше орешек, – пан насмешливо протянул взятый из вазочки на столе фундук, но Беляночка, взяв блюдо с яблоком, молчаливо отвернулась и выбежала из светлицы.

* * *

На рассвете он проснулся от жгучей боли, пронзившей руку. С кратким криком Властош вскочил и увидел на коже отметину, новые царапины и щёлкающего зубками зверька, сидящего прямо перед ним на пёстром разноцветном одеяле.

– Ах ты, зараза хвостатая!.. – Он попытался поймать белку, но та ловко юркнула под его руку, пробежалась по спине, разворошила седые волосы, сорвав с уст новые ругательства, и наконец, довольная, спрыгнула на пол.

Едва коснулась поверхности, перекувырнулась и обернулась девушкой.

– Вы же сами просили разбудить! Я будила, но вы спали мёртвым сном. Пришлось действовать иначе. Где же ваше «спасибо»?

– ПРИБЬЮ!.. – Маг запустил в неё подушку, но Беляночка успела скрыться за дверью.

… Мара встала раньше всех. Вышла на крыльцо, вдохнула студёный утренний воздух. Поняв, что холод продержится самое малое до полудня, отыскала в своём сундуке подбитый мехом плащ для Властоша и его соболью шапку, которую он когда-то давно у неё забыл. Как забыл, так и не возвращался. Эта рогатывка – шапка с длинным пером на восточный манер вечно напоминала Маре Васильевне о несбывшихся мечтах и похороненных надеждах. Мара задумчиво повертела её в руках. Между «рогов» собольей шапки с белым пером кречета радужно переливался многоцветный дорогой камень.

В последний момент Мара вспомнила о недуге пана – головной боли. Придвинув лесенку к высокому резному шкафчику, она залезла к самому верху и принялась перебирать склянки, что зазвенели на разные голоса, точно колокольчики. Лекарства вскоре она нашла. В мешочке Властош получил в дар сбор сушёных трав – чабреца и пустырника, да вдобавок мятного масла в мелкой склянке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То же самое, что и виселица.

Вернуться

2

Светильник, состоящий из черепка с салом и фитиля.

Вернуться

3

Добрый вечер, девчоночка!
О чём ты поёшь?
О любви иль Славении,
Где, голубушка, живёшь?
Что ты плачешь, красавица?
Кто венок подобрал?
Иль жених не понравился?
Иль цветочек завял? (белореченский яз.)

Вернуться