Александр Александрович Тамоников
След у таежной реки

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Из ориентировки уполномоченного НКГБ СССР по Дальнему Востоку № 110435 от 16 сентября 1943 г.

Органы японской разведки практикуют засылку на нашу территорию своей агентуры из числа русских, давая им задание на проведение шпионской работы в легальных условиях проживания, для чего последние снабжаются подложными советскими документами.

Комиссар госбезопасности 2-го ранга С. А. Гоглидзе

1

Темно-свинцовую тучу, наползавшую на небо, прорезала ослепительная вспышка, вслед за которой раскатистой рындой заухал гром. Над верхушками деревьев пронесся сильный ветер. В начале августа сорок третьего была непогода, океан гнал жестокую грозу на отроги седого Сихотэ-Алиня.

Двое двигались по левому берегу речки Алчан. Берег был скалистый, для передвижения неудобный, но все лучше правого, где пространство меж здоровенных сосен и кедров сплошняком завалил бурелом, оплетенный диким виноградом, а редкие участки, свободные от поваленных стволов, обильно поросли непроходимыми зарослями черемухи и корявым ельником.

– Так, где же труп? Далеко ли еще? – спросил один из путников – тот, что был молодым, одетый в военную форму, судя по петличкам старший лейтенант. – Ты, дедко, говорил, мол, до урочища еще километр. Сдается мне, мы этот километр прошли.

Попутчик не был ему родным дедом, но к старому лесничему Афанасию местные иначе как «дед» не обращались.

– Какой у тебя глазомер, Миха! Верно говоришь: километр прошли, – изумился Афанасий, ставя ударение в слове «километр» на букве «о», как завелось в здешних деревнях. – Я, получается, обсчитался, а твой глаз – как ватерпас. И чего ты с таким глазомером в чекисты подался? В лесники тебе надо. Ступай ко мне в помощники. Меня, слышь, скоро в землю зароют, работа твоя будет.

Михаил Тимофеев негромко посмеивался. Ориентировался он и впрямь не хуже любого таежника. Во-первых, потому, что родился Тимофеев не так уж далеко от этих мест, в селе Камень-Рыболов на восточном берегу озера Ханка. Во-вторых, сказывалась отличная школа. Когда Тимофеева, восемнадцатилетнего паренька, в феврале 1942 года призвали по мобилизации в Красную Армию, то направили на учебу в военно-топографическое училище. После окончания краткосрочного курса в сентябре того же года в звании младшего лейтенанта Тимофеев был назначен топографом второго разряда в один из топографических отрядов Забайкальского фронта. За отличную службу, выдающиеся способности и наблюдательность в марте 1943 года повышен в должности и переведен в триангуляторы.

На этом быстрое продвижение по службе не остановилось. Уже в июле Тимофеев помог пограничникам захватить японского лазутчика, проявив мужество, за что получил внеочередное повышение в звании и обратил на себя внимание контрразведки. Без долгих размышлений чекисты приняли перспективного молодого топографа в ряды только-только формирующегося СМЕРШа и предложили на выбор место прохождения службы – Дальневосточный фронт или Забайкальский. Михаил выбрал отчий дом, мотивировав тем, что здесь будет полезнее, поскольку с мальчишества изучил уссурийскую тайгу. «А страну посмотреть и после войны успею!» – с энтузиазмом пояснил старший лейтенант.

Так Михаил Евдокимович Тимофеев попал в отдел контрразведки СМЕРШ Первой Краснознаменной армии Дальневосточного фронта, под начало знаменитого полковника В. П. Шпагина, кавалера ордена Красного Знамени.

– Рано тебе, дедко, в землю, – шутливо возразил Тимофеев. – Представь: сунутся сюда самураи, кто-то должен будет их завести в тайгу, как Иван Сусанин. Как раз для тебя задача. Меня-то в дебри завел.

– Я те покажу Сусанина! – пригрозил Афанасий, расплывшись в улыбке. – Скоро дойдем. Слышишь гудеж? Тот самый ручей гудит.

И впрямь идти пришлось недолго. Завернув за скалу, путники попали в урочище, образованное древним обвалом и напоминавшее по форме расколотую чашу. На дне чаши клокотал и пенился, просясь в Алчан, родник.

Тело Тимофеев заметил сразу.

Точнее, не тело, а отдельные его части, белевшие из-под воды. Издали не понять, руки это или ноги. Течение прибило их к камням, где родник терял напористость и успокаивался.

Поскальзываясь на устилавших землю лапах пихтача, Михаил заспешил к останкам. Походившие на обломки мраморной статуи куски вызывали страх, отвращение и тревогу. К горлу подкатила тошнота. За время войны парень не раз видел смерть, но такие трупы, растерзанные диким зверем, Тимофееву прежде не попадались.

В ручье лежала жертва тигра-людоеда. Не требовалось осматривать раны, чтобы понять очевидное. Амурский красавец – опасный убийца и вместе с тем смышленый зверь, обычно он кладет разодранную добычу в холодную проточную воду, чтобы мясо дольше сохраняло свежесть и сочность. Волки поступают иначе: они несъеденные туши закапывают про запас, потому что любят мясо с душком.

– Давно здесь людоедов не было, – обронил дед Афанасий. – Собакоеды были, но чтоб на человека напасть… нет, такой беды не случалось лет десять, ежели не больше.

Улыбка давно сошла с его лица, которое вновь помрачнело. Борясь с чувством гадливости, Тимофеев под причитания старика сложил фрагменты тела в заранее заготовленный мешок.

– Теперь даже имени человека не узнать, – сокрушался лесник.

Михаил пожалел его и уверенным тоном солгал:

– Узнают. Отправлю патологоанатому в Хабаровск. Там у них такая лаборатория, они все узнать могут! Наука, дедко, передовая наука… Похороним как положено, родных известим.

– Дай-то бог.

Старик, казалось, поверил. Тимофеев не хотел печалить его еще больше. Зачем дедушке знать горькую правду о том, что по этим останкам не узнать ни имени, ни фамилии? Погибший, очевидно, нестарый мужчина среднего роста, что несложно понять по уцелевшим предплечьям.

Конечно, у женщин и девушек тоже встречаются крепкие предплечья, кисти и пальцы грубой формы, у многих ногти не знали маникюра. Откуда, спрашивается, маникюр в лесничестве или колхозе? Вдобавок с началом войны девчонок с огрубевшими, мужскими руками стало в несколько раз больше. Да ведь у женщин не растут столь обильно волосы на руках, а погибший был изрядно волосат. Так что труп наверняка принадлежит мужчине.

Скорее всего, не китайцу, не корейцу и не японцу. Белая кожа и пропорции выдавали в жертве русского. Хотя кто ж его поймет! В анатомии Тимофеев не разбирался, он всего лишь топограф, его дело – карты. В лаборатории скажут точнее, но личность не установят, таких высот наука еще не достигла.

Если б где-то рядом валялись личные вещи несчастного, что-то из одежды, тогда имелся бы шанс опознать. Увы, нет, нападение произошло не здесь, тигр расправился с человеком в другом месте, там же часть сожрал, а сюда принес остатки пиршества. И все-таки, все-таки…

– Как зверю удалось раздеть человека?

Одежда… Ее полное отсутствие почему-то встревожило Тимофеева. Служба в контрразведке не только повысила присущую Михаилу внимательность к мелочам, но и приучила подмечать противоречия. Совсем как сейчас, когда к фрагментам трупа должны были пристать и сохраниться какие-то обрывки, лохмотья, тряпки. Должны, и тем не менее не сохранились. Создавалось впечатление, будто животное атаковало обнаженного человека.

– Мужичок купался, поди, когда на него тигр набросился, – предположил Афанасий.

Логичное и простое объяснение вроде бы. Странно то, что погибший пошел купаться далеко в лес. Или тигр настиг человека вблизи от жилья, а затем протащил добрых три километра в чащу? Выходит несостыковка. Впрочем, Тимофеев удовлетворенно отметил, что старый лесник тоже опознал жертву как мужчину: «Стало быть, наши выводы сходятся».

В мирное время удалось бы выпросить у пограничников собаку, чтобы она отыскала вещи погибшего. Раз мужчина купался, значит, его одежда не повреждена тигром, она где-то аккуратно сложена на берегу Алчана. Находка повысила бы шансы на опознание. К сожалению, сейчас каждая ученая собака на счету, каждая занята важным делом. Раньше в пограничные войска присылала четвероногих помощников Туринская школа собаководства, теперь она работает исключительно на фронт, на полыхающую дугу, распростершуюся на пространстве от Орла до Курска. Там специально обученные собаки доставляют почту, спасают раненых, подрывают ценой собственной жизни вражеских «тигров». Нет, не таких, как полосатые кошки в уссурийской тайге, а других, одетых в стальную броню и несравнимо более смертоносных. Собак катастрофически не хватает, армия обращается за помощью к охотникам, которым скрепя сердце приходится расставаться с верными друзьями.

Несомненно, опознание погибшего – важная задача, и, вероятно, на пару часов поисков удалось бы выпросить Шарика или Тузика, если бы старший лейтенант сумел убедить в том, что результат будет достигнут. Здесь-то и коренилась главная проблема: успех поисков самому Тимофееву представлялся, откровенно говоря, иллюзорным.

«Не найдут собаки вещей, поскольку не выйти на след по слабому трупному запаху от останков, невесть сколько времени пролежавших в проточной воде, – удрученно признался сам себе Михаил. – Нет, никто мне собаку не даст на заведомо пустую трату времени».

Оставалось надеяться, что командование Первой армии или милиция сообщит о недавнем исчезновении мужчины – солдата или гражданского, подходящего под известные приметы, и тогда изуродованный хищником мертвец обретет имя и лицо.

– Пошли, дедко, пока нас грозой не накрыло.

– Не сахарные, чай, не растаем, – вздохнул лесник, но больше прекословить не стал и спешно последовал за Тимофеевым. Оба понимали, что гроза обещала выдаться сильной, такая запросто превратит речку-невеличку в бушующего монстра, выходящего из берегов и перемалывающего в щепки старый бурелом.

На станции Алчан они попрощались. Старший лейтенант из будки стрелочника связался с Бикином и сообщил, что без остановок поедет с кошмарной ношей в Хабаровск, велев оповестить городской морг. В ожидании поезда Тимофеев наскоро заполнил захваченный в дорогу акт о нахождении тела. Когда состав прибыл, с неба лило как из ведра. На Приморье обрушилась страшная непогода.

2

На перроне в Лесозаводске было пыльно, душно и скучно. Не вносил оживления даже состав, в котором галдели солдаты и моряки. Он с минуты на минуту должен был отбыть в Хабаровск. Петраков, прошедший Сталинградскую битву, в Приморье томился от безделья. Сихотэ-Алинь встретил приунывшего бойца идиллическими тишиной и спокойствием: здесь не ревели танки, не грохотала артиллерия. Солдатики в гарнизонах маялись. Серьезная работа была лишь у пограничников, им-то самураи высыпаться не позволяли своими гадкими провокациями. Особисты казались сверх меры занятыми, но их суета сержанта разочаровывала.

Капитан Назаров терпеливо внушал подчиненному при каждой оказии, что служба в СМЕРШе тоже полна боевой романтики, и стращал историями про японских шпионов. Если верить капитану – а сержант Валентин Петраков его словам доверял с оглядкой, – то по железным дорогам Союза постоянно катились эшелоны с японцами. «С Японией у нас пакт о нейтралитете, – пояснял тонкости международной политики Назаров. – Поэтому, хотя она и союзник Германии и воюет против наших союзников, мы обязаны свободно пропускать японских дипкурьеров через свою территорию».

Как следовало из дальнейших пояснений капитана, расписание движения дипкурьеров построено с таким хитрым расчетом, что вся Транссибирская магистраль находится под непрерывным наблюдением японцев: каждую неделю пара курьеров либо едет восвояси из Куйбышева, «запасной» советской столицы, либо держит обратный путь – из Токио в Куйбышев. Кроме курьеров, вдоль трассы регулярно перемещаются прочие чиновники из дипучреждений, другие японские граждане. Им достаточно просто смотреть в окошко, чтобы осуществлять сбор разведывательных сведений, записывая увиденное в блокнотики, а затем по прибытии домой составлять отчеты о строительстве военных объектов, перевозке солдат и техники, состоянии старых и появлении новых укреплений и о многом другом, что небесполезно знать на случай вторжения. На тот самый случай, в ожидании которого у советско-маньчжурской границы размещалась Квантунская армия Японии численностью миллион человек.

Некоторые проезжающие транзитом японцы заходят дальше обычного наблюдения и всеми правдами и неправдами пытаются вступить в контакт с пассажирами поезда либо даже с ожидающими на железнодорожных станциях и случайными встречными при пересадках. При этом незваные гости из Страны восходящего солнца не боялись завязывать диалоги с командирами Красной Армии, сотрудниками НКВД, железнодорожной администрацией и уж тем более с гражданскими лицами. Охотнее всего японцы вступали в общение с русскими, которые далеко не всегда умеют различать азиатские народы, отчего слепо верят иностранцу, заявляющему, будто он из Казахстана или Киргизии. Предлоги завязать беседу бывали различными: попросить об услуге, например прикурить, или осведомиться, не пропустил ли вопрошающий свою станцию.

Особо смелые предлагали обмен или продажу всяческой мелочи: махорки, зажигалок, предметов одежды, наручных часов, перочинных ножиков. Женские платки являлись самым желанным предметом сделок, потому что большинству мужчин не хотелось возвращаться к женам и матерям с пустыми руками, а платок – лучший подарок женщине. Обнаружив болтуна, японец с радостью вел его в купе, где подпаивал добрым винцом, отчего у собеседника язык развязывался еще больше.

Временами встречи японцев с нашими гражданами на перроне вовсе не случайны, а маскируют передачу данных резидентам почти у всех на виду.

Восточный сосед пользовался своей неприкасаемостью и играл в опасные игры. Наши спецслужбы вели ответную игру. Петраков отказывался понимать, почему нельзя вышвырнуть самураев из Советской страны пинком под зад, но смирился с положением вещей, рассудив, что «Сталину виднее».

Одно время в серые будни привносили немного разнообразия обыски тех вагонов, в которых ехали японские дипломаты. Дело в том, что японца отличала феноменальная «забывчивость». Почти каждый второй оставлял после себя в купе какие-то вещи: листовки, книги, газеты, журналы, непременно на русском языке. Разумеется, то были агитматериалы. Читать их не позволялось, требовалось собирать и сдавать куда положено. Перечисленная пропаганда в несметных количествах изготавливалась русскими белоэмигрантами в разных городах Европы, Азии и Америки, главным образом на территории бывшего Дунбэя, то есть китайского Северо-Востока, ныне подконтрольного японцам и получившего статус «независимого» государства Маньчжоу-Го.

Вот и сегодняшний обыск тоже принес кое-что. Состав шел из Владивостока, где с поезда сошли два курьера, чтобы по морю добраться до Хоккайдо. По идее, купе японцев требовалось обыскать сразу, как они покинули вагон, но заморские гости обманули контрразведку, причем до неожиданности примитивным способом. Они обменялись купе с соседями. Обман раскрылся с запозданием, когда поезд подходил к Лесозаводску, поэтому здешним чекистам позвонили из Владивостока и поручили провести вторичный обыск.

– Есть «улов»! – весело откликнулся сержант Рябцев, выбежавший из вагона, размахивая над головой трофейной брошюркой.

– Где нашел? – заинтересовался Петраков.

– Спрятали в чужом купе под обшивкой.

Лесозаводск представлял особый интерес для самураев. Здесь японские дипломаты, сходя с поезда, частенько заводили беседы с военными и гражданскими. Здесь чаще всего случались нарушения государственной границы агентами, прибывающими со стороны Китая. Поэтому Петраков любил, когда его отправляли из Бикина выполнять какую-нибудь работу в Лесозаводск, где порой ощущалась реальная борьба со шпионажем. На сей раз удалось отыскать пропагандистскую брошюру, припрятанную японским курьером подальше от глаз чекистов и с расчетом, чтобы она попала в руки случайному пассажиру.

– Одна?

– Одна.

– Тьфу ты! – расстроился Петраков. – Тоже мне, «улов»!

Валентин был неместным, он родился в 1922 году в Краматорске, на Донбассе. О карьере в Вооруженных Силах паренек никогда не помышлял, после школы он работал на одной из больших строек пятилетки, воспетых газетами, – на сооружении Краматорского завода тяжелого машиностроения. Юноша раздумывал, куда податься: пойти ли в строители или же остаться рабочим на заводе. В какой-то момент перспектива прикрепиться к заводу показалась заманчивой. Петраков уже мысленно видел себя много лет спустя стареющим, седобородым мастером цеха, горделиво рассказывающим недавно устроившемуся на предприятие молодняку: «А ведь я наш завод строил вот этими самыми руками, я здесь каждую гайку знаю».

Война изменила все, с августа 1941 года Петраков в армии. Попав в мотострелковый дивизион особого назначения, участвовал в охране Москвы от диверсантов, в том числе во время исторического парада на Красной площади в годовщину Октября. Тогда-то Валентин поставил перед собой новую цель – непременно дойти до Берлина, и поначалу судьба вела его в намеченном направлении, когда осенью 1942-го бросила на Волгу.

Затем жизнь сделала крутой поворот. Едва в войне наметился великий перелом и РККА погнала врага на Запад, как лично Валентину – почему-то именно ему, а не кому-то другому – мечту о Берлине пришлось забыть. Летом 1943-го Петраков неведомо как, по прихоти начальства и уж точно без особого рвения, попал в роту охраны войск СМЕРШ Отдельной Приморской армии.

Петракова с сержантом Виктором Рябцевым сближало только одно: Рябцев тоже был неместным, родился в селе Гавриловка в Казахстане. Во всем остальном они расходились. Виктор был почти на три года старше Валентина, до армии работал в родном селе трактористом. После призыва в 1938-м Рябцев проходил срочную службу в 12-й отдельной стрелковой бригаде, а с началом Отечественной получил направление в снайперскую школу в Хабаровске, которую окончил в начале 1942 года, да так здесь, на Дальнем Востоке, и задержался. Виктор считал службу в СМЕРШе интересной и важной, поэтому на судьбу не роптал, о подвигах не грезил. Каким образом эти двое находили общий язык при всех своих различиях, оставалось для окружающих загадкой.

– Тебе этого мало? – поразился Виктор, светившийся от восторга. Неутомимому оптимисту не требовалось многого для радости. – За неделю три таких книги нашли, эта четвертая. Указание двадцать девять определяет такое распространение антисоветской литературы как злостное. Значит, нам надо составить официальный акт через администрацию дороги и вызвать представителей железнодорожной милиции. Или привлечь в понятые пассажиров.

Рябцев говорил про указание НКВД за номером 29 от 19 января 1943 года, предписывавшее производить тщательный осмотр вагонов, в которых следуют японцы, чтобы своевременно находить распространяемые недружественной стороной материалы и другие подозрительные вещи, оставляемые в купе якобы нечаянно.

На самом деле Валентин мечтал хоть разок при обыске вагонов отыскать не умышленно оставленный «мусор», а по-настоящему случайно оброненную схему трассы. Такой аппетитный трофей определенно улучшил бы настроение жаждущего больших дел и свершений сержанта. Схема трассы – новое изобретение Второго отдела. Она представляет собой полоску шириной сантиметра четыре и длиной примерно метр с хвостом, на которой в типографии наносятся условные обозначения для известных японцам объектов по ходу следования: депо, разъезды, станции, сигнальные посты, крупные и мелкие мосты, водокачки, колодцы. Вместо того чтобы записывать путевые наблюдения в блокнот, дипломат наносит собираемую информацию непосредственно на схему, точно обозначая координаты относительно разметки. В каком месте замечено передвижение воинских частей? Где базируются казармы, аэродромы, другие стратегические или оборонные объекты? Близ каких поселений построены нефтехранилища и угольные базы? Имеются ли в окрестностях складские помещения для хранения провианта или стройматериалов? Все эти данные запросто умещаются на полоске бумаги, которую легко свернуть в рулончик, удобный для перевозки и передачи во Второй отдел.

Разведка сопоставляет несколько схем от разных людей за некоторый период, по результатам анализа приходит к выводам о том, чем живет северный сосед, какими силами он обладает и насколько уязвима советская граница. Иногда сличение схем трассы поднимает новые вопросы, уточнение которых возлагается на других дипкурьеров или даже лазутчиков.

Но японец не терял заветных рулончиков, его «рассеянность» была избирательна.

Внимание Петракова переключилось на оклик прапорщика, остановившего высокого чернявенького красавчика в звании рядового, который попытался залезть в вагон к шумным солдатам. Сержант заинтересовался, быстрым шагом приблизился к прапорщику и осведомился, что за сыр-бор разгорелся на перроне.

Выяснилось, что красавчик-новобранец по нерасторопности отстал от своего полка и теперь пытался догнать товарищей, видимо уже доехавших в часть в Хабаровске. Чтобы чем-то себя занять, Петраков с важным видом проверил документы рядового, выданные на имя Зайцева, и попутно задал формальные вопросы: кто, откуда, зачем. Зайцев отвечал прямо, без колебаний. На его широком лице отражались переживаемые парнем чувства. На родине Петракова такого парня прозвали бы «простыней».

Рябцев присоединился к сержанту и теперь заглядывал через его плечо. Единственная вещь, угнетавшая вечного оптимиста в Приморье, состояла в том, что общаться здесь приходилось главным образом с моряками, рыбаками, лесниками и охотниками. Компания, конечно, хорошая во многих отношениях, но вести задушевную беседу о земле, о пахоте с ними немыслимо. Увидев, что по документам Зайцев работает в колхозе, Виктор испытал воодушевление от возможности потолковать с таким же крестьянским сыном, как и он сам.

– А что, у вас в «Пограничнике» ведь тракторов-то не осталось совсем, наверное? – спросил Рябцев о наболевшем.

Война лишила село тракторов почти начисто. Тракторные заводы в одночасье превратились в танковые и принялись перековывать орала на мечи. Тракторы в хорошем состоянии изымались армией для эвакуации с поля боя подбитых танков, своих и вражеских. Вряд ли ситуация в колхозе «Пограничник» будет лучше, но истомившаяся душа Рябцева жаждала подробностей.

– Да как сказать… Терпимо…

Вовсе не уклончивость ответа бросилась в глаза Петракову. Валентин заметил, как напрягся Зайцев, словно его спросили о чем-то запретном, о чем стыдно или опасно говорить. С лица на какой-то миг исчезло выражение открытости, «простыня» замкнулся, начал осторожничать. Быть может, Петракову просто хочется настоящей оперативной работы, хочется увидеть шпиона там, где его нет? Сержант не испытывал полной уверенности в том, что он поступает правильно, но решение принял без промедлений.

– Вы поедете с нами.

– Братцы, да как же? – обиженным тоном заспорил Зайцев. – Поезд ведь уйдет!

– Полу́чите от нас письменное объяснение для своего командира, – неумолимо требовал Петраков, словно звание и впрямь позволяло ему написать такое объяснение. – Разберемся, и вас отпустят. Даже до Хабаровска довезут, если понадобится.

3

Кабинет капитана Николая Назарова выглядел пустым и неприветливым. Минимум мебели, только самая необходимая, никаких личных предметов, ни намека на вазы или другие штучки, оживляющие интерьер и добавляющие уюта. Пепельница на столе, портрет Сталина за спиной – и только. Аскеза в обстановке создавала иллюзию голых стен. Никто не знал, что все свои богатства Николай Иванович держит в нижнем ящике стола, большую часть времени запертом. Сейчас ящик был выдвинут и демонстрировал владельцу папку с бумагами, поверх которой лежали спусковая собачка от отцовского маузера, бесхитростная мамина брошь со стекляшкой вместо камня, рапана со сколом, привезенная из семейной поездки в Алушту, а также покрытая серебряной краской картонная елочная игрушка в виде певчей птички. Незатейливые воспоминания о совершенно другой жизни.

Высшую ценность из потаенных сокровищ Назаров держал в руках. Его пальцы гладили потертую фотокарточку с измятыми краями.

«Маришка, родная ты моя, – мысленно взывал он, – как же я тоскую по тебе! И по тебе, Алешенька, сынок!..»

Снимок запечатлел счастливо улыбавшуюся женщину в летнем платье, к ногам которой робко прижимался мальчик трех лет.

За дверью раздались шаги Петракова; Назаров нехотя убрал карточку в нижний ящик стола, повернул ключ в замочной скважине и откинулся на стуле. Сержант постучал.

– Входи, Петраков. Докладывай.

Капитан не торопил подчиненного, сам говорил неспешно, но имел привычку опускать формальности. Информацию нужно сообщать быстро, без экивоков, вне зависимости от того, важная она или нет. Дело покажет степень важности каждого сообщения.

– На станции задержали солдата, товарищ капитан. Рядовой Зайцев. Говорит, что своих догоняет. Но есть в нем что-то подозрительное. Нервный какой-то.

– При виде чекистов некоторые нервничают, – спокойно констатировал Назаров.

Он обеспокоился, что неуемный сержант организовал проверку и притащил сюда солдатика, побуждаемый желанием проявлять активность в работе. С другой стороны, не замечено за Петраковым, чтобы он просто так хватал людей с улиц.

– Тут другое, – возразил Валентин, – о себе он говорил четко, как по заученному, а вот про колхоз вдруг занервничал.

– Про какой колхоз?

– Колхоз «Пограничник» в Бикине. Рябцев сущий пустячок о тракторах спросил, а Зайцев тотчас напрягся. Может, конечно, зря мы парня привезли…

– Что конкретно сказал Рябцев? И каково его мнение?

– Спросил: «Тракторов-то у вас не осталось, наверное?» Мнения нет. Рябцев трактористом в колхозе работал, вот и решил с колхозником на знакомую тему поболтать.

«Коварный вопрос, надо Рябцева в любом случае поблагодарить», – подумал Николай Иванович и опять же не стал тратить впустую время на дальнейшие расспросы, велев показать вещи, изъятые у задержанного при обыске.

– Сейчас принесу, – ответил Петраков и вышел из кабинета.

Капитан НКВД родился в 1904 году в рабочей семье в Иваново, впрочем в то время называвшемся Иваново-Вознесенском. Подростком лет пятнадцати начал трудиться подмастерьем у сапожника, затем, в 1921 году, устроился туда же, где работали его родители, – на фабрику «Красная Талка». Работа на фабрике ему не пришлась по душе, единственным плюсом из потраченных там двух лет юноша считал знакомство с Мариной. После армии Назаров пошел по военной стезе, обучался стрельбе в Осоавиахиме. Тогда же сделал предложение любимой девушке, которая ответила согласием. В роковом июне 1941-го Николай Иванович был направлен на курсы НКВД в Москве – в будущую Первую школу Главного управления контрразведки СМЕРШ.

На фронте он с июня 1942 года в должности оперуполномоченного отдела контрразведки Третьей танковой армии, сформированной накануне, в мае. Со славной Третьей оперуполномоченный прошел весь ее боевой путь, начиная от контрудара по Девятой танковой дивизии вермахта под Козельском, затем участвуя в Острогожско-Россошанской наступательной операции и заканчивая трагическими боями за Харьков. Попытка освободить город завершилась, как известно, неудачей РККА. На исходе Харьковской оборонительной операции 25 марта 1943 года третья танковая была обескровлена, отчего спустя примерно месяц армию расформировали, а Назарова отправили на Дальний Восток.

И вот капитан Назаров здесь, как Рябцев, как Петраков. Рябцеву здесь нравилось, Петраков скучал по сражениям, Назаров никаких эмоций не испытывал. Николай Иванович хорошо справлялся с чекистской работой, подходил к каждому заданию с максимальной ответственностью, а место прохождения службы не имело для него значения.

Проверкой военнослужащих Назаров обычно не занимался, он формально состоял в третьем отделе СМЕРШа, то есть специализировался на работе с вражеской агентурой. Но в маленьком городке, по сути вчерашнем поселке, каковым являлся Бикин, смершевцы постоянно совмещали обязанности.

Сержант вернулся с вещами Зайцева.

Документы, кисет, коробок спичек, складной нож, ложка, фляга, расческа, зубочистка, тренерский свисток, пять рублей купюрами по одному рублю, семнадцать копеек монетами разного достоинства, письмо от кого-то из родных, тоже носящего фамилию Зайцев. Никаких секретных пакетов, фонариков, радиоприемников, даже часов не было, что, к слову, ничуть не удивляло. Деньги опять же невеликие, явно не для подкупа. Словом, имущество подозрений не вызывало. Предметы, которые мы носим с собой, сообщают о нашей личной жизни подчас очень много. Скудный скарб рядового Зайцева говорил о том, что новобранец слабо представлял, что ждет его в армии, какие вещи ему пригодятся.

«Зачем ему свисток? В футбол играть собрался, что ли?» – мысленно сострил Назаров и углубился в чтение бумаг.

По документам выходило, что Иван Архипович Зайцев родился очень далеко отсюда, аж в Бугурусланском уезде Самарской губернии, причем именно в уезде и губернии, поскольку в год рождения Ивана – 1925-й – в административном делении страны сохранялись обозначения старого режима. Слова «район» и «область» закрепились на нашей карте чуть позже. Какими судьбами паренька занесло сюда, Назаров пока не знал. Однако Зайцев состоял на учете в местном военкомате, которым и был призван в текущем августе.

Более всего капитана заинтересовало письмо, которое вывела корявым почерком рука старшего брата – Петра Архиповича, проходящего службу тоже на Дальнем Востоке, а точнее в Петропавловском порту. Брат, не вдаваясь в подробности, сообщал Ивану, что «служится здесь хорошо», а затем упоенно рассказывал о морской рыбалке, особенно о приемах лова рыбы у камчатских коряков, и клятвенно уверял, что после войны пойдет работать на рыболовный траулер.

Чтение чужих писем – занятие не из приятных, но вот такие строки, в которых человек планирует свое послевоенное будущее, всегда радовали сердце Николаю Ивановичу.

– Что думаешь, сержант?

– Подозрительный тип, – упорствовал Петраков. – И не только потому, что испугался упоминания про колхоз. Посмотрите, как мало вещей. Словно специально подбирал, чтобы его никто ни в чем не заподозрил. Новобранцы поступают наоборот, они всегда с собой гору хлама из дома тащат. Помню, один со мной служил. Толковый парень, отличный друг, смелый боец. Но видели бы вы его в первые дни на службе! Он тогда разбил фарфоровую чашку на привале, кипятком облился и осколками порезался.

– Где ж он на привале чашку нашел? – удивился Назаров и сразу догадался, прежде чем услышал ответ.

– Из дома прихватил, – подтвердил догадку капитана Петраков. – Наверное, считал, что в окопах чаи гоняют в фарфоровой посуде. А скорее всего, просто не подумавши взял. Ох, мы тогда от старшины схлопотали всем взводом. Из-за одного всех нас дураками обозвал и пригрозил в штрафбат отправить, если еще раз увидит, что у кого-то в вещмешке лежит «сервиз-фаянс», как он выразился.

– «Сервиз-фаянс»? – переспросил Николай Иванович, усмехнувшись. – Красиво сказано, запомнить надо. При случае в разговор вверну.

Капитан с сержантом негромко посмеялись над удачным словцом, которое изобрел сердитый старшина. Назаров не мог не согласиться с Петраковым. Новобранцы и впрямь склонны тащить с собой в армию кучу «добра», причем ладно бы полезных вещей – так нет же, совершенно ненужных. Когда-то Назаров сам был таким, такими же были и его сослуживцы. Сколько странных, прямо-таки необычных и совершенно неуместных штучек случалось видеть в карманах и вещмешках у бойцов! Единственное, чего капитан лично не видел и о чем от других не слыхал, – ваза под цветы. Вот ее-то одну, похоже, никто из дома не забирал. Хотя почем знать? Страна большая, где-то и такой курьез мог приключиться.

Новобранец Зайцев ехал налегке, ничего подозрительного среди вещей нет, если не считать нелепой свистульки. Это очень странно.

– Даже бритвы не взял, – подчеркнул Петраков, настаивая на своем, – а ведь чисто бреется.

«Голова у Валька варит, надо отдать должное, – одобрительно подумал Николай Иванович. – Усердие бы направить в верное русло, и вообще цены бы такому чекисту не было».

Слова про бритву послужили последним, решающим аргументом.

– Что ж, допрос покажет, что к чему и почему. Приводи-ка сюда вашего Зайцева! И пусть Рябцев присутствует при допросе. Я из фабричных рабочих, ты заводской, мы колхозную жизнь знаем постольку-поскольку. Рябцев на селе вырос. Как бывший тракторист, он может полезные вопросы подсказать и заметить обман.

4

– Здравия желаю, товарищ капитан!

Широкое лицо Зайцева оставалось открытым, тревоги не выражало. Скорее на простой физиономии бойца читались огорчение и досада на себя.

– Вольно, рядовой. Садитесь.

Зайцев уселся на стул перед столом капитана, положив ладони на колени. Рябцев встал справа, в двух шагах позади; Петраков заслонял собой закрытую дверь.

– Зайцев Иван Архипович?

– Так точно, товарищ капитан! – чуть не подскочил на стуле рядовой.

– Ладно. Вы родом из Куйбышевской области?

– Так точно.

– Как оказались здесь, в Приморье?

– Родители ребенком увезли. Мне лет девять было, когда вся семья по вербовке переехала в Бикин. Отец с матерью работают с тех пор в колхозе «Пограничник». Там же и я работаю.

«Спросить его о тракторах? Этот вопрос привел Зайцева в замешательство, – задумался Назаров. – Нет, рановато. Не надо показывать допрашиваемому, что мы заметили его неловкость. Вообще о колхозе пока лучше не заикаться. Кроме того, ситуация может иметь самое простое объяснение. Возможно, парень трактор поломал и старается скрыть этот факт из своей биографии».

– При обыске мы изъяли ваши личные вещи. Посмотрите, все ли на месте.

Николай Иванович провел рукой над предметами, разложенными на его столе.

– Все на месте, – подтвердил боец.

– Кисет, фляжка, щетка зубная, нож… – перечислял Назаров, перебирая предметы, каждый из которых брал по одному, чтобы продемонстрировать Зайцеву и одновременно изучить его реакцию.

Зайцев кивал. На свисток никак не отреагировал.

– Зачем спортивный свисток?

– Маманька настояла. Сказала, пригодится, если в тайге заблужусь. Я не стал спорить, взял с собой. Старушке так спокойнее.

Солдат отвечал убедительно. Загадочный свисток получил свое объяснение. Хотя из-за этого выяснилось, что лишнего имущества рядовой с собой не брал вовсе, только необходимый практичный минимум. Нетипично для новобранца. Словно этот молодой человек и впрямь всеми силами старался убедить, что он не шпион и не везет с собой ничего подозрительного, вызывающего расспросы.

– Ничего не утеряно? – Назаров оглядел стол и уточнил: – Я набора для бритья не вижу. Его не было?

– Нет… – Зайцев выглядел ошарашенным. Запинаясь, он пояснил: – Я бритву перед отправкой посеял. Буду у сослуживцев просить, пока новую не куплю.

Прозвучало логично. Однако от глаз капитана не укрылось то, что ранее заметил сержант. Простой вопрос о простой вещи вызвал замешательство, недоумение, даже растерянность.

– Сможете забрать вещи после нашей беседы, – заверил Назаров. – Деньги обязательно пересчитайте после получения.

Зайцев опять закивал и почесал покрасневший глаз.

– Объясните, почему подсаживались в поезд к другому полку? – продолжал допрос капитан, не меняя ровного, спокойного тона.

– От своего поезда отстал. Сошел на станции покурить. Там один старичок подошел, предложил махорки недорого. Я согласился еще прикупить, пошел к деду в избу. Пока он махорку отсыпал, поезд тронулся. А тут повезло: на следующем поезде другой полк, но из моей армии, да еще тоже в Хабаровск следует. Я с братишками потолковал, напросился в вагон.

К рядовому вернулась прежняя уверенность, морщины на лице разгладились, и оно вновь казалось невозмутимым.

– Значит, в Хабаровск едете?

Зайцев подтвердил. Допрос достиг той фазы, когда информация разложена по полочкам и сами собой рождаются новые вопросы, ранее не приходившие в голову.

– Как вы попали в Лесозаводск, раз у вас сборы в Имане? – не повышая голоса, мрачно спросил Назаров.

Зайцев понуро умолк и провел рукой по раскрасневшемуся лицу. Петраков с Рябцевым переглянулись – они не заметили этого несоответствия в документах и рассказе рядового. Хабаровск располагался в трех сотнях километров севернее Имана, меж тем как Лесозаводск лежал в 60 километрах южнее.

– Зачем поехали на юг? Или забыли, где Хабаровск находится? – без иронии продолжал капитан, голос которого сделался строже.

– Дурака свалял, – промямлил рядовой, глядя в пол. – Думал дезертировать. Страшно мне стало, вокруг столько про зверства фрицев и самураев говорят. Потом передумал, решил поймать поезд до Хабаровска и своих нагнать.

– Передумал, стало быть? Почему?

– Еще раз письмо от брата прочитал. Стыдно будет ему в глаза посмотреть. Он меня прибьет… и правильно сделает…

Зайцев тяжело вздохнул. Становилось понятно, отчего парнишка занервничал, когда услыхал про свой колхоз. Побоялся, что родные узнают о его попытке сбежать. Рассчитывал вернуться в Хабаровск как ни в чем не бывало, рассказать там байку, будто отстал от поезда, – и шито-крыто, отделался бы легким нагоняем при самом плохом раскладе.

– Вы понимаете, что совершили преступление? По закону я обязан вас отдать под трибунал, – твердо проговорил Назаров.

– Понимаю, – тихо ответил рядовой.

– Понимает он, стало быть… – Назаров еще пять минут отчитывал Зайцева за совершенное преступление, следя за тем, как меняется лицо парня, затем спросил: – Вы что-то можете заявить в свое оправдание?

– Нет оправдания, – покорно произнес Зайцев. – Но ваши люди видели, что я возвращался в часть. Надеюсь, на трибунале это зачтется как смягчающее обстоятельство.

– Ишь ты, сообразительный! – подал голос Петраков. – Соображать раньше надо было, прежде чем в бега подаваться.

– Товарищ сержант прав, – согласился Назаров. – Подумать надо было перед побегом, крепко подумать! Но, учитывая ваше искреннее раскаяние и стремление исправить содеянное, я вас, рядовой Зайцев, на первый раз отпускаю. Возвращайтесь в часть, служите Советской Родине доблестно, как служит ваш брат и товарищи по оружию.

Зайцев вскочил и, вытянувшись в струнку, взял под козырек.

– Служу Советскому Союзу!

Казалось, парень даже на цыпочки привстал от волнения.

– Вольно. Проследуйте за сержантом Петраковым к выходу. Там получите личные вещи.

Петраков вывел незадачливого дезертира из кабинета. Назаров вышел следом в коридор размять ноги, оставив Рябцева собирать вещички Зайцева. Капитан вернулся в кабинет, когда тот опустел, и, заполняя рапорт, задумался о своем поступке.

«Не слишком ли мягко обошлись мы с солдатом? Мы не должны быть благодетелями, – размышлял Николай Иванович, – но и солдафонами не должны быть, а уж тем более палачами. Негоже лишать армию бойцов. Парень после сегодняшнего урока исправится и надолго дурь из головы выбросит».

Примерно через полчаса вернулся Петраков, доложив, что Зайцева посадили на поезд до Хабаровска.

– Чутье тебя не подвело, товарищ сержант, – похвалил Назаров. – Зайцеву на самом деле было что скрывать. Оказывается, он дезертир.

– Скажите, почему вы его отпустили?

– Он же явно хотел в свою часть вернуться, ты тому свидетель. Из кожи вон лез, чтобы попасть в вагон. То есть по-настоящему факт дезертирства не случился. Так зачем наказывать человека за то, чего он еще не совершил? И вдобавок понравился мне этот Зайцев. Знаешь чем?

– Чем же? – поразился Петраков.

– Он не суда боялся, а семьи, – с уважением пояснил Николай Иванович. – Хорошая у них семья с хорошим воспитанием. Вот бы каждая такой была. Чтобы трусы и подлецы знали, что за мамкину юбку не спрячутся. Увы, много семей, где кровные узы понимаются неправильно. Человек закон нарушил, а родня ни капли не стыдится, старается свою «кровинушку» от наказания укрыть, оправдывает любое преступление, и в итоге сами члены семьи становятся соучастниками. Зайцевы не такие.

Капитан и сержант вернулись к текущим делам, и тогда-то Назаров заметил забытое на столе письмо от Петра Зайцева. Ну конечно же, ведь Рябцеву велели собрать личные вещи, поэтому он попросту проигнорировал бумагу, лежащую в стопке другой корреспонденции. Сержант не имел привычки брать документы со стола старшего по званию.

«Но почему Зайцев-то не потребовал вернуть письмо брата? Настолько переволновался, что позабыл? – недоумевал Назаров. – Я бы хотел держать при себе письмо брата со словами, уберегшими меня от опрометчивого поступка. А тут ведь не просто опрометчивый поступок, тут преступление, которое как нечего делать привело бы к порядочному сроку, а то и к расстрелу, смотря по обстоятельствам. Можно сказать, Петр брательника от казни спас… Или Иван не хотел привлекать к письму лишнего внимания?»

Назаров повертел листок в руке, подержал его напротив окна, проверив на просвет, потер бумагу пальцами, а затем повторил те же манипуляции с одним из листков, во множестве наполнявших папки на рабочем столе. Взгляд капитана посерьезнел. Николай Иванович поднял трубку и вызвал к себе Тимофеева с Петраковым, затем попросил соединить с Хабаровской лабораторией. Либо Петр Зайцев на Камчатке пользовался иностранной бумагой, либо дезертирство его брата было ловким обманом.

Глава 2

Из директивы начальникам Хабаровского, Забайкальского и Приморского пограничных округов от 13 апреля 1941 г.

…На границе с Японией и Маньчжоу-Го при несении пограничной службы следует избегать вооруженных столкновений и применения оружия без крайней необходимости.

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. П. Берия

1

Катер с тремя вооруженными людьми в военной форме Квантунской армии достиг середины Уссури и теперь на невысокой скорости двигался вверх по течению. С правого берега за маневрами в десять глаз наблюдали бойцы 58-го погранотряда. На левом берегу реки находилась Япония.

Да, формально Япония была далеко отсюда, за морем, а по ту сторону Уссури лежало «независимое» государство Маньчжоу-Го, еще сравнительно недавно не существовавшее вовсе. Но с тех пор как в Дунбэй, то есть в Северо-Восточный Китай, в 1931 году вторглись самураи, география Азии радикально поменялась. Под боком у Советского Союза образовался марионеточный режим, территория которого использовалась Вооруженными силами Японии в качестве плацдарма для подготовки агрессии против нашей страны.

В то утро, четырнадцатого августа, дозорный сообщил о подозрительной активности на маньчжурской стороне Уссури, всего в двух километрах ниже по течению от Емельяновки. Погранотряд быстро достиг излучины, за которой начиналось село. В течение часа на противоположном берегу наблюдалось движение техники, которая затем скрылась по дороге, терявшейся среди дубового редколесья. На прибрежном песке отлеживались три катера, вокруг которых сновали вооруженные люди, примерно дюжина солдат. Затем суета прекратилась, команды расселись по местам, а спустя еще полчаса один из катеров отчалил и принялся дефилировать по фарватеру.

Сейчас катер отдалился, затем развернулся и столь же демонстративно пошел в обратном направлении, вниз по течению. Шум мотора нарастал.

– Возвращаются, – зачем-то прошептал рядовой Карпенко.

В шепоте не было ни малейшей необходимости. Японцы прекрасно знали, что за катером наблюдают, и намеренно ходили параллельно берегу, испытывая нервы пограничников. На то и был расчет. Единственная причина, по которой комвзвода Павлов заставил отряд укрыться за стеной прибрежных зарослей, – опасение, что ребята могут случайно, из-за нелепого недоразумения поймать самурайскую пулю.

На втором заходе катер двигался ближе к берегу, чем в первый раз. Провокаторы с нескрываемым презрением показывали, что вольны вытворять любые фокусы, поскольку наказания все равно не последует. Катер прошел совсем рядом, так, что пограничники различали черты лиц сидящих в нем. Один из японцев, сухопарый, с вытянутым лицом и впалыми щеками, поднял со дна катера обернутый полотнищем шест и развернул материю. Над головами солдат заколыхался белый флаг с алеющим солнцем посередине, испускавшим в разные стороны толстые лучи.

– В прошлый раз с двумя прапорами ходили, с японским и немецким, – не унимался Карпенко, словно кто-то из товарищей успел забыть представление в минувший четверг.

– Вот гады! – в ответ процедил сквозь зубы самый молодой в отряде, рядовой Резепов.

Пограничники мысленно проклинали необходимость соблюдать условия нейтралитета, который развязывал самураям руки, и с восторгом вспоминали начало года. Разгром фельдмаршала Паулюса под Сталинградом изрядно напугал японцев, вынудив их отложить планы нападения на СССР, причем, казалось, надолго, если не навсегда. Правительство и высшее командование Японии в ответ на возмущение Гитлера об отсутствии поддержки высказывали резонные опасения, что вторжение Квантунской армии в Приморье лишь повторит «номонганские события», как при дворе микадо именовались бои в районе Халхин-Гола, произошедшие четыре года тому назад. Жуков тогда преподал воякам хороший урок.

В результате на пару месяцев японцы присмирели. Шпионских вылазок меньше не стало, конечно же, зато резко пошло на убыль число провокаций. Никаких комедийных «десантов» вдоль Уссури и Сунгари с февраля по март, благостное время покоя. Затем испуг прошел, вернулась наглость. Существенно преобразило, электризовало маньчжурскую границу наступление вермахта под Курском, словно восточная империя в отчаянной попытке возжелала использовать шанс запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда всемирной истории. Возобновились острые инциденты, каждый из которых грозил обернуться военным конфликтом с непредсказуемыми последствиями.

Войны в Приморье не хотела ни наша сторона, ни вроде бы японская. Но мы вели себя тише воды, ниже травы, дабы не предоставлять поводов для нападения. Агрессивный сосед не собирался угомониться. Или он рассчитывал на то, что стоит нам поддаться на провокацию и сделать первый шаг, как союзники немедленно обратятся против СССР и тогда Красной Армии придется воевать в одиночку против целого мира?

Сегодняшняя выходка на Уссури не отличалась от десятков предыдущих. Катер вновь стал удаляться и вскоре скрылся за одним из островков, обильно поросшим осокой. Мотор затих, отчего трудно было сказать, заглушили его или же просто японцы уплыли восвояси. Или они планируют десант в другом месте? Вряд ли. Если бы хотели высадиться тайно, то изначально не стали бы привлекать внимания. Нет, они вернутся.

– Усилить наблюдение! – скомандовал Павлов.

Тарахтение мотора возобновилось. Из зарослей осоки в небо взмыли несколько птиц, прежде чем катер показался вновь. На третьем заходе он достиг прибрежной песчано-галечниковой косы и начал сбрасывать скорость.

Пулеметчик Данилин повернулся с боку на бок и положил руку на «максим», приняв позу отдыхающего, хотя в глазах бойца читалось напряжение. Комвзвода поднялся из зарослей и, укрываясь за стволом корявого дуба, прокричал, что японцы нарушат советскую границу, если высадятся на левый берег. Японского Павлов не знал, но заучил достаточно фраз, необходимых в подобных ситуациях.

– Требую становиться на фарватер! – прокричал комвзвода, обращаясь к визитерам.

Согласно директиве начальникам погранокругов попытки высадки на советский берег пограничниками должны пресекаться, плавсредства и экипаж задерживаться, но в случае с вооруженными людьми в обмундировании это означало бы военное столкновение. Что же предпримет враг?

Экипаж, казалось, подчинился. Катер не стал приближаться к берегу, он уткнулся носом в загнутый хвост косы, и команда дружно сошла на хрустевшую гальку. Формально солдаты находились почти на середине реки и причин вытеснить их оттуда не имелось. Сухопарый воткнул шест в грунт и прикопал ногой для большей устойчивости. Налетевший ветерок распрямил полотнище. Над рекой, у самого советского берега, реял чужой флаг.

– Глянь, что творят! – возмутился Резепов.

Двое других японских солдат, перебрасываясь фразочками, наблюдали за работой сухопарого, а когда тот с довольным видом завершил дело и веселым тоном что-то сказал приятелям, все трое загоготали. Затем самый низенький из них, на лице которого красовались тонкие усики, повернулся спиной к берегу и хлопнул себя обеими ладонями по заднице. Новый взрыв хохота.

– Эх, сейчас бы ему солью зарядить… – мечтательно произнес Карпенко.

Данилин без комментариев повернулся на другой бок, укладываясь поближе к «максиму».

– Даже не думать о стрельбе! – встревоженно скомандовал комвзвода.

Но приказ не подействовал. Резепов не вытерпел издевательств и со словами «Хотя бы флаг им порвать» высунулся из зарослей, вскинув винтовку. Грохнул выстрел, и в полотне образовалась дыра. Трое незваных гостей попадали на песок, а со стороны катера раздалась ответная очередь. Провокаторов прикрывал четвертый, все это время таившийся на дне катера и, очевидно, державший береговую полосу на мушке пулемета.

От противоположного берега выдвинулись два других катера, поспешивших, ускоряясь, на подмогу первой команде.

– Отставить! Не стрелять! – выкрикнул Павлов, чудом не задетый пулеметным огнем.

Но из пограничников никто не стрелял, все смотрели в сторону Данилина. Он тряс за плечи Резепова и громко звал его: «Ильдарчик! Ильдарчик!» Паренек не отвечал, по его груди растекалось огромное темное пятно.

Катера подкрепления уже достигли середины реки, до косы оставалось всего ничего. Через пару минут по берегу будет открыт шквальный огонь, и если не сдержать противника, то весь отряд поляжет на месте. Пока что невидимый пулеметчик молчал.

Неужели вот он – очередной «инцидент», которые так любила устраивать японская военщина по всей Азии и которые всегда приводили к жестокой войне?

– Что с ним? – тормошил Данилина Карпенко, затем, не дождавшись ни слова, принялся расстегивать на Резепове гимнастерку, чтобы осмотреть ранения.

Катера остановились у косы; с них никто не высаживался, японские солдаты оставались на своих местах, целясь в берег из винтовок и пулеметов. Трое «десантников» проворно вскочили с песка и запрыгнули в свой катер, после чего флотилия отчалила и двинулась прочь. Рваный флаг по прихоти ветра помахал им на прощание.

В зарослях осоки на подстилке из опавшей дубовой листвы умирал человек.

2

Конечно, капитан мог крупно ошибаться: определить производителя бумаги на ощупь невозможно. Но листок, на котором Петр Зайцев накорябал своим неуклюжим почерком письмо брату, едва заметно отличался по качеству от бумаги, на которой привыкли писать Назаров и его сослуживцы. Хотя возможно, в Петропавловск-Камчатский поставляют писчую бумагу с другой фабрики.

В немалой степени смущал и тот факт, что в предыдущие годы разведку нашей территории самураи выполняли неглубокими «булавочными» уколами, когда агенты не уходят в тыл далее двадцати километров от границы. Лишь немногие лазутчики получали задание достичь линии Дальневосточной железной дороги. Зайцев же сел на поезд от Лесозаводска до Хабаровска. Немалый такой маршрут, надо сказать.

Если это шпионаж, то какие цели преследует столь рискованное задание? И почему агент так плохо оснащен? Если считать за текущий год, с 1 января и до 14 августа, когда на станции задержали Зайцева, пограничниками и органами СМЕРШ на границе с Маньчжурией и Японией задержано 522 человека, по большей части это контрабандисты, провокаторы, необученные диверсанты или лазутчики, а также распространители пропагандистских материалов. Профессиональных агентов, прошедших перед выброской спецподготовку, задержано всего 24 человека. Все они имели при себе фотоаппараты, а иногда и радиостанции. Зайцев путешествовал налегке. Много полезной информации он бы не перевез, разве что обладает феноменальной памятью.

Неважно, лабораторная проверка подозрительного листка бумаги никогда не лишняя. Как говорится, «лучше перебдеть, чем недобдеть». Одновременно следует связаться с Петропавловским портом и получить информацию от Петра Зайцева. Кроме того, необходимо срочно отправить человека в колхоз «Пограничник», чтобы допросить других членов семьи Зайцевых. Пусть едет старший лейтенант Михаил Тимофеев, он как раз освободился, и захватит с собой недоверчивого Валентина Петракова.

Ивана Зайцева по прибытии в Хабаровск повторно задержать до выяснения всех обстоятельств.

«Неужели Валька был прав? Почему же я ничего не увидел? – терзал себя вопросами Николай Иванович. – Купился на красивую историю о несостоявшемся дезертирстве. Старею, размяк».

С годами у чекиста могут быть две причины, по которым он может сойти с прямого пути: особист становится либо мягче, либо жестче. И то и другое для работы одинаково вредно. Мягкий благодушествует, склонен к попустительству и всепрощению, обладает пониженным чувством опасности. Жесткий, заматеревший чересчур подозрителен, склонен к самоуправству, безразличен к человеческим судьбам, забывает, что поставлен на свой пост защищать людей, а не ломать им жизни.

Прибыл старший лейтенант, но Назаров не успел изложить ему свои планы, так как Тимофеев рапортовал о провокации на Уссури в районе Емельяновки. Ситуация требовала личного присутствия капитана на месте происшествия. В Приморском округе впервые произошло убийство пограничника в ходе провокации, до этого подобные трагедии изредка случались только в неспокойном Забайкалье.

– Выезжаем туда немедленно, – распорядился Назаров. – Скажи Клавдеичу, чтобы заводил машину. Чем заняты Петраков с Рябцевым?

Ответить Тимофееву не дали. В дверном проеме возник Петраков, доложивший о массовом появлении шаров-пилотов близ Имана.

– Запускают с горы Циньюнь. – Валентин назвал небезызвестную гору по ту сторону границы, удобный наблюдательный пункт, откуда хитрый противник, затаившись, нередко следил за нашими землями. – Вылетело штук десять, если не больше.

Шарами-пилотами на языке контрразведки закрепился обычай обозначать заурядные надувные шарики из резины, которые так нравятся детворе, но отличаются от них тем, что наполняются не воздухом, а водородом, чтобы завезти на советскую территорию особый груз – листовки, полные призывов к сотрудничеству с японцами, воспеваний военного могущества Японии и обещаний «сладкой жизни» в случае измены. Короче говоря, все, что выкрикивают из кустов советским пограничникам китайские нищие, которым японцы платят пару грошей за пересечение границы ради проведения идеологических диверсий с сомнительным успехом: «Рус, идь сюда, тута хорош!»

По инструкции все эти листовки требовалось собрать и не допустить их распространения среди местных жителей и красноармейцев. Назаров сильно сомневался, что подобной примитивной макулатурой японцам удалось бы добиться разложения советских граждан, в особенности – личного состава погранвойск. Пускай бы треклятые бумаженции валялись и гнили на земле, тем более что большинство из них наверняка упали вдали от жилья, где-нибудь в чаще. Но приказ есть приказ.

Кроме того, в нелепом приказе присутствовала своя логика и гуманность. Стоит оставить листовки, как их непременно подберет какая-нибудь любопытная дура (и она не одинока!), примется разносить по округе, зачитывать вслух соседям, а чекистам потом бедняжку арестовывай. В глазах правосудия она виновна. Получи, злодейка, десять лет лагерей, а дома останутся трое детишек мал мала меньше, которым расти без мамки до окончания школы. Хорошо, если война у них отца не забрала, а если забрала? Право же, детям лучше с дураками-родителями, чем без них.

Это означало, что делом Зайцева заниматься некому, на сегодня все подчиненные Назарова загружены по горло – те, кто не выезжал к месту провокации, где погиб пограничник, выдвигаются под Иман часов пять потрудиться дворниками, то есть собирать японские листовки.

«Хорошо, хоть успел направить запросы в хабаровскую лабораторию и Петропавловский порт», – подумал Николай Иванович.

Его обуревало желание подкинуть работенку коллегам из Хабаровска, поручив им проверить, сошел ли Зайцев с поезда и прибыл ли в часть. После секундного колебания Назаров поднял трубку и попросил телефонистку соединить его со старшим лейтенантом Мелентьевым.

Леонид Дмитриевич был Назарову симпатичен. Бывает такое, что почти незнаком с человеком, но чувствуешь к нему искреннее расположение и доверие. Назаров из когда-то зачитанного личного дела Мелентьева помнил лишь, что тот родился в 1913 году под Ленинградом, а в 1932 году был призван в РККА. Вот, пожалуй, и все. Как этот человек попал в НКВД, Николай Иванович успел забыть, а может, и не знал никогда наверняка. Черты лица, поступки, манера речи старшего лейтенанта – все в нем говорило о его надежности. Нельзя сказать, что к другим сотрудникам капитан испытывал недоверие, и все же если кому-то в Хабаровске и следует поручить проверку Зайцева, то определенно Леониду Мелентьеву, который сделает все как надо и перезвонит, чтобы сообщить о результатах.

Переговорив с Мелентьевым, Назаров помчался во двор, где капитана поджидал «виллис». Ефрейтор Семен Кириллов, для друзей – Клавдеич, сидел за рулем и о чем-то размышлял, положив ладонь на подбородок и разглаживая указательным пальцем пышные усы, из-за которых сослуживцы постоянно сравнивали его со Щорсом. Тимофеев стоял рядом с машиной, притопывая от нетерпения, и курил.

– Понеслись! – скомандовал Назаров, усаживаясь в машину.

В дороге он поделился с Тимофеевым своими подозрениями и посвятил в планы на ближайшие дни. Старшего сержанта Назаров с первого дня знакомства воспринимал как надежного помощника, считал правой рукой, постоянно вовлекал в обсуждение рабочих вопросов. Оба обращались друг к другу на ты.

– Если Зайцев все-таки японский агент, то что это означает? – спросил Михаил.

– То, что никакого Ивана Архиповича Зайцева в природе не существует, – ответил Назаров, называя вещи своими именами. – Его биография является тщательно продуманной легендой.

– Получается двойная легенда, – задумчиво проговорил Кириллов, встревая в разговор.

– Верно подмечено, Клавдеич, – откликнулся Назаров на реплику шофера. – Легенда как бы составлена из двух слоев. Первый слой сгодится для поверхностной проверки, это глупенькая история о бойце, отставшем от поезда. Второй слой легенды более изощрен и способен выдержать более строгую проверку, это история о несостоявшейся попытке дезертировать.

– Я про двойные легенды у шпионов никогда не слыхал, – произнес пораженный Тимофеев, – только в приключенческих романах читал.

– Это не писательский вымысел, поверь, – убежденно сказал Назаров. – Изредка зарубежные разведки, в первую очередь абвер, придумывают многослойные легенды, некоторые мои коллеги сталкивались с подобными случаями. Разумеется, двойная легенда готовится для агента высокой квалификации, исполняющего сложнейшую миссию.

Тимофеев обратил внимание на упоминание германской разведки. Ведомство Вильгельма Канариса с начала Второй мировой получило широкую известность в качестве одной из лучших разведслужб Европы.

– Абвер? А японцы что? – поинтересовался Михаил.

– Японцы пока что ничего подобного не практиковали, но они быстро учатся. А спецов для составления правдоподобных легенд в их распоряжении хватает.

Тимофеев дальнейших вопросов не задавал, он уже вник в особенности шпионажа против СССР. И гитлеровский абвер, и японский Второй отдел опирались при разработке легенд и планировании операций на специалистов, блестяще знающих географию и экономику нашей страны. Эти кадры формируются в основном из белоэмигрантов, в некоторых случаях – из перебежчиков и других изменников Родины.

– То есть, если ты прав, Зайцевых у нас, в Бикине, нет и не было никогда?

– Фамилия, к сожалению, распространенная, – возразил Назаров, – так что можно не удивляться тому, что в Бикине действительно проживает семья Зайцевых. Даже наверняка найдется, и не одна. Придется разбираться очень долго: «Есть ли в вашей семье сын Иван, есть ли у него брат Петр, кто и где служит?» В любом случае легенда шпиона будет отличаться от биографии реального Ивана Зайцева, если таковой живет где-то в наших краях. Если вам с Петраковым повезет, то на все Приморье окажется один Иван Зайцев, и то – старый дед, сто лет в обед.

– Я что-то не надеюсь на везение.

– Правильно делаешь, Тимофеев, – согласился капитан. – Обязательно подключи к делу милицию, вдвоем вы не справитесь. Бикин не такой уж маленький. Но все это завтра, а сейчас нас ждет другая работа.

И ожидавшая их работа отняла у Назарова время до самого вечера. Когда он, измотанный и голодный, вернулся в свой кабинет, заходящее солнце розовыми лучами золотило стены и бедную обстановку, приглашая отдохнуть с дороги, но Николай Иванович вызвал секретаря и спросил, есть ли новости о Зайцеве.

Результаты экспертизы, разумеется, еще не были готовы, их следовало ждать на следующий день. Мелентьев звонил и отчитался, что Зайцев в Хабаровск прибыл, в часть поступил, но дальнейшая информация о бойце отсутствует. Возможно, его полк уже отправили на фронт и сию минуту рядовой под стук колес минует Благовещенск, направляясь в сторону грохочущего опаленным металлом Курска.

Единственная ценная новость за день – ответ из Петропавловска. Порт откликнулся быстро и дал подробный отчет, дотошно записанный секретарем. Петр Зайцев полностью подтвердил правдивость биографии брата и в точности повторил рассказ об истории их семьи.

3

На следующее утро Назаров внезапно отменил свое решение отправлять Петракова в колхоз на поиски Зайцевых.

– Поедем вдвоем, – объявил капитан Михаилу Тимофееву и велел отдать распоряжение Клавдеичу заводить машину.

Обращаться в милицию за помощью не понадобилось, так как председатель «Пограничника» прекрасно знал Зайцевых, много поведал об их семье и подсказал, где найти их избу, попутно предупредив, что Архипа Петровича дома не застать, поскольку по поручению председателя глава семейства уехал на закупки во Владивосток.

Чекистов встретила мать Ивана и Петра, невысокая женщина сорока шести лет. Она пригласила их в избу и предложила садиться.

– Беспокоиться не о чем, Татьяна Федоровна, – располагаясь за столом, завел разговор Назаров. – Возникла небольшая путаница с документами вашего сына Зайцева Ивана Архиповича, нас прислали разобраться. Это ведь ваш младший сын, верно?

– Верно, – настороженно ответила Зайцева и замолкла, смутно опасаясь дурных новостей.

– Стало быть, двадцать пятого года рождения?

Она нервно кивнула, дернув плечами.

– Очень хорошо! Вот и разобрались, – радостно произнес Назаров, потирая руки, словно на самом деле узнал все, что нужно, и собирается уходить. – Получается, в военкомате Ивана перепутали со старшим братом, с Петром.

– Да как же так? – недоумевала женщина.

– Ошибка при заполнении анкеты. Людей-то сколько через военкоматы проходит! Стали перепроверять данные, а тут всплыло имя другого Зайцева. Они ведь оба родились в Бугурусланском уезде?

Она вновь кивнула.

– Вы с супругом тоже там родились? – старался разговорить женщину Назаров, который, получив подтверждение, пустился в воспоминания: – Знаете, и я не местный. Родился в Иваново, там же мои отец с матерью родились…

Он стал вспоминать подробности о жизни родителей, их работе на фабрике. Его лицо смягчилось, по губам блуждала едва заметная улыбка, и Зайцева заулыбалась в ответ. В какой-то момент Николай Иванович спросил, трудно ли было переезжать с двумя малыми детьми на Дальний Восток, и женщина, уже успокоившаяся к тому моменту, охотно принялась делиться своими воспоминаниями. Изредка Назаров отпускал разного рода одобрительные реплики или задавал наводящие вопросы, поощряя откровенность женщины.

– Наверное, Ванька с сорок первого на фронт рвался? Ох, помню столько сопливых мальчишек в том июне в военкоматы прибежало! – Капитан добродушно рассмеялся и с иронией произнес: – Герои!

– А как же! – Зайцева рассмеялась вместе с ним и одновременно пустила слезу.

– Когда, говорите, Ваня поехал на сборы?

– Сборы у него третьего августа, но из дому он ушел второго.

Женщина с извинениями достала платочек и вытерла под глазами.

– А что ж так?

– В Надаровку по пути заскочить хотел. Он туда в лесничество на подработки ездил да с девушкой познакомился, с лесниковой дочкой. Настей зовут. Вот и думал с ней попрощаться, сказать ей, чтоб ждала.

Определенно они нашли того Зайцева, который им необходим. Биография полностью совпадала. Подтверждалось и признание в дезертирстве. По всей вероятности, Иван думал укрыться у своей девушки в лесничестве, возможно в сторожке.

– В колхозе девчонок не нашлось, что ли? – хохотнул Назаров. – Видать, хороша лесничиха, приворожила парня. Вы-то ее видели хоть раз?

– Карточку мне показывал. Она ему карточку свою подарила, а он мне показал.

– Старшего-то, Петра, тоже девушка дожидается? – продолжал расспросы Николай Иванович.

Женщина принялась рассказывать о возлюбленной Петра. Тимофеева эти амурные подробности нисколько не интересовали, он с мальчишеской порывистостью собирался податься к выходу, поскольку получил необходимое подтверждение сведений о Зайцеве. Назаров же с возрастом стал степенным и неспешным, ему была несвойственна суета. Если человек склонен к открытости, словоохотлив, то почему бы не потолковать с ним? Пусть ход беседы наводит на нужные вопросы. Николай Иванович не торопился покидать избу Зайцевых, он явно услышал про Ивана далеко не все, на что рассчитывал.

– А что, Татьяна Федоровна, сыновья-то меж собой сильно похожи?

– Нет, совсем не похожи. И лицом разные, и фигурой, и ростом. Петька великанище, сбитый такой. А Ванечка жилистый и невысокий, почти на голову ниже вас.

«А вот это интересная информация», – поразился своему открытию Назаров, но старался не подавать вида.

– Такое сплошь и рядом бывает, и мы с братом мало похожи, – как ни в чем не бывало продолжал Николай Иванович, – разве только волосами. И у меня, и у брата прямые. А ведь могли бы отличаться. По материнской линии дед кудрявый был, кто-то из нас мог бы в него уродиться. Разве нет?

Татьяна Федоровна поддакивала, с наслаждением слушая болтовню Назарова; ей доставляло удовольствие вспоминать сыновей, сравнивать их между собой и с другими людьми. Тосковавшая мать нашла в постороннем человеке понимающего и внимательного собеседника.

– А ведь вы верно сейчас сказали, – с широкой, счастливой улыбкой проговорила Зайцева. – У моей соседки две дочери уродились с разными волосами. Одна, кудрявая, пошла в бабку по матери, а вторая, с прямыми волосами, – точная копия тетки, отцовой сестры.

Тимофеев не следил за ходом разговора и не понимал, чем пустые бабьи воспоминания занимают командира, а потому ерзал на стуле, в нетерпении ожидая команду собираться в дорогу.

«Ничего, потомится – не сломается», – насмешливо подумал Назаров, от которого не укрылось настроение Михаила, энергичного, привыкшего к активной деятельности.

– Неужто и ваши сыновья даже по волосам отличаются?

– Нет, по волосам похожи, у обоих прямые и русые, как и у всех в моем роду.

Остолбеневший Тимофеев таращился на Зайцеву, поняв наконец цель и смысл беседы, поначалу походившей на сплетни старых кумушек. Михаил неуверенно перевел взгляд на капитана. В блестящих глазах Николая Ивановича, глядевшего прямо на старшего лейтенанта, плясали озорные чертенята. Командир внутренне смеялся, потешаясь над подчиненным, которого так немилосердно озадачил.

Тот Иван Зайцев, с которым беседовал капитан, был одного с ним роста, высокий и статный парнище. Петраков, помнится, назвал рядового красавчиком. И даже если Татьяна Федоровна неверно оценила на глаз рост Назарова, то с цветом волос опять же вышла накладка: Зайцев, задержанный Петраковым в Лесозаводске, был чернявым, с волосами смоляного цвета. Не может мать так сильно ошибаться.

Тимофеев недоумевал, но теперь уже в неподвижности внимательно ловил каждое слово женщины, пока Назаров не решил в вежливой форме остановить затянувшийся диалог и, сославшись на срочные дела, не попрощался с Татьяной Федоровной.

Садясь в машину, Михаил накинулся на Николая Ивановича с миллионом вопросов:

– Товарищ капитан, откуда ты узнал? Как вообще такое возможно? Мы кого ищем? Ты подозревал?

– Ни о чем я не подозревал, – признался Назаров. – В ходе допроса начали всплывать противоречия. Например, отсутствие среди личных вещей Зайцева фотографии его девушки Насти. Куда делась? Странно. Парень бы карточку везде с собой возил. Поэтому я старался разговорить гражданку Зайцеву, чтобы она сообщила больше подробностей. Все, что мы только что услышали, для меня полнейшая неожиданность, как и для тебя.

– Ты с таким выражением на меня смотрел, словно ожидал сюрприза, – смутился старший лейтенант.

– Эх, Тимофеев, – вздохнул капитан, – я смеялся над тем, как ты запоздало заметил, что Зайцева описывает нам совершенно другого человека. Урок тебе на будущее: не торопись закончить допрос, иначе упустишь что-нибудь полезное. Сказать по правде, сюрприза я действительно ждал, да только не такого.

– А какого ждал?

– Рад сообщить вам, друзья-товарищи, что за сегодня это не единственная шокирующая новость. Перед самым нашим выездом я получил результаты анализа из лаборатории. Потому-то, кстати, и надумал присоединиться. Вы должны знать, что бумага, на которой написано письмо Петра Зайцева, произведена в Японии.

Тимофеев и Кириллов как громом пораженные смотрели на капитана, надеясь услышать объяснения, но никакой рабочей версии у Назарова не имелось.

– И что теперь делать? – выдавил из себя Михаил.

– Помимо прочего, еще раз направим запрос в Петропавловский порт. Пусть Петр Зайцев опишет в деталях внешность своего брата, укажет особые приметы, а заодно сообщит, когда в последний раз писал ему письмо.

– И?

– И по приезде в райотдел предлагаю нам троим провести совещаньице на скорую руку и обсудить новые факты по моему Зайцеву, – сказал Николай Иванович, смело назвав загадочного рядового «своим», поскольку чувствовал, что приклеился к этому делу прочно и надолго.

«Виллис», накреняясь то на один бок, то на другой, помчал сквозь облачко пыли вперед.

4

– Совет держать будем или сначала на троих сообразим? – пошутил Клавдеич, заходя с Тимофеевым в кабинет Назарова.

– Совет держать, – скупо ответил Николай Иванович и устало усмехнулся, указав ладонью на чайник, выпускавший пар из носика.

– От чайку тоже не откажусь, – не унывал Кириллов, без лишних церемоний принявшийся разливать кипяток по стоявшим рядом стаканам.

Шофер не обладал подвижным, острым умом. Назаров пригласил патриарха на обсуждение из уважения к его годам, к солидному жизненному опыту, с высоты которого Клавдеич порой изрекал умные мысли и раздавал дельные советы. Несмотря на незначительную разницу в возрасте, всего в шесть лет, Николаю Ивановичу отчего-то казалось, будто шофер намного старше его. Поэтому в общении между собой Назаров и Кириллов вели себя как близкие люди, но не братья, а скорее как племянник и дядюшка. Отчасти из-за восприятия, отчасти из-за уважения Назаров любил при возможности перекинуться с Кирилловым парой слов. Сослуживцы, видя их вместе за разговорами, отпускали шутки вроде: «Иваныч с Клавдеичем о чем-то кумекают». Шутки имели под собой основание. Назаров, как, впрочем, и многие другие, величал друга почти всегда по-батюшке – «Клавдеич» или, в особо торжественных случаях, «Семен Клавдеич». Кириллов же звал Назарова в обычной беседе «Иваныч», в официальной – «Николай Иваныч».

И сейчас Николай Иванович, по обыкновению, рассчитывал получить от Клавдеича общую оценку собственных решений и действий. Кириллов в расследовании бесполезен, зато сразу знаком осадит, если заметит, что капитан наводит суету, мельтешит, бросается из крайности в крайность или заблудился в двух соснах.

Тимофеев здесь по причине прямо противоположной. Он зелен, сам склонен к суете, поспешности, шатаниям из стороны в сторону. С другой стороны, никто другой, кроме как Михаил, не умеет анализировать информацию и раскалывать заковыристые загадки. Втроем им предстоит подумать об истории с Зайцевым.

Капитан еще раз по порядку перечислил накопившиеся факты, из которых выходило, что Иван Зайцев – реальный человек, чья биография соответствует установленным данным, но при этом в Лесозаводске Петраковым был задержан кто-то другой, не Зайцев вовсе. То есть некий гражданин вроде как есть, но в то же время его и нет. Ни дать ни взять, былинный богатырь – личность историческая и мифическая одновременно.

– Такое совпадение придуманной легенды с личностью конкретного гражданина маловероятно, – завершил доклад Назаров. – Зайцев должен быть двойным агентом, завербованным японцами. Но в таком случае почему он на себя не похож? Как мог коротышка вырасти в бурого медведя? Хоть убейте, не понимаю. Скажите, где я ошибся в моих рассуждениях, на каком повороте свернул не туда?

Николай Иванович вопросительно уставился на помощников.

Кириллов отмалчивался, поглаживая усы. Он не собирался потеть над головоломкой, понимая, что выступает в роли арбитра, чтобы помочь сослуживцам в принятии правильного суждения. Старший лейтенант, напротив, сидел нахмурившись, его бегающие глаза словно ощупывали какой-то предмет, видимый ему одному, на лице читалась азартная борьба с проворной, вертлявой, но пойманной-таки за хвост мыслью. Клавдеич тоже это заметил.

– О чем задумался, детина? – весело спросил он Тимофеева, отхлебывая из стакана.

– Помните, недели две назад я выезжал на Алчан? – произнес Михаил, переводя взгляд с Назарова на Кириллова и обратно.

– Прекрасно помню, – ответил капитан, с любопытством отметивший, как загорелись у парня глаза. – В понедельник, второго августа. В ручье нашли чьи-то останки, тигриное пиршество. Экспертиза подтвердила, кстати, твои догадки. Труп действительно принадлежал русскому мужчине не старше двадцати пяти.

Тут Назаров осекся и медленно проговорил:

– Погоди-ка…

– Вот именно, Николай Иванович. Об этом-то я и думаю.

– Да о чем? Старик за вами не поспевает, – перебил шофер.

– Давай, просвети Семена Клавдеича, – предложил Назаров, – заодно твои аргументы и я послушаю. Версия занятная.

Тимофеев облизал губы и быстро заговорил:

– Значит, вот какая есть идея. Тот труп, который лесник нашел в ручье, принадлежит настоящему Ивану Зайцеву…

По версии Тимофеева выходило, что второго августа в районе Надаровки противник совершил вылазку на нашу территорию. Здесь японцам удалось схватить и убить рядового Зайцева, после раздеть его, забрать документы и личные вещи, а затем использовать личность бойца для создания достоверной легенды, способной выдержать почти любую проверку. Убийцы избавились от трупа в лесу, где мертвеца нашел тигр, разорвавший тело на куски, которые затащил в прохладный ручей.

– Разве тигр ест трупы? – изумился ошарашенный Клавдеич.

– Молодой и здоровый предпочитает сам убить добычу, – объяснил Тимофеев, знавший повадки таежных зверей, – но старый и больной часто подбирает туши павших животных. Свежий человеческий труп для старого тигра – накрытый стол, брезговать не станет.

– Это многое объясняет, – растягивая слова, отозвался Назаров, удовлетворенно думавший при этом: «Головастый парень, дюже головастый».

Капитан признался себе, что своими силами, без подсказки старшего лейтенанта, вряд ли увязал бы воедино два разрозненных происшествия, разделенных длительным интервалом. Умение видеть связи между событиями и людьми – редкий и великий дар, жизненно необходимый в контрразведке. У Николая Ивановича такой дар имелся, но Тимофеев соображал несравнимо быстрее, чем восхищал одних людей и вызывал граничащую с раздражением зависть у других. Назаров принадлежал к числу первых.

– И я о том же, – не сбавляя скорости, с жаром стал убеждать Михаил. – Теперь мне понятно, почему тело находилось так далеко от человеческого жилья, в дебрях, и почему вокруг не было никаких обрывков одежды. Убитого раздели и отнесли в лес.

– Остается еще много вопросов, но в целом я с твоей версией согласен, – поддержал идею Тимофеева капитан. – В известном смысле использование чужой личности в целях шпионажа не в пример выгоднее, чем создание искусственной биографии для легенды или даже использование двойной агентуры.

Мастерство разведки при всей своей хитрости и утонченности опирается на два незамысловатых столпа: в тыл врага запускается либо агент с вымышленной, хоть и правдоподобной на вид, биографией, либо двойной агент, то есть завербованный чекист или военнослужащий. Искусственная биография в основе легенды всегда опасна разоблачением, поскольку в любом полку, в какой бы тебя ни забросили, непременно отыщется боец, чья биография на каком-то жизненном отрезке немного похожа: учился в той же школе, или работал на том же заводе, или знал того же инструктора по плаванию, или проживал в 1934 году в том же городе. Словом, какие-то пересечения неизбежны, и это приводит к раскрытию агента, стоит ему вступить в общение с окружающими.

Иначе обстоят дела с двойной агентурой. Биография двойного агента не выдумка, она выдерживает любые проверки и расспросы. Даже если какие-то детали стерлись из памяти, подозрений ни у кого не возникнет, ведь агент остается самим собой. По этой причине японцы на протяжении всего прошлого года широко использовали вербовку в пограничных частях и разведывательных органах Красной Армии. Легенда нужна двойному агенту исключительно для объяснения своих действий, которые могут обеспокоить командование. Скажем, завербованный противником разведчик по заданию обязан прибыть на явку с командиром к такому-то сроку и в таком-то месте, но вместо этого, выполняя поручение японской стороны, посещает другие пункты, поэтому является на встречу в необусловленное время и место. Тогда-то и требуется легенда, которая представляет собой убедительное оправдание его поступка. Допустим, двойной агент говорит, что потерял ориентировку или ему что-то воспрепятствовало: невесть откуда объявившийся противник, поломка транспорта, непогода.

– С осени прошлого года до нас неоднократно доходили сообщения, что японский Второй отдел держит курс на отказ от работы через двойных агентов, – сказал Назаров. – Двойники ненадежны, вдобавок после выхода на явки подвергаются проверкам и гораздо больше сообщают нам о Маньчжурии, чем самураям – об СССР. В общем и целом японцы решили, что овчинка выделки не стоит. Мы, по правде говоря, считали такие сообщения дезинформацией. Однако в нынешнем году японцы использовать двойных агентов и впрямь стали меньше. Теперь понятно почему.

– А как же письмо? – вдруг поинтересовался Кириллов.

«Ай, Клавдеич, а старым олухом прикидываешься! – подумал Назаров. – Нить разговора не теряешь, вопросы подбрасываешь правильные».

– Относительно письма жду ответа. Я так полагаю, письмо необходимо для подтверждения легенды. Или брат действительно писал Ивану, но оригинал был поврежден при нападении на бойца: например, забрызган кровью. И японцам пришлось изготовить точную копию. Они решили, что письмо от родни пригодится, и не прогадали. Как-никак оно помогло лже-Зайцеву выйти отсюда.

– Как организуем захват лже-Зайцева? – торопливо спросил Тимофеев.

– Потребуется опергруппа. Так что я вас, друзья-товарищи, оставляю за чаепитием и отправляюсь в Хабаровск на прием к Шпагину, получать карт-бланш.

…Николаю Ивановичу повезло. Командир отдела контрразведки Первой Краснознаменной армии Дальневосточного фронта полковник Василий Петрович Шпагин освободился быстро, за неполных полчаса, и тотчас принял Назарова.

При взгляде на Василия Петровича капитан неизменно удивлялся, как молодцевато и свежо выглядел товарищ полковник, и не скажешь, что в этом году Шпагину исполнилось пятьдесят лет. Если сравнить с Назаровым, то Николай Иванович проигрывал, так как смотрелся старше своих лет. Шпагин, напротив, производил впечатление пышущего здоровьем и свежестью мужчины. Колоритный образ немного портила тучность, но опять же умеренная, даже тучностью не назовешь, скорее – дородность. Да еще на гладком приятном лице уродливо смотрелись мешки под глазами, оставшиеся «в подарок» от пристрастия к спиртному.

Был в жизни Шпагина, где-то в году 1940-м вроде бы, период частых запоев, из-за которых полковника бросила жена. Сразу после ее ухода Шпагин протрезвел во всех смыслах этого слова, то есть образумился и с пьянством завязал, но Людмилу свою так и не сумел вернуть. Теперь о Люде напоминала маленькая фотокарточка в рамке, постоянно стоявшая на рабочем столе, кроме тех моментов, когда в кабинет заходила переводчица, бывшая школьная учительница Мария Бояркина.

Биография Василия Петровича впечатляла Назарова куда больше его законсервированной внешности. Начать с того, что Шпагин, родившийся в поселке Садон, в Северной Осетии, в положенные годы школу не окончил, пришлось бросить в связи со смертью отца и начать вкалывать на свинцовом руднике. Потом воевал во время империалистической войны, в 1919 году вступил в Красную Армию. Образованием своим вновь занялся лишь с 1923 года, а в 1927 году окончил Закавказскую пехотную школу в Тбилиси, но не остановился на этом и спустя годок-другой поступил в Высшую пограничную школу НКВД СССР, стены которой покинул в 1935 году, а уже на следующий год получил должность начальника штаба 77-го Бикинского погранотряда Хабаровского пограничного округа. В этой должности Шпагин участвовал в боях с японцами на острове Баркасном в мае 1939 года, за что был удостоен ордена Красного Знамени.

Почетная награда, видимо, вскружила голову начштаба, отчего он стал частенько прикладываться к бутылочке. Дальнейший отказ от выпивки, не починивший личную жизнь Василия Петровича, положительно сказался на его карьере: Шпагин быстро пошел вверх, накануне войны получил полковника и возглавил ОКР СМЕРШ…

– Похоже, ты уже решил, кого набирать в опергруппу? – предположил Шпагин, выслушав рапорт Назарова.

Ни слова о том, что Назаров умудрился выпустить Зайцева. Вероятно, к этому моменту полковник вернется позже.

– Так точно, товарищ полковник, вот список на утверждение и личные дела на каждого. – Николай Иванович положил бумаги на стол перед Шпагиным.

– Перечисли-ка, – велел тот, не заглядывая в документы. Ему хотелось услышать устную оценку кандидатов.

– Во-первых, старший лейтенант Тимофеев Михаил Евдокимович. Он – моя правая рука. Очень смышленый парень, наблюдательный. Именно Тимофеев раскрыл загадку в легенде Зайцева.

– Топограф? – уточнил Василий Петрович.

– Он самый, – подтвердил Назаров, прежде чем продолжить перечень кандидатов в опергруппу. – Во-вторых, сержант Петраков Валентин Владимирович. Его подозрительность нам в этом деле уже сильно пригодилась. Он первым задержал Зайцева. В-третьих, сержант Рябцев Виктор Константинович. Отличный стрелок. Его и Петракова думаю назначить автоматчиками. И последний в списке – ефрейтор Кириллов Семен Клавдиевич. Его возьмем водителем.

– Это тот, который прям вылитый Щорс?

– Так точно.

– Сразу бы сказал, что наш Клавдеич. Хороший мужик. Он в 1941-м на фронт просился – не взяли, отказали, мол, возраст да болезни. Не сработало, он упертый, потом уломал-таки кого-то и попал шофером в НКВД. А вообще, всю свою жизнь шоферил.

Назаров кивнул. Кириллов и впрямь был немолод, уже за сорок пять перевалило, но с «баранкой» обращался ловко. Шпагин на миг ушел в свои мысли, и в кабинете воцарилась тишина.

– Отличная команда, товарищ капитан, – наконец проговорил Василий Петрович, выходя из задумчивости. – Тебя самого актив устраивает?

– Вполне.

– Добро! Приказ о создании опергруппы я подпишу сегодня. Мне одно не нравится в твоем отчете, Назаров. Ты подробно рассказал, почему Зайцев вызывает подозрения и почему вы считаете его опытным шпионом. Но ни словом не обмолвился, почему же вы его отпустили, несмотря на все улики. Что скажешь?

Николай Иванович в подробностях объяснил, почему первоначально не было причин не доверять Зайцеву.

– В следующий раз с этого и нужно начинать, чтобы каждый увидел: ты на тот момент поступил правильно. Не все такие понимающие, как я. Начальство может смотреть на твой промах иначе и сделать запись в личном деле ни за что ни про что. Это первое. Теперь второе. Не мне тебе напоминать, но в чекистской работе важно в первую очередь заметить, где и в чем недооценил противника, чтобы впредь не допускать ошибок.

– У китайского народа есть мудрое речение, – сообщил Назаров и процитировал: – «Отпустить тигра обратно в горы». Пояснять не буду, и без того ясно, о чем говорится. Так вот, сдается мне, совершил я ту самую ошибку, от которой предостерегает китайская мудрость.

Глава 3

Из обзора Первого управления ГУПВ НКВД СССР за январь 1943 г.

Японская разведка, имея в значительном количестве подготовленные диверсионно-разведывательные кадры, возможно, перейдет к наиболее активным методам работы.

Начальник Первого управления ГУПВ НКВД СССР Г. А. Петров

1

День выдался ветреным, а в темной подворотне между закрывавшими солнце старыми двухэтажными домами, деревянными и сырыми, так и вовсе завывало. Сюда не проникало августовское тепло, царившее в остальном Хабаровске. Потоки пронизывающего ветра врывались вглубь двора и насквозь продували затаившийся здесь ветхий заколоченный домик, видимо подготовленный к сносу, но так и оставшийся на прежнем месте из-за начала войны. Не считая нескончаемых сквозняков, домик-развалюшка размещался удачно: с одной стороны над ним нависала «слепая», лишенная окон стена соседнего дома, с другой – высился прогнивший забор. Лаз в задней части этого забора позволял незримо покидать укрытие. В результате никто из жильцов в окружающих зданиях не заметил, что в заброшенной халупе с некоторых пор обосновался постоялец.

А «квартирант» старался вести себя тихо, не привлекая постороннего внимания. Этому его учили. Быть незаметным являлось залогом успеха его миссии, которую он выполнял под псевдонимом Филин.

Существовал небольшой риск, что в пустующий дом проберутся вездесущие дети. Но халупу подыскивали с умом. Кое-кто заботливый отыскал жилье по соседству с одинокими ветхими стариками, полуглухими и немощными, почти не выбирающимися из своих квартирок. Никакая детвора поблизости не бегала, даже детские голоса не доносились до затерянного, зарастающего густым сорняком дворика.

Этот же заботливый человек заранее подготовил одну из комнат к прибытию постояльца. На койке лежал матрац с подушкой, в прикроватной тумбочке нашлись браунинг, радиопередатчик, фотоаппарат «Лейка», двенадцать фотопленок, блокнот с хабаровскими адресами, комплект карт, портативный фонарик и даже компас, который пригодится впоследствии, по завершении миссии, когда придется продвигаться до условленной явки через тайгу по Маньчжурии. В углу комнаты стоял вместительный сундук, где хранился запас продовольствия на четыре дня. Более чем достаточно для осуществления порученного задания.

С человеком, оставившим оснащение и припасы, Филин в ходе выполнения миссии не увидится. В условленном месте на дереве находится кормушка для птиц, которую агент, словно бы оправдывая свой псевдоним, обязан ежедневно посещать с кульком семечек. Внутри кормушки может появиться шифрованная записка, если потребуется скорректировать задание. При необходимости инструкция допускала, чтобы агент тоже оставил в кормушке ответную записку.

В ближайшие три дня Филину придется украдкой покидать заколоченный дом и ходить по адресам из блокнота, фиксируя на фотопленку находящиеся там объекты. Затем отснятый материал, записи в блокноте и пометки на карте отправятся в вещмешок, владелец которого пересечет на резиновой камере от грузовика Амур. Камера будет припасена в условленном месте на берегу, откуда удобнее всего отплывать.

Но отбытие – впереди. Сначала необходимо через лабиринт дворов и тесных переулков, зажатых деревянными домиками, подобраться ближе к улице Шевченко, застроенной массивными домами из серого камня или темно-красного кирпича в два, а местами в три этажа. Широкие и кряжистые, эти громады, оставшиеся с дооктябрьских времен, представляли каждая немалый интерес.

В бывшем Дворце труда с началом войны разместился военный госпиталь, с ним соседствовал Институт Бехтерева, напротив находилось управление областного прокурора, на углу с Парковым переулком, где еще недавно работала милиция, теперь обосновалось военно-строительное управление. Не менее примечательным был комплекс зданий, носивший название Дома Красной Армии, в особенности его новая, возведенная чуть более пяти лет тому назад пристройка – театр, украшенный с фасада стройными колоннами. Однако наибольшей важностью обладало строящееся здание, которое буквально вгрызалось в скалу на берегу Амура, известную среди горожан как Хабаровский утес. Сооружение предназначалось для наблюдения за пограничной рекой.

В этой части города повсюду глаза и уши НКВД, человек с фотоаппаратом немедленно обнаружит себя, но риск был частью работы Филина. В первый раз агент совершал вылазку без оборудования, он прошелся по улице до Дома Красной Армии. Прогулка дала массу полезных сведений, в том числе о путях отступления, которые предоставлял застроенный деревянными домишками Парковый переулок.

Как обследовать местность? Просто крутиться здесь? Одиночка бросается в глаза и вызывает подозрения, поэтому Филин всегда старался держаться какой-нибудь компании. Решение подсказала груженная мешками с цементом телега впереди, которая частично перекрывала въезд во внутренний двор Дома Красной Армии. Филин обратил внимание на то, что в его сторону недоверчиво поглядывает группа проходивших мимо красноармейцев, он прибавил шагу и, поравнявшись с ними, крикнул в сторону парня в распахнутой гимнастерке, стоявшего рядом с телегой и прикидывавшего, как лучше ухватить мешок с цементом:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.