Николай Леонов, Алексей Макеев
Хороший, плохой, неуловимый

© Макеев А.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Полковник Лев Гуров терпеливо ждал, пока его друг и коллега Станислав Крячко уйдет на отчет к Орлову по делу, над которым они сейчас работали. Руководство ведомства вторую неделю рвало и метало, требуя от их начальника скорейших результатов в расследовании убийства популярного психолога‐ютьюбера Юлии Юнг (в миру – Чешевой, в девичестве – Новиной), но никаких подвижек в этом направлении не было.

Детективная доска в их с Крячко кабинете неуклонно заполнялась фотографиями людей, которые могли быть причастны к ее загадочной смерти. Помимо ведения онлайн‐школы, Юлия Юнг консультировала богатых и могущественных, готовых платить по сто тысяч рублей в час. Эти без колебаний могли убить за открытые ненароком тайны. И ресурс для осуществления преступного замысла, а порой и опыт, иногда не менее богатый, чем они сами, у них был.

Когда дверь за Крячко закрылась, Лев Иванович приступил к худшему – просмотру записи обнаружения тела их бывшей ученицы, саратовского следователя Лизы Колтовой, которую коллеги прозвали Папкой. Оказавшись в столице Поволжья прошлой весной, друзья недоумевали, что эта девушка с синими волосами и египетскими стрелками, в безразмерных черных толстовках, кожаной куртке, спортивных кроссовках и широких штанах делает в органах. Но компьютерный гик и нонконформист, неуловимый хакер и циник, успешная киберспортсменка и мизантроп оказалась неутомимой охотницей за офшорными счетами в банках тропических островов и умелым цифровым следопытом, находившим «потеряшек» вроде девушки‐подростка а‐ля набоковская Лолита с веснушками и беззащитно торчащими ключицами или пухлощекого малыша, будто сошедшего с лубочной рождественской открытки, чьи фото выложены в даркнете на сайтах торговцев людьми. Поработав с Лизой над расследованием убийства сотрудницы энгельсской картинной галереи, Гуров с Крячко оценили не только технический гений девушки, но и ее маниакальную преданность работе в сочетании с феноменальной въедливостью. За такое можно было легко простить ей и колкий юмор, и неприкрытую резкость, и интеллектуальный снобизм, вспыльчивость по пустякам.

И вот теперь Гуров смотрел на фотографии ее изувеченного тела, не понимая, как в нем узнать Лизу. Убийца не оставил ему шанса тем, что с ней сотворил.

Она погибла в двух шагах от самой оживленной улицы города, по которой гуляли прохожие, восхищенные окончательно наступившей в Саратове после майских праздников поздней весной. Небольшой парк «Липки», вдоль чугунной ограды которого шеренгой двигались поисковики, расцветал, как большой пышный куст сирени, и звенел голосами детей, как наполненная светлячками склянка. Переполненная веранда расположенного напротив кафе «Вкусно – и точка» напоминала растревоженный муравейник. Доносившаяся с террасы кофейни «Кофе и шоколад» музыка, казалось, слышалась из легкомысленного Парижа. Города, где не прокладывали себе путь в толпе колонны полицейских и волонтеров‐поисковиков, часть которых спускалась в оставшийся от разрушенного дома подвал.

Там, среди завалов поломанной мебели и гнилого поролона, лежало на животе обнаженное тело Лизы. Темно‐красные полосы глубоких порезов змеились по запястьям. Обескровленное лицо распухло от побоев. Спина покрыта ссадинами. Голые ноги раздвинуты. Синие волосы насильник склеил скотчем, словно хотел спрятать ультрамариновые волны, побоявшись их яркости, способной разрушить воплощаемую им извращенную мечту.

Вскрытие показало, что за пять дней до того, как поисковики нашли Лизу, она была задушена. Руки, сжатые на ее горле, превратили эксцентричную, крепкую, дерзкую девушку в куклу, забытую в старом доме равнодушными, пресыщенными детьми, чья неблагодарность, казалось, начертила на прехорошеньком кукольном лице трещину, изуродовавшую холодный розовый румянец на покрытой фарфоровыми черепками щеке.

Тяжелее этого были только фотографии жениха и коллеги девушки, который принимал участие в ее поисках и оказался в составе группы, вошедшей в подвал. Будь Гуров там, запретил бы фотографу, который честно сделал свое дело, так безжалостно фиксировать смену гримас боли на хорошо знакомом лице.

Как и Лиза, двадцатидевятилетний Глеб Озеркин посещал лекции по психологии серийных преступников, для которых в Саратов пригласили именитых столичных сыщиков. Гуров помнил, как парочка пикировалась в первый день, но потом постепенно сблизились, вновь подтвердив истину, что ненависть зачастую лишь бесприютный пункт А, из которого предназначенные друг другу люди, иногда стремительно, идут навстречу друг другу, чтобы построить дом и растить детей с деревом в обустроенном пункте Б.

Глядя на изувеченное тело любимой, Глеб, казалось, остолбенел. На самом деле Гуров знал: он усилием воли заставил себя замереть у вековой, покрытой черной плесенью стены подвала. Один из лучших следователей области, он прекрасно знает, что не может подойти к Лизе, пока эксперты не изучат место преступления. Не соберут оставленные улики. Чтобы по ним, как по хлебным крошкам, он дошел до пряничного домика могучего монстра – справившегося с Лизой убийцы.

Очевидно, что тот, кто отнял ее, был физически силен, хитер и опытен. Об этом свидетельствовали бесшумная расправа над обученной давать отпор сотрудницей полиции и уверенность при совершении преступления – неотъемлемый признак устоявшегося почерка. Гуров не сомневался: Лизу истязал опытный сексуальный садист. Возможно, серийный.

Почему такой человек выбрал в качестве жертвы Лизу Колтову? Может быть, после многих лет он обрел такую уверенность в своих силах, что атаковал лакомую, но трудную добычу? Молодая, сексуальная женщина‐полицейский, изучавший серийных убийц следователь – золотое руно садистов. Именно таких они мечтают подчинять и мучить в подтверждение своего превосходства. Вопреки всеобщему мнению, ими движут не страсть и похоть, а желание ощутить свою власть над другим, полное всемогущество, когда другой абсолютно зависим, подчинен, безропотен, сломлен. Так этот вид преступников понимает любовь, обожание, нежность – все то, что слепая Мойра по ошибке вплела в чужие судьбы, в то время как безжалостно соединила их нити с больными предками, жестокими родителями, безжалостными одноклассниками – миром бессовестных палачей.

Лиза наверняка умирала медленно, страшно. И мучилась, пока убийца не насытился властью над женщиной, будто занявшей его место в мире. Здоровой. Умной. Красивой. Носившей символ власти над простыми смертными – погоны.

Но как субъект оказался с ней наедине? Назначил встречу? Лиза была не из тех, кто придет одна, да и Глеб бы ей этого не позволил. Выследил и напал там, где она оказалась, распутывая старое преступление? Папка в основном работала с данными, такие специалисты почти не выходят из кабинетов, не исследуют облюбованные бомжами чердаки и подвалы. Наконец, Лиза легко заметила бы слежку. Надо узнать, что было в этом подвале раньше. До того, как дом стал заброшенным.

И придется поговорить с Крячко. Он был ближе с их курсантами во время командировки в Саратовскую область для обучения местных следователей. Но полковнику не хотелось сообщать другу, что запись уже у них. Пусть проведет еще час, не зная, что одну из лучших слушательниц их лекций в Энгельсе перед смертью мучили, превратив в беспомощную куклу. Такое не забывается. Остается лишь оттянуть момент, когда горе и гнев сплетутся в сердце, как змеи, и в сыщике проснется желание посмотреть в глаза пойманному убийце. Но когда оно сбудется, произойдет худшее: наполняющая силой злость исчезнет, а боль потери человека, которого ты знал, учил, уважал, останется. Пусть Станислав Крячко встанет на этот путь хоть на час позже напарника. Пока Лев Гуров уже делает первые шаги.

Полковник Гуров взял телефон и заговорил, услышав на там конце голос сокурсника Лизы и Глеба, интеллектуала Паши Банина:

– Навестите сегодня архив?

* * *

Павел Банин получил в родном отделе по расследованию убийств кличку Мозг. Коллеги шутили, что благодаря Паше ведомство сэкономило на обоях: стены в его кабинете были увешаны дипломами, как у романтичного вампира Эдварда Каллена из подростковой саги «Сумерки». Отучившись на химика, физика, социолога, религиоведа и психолога, он сознательно пришел в криминалистику и начал карьеру с раскрытия серии жесточайших ритуальных убийств, прокатившейся по коттеджам на саратовской Рублевке – в селе Усть-Курдюм.

Именно Банин понял, что преступники секут даже малолетних детей плетьми и расправляются с жертвами ударами топоров, потому что, согласно преданию, на месте села когда‐то стояли войска Степана Разина. Догадка привела его в закулисье спектакля саратовского ТЮЗа, где недавно поставили натуралистичный спектакль «Царский гнев», актерский состав которого год назад покинул исполнитель роли палача. Отсутствие реплик и недостаток таланта Степан Дьячков активно компенсировал дотошным воспроизведением средневековых пыток, претензиями на сложность натуры и банальным пьянством. Этой харизмы хватило для увольнения из театра и создания собственной кровавой труппы из бывших детдомовцев и неблагополучных учеников ПТУ. Обретя своего Чарльза Мэнсона, поклонники «таланта» Дьячкова назвались «Лицедеями» и поселились на заброшенной даче в богом забытом поселке, где их и взял штурмом ОМОН. И все это стало заслугой Банина, с его цепкостью и способностью анализировать не связанные, казалось бы, между собой факты. Гурова эта его черта, свойственная и самому полковнику, восхищала.

Позже, встретившись на допросе со следователем, Дьячков проклял Банина. Начал он издалека.

– Как вас по батюшке? – спросил убийца и истязатель, никоим образом не демонстрируя своей досады и разочарования из‐за поимки. Вел себя словно на светском рауте, показалось Банину.

– Павел Дмитриевич, – ответил тот сдержанно.

– А батюшку как величали?

– Дмитрий Павлович. Это у нас семейное.

– Понятно. А поглубже родословную не копали? – продолжал расспрашивать его Дьячков.

– Нет надобности.

– Зря! Судя по фамилии, основатель вашего рода был банщиком.

– Все может быть. Прозвища, к которым восходят фамилии, часто указывают на род занятий носителя.

– А знаете, что банщики часто знались с бесами? Точнее, одним бесом.

– И каким?

– Банником.

– Звучит безобидно.

Дьячков хохотнул:

– Безобидно?! Банник наблюдал за жителями деревни в банный день из‐за каменки. А после полуночи приводил в парную своих гостей – других чертей, духов леса и овина, где шла молотьба. Всех, кто мешал честной компании, они душили.

– Как ваша паства? – не сдержался Банин.

– Скорее, ваша, – ехидно ответил Дьячков. – Если баню снести, бес может прицепиться к тому, кто там трудился, и вечно жить потом с его семьей. Окружая ее членов энергией танатоса. Привлекая в нее горести и смерть.

Даже познакомившись со своей невестой Ангелиной, которая работала танатопрактиком, то есть человеком, который бальзамирует, одевает и делает макияж покойникам, Банин не придавал этим словам значения. Но сейчас, глядя, как она открывает патологоанатомический мешок, в котором тело его сокурсницы и коллеги Лизы Колтовой доставили из судебно‐медицинской экспертизы, Павел подумал, что по крайней мере в последние месяцы его и правда преследует какой‐то злой рок.

* * *

Ангелина Лапина считала, что вполне может воспринимать себя как Персефону, обреченную и могущественную жену Аида, мрачного владыки преисподней, наравне с ним почитаемую и едва ли не чаще призываемую. В свои двадцать три она верила, что, живи древнегреческая богиня в наши дни, да еще в Саратове, слепящее сияние ее красоты тоже озаряло бы собой ресепшен «Нейротраура», одного из самых креативных похоронных агентств в стране. В его роскошном офисе искусственный интеллект приветствовал естественное угасание человеческого сознания, воплощая все, что даже не снилось почившим вечным сном, и исполняя заоблачные желания их довольных жизнью родных. Безусловно, расценки здесь соответствовали уровню оказания ритуальных услуг. Но никто из клиентов – наиболее обеспеченных жителей не только Саратова и области, но и всей страны – на это не жаловался. Поскольку мог заказать все, что угодно – от голландских роз с багрово‐черными лепестками в безумном количестве до хрустального – стеклянного, разумеется, но эффектного – гроба.

Покидая офис «Нейротраура» на улице Киселева, в сердце саратовской общины гробовщиков, его клиенты лелеяли воспоминания об администраторе готичной наружности, которая давала рекомендации по выбору гробов, элегантно убирая с фарфорового лица прядь смоляных, как у индианки, волос, и, казалось, пахла излюбленными маслами древнеегипетских мумификаторов – мирры, мускатного ореха, корицы и кедра, которыми обещала «обрядить подопечного» или «подопечную» в последний путь.

Читая потом их отзывы в «Гугле» и «Яндексе», Ангелина искренне недоумевала: почему бы ей, так похожей на романтичную, соблазнительную и мрачную Мортишу из незабвенной «Семейки Аддамс», не считать себя Персефоной?! В конце концов, есть же в Перми ручей, который горожане вслед за учителями местной цифирной школы называют Стикс?

Перед тем как войти в зал с телом Лизы, Ангелина договорилась с администрацией гостиницы «Жемчужина» на Соборной площади о том, чтобы во время прощания с владелицей местного магазинчика Green Witch Виолеттой Волуновой на стены зала «Шахматный дворец» проецировались ожившие фотографии покойной.

Лапину завораживали новые технологии. Немного голограммной технологии, и – вуаля! – усопшая идет в простом льняном платье и фартуке по продуваемым ветрами вересковым пустошам в Англии. Сливается с толпой других ряженых в широкополых остроконечных шляпах на День святого Патрика. Катает коричневато‐желтый воск в ароматных цветках лаванды, чтобы усилить волшебную силу свечей. Вот раскладывает карты Таро в тревожном танце яркого пламени. Помешивает в ведьмином котле зеленое варево из молодильных хмеля, аира, душицы, чистотела и крапивы. Или стоит у старинного шкафа с зельями, засушенными травами, змеями и кореньями, рекламируя свой культовый у саратовской богемы лосьон для тела «Крем Маргариты».

Если же кто‐то из гостей отвлечется от изысканных закусок, джина и настоек с морошкой или курагой от Green Witch и наведет камеру своего айфона на любое фото, оно заговорит о том, что интересовало изображенную на нем женщину больше всего, – о перерождении природной энергии в волшебную силу. Желающие увидеть результат смогут взять подарочные пакеты от магазина Green Witch с эфирными маслами, мылом ручной работы с бессмертником, шампунем на травах и, конечно, действующей сорок дней скидкой на следующую покупку. Дочь покойной явно верила в вечную жизнь бренда, основанного матерью, и магию халявы.

Такие кейсы Ангелина бы предпочла хранить в папке с наклейкой «Аминь». Однако даже броня профессионального цинизма не защищала девушку от организации похорон Папки, которую она полюбила за время короткого знакомства с друзьями Паши больше, чем остальных.

В их компании простоватая и привыкшая идти по головам Лапина чувствовала себя героиней сериала «Кости». Олег Назаров был ершист, остроумен и предан. Близнецы‐патологоанатомы и судебные энтомологи Лиля и Лия Береговы эксцентричны, гениальны и тщеславны до беззащитности. Паша Банин энциклопедически образован, скромен и смел. Глеб Озеркин желчен, мрачен, но способен на глубокое сострадание к жертвам, особенно домашнего насилия. Элита саратовского сыска была фанатично предана профессии, с любопытством говорила о трупах и с азартом обсуждала деяния самых кровожадных убийц.

Папка, над которой теперь склонилась печальная Ангелина, отличалась от друзей так же, как мертвое от живого. Словно уже тогда их разделяли воды настоящей, огибающей царство мертвых и несущей лодку паромщика Харона реки Стикс. Лиза не только жила в даркнете. По выходным она ездила плести маскировочные сети для военнослужащих, выступала с «Больничными клоунами» перед лежащими в бесприютных палатах детьми. Она делилась с Ангелиной за кофе рассказами о малышах, которых смешила. Ее влекли заблудшие души, как она говорила: неопознанные убитые, давно пропавшие без вести, жертвы нераскрытых преступлений. И сейчас, закрывая ее раны пластиковой пленкой, Ангелина думала, что одна из них, как болотный огонек, мерцающий в затхлом подвале, увела ее отзывчивую и доверчивую подругу за собой.

Она сделала укол под сузившейся нижней губой покойной, и рот Лизы снова стал по‐детски пухлым. Следующие дозы геля вернули упругость ее ледяным щекам и сделали прежним болезненно заострившийся нос. Светло‐бежевый, плотный грим, как вуаль, спрятал темные синяки, изуродовавшие миловидное лицо.

Ангелина склеила потемневшие веки подруги клеем, и они закрылись намертво. Тонкая кисть начертила вдоль ресниц искрящуюся синюю линию с рыбьим хвостом. Круглая кисть со смесью прозрачной пудры и сухого бронзера Willy Wonka & The Chocolate Factory в виде шоколадного золотого яйца покрыла лицо Папки легким сиянием, на котором Ангелина при помощи темно‐коричневого маркера для создания веснушек поставила несколько точек. Закончив работу, она осознала, что впервые видит не результат своей работы, а живого человека, каким он был. Словно макияж исполнил роль магического оберега, каким считали его в Древнем Египте. Теперь душа Лизы будет узнана и найдет близких в царстве мертвых.

Она теперь всегда будет прекрасна, как в тот день, когда они устроили пробежку по новой набережной и сидели на качелях недалеко от пирса, глядя на Волгу. Лиза подставила солнцу почти детское лицо с золотыми веснушками, похожими на блестки в детской пене для ванн или мелкие водоросли в едва зацветшей воде. Ее веки были прикрыты, и над ресницами четко выделялись египетские сине‐зеленые стрелки, расходящиеся рыбьими хвостами в уголках глаз. Из‐под капюшона любимой безразмерной толстовки с портретом героини сериала «Метод», грозно держащей наизготове заточенный до жала карандаш, выбилась волнистая голубая прядь.

В ее ушах тогда сверкала паутина длинных золотистых цепочек с прозрачным кристаллом драгоценной огранки на большой подвеске. Эти дорогие серьги от Elie Saab, подарок Глеба в честь первой романтической поездки в глемпинг «Море Волги» с уютными тентхаусами на живописном острове у села Чардым, были украдены убийцей.

Жаль, ведь они бы прекрасно сочетались с платьем, которое Глеб нашел в студии в стиле лофт, которую Папка снимала в тихом Обуховском переулке. Ей нравился вид на свинцовую Волгу поздней осенью.

По словам Глеба, чехол с платьем висел на самом видном месте в шкафу.

Ангелина медленно расстегнула молнию и благоговейно провела рукой по освобожденной из серого кокона бабочке – молочно‐белому длинному вечернему платью из плиссированного жоржета с потайной застежкой и кисточками на поясе, отделанному тюлем и ручной витой вышивкой с кристаллами и стеклярусом. Такое мог сотворить только ливанский Морозко – дизайнер Зухаир Мурад, привыкший кутать женщин в метель из вплетенных в сложный узор сотен пайеток, бисера и драгоценных камней.

Полюбовавшись нарядом еще секунду, Ангелина махнула рукой наблюдавшему за ней Банину. Тот вошел в кабинет танатопрактика, не замечая платья.

– Это Зухаир Мурад, – серьезно сказала Ангелина.

– Так. – Банин задумался, но вскоре поднял бровь. – Дизайнер, чье платье выбрала для прощания с собой Флора Сонова, убийца‐цветочница, которую судят на днях? Серьезно?

– Не цветочница, а звездный флорист, – наморщила нос Ангелина. Она до сих пор не верила, что ее кумир была виновна в преступлении, расследование которого привело в ее жизнь Павла Банина.

– А еще манипулятор, инсценировщик собственной смерти…

– Женщина с отличным вкусом…

– К преступлениям. И богатой родней. А откуда у Папки деньги на такую роскошь? Может, подделка?

Он нащупал этикетку под прицелом укоризненного взгляда Ангелины.

– Это оригинал. Не надейся, – процедила девушка. Она сама мечтала о свадебном наряде от Мурада и даже мерила «то самое платье» в ЦУМе, когда ездила в Москву на престижные курсы повышения квалификации. Гримеры с «Мосфильма» учили их маскировать следы удушения. Ангелине запомнилась жертва побоев мужа, которая каждый день приходила подрабатывать моделью, гордясь, что супругу не приходится занимать на водку по соседям и родным.

– Возможно… – Банин осторожно открепил приколотую к этикетке мини‐открытку и повертел ее в руках, рассматривая нарисованный на лицевой стороне перевязанный лентой букет ландышей и старую книгу в холеных женских руках, лежащих на светлой юбке в мелкий красно‐розовый цветок. – Чайное платье… Как по‐викториански! Джейн Остин рекомендует…

Ангелина кивнула на платье:

– Ни одна из героинь Джейн Остин такое не надела бы.

– Ты права. Такое могла носить только героиня романа Шарлотты Бронте «Шерли». Шерли Килдар. Папка ее, кстати, любила.

– Меня пугает, что ты знаешь женскую литературу – и мою подругу – лучше меня.

Банин обнял ее.

– Знал, милая. Знал. – Он перевернул открытку, и его глаза расширились.

– Что там? – Ангелина вытянула шею от любопытства и прошептала: – Здесь кроется какая‐то тайна?

– Вполне в духе литературной классики. – Он прочел надпись на обороте: – «Дорогая Лиза! Мы незнакомы, но ты наверняка слышала от Глеба о его жуткой мамаше‐монстре. Что ж. Мой слабохарактерный сын, как всегда, ошибается. Доказательство тому – это платье. Оно подарит тебе крылья в день свадьбы, чтобы легко и счастливо впорхнуть в нашу семью». Ничего себе слог!

Банин присвистнул, и Ангелина завладела карточкой:

– «P. S. Если будут вопросы о странном поведении Глеба, приезжай. Я единственная, кто поймет твои опасения и даст ответ. Двери моего дома в Пристанном и московской квартиры открыты для тебя и твоего ребенка в любое время». Что за черт?!

– Бери выше. Это послание самого Сатаны.

– На минималках? – Ангелина снисходительно улыбнулась.

– Как минимум, – мрачно ответил Банин.

Ангелина растерялась:

– А кто такая эта мать Глеба?

– Известная детская писательница, которая снимает дом в Пристанном многие годы. В селе слыла Салтычихой, потому что тиранила детей и даже собаку. Отсидела за доведение дочери до самоубийства.

– Сестры Глеба.

– Младшей. Он упек за это мать в тюрьму.

– Ну и семейка!

– Ты хотела сказать «наследственность»? Лиза не была беременна. Патологоанатомы, в том числе Береговы, не говорят об этом ни слова. Глеб тоже.

– Я знаю. Папка бы сказала мне.

– Почему?

– Ну, не знаю. – Она закатила глаза, а потом в упор посмотрела на него. – Может быть, потому, что мы дружили? Это тебе не приходит в голову?!

– Слушай, мы все в первую очередь полицейские, следователи. А потом уже, если повезет, друзья.

Ангелине вдруг стало обидно. Она, как в школе, почувствовала себя недостойной чьей‐то крутой компании, чьего‐то ценного доверия. Почему для всех, кроме мертвых, которые становятся красивыми благодаря ей, Ангелина оказывается лишней, нежеланной, чужой?! Нужно было сделать что‐то отчаянное, и она почти закричала Паше в лицо:

– Потому что я ей сказала!

– Что сказала?.. – Он осекся. – А-а‐а!.. О-о‐о!.. А?!

– Какая содержательная реакция! – Ангелина всхлипнула.

– Я просто без цветов.

– И без кольца?

Он опешил, и Ангелина протестующе замахала руками:

– Я не то имела в виду! Я не хочу замуж. То есть хочу. Но не таким способом.

Он схватил похоронный букет.

– Дорогая Ангелина!.. Так, подожди! Надо на коленях! – Он неловко бухнулся на пол, оказавшись посреди матерчатой полянки кладбищенских незабудок по пятьдесят рублей за букет.

– Час от часу не легче! – Ангелина смеялась, хотя в ее глазах еще были слезы.

– Ангелина Валерьевна Лапина! – выдохнул Банин. – Выходи за меня, пожалуйста!

– Ты не должен это делать только ради ребенка. – Она почувствовала прилив гордости. – Я востребованный специалист, и мы не умрем с голоду.

– Мои жена и неродившийся ребенок не будут гримировать трупы.

– Я всегда знала, что ты относишься к моей работе с пренебрежением.

– Это я к трупным ядам отношусь с опасением! А к тебе и всему, что ты делаешь, – с любовью и уважением.

Она отвернулась, вытирая слезы.

– Ангелин, слушай! Я хочу жениться на тебе. Ты меня поражаешь тем, что будто создана из противоречий, но чудесным образом совпадаешь со мной. И… И наш ребенок будет маленьким владыкой подземного царства. Но это все не важно! Я и Сатану от тебя выращу. Только плакать прекрати, пожалуйста! Мне и так страшно.

– Страшно? – Она удивленно повернулась к нему.

– Страшно. Потому что Глеб свою любимую вмиг потерял. Из‐за нашей дурацкой работы.

– Я, между прочим, тоже подругу потеряла. Так что лучше вернись к своей дурацкой работе. И принеси мне голову ее убийцы на блюде!

– Даже так?!

Она приложила его руку к животу и широко улыбнулась.

– Тогда мы с малышом будем в безопасности.

– Ради этого – все, что захочешь. Даже уши убийцы Кеннеди.

– А вот это… – она зажала рот и бросилась в туалет, – было лишнее.

– Ангели‐и-иш? – Он прислушался. – Милая!

Он помахал рукой и заметил, что по‐прежнему держит венок от агентства.

– Любимая? Я за нормальными цветами съезжу? А эти лилии как‐то…

В туалете грозно зашумела вода.

– Понял, понял!

Он еще раз прочитал записку и сделал ее фото для московских коллег. А вскоре получил знак с поднятым вверх большим пальцем от Гурова.

* * *

– Лев Иванович! Без вас никак! – Голос Верочки, секретарши Орлова, еще звучал в ушах Гурова, когда он входил в кабинет к начальнику. Тот устал безрезультатно распекать Крячко и жаждал новой жертвы, мысленно капитулируя перед начальством. Ведь убийство психолога Юлии Юнг так и не сдвинулось с мертвой – во всех отношениях – точки.

– Есть там хоть кто‐то, – Орлов поднял усталый взгляд на вошедшего Гурова, – на кого вы с Крячко реальную ставку делаете?

– Да на всех, – хмыкнул Гуров, кивнув на разбросанные по столу начальника фотографии подозреваемых. – Там маньяк на маньяке сидит и маньяком погоняет.

– Например? А то послушать Крячко, ни проблеска надежды…

– Да в том‐то и дело, что там все… – попытался оправдаться Крячко.

– …больные, – закончил Гуров.

– Это прекрасно! – потер руки Орлов. – Давайте конкретику!

– Мне больше всех нравится, – скривился Гуров, – сынок чиновника из МИДа. Станислав Родионович Стулов. Двадцати лет от роду. Вырос на ведомственной даче с двумя нянями. Увлечен папиным автопарком «Феррари». И собственным обсессивно‐компульсивным расстройством. С трех лет в терапии. Юлия – его двадцатый психолог. Он их коллекционирует.

– Мило, – расплылся в улыбке Орлов. – Люблю таких. Наш человек!

Гуров положил перед ним фото смазливого молодого человека с мечтательно‐порочными глазами цвета светлой бирюзы под темной линией бровей, аккуратно очерченными, бледными, сухими губами и белокурыми вьющимися волосами до плеч, которые как будто золотил упавший откуда‐то мягкий весенний свет.

– Я с ним встречался, – вздохнул Крячко. – Чарующе нежный товарищ. Женщины, особенно сокурсницы из МГИМО, слетаются как пчелы на мед.

– Он для них, наверное, как принц Уильям для простолюдинок в своем университете, – кивнул Орлов.

– Лучше, – пожал плечами Крячко. – У меня дочери. Обе утверждают, что принц‐то лысоват. И вообще в мамашу нервический. Любовница эта его, маркиза Чафли, ни рыба ни мясо как‐то…

– Чамли, – хмыкнул Гуров. – «Чафли» – это вафли из забегаловки с фольгированными шарами, где мы по утрам сидим.

– Это где день рождения моей пятилетней внучки устраивали? – Орлов полез в телефон.

Гуров и Крячко смущенно переглянулись.

– Замнем для ясности, – понимающе кивнул Орлов. – Мужчины! – Он с трудом подавил смешок. – Давайте вернемся к делу. Что еще об этом херувимчике скажете?

– Раз в неделю, – ответил Гуров, – эта реинкарнация Сергея Есенина делилась с Юлией Юнг навязчивыми мыслями о том, как насилует и режет на ремни, мягко говоря, пожилых вахтерш из дома «Известий», где проживает в доставшейся от бабушки квартире.

– На ремни – это, надеюсь, образно? Связь посредством эротических фантазий между бабушками и теми, кто сидит в предбаннике ее роскошных апартаментов, есть?

– Если бы. Я прослушал его увлеченные самокопания за последний год. Так там активно сравниваются винтажные сумки Prada, коих у бабули аж целая антресоль, с самопальными клатчами из лоскутов с женских спин. Для жен дипломатов неприсоединившихся стран.

Орлов нервно сглотнул:

– Бабушка‐то хоть своей смертью умерла?

– Инфаркт миокарда в крымском санатории. Документы о вскрытии не оставляют сомнений. Есть, правда, и негласные сведения…

– Так‐так…

– Местные коллеги утверждают, что сердечный приступ случился под сильным впечатлением от курса массажей, сделанных местным доктором‐мачо. К нему там из статусных пенсионерок очередь.

– Еще бы! Понимаю их. – Орлов потер спину и осекся. – Ну, в плане остеопатии. – Настал черед подчиненных сдержать смех. – В доме «Известий» храбрый портняжка живет, говоришь?

– Кутузовский проспект – он такой, да.

– Александру Твардовскому, который там жил, поди, и не снилось, что соседу по дому о старушках грезится.

– Никому не снилось. Особенно в сочетании с экскориационным расстройством.

– Это что за зверь? – недоумевающе спросил Орлов.

– Человек навязчиво ковыряет кожу вплоть до гнойников и шрамов. Чаще всего на лице. Так что дипломатический юноша со своей физиономией не всегда дипломатичен.

– Ладно. Поговорите с ним осторожно. Проверьте алиби. Кто‐то еще занятный среди клиентов звездной психологини есть?

– А как же! Денис Павлович Кучеренко. Двадцать два года из проведенных сорока на планете санитар из морга, который воображает себя коллегой из викторианского Лондона, сыном погибшего моряка и нищей прачки…

– Не вижу в этом ничего плохого.

– Его кумир надругался над пятьюдесятью трупами ангелоподобных блондинок во время дежурств в морге при госпитале Святой Виктории. Свои укусы в момент экстаза маскировал, накладывая неуклюжие швы…

– Спасибо за эти подробности! – от души поблагодарил Орлов и позвонил своей преданной секретарше. – Верочка! Обед отменяется. Пропал аппетит… А откуда, – он брезгливо сморщился, глядя на фото Кучеренко, – у такого создания деньги на визиты к Юнг? Она брала за часовую беседу бюджет обеспеченной провинциальной семьи.

– Сразу видно, вы никого не хоронили давно, – упрекнул Крячко.

– Сплюнь! – Начальник постучал по дереву. – А что?

– А то. Что санитары в морге получают солидные деньги от похоронных агентств. Там на самом деле все в доле. От врача «Скорой помощи», сообщившего о новопреставленном, до санитарки, которая обмывает перед выдачей.

– Какой‐то новый мир!..

– Загробный, – фыркнул Гуров.

– Ну и шутки у тебя, Гуров! Ладно! Вы все же проверьте, не шантажировал ли Юлию Юнг ваш любитель истории. Может, оказал ей когда‐то посильную помощь? Документы о вскрытии подделал или еще что. Ну и проверяйте постепенно ее самых подозрительных клиентов. Весь этот, – он с презрением кивнул на фото, – парад парафилий. Особенно тех, кто был недоволен консультациями, фанател от женщин типажа Юлии или намеренно ее выбрал, потому что маму напомнила. Есть там такие?

– Пациентов с эдиповым комплексом двое, – охотно отозвался Крячко. – Балерун и тренер женской волейбольной команды.

– И оба были женаты на спортивных блондинках с каре, как Юлия, – поддержал Гуров.

Орлов посмотрел на них как на нерадивых детей:

– Ну и контингент! Начните с более агрессивного. – Сыщики кивнули и направились к двери. – И про семейную терапию не забывайте!

– В смысле? – не понял Гуров.

– Кстати, – пробурчал Крячко, – хотелось бы с женой время провести.

– Да при чем тут твоя личная жизнь, Крячко? Я про клиентов Юлии, которые к ней в полном семейном составе ходили. Может, там такие же маньяки, как на этих фото. Или ваши Колосовы, не к ночи будь помянуты. Глава благородного семейства флористов уже в «Черном дельфине» икебаны ваяет.

Гуров хмыкнул.

– Туда ему и дорога. Отдельно, как говорит молодежь, доставляет, что одолели его, – Орлов гордо выпрямился, – мои орлы! Хоть Штолин своими саратовскими птенцами и хвастает.

– С нами работали хорошие молодые следователи, – понимая, куда ведет разговор, спокойно заметил Гуров.

– Да? – Орлов бросил быстрый взгляд на коллег. – Тогда попрошу предоставить им возможность самим доказать свою невиновность. И в расследование гибели Елизаветы Максимовны Колтовой, как Британия в мировую войну, не вмешиваться.

– Если как Британия… – запальчиво начал Крячко.

– Потому что, – повысил голос Орлов, – Брадвин, наш добрый знакомый, большой филантроп и друг всех детей, требует крови жениха Колтовой.

– Да он ему ее всю до пожизненного выпьет! – прорычал Гуров.

– И я, – перешел на крик Орлов, – его понимаю! Во‐первых, – он вздохнул, – на него там отдел внутренних расследований давит. Тренд на ловлю волков в погонах никто не отменял, сами знаете.

– А во‐вторых? – спросили сыщики хором.

– А во‐вторых, алиби у парня нет. А опыт убивать, как у всех нас, – есть. Работа такая.

– Что мы все, – пошел пятнами гнева Крячко, – маньяки теперь?

– Отношения у них с Колтовой, говорят, непростые были…

– Характер у обоих, – признал Гуров, – не сахар.

– Говорят, они даже на месте преступления однажды дрались.

– От ненависти до любви, – отчеканил Гуров. – Лиза и Глеб пикировались, пока не начали плотно работать с нами по убийству Сваловой. Там взаимный абьюз перерос во взаимный интерес. А потом и в любовь.

– Да и какой там абьюз? – махнул рукой Крячко. – Дерганье за косички, не более. Озеркин Папку от всего защищал.

– Папку! – беззлобно передразнил Орлов. – Видите в них подростков, и они лезут в самое пекло. Ей‐богу, как дети! Вот как молодая женщина оказалась в этой клоаке без подкрепления, совсем одна?

– Проверяла зацепку по делу из картотеки Штолина двадцатилетней давности. Не думала, что субъект до сих пор активен и выследит ее.

– Или была там с кем‐то, кто это дело якобы тоже «расследует»…

– «Якобы»?! – Гуров начинал злиться.

– Не кипятись, а подумай. Убийство совершено с особой жестокостью. Волосы заклеены скотчем. То есть жертва могла быть суррогатом реального объекта ненависти. Значимой фигуры из детства, например. А у парня проблемы с матерью, известной детской писательницей, между прочим.

– Любовь Озеркина была ханжой и садисткой. Измывалась над детьми и собаками. Соседи звали ее Салтычихой. Она довела до самоубийства младшую сестру Глеба…

Орлов посмотрел на Гурова в упор:

– То есть ему было за что ее ненавидеть. О том и речь…

– Он отомстил ей, добившись наказания за доведение до самоубийства через суд. Как и полагается нашему коллеге.

– А еще к Малахову на передачу сходил… – В руках Орлова появилась папка. – Вот его дела за последние годы. Сыновья‐боксеры избили мать. Вандалом на могиле бабушки оказался внук…

– А еще убийство пожилого профессора психологии двадцать лет назад. Виктимология уже не та.

– Кто знает, что в голове у парня, который годами одиноко жил в огромном коттедже на областной Рублевке и, судя по этой стопке жалоб на него сотрудниц, – Орлов показал увесистый файл с документами, – разделял теорию, что курица не птица, баба не человек.

– С Папкой было иначе.

– Брадвин считает по‐другому. А он парень настойчивый, ты знаешь.

– Направите в командировку в Саратов?

– Ни в коем случае. Это не наше дело. И не нужен провинциалам козырь в виде нашего вмешательства в расследование, подозреваемым в котором является ваш с Крячко ученик.

* * *

Форель с брокколи в ресторанчике «Жужелица» таяла во рту, и, даже не будучи гурманом, Гуров нехотя отложил вилку, когда в зал вошла женщина, которую он ждал. Жанна Грекова, тренер по ораторскому мастерству и SMM-менеджер, на мгновение замерла у входа, в нерешительности покусывая кофейные губы, но, увидев сыщика, махнула рукой и направилась к нему, покачивая широкими бедрами. Гуров с восхищением отметил, что ближайшая подруга и SMM-менеджер Юлии Юнг походила на бомбейскую кошку в своем черном платье‐лапше, с медными локонами, рассыпанными по узким плечам.

– У меня мало времени, – предупредила она, – дети Юли, мои крестники, живут у меня. Я оставила их в парке приключений в торговом центре.

Жанна указала рукой на застекленное здание, которое виднелось в окне перед их столиком.

– Как они перенесли случившееся?

– Дети? Смерть матери? – Одна из ее закругленных бровей, подчеркивавших черты лица, удивленно выгнулась. – Предсказуемо. Или вы их тоже в чем‐то подозреваете?

– У меня пока нет подозреваемых, – солгал Гуров. – Я только проявил участие, – спокойно добавил он. – Кто теперь будет заботиться о них?

– Приедут Юлины родители из Аткарска. Это в Саратовской области. И поселятся наконец в ее квартире. – Жанна сделала глоток воды с лимоном. – Она давно их ждала. Без них ей казалось, что «остров» необитаем. – Она отвернулась к окну, будто это могло скрыть от Гурова болезненную гримасу ревности на ее лице.

Однако сыщик разделял ее чувство. Один из итальянских шеф‐поваров, увидевший его жену Марию на театральных подмостках, подарил ей после спектакля ключи от апартаментов в этом элитном жилом комплексе. Маша, разумеется, от такого подарка отказалась наотрез, но мужу, смеясь, рассказала о безумстве поклонника. Гуров лично ездил в ресторан Gusto на Арбате, чтобы посмотреть в глаза наглецу.

Если Юлия Юнг растила двух сыновей‐подростков и маленькую дочь на «острове», как говорили его жители, из ее окон была видна река и заповедник Москворецкого природного парка. Круговая панорама глубоких вод превращала дом в сказочную крепость, а круглосуточная охрана, состоявшая из бывших сотрудников правоохранительных органов, делала ее неприступной. Возможно, поэтому убийца напал на Юлию не у квартиры, а в подземном паркинге офисного здания, где она снимала кабинет с дорогой кофемашиной, тяжелыми креслами и классической кушеткой, обтянутой благородной шоколадной кожей, на фоне обоев с переплетенными листьями, символизирующими жизнь на картине «Помни о смерти» Фриды Кало.

Похититель увез женщину в лес, где избил железным прутом, изнасиловал и выстегал найденной веткой. Причиной смерти Юлии стали множественные черепно‐мозговые травмы. Поза, в которой убийца оставил жертву, и ветка, введенная в ее тело, говорили о желании унизить психолога. Значит, хищника связывало с ней что‐то очень личное.

– Почему именно вы опознавали Юлию в морге? – спросил Гуров.

Жанна замерла со стаканом в руке:

– Простите?.. А! Конечно. Вас интересует, почему я, а не муж?

Гуров кивнул.

– Ленька давно не в Москве.

– Но если верить соцсетям, Леонид Чешев…

При упоминании настоящей фамилии подруги Грекова вздрогнула.

– Если верить соцсетям, – она выдавила горький смешок, – Москва – это страна розовых пони, где каждого приезжего ждет успех.

– Юлия приехала из Саратова, – сказал Гуров, – и купила квартиру на зеленом острове в пятнадцати минутах от центра столицы. – По его мнению, если это не назвать успехом, тогда чем же? Сам он, коренной москвич, посвятивший всю свою жизнь почетной службе в уголовном розыске, такое жилье себе позволить не может. Даже если бы и захотел. А провинциальная девица – смогла. Впрочем, сыщику вообще несвойственно было такое чувство, как зависть. А уж теперь и человек, куда менее спокойно относящийся к чужим успехам, не смог бы ей позавидовать.

Жанна криво улыбнулась:

– Она многим жертвовала. И знала, что всю жизнь будет работать без остановки. И жить в этом городе без поддержки. С тремя детьми. Со стороны это выглядело как насмешка судьбы. За Юлькино трепетное отношение к людям, готовность понимать и прощать, которым она не могла сопротивляться. Юля была человеком системы «Чип и Дейл»: всем помочь, обогреть, накормить, напоить, баиньки уложить.

– Похоже, ей это нравилось. А в чем жертва?

– Например, в понимании, что звездный муж никогда не будет верным, любящим, преданным. Или хотя бы рядом.

– А Леонид Чешев – звезда?

– В своем роде, – продолжила она спокойнее. – Ленька – инструктор по йоге и серфингу. Почти безвылазно живет в бунгало на берегу Пуэрто-Эскондидо последние пять лет.

– Столько зарабатывает, что может себе позволить недвижимость неподалеку от самых дорогих мексиканских пляжей? – удивился полковник.

Гуров вспомнил, как был там на годовщину свадьбы с Марией. Каждый день они ходили на уединенный пляж с белым песком в живописной бухте, укрытый густым тропическим лесом от пульсировавшего в двух шагах душного центра города. Это жена придумала сбежать из Москвы в начале мая, когда волны, поднятые хищными ветрами у острых скал Пуэрто-Эскондидо, так высоки, что встать на доску решаются только опытные серфингисты.

Грекова спрыснула его ностальгию кислым скепсисом:

– Ленька – красавец, но жиголо. Тренирует богатых старух, которым надоели их лежащие на ИВЛ старики. Секс‐услуги входят в прайс. – Она сморщилась. – Юля просто любила его очень. Мазохистски находила прелесть в его нарциссизме. Позволяла приезжать изредка, чтобы пройтись по Москве с детьми и потом выкладывать фото в соцсетях, будто за разные дни. Отец года, че?

Гуров кивнул.

– Значит, конфликтов между ними не было? – уточнил он без особой надежды выудить у женщины хоть сколько‐нибудь ценную информацию.

– Очень зря, – категорично заявила его собеседница.

– А был тот, с кем Юлия не ладила? Кого опасалась? Из пациентов, может быть? Среди ее клиентов был сын дипломата с дурными наклонностями, сотрудник морга со странными фантазиями, мужчины с эдиповым комплексом… Она что‐то говорила о них?

– Нет. Но в своей работе Юля была готова ко всему. Разве что…

Она явно раздумывала, стоит ли говорить.

– Сейчас все важно, – сказал Гуров, и Жанна несмело продолжила:

– Она сказала, что готовится начать проект о серийном убийце, чтобы мягко подвести подписчиков к разгадке, кто он…

– Речь о каком‐то медийном лице?

Жанна покачала головой. Ее лицо стало задумчивым и прекрасным.

– Юля намекала на это. Однажды упомянула, что теперь много думает о прошлом. И что ошибка, совершенная ею тогда, стоила жизни многим. Но по‐другому быть не могло. Ведь у нее было мало опыта.

– Не знаете, где ваша подруга могла хранить материалы по этому проекту?

– Все, что она еще не прислала для публикации, должно быть у нее на компе, в облаке. И еще у нее было что‐то вроде тайника у Ленькиных родителей на даче. Она хранила там книги, старые журналы, записи давних консультаций. Даже конспекты университетских лекций. У нее был каллиграфический почерк. Рука не поднималась выбрасывать. И потом, – Жанна подавила печальный всхлип, – Юля всегда говорила: это память о ее научном руководителе. Он погиб за неделю до выпуска. Грабитель напал в лифте и запаниковал, когда кто‐то из жильцов подъезда нажал кнопку вызова, отчего кабина остановилась не на первом, а на шестом этаже.

«Интересно, сколько раз Юлия рассказывала эту историю, если номера этажей запомнила даже подруга?» – мельком подумал Гуров.

– Юля даже на вручение красных дипломов ректором не хотела идти, – продолжила Жанна, вздохнув. – Ее учитель был тихим, интеллигентным, одиноким профессором. Работа – дом, дом – работа. И вдруг найден с проломленной головой в центре города…

– Юлия училась в Саратове?

– Да. Выпустилась в две тысячи шестом году. Потом уехала в Москву. Она гордилась СГУ. – Голос Жанны дрогнул. – Однажды удивила какого‐то министерского сынка честным рассказом, где получила диплом. Он ответил, – Жанна заговорила гнусавым голосом, – «Приличные люди такое скрывают».

Гуров сдержанно улыбнулся:

– И какой был ответ?

– Юля сказала: «Приличных людей среди нас нет».

Это было немногое, что Гуров любил в работе. Возможность, пусть и после смерти, узнавать новых, необычных людей.

Ненадолго задумавшись, Жанна пожала плечами и нервно заправила за уши волосы. Ее лицо показалось Гурову очень бледным и почти покорным из‐за распахнутых, полных отчаяния глаз.

– Могу я вас попросить? – выдохнула она.

– Попробуйте.

– Когда убийцу Юли найдут, она всегда учила так формулировать события, сколько ему дадут?

– Зависит от того, какова была его цель, осознавал ли он последствия того, что сделал…

Грекова поджала губы.

– А могут быть другие последствия от… – она запнулась, – ветки, загнанной в женскую плоть? – Гуров промолчал. – Могу я попросить вас?

– Думаю, да.

– Доведите его на допросе до истерики. Или хотя бы застрелите при задержании.

– Хотя бы застрелите?

– За Юлечку, – она вдруг заплакала, – этого мало! Вот увидите!

– Я вам верю. Но обещать таких вещей не могу.

– Тогда позвольте мне наконец перейти к еде?

Она ткнула ломтик помидора в греческом салате с такой силой, что тарелка скрипнула.

– Простите. Мне уже пора. – Гуров шел к выходу с мыслью, что прекрасные женщины порой пугают силой, которая спрятана за их красотой.

* * *

Гурову не понравилась дача Чешевых, к которой вела тропинка, засыпанная щебнем и отделенная рядком чахлых бархоток от грядок с баклажанами и болгарским перцем, за которыми темнел высокий сиреневый базилик. Обустроенные первый и второй этажи венчала крыша с крошечным чердаком. Здесь висели полки с книгами. И стоял очень маленький продавленный диван, покрытый вязаным пледом с северными оленями. Наволочки на подушках были сшиты из старых пижам и футболок. Псевдоантичная ваза с цыплячье-желтыми нарциссами была склеена пожелтевшим в трещине ПВА. На продавленном стуле ютился старенький кассетный магнитофон. В аккуратно зашкуренной и покрытой ореховым лаком тумбочке лежали стопки блокнотов, пожелтевших университетских лекций, мрачноватых, таинственных рисунков, созданных будто неумелой детской рукой. Очевидно, в благородном семействе Чешевых было не принято скоро расставаться с вещами. Здесь они переживали реинкарнацию за реинкарнацией. Полотенца становились сначала банными ковриками, потом «входной» тряпкой и, наконец, – тряпкой для мытья полов. Кувшины от фильтра доживали свой век садовыми лейками. Чайники, как в сказке Доминик Валенте «Ива Мосс и украденный вторник», превращались в цветочные горшки.

Здесь, глядя на негламурный советский огород из окна под крышей, Юлия Юнг готовилась к консультациям, переслушивая аудиозаписи давних сессий. Просматривала записи. Читала книги. Вела подробные дневники. И Гурову не потребовалась вся мощь профессиональной интуиции, чтобы заметить, что эти бумаги основательно просеяны. И понять, кто их так варварски перебрал.

– Лев Иванович! – послышался с веранды сладковатый голос хозяйки. – Вы чай пить будете?

«На ловца и зверь бежит», – усмехнулся Гуров, спускаясь по лестнице вдоль шатких перил.

* * *

– Ленечка наш Юлю когда‐то любил, но инициатором отношений и свадьбы, конечно, не был, – тараторила бывшая свекровь Юлии Юнг Анна Федоровна, наливая Гурову крепкий чай, пахнущий чабрецом, эхинацеей, шалфеем и малиной. – Они здесь прожили пару лет, пока своей квартиры не было. Ну, и Юля привыкла работать на чердаке. Вы же видели: комнатка там убогая, маленькая. Но она как‐то пристроила свой магнитофончик, старый ноутбук, табуреточку. И потом продолжала приезжать, когда нужно было разобраться в сложном случае. Или просто привозила детей на природу, – ее пахнущая детским кремом для рук кисть гостеприимно указала на узбекское блюдо с поджаренным черным хлебом и горкой полупрозрачных кусочков огурцов и редиски, выращенных в просторной пристенной теплице, – а сама шла на чердак. Вы песочное печенье кушайте, кушайте. Я в тесто сухую лаванду кладу, а форму пуговиц рюмкой из сервиза придаю. Вырезаю кружочек водочной, – она кивнула на полный советского хрусталя сервант, – а потом намечаю бортик крышкой от пластиковой бутылки. Остается только дырки сделать соломинкой. Я их для детского сока на случай приезда внуков храню.

Она сложила руки на коленях и опустила голову, ожидая похвалы, как прилежная ученица, без запинки ответившая на вопрос учителя.

– А почему внуки после смерти матери не с родной бабушкой, а с чужим человеком живут? – Гуров надкусил печенье и сразу отложил. – Суховато, по‐моему.

– Ну, мы с мужем… – Улыбку стянуло с ее лица. Оно сразу стало настороженным, старушечьим и ханжеским. – Юля их так воспитывала, что нам с Ванечкой находиться с внуками было очень тяжело.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… – Она нервно пододвинула к гостю абрикосовое варенье. – Вы берите. Это из прошлогодних запасов. Абрикосов много было. У нас персиковый сорт…

Суетливые слова застряли в ее горле, когда глаза встретились с почти безжалостным взглядом Гурова. Сыщик бессчетное количество раз видел таких людей. Они цеплялись за прошлые обиды, чтобы с чистой совестью бросить родных в беде в настоящем. Необходимость помогать, любить и заботиться вызывала у них неудобство. И единственное, о чем они думали сейчас, когда их внуки осиротели, – это о том, что нерадивая невестка, в одиночку растившая детей их ветреного сына, наконец перестала приезжать и сидеть у них на чердаке. Со смертью Юлии Юнг старики Чешевы наконец вздохнули среди своих абрикосовых деревьев спокойно и наслаждались едва наступившим летом, полезным салатом, пахнущим чесноком хлебом и свежезаваренным чаем на веранде. Когда чайник треснет, он просто станет еще одним горшком для желтых бегоний в длинном ряду на перилах. И жизнь опять потечет своим чередом.

– Юля распустила детей. – Анна Федоровна раздраженно откинулась на спинку ротангового кресла‐качалки, глядя на свой сад сквозь Гурова. – Все эти гаджеты, поездки по мастер‐классам с мамой и ее менеджером…

– Их крестной?

Она поджала губы:

– Какой‐то Жанной. Я не знаю ее. Мне было достаточно, что Юля с коллегой брали детей на бесконечные открытия музейных выставок, «Тотальные диктанты», кинопремьеры. Все это заедалось дрянью типа попкорна, вафель с трехэтажным мороженым, молочными коктейлями из будок на жаре… На завтрак детям – блинчики с голубикой… Школа не государственная.

– Частная. Ваша невестка была хорошей матерью.

– Ну, не знаю! Мы с мужем, – она кивнула в сторону пожилого мужчины, который поливал огурцы в теплице, – так не думали.

– А сколько стоит такая оранжерея?

Анна Федоровна махнула рукой, подливая чай гостю:

– Оранжерея! Скажете тоже! Сразу видно: огород не держите. Вот и не разбираетесь.

– Почему же? Эта теплица из монолитного поликарбоната. С автоматикой для поддержания температуры и влажности. Проветривания. Полива. Освещения. Стоимость такого великолепия посчитать пробовали? Или вам легче не знать, сколько невестке пришлось вложить в это строение и вкалывать, чтобы вы могли, – сыщик взял в руки чашку, – заваривать лекарственные травы и угощать печеньем с лавандой гостей?

– Хватит! – Анна Федоровна устала скрывать раздражение на невестку. – Это, – она указала глазами на теплицу, – благодетельство стоило нашей семье психического здоровья внуков! Где это видано, чтобы многодетная мать оставалась один на один с психопатами, слушала про то, как они мечтают об интимной связи с матерью? Юлия, – Чешева отчеканила каждое слово стиснутыми зубами, – зарабатывала на хлеб консультациями отребья и роликами о женском оргазме и пользе орального секса для супружеских отношений.

– По‐вашему, она причиняла этим вред кому‐то?

– По нашему с мужем скромному мнению, такие вещи – дело двоих. И растущий в семье пожилых родителей сын – а Ленечка у нас поздний – должен знать, что все телесное в жизни вторично, а гармония с природой, вся эта красота, – она гордо обвела взглядом огород, – созидающая сила и мощь земли…

– Сделали вашего Леню забывшим об алиментах серфингистом где‐то в Мексике? – подсказал Гуров. – Отцом, который не расстался с доской, даже когда убили мать его детей?

– А должен был приехать и подвергнуть себя опасности?

– Какой?

– А вдруг кто‐то из Юлиных психов решил извести всю ее семью?!

– Тогда тем более нужно приехать и защитить дочку и сыновей, – спокойно сказал Гуров.

– Когда все уляжется, они смогут уехать в тропический рай, где их любящий отец живет по велению сердца!

– Точнее, сердец. Сердец пожилых похотливых женщин, которые его сексуально привлекают и оплачивают его услуги жиголо. – Пожалуй, Гурову не следовало этого говорить. Вот только собеседница его оказалась совершенно непрошибаемой. К тому же полковник глубоко и искренне не любил подобного рода потребительское отношение в людях.

– Это она такое писала!

– В дневниках, которые вы спрятали, порывшись после смерти Юлии на чердаке?

– Моем чердаке! И я не рылась, а убралась.

– А куда убрали ее записи и кассеты?

Она отвернулась, сухо ответив:

– Кассеты мы выкинули. Мусор в тот день увезли. А бумаги сожгли.

– Бросьте, Анна Федоровна! – мягко сказал Гуров. – Вы ничего не выкидываете, если этому можно найти применение. Вы даже на дачном балконе умудрились вырастить салат, – он показал на ящик для растений, – из корешков от магазинного.

Она поджала губы.

– Для чего вы оставили бумаги Юлии? Хотели топить ими баню? Или шантажировать тех, кого она консультировала?

Она посмотрела на него в упор:

– Вы же сами сказали: нужно отправить внуков к отцу!

– Я сказал, что ему нужно приехать в Москву. И не старайтесь притворяться, что вас волнует судьба Юлиных детей. Вы просто хотите, чтобы они уехали за океан, а вы продолжали наслаждаться своей дачной идиллией. Вы ведь, – твердо сказал Гуров, – и сына не любите?

– Ну, знаете!.. – Анна Федоровна обиженно отодвинула от Гурова нетронутую тарелку с овощами и хлебом. – Как вы смеете?! Я ничего не брала. И сына боготворю.

– Что ж. Мне придется вызвать его в Москву и рассказать, что вы присвоили записи его супруги. Заодно разобраться, все ли у него в порядке с мексиканской визой… Возможно, вернуться на свой курорт он не скоро сможет. Хотя теперь, когда Юлии нет, его денежные переводы пригодились бы.

– Ладно! – Анна Федоровна пружинисто поднялась с кресла, подошла к серванту и открыла дверцы нижнего шкафа. Он был заставлен обувными коробками. – Вот.

Гуров открыл одну из них и увидел стопки старых тетрадей, исписанных красивым почерком.

– Забирайте. Может, и к лучшему. Не придется эту мерзость хранить.

– А если в этой мерзости – сведения, которые помогут найти убийцу матери ваших внуков?

– Они узнают, какой опасности подвергала себя их мать за возможность копаться в чужом грязном белье, – холодно произнесла Чешева.

– А у меня сложилось впечатление, что вы совершили кражу ради возможности о чужих грязных тайнах прочесть.

* * *

Видеозвонок с Леонидом Чешевым удивил Гурова. На экране айфона возник моложавый загорелый мужчина с близко посаженными карими глазами, широким носом и тяжелой нижней челюстью. Его выгоревшие волосы до плеч были влажными. Вместо городской одежды на нем был ярко‐синий гидрокостюм.

– Как она умерла? – спросил он с ходу.

Гуров коротко описал ему обстоятельства смерти жены.

– Ясно… – От сыщика не укрылись сомнения серфера. Тот, очевидно, не решался рассказать, что ему известно о трагической кончине Юлии.

– Знаете, Леонид, знания свидетелей, как деньги в банке, обесцениваются с каждым днем. И пока вы думаете, стоит ли быть откровенным со мной, где‐то смакует воспоминания о предсмертных криках вашей жены мучитель Юлии.

Чешев нервно сглотнул:

– Я любил жену, но очень мало мог дать ей. С каждым ребенком становилось яснее, что семейная жизнь не для меня.

«Еще бы», – вспомнив его мать, подумал Гуров.

– Когда и дочь этого не изменила, – продолжал Чешев, – Юля поступила мудро. Сдалась. И стала смотреть на меня как на еще одного своего ребенка. Который ловит волну в широком смысле и ищет себя в этом огромном мире. Она взвалила на себя детей, начала заботиться о моих родителях, купила квартиру, где были только гостиная, детские спальни и кабинет. Ей не нужно было, чтобы я принимал участие в их жизни, строил карьеру…

– Карьеру?

– Я юрист. Специализируюсь на защите интеллектуальной собственности. Поэтому мне легко вести свой блог.

– Помогали Юлии?

– Только вначале. Мы так познакомились. Хотя недавно, – он задумчиво отхлебнул смузи со свеклой и сельдереем, – она намекнула, что скоро сделает такой популярный проект, что нужно сразу подумать, как его защитить.

– В чем идея?

– Юля хотела показать распад личности. Уверяла, что это даст большие возможности для масштабирования: телешоу, книга, мерч. Главное – не отдать права ушлым продюсерам.

– Она вела переговоры с какими‐то издательствами, каналами?

– Нет. Но хотела навести мосты с «НТВ».

– Почему именно там?

– Говорила, – Чешев пожал плечами, – там дорогущий криминальный контент.

– Разве криминал – ее тема?

– Ну‐у-у… – Серфингист почесал подбородок. – Нет.

– Ваша жена упоминала какие‐то уголовные дела в последнее время?

– Разве что убийство своего преподавателя из Саратовского университета. Не так давно была какая‐то годовщина его смерти.

Он помолчал и добавил:

– А еще сказала, что, как только будет готов контент, она с детьми приедет ко мне. Монтировать и выкладывать в Сеть будет уже здесь.

«Опасалась, очевидно, – подумал Гуров мрачно. – И, собственно, не зря опасалась».

– Она делилась подробностями о проекте? – спросил он у Чешева.

Тот грустно улыбнулся:

– Юля не приносила работу домой. Все, что я знаю, – она знакома с героем много лет. И, кажется, опасалась его.

– Почему?

Чешев пожал плечами:

– Юля ненавидела жару. И только под страхом смертной казни… – Он осекся, осознав буквальность этого выражения. – Без весомых причин… никогда бы не решилась приехать ко мне.

* * *

Прощаясь с Лизой в зале «Нейротраура», Глеб Озеркин вспоминал, как одиннадцатого мая подарил ей помолвочное кольцо, будто наколдованное специально для нее мастерами итальянского ювелирного дома Giampiero Bodino. Неоновый южноамериканский турмалин параиба сиял среди белого золота и искрящейся россыпи бриллиантов. Его выпуклая огранка кабошон заставила восхищенную девушку замереть, долго любуясь мистической глубиной самоцвета.

– Никогда не думала, что мне понравится подобный предмет, – смущенно улыбнулась она.

– Символ устаревших обязательств? Института брака, который изживает себя? – Глеб хорошо знал Папку и ее отношение к свадьбе как началу конца любви.

– Да. Прости…

– Я выбирал не символ «в богатстве и бедности», а украшение под цвет твоих мягких волос. – Он прикоснулся к одной из синих прядей, заправленных Лизой за ухо. После тугой прически ее волосы были волнистыми и пушистыми, как у ребенка.

– Как у героини «Бесконечного сияния чистого разума». Я твоя взбалмошная Клементина?

– Ты девушка, с которой я готов делать снежных ангелов, когда Волга замерзнет. Хоть это и полный идиотизм. И я хочу жениться на тебе, потому что без тебя это буду не я.

Она рассмеялась:

– Озеркин, так уговаривать можешь только ты!

– Колтова! На такое предложение согласишься только ты! Возьми меня в мужья, пожалуйста! Я обещаю шутить поменьше и хорошо себя вести.

Она прижалась к нему:

– Не верю ни единому слову! Но давай так. Найдем убийцу Соляйникова – и пойдем в ЗАГС.

– Кто свидетели?

– Гуров и Крячко.

– Оригинально. Особенно свидетельница. И ты уверена, что важняки‐оперативники снизойдут до свадьбы каких‐то там провинциальных экспертов? – с легкой ехидцей добавил он. Впрочем, Глеб понимал, что и Гуров, и Крячко симпатизировали их команде и они со столичными сыскарями неплохо сработались. Только где им взять время, чтобы приехать на свадьбу – не друзей, не родственников, просто знакомых и коллег – за семь с лишним сотен километров?

– Тогда Паша и Ангелина? – согласилась с его доводами Лиза.

– Договорились. Лишь бы твоя подруга не превратила нашу свадьбу в похороны.

– А что? Отличная идея! Двойняшки Береговы ей помогут!

– Боже! На ком я женюсь? Колтова, отдай кольцо!

– Жадина!

– Передам это качество детям. Родишь мне футбольную команду жадин?

– Возьми кольцо!

Холод руки словно выгнал его из прошлого. Кольца на руке любимой уже не было. Преступник обокрал ее перед смертью, отнял символ будущей жизни Лизы и Глеба, отобрал все, о чем те мечтали. Словно сотворил таинственную связь между ними тремя. И Озеркин верил, что она приведет его к убийце, как три дня назад к мертвой Лизе. Нужно было только снова начинать думать не как жертва, а как охотник. Ученик легендарного Льва Гурова. Сыщик.

Зачем убийца забрал кольцо и серьги Лизы? Ради наживы? Скорее как трофей. Значит, где‐то должны быть еще жертвы, ограбленные и убитые таким способом.

Зачем он унес одежду жертвы? Уничтожил ли он, например, ее любимую толстовку с героиней «Метода», чтобы избавиться от следов своей крови? Лиза наверняка ранила его, когда сопротивлялась. Или он из тех, кто читает книги по криминалистике и боится, что мы найдем его сперму, сделаем анализ потожировых следов? Возможно. Но дорогое кольцо у него рука не поднимется выкинуть. Наверняка это трофей, который будет напоминать об убийстве – моменте, ради которого он живет.

Скорее всего, кольцо станет реликвией его семьи, будет торжественно подарено жене. Его в виде исключения разрешат примерить восхищенной дочке. И, глядя на них в этой обновке или исполняя супружеский долг, маньяк будет с новой остротой переживать мгновения своего всевластия, утверждения себя в вожделенной роли мучителя, чтобы изменить пережитый много лет в роли жертвы аналогичный ритуал насилия. Так кольцо Папки станет для ее убийцы символом триумфа, артефактом, вызывающим воспоминание о наивысшем наслаждении сексуального садиста – оргазме на фоне мучительного угасания покоренной жертвы. «Что ж, – зло решил Глеб, – полюбуйся красивыми вещами напоследок. Благодаря моим подаркам, серьгам и помолвочному кольцу я тебя найду. И убью».

* * *

Дверь в квартиру на седьмом этаже жилого дома издательства «Известия» на Кутузовском проспекте Гурову открыл хозяин. В жизни Станислав Стулов выглядел даже лучше, чем на фото. Комплект в стиле «старые деньги»: белая рубашка поло, бежевые льняные брюки и молочно‐серые мокасины – дополнял его внешность молодого Печорина.

– Вы легендарный Лев Гуров? – хмыкнул он, оглядев гостя. – И что стало поводом для вашего визита?

– Так и есть. Хочу побеседовать с вами об убийстве психолога Юлии Юнг, которую вы посещали на протяжении года.

– Разочаровали. Я уж обрадовался, что убили отца. И подозревают меня. – Он прошел в гостиную и налил себе виски. – Догоняйте!

Вскоре он плюхнулся в клетчатое кресло напротив Гурова:

– Прошу меня извинить. Уже утро, а я еще не пьян. Так что вы хотели? А! Юлия… Как психолог она была хороша.

– Говорят, у вас большой опыт в терапии.

– Достаточный, чтобы всех этих паразитов оценить.

Гуров поднял бровь.

– Да все просто! – с готовностью заявил Стулов. – Они – психологи, я имею в виду – делятся на три группы. Честные трудяги. Эти имеют базовое образование и нарабатывают опыт вечностью консультаций. Устают, эмоционально выгорают, сами сидят на антидепрессантах и выносят мозг своему супервайзеру в стиле: «Как же меня достали клиенты! Они считают меня помойным ведром для слива негативных эмоций. Я им говорю духовно расти, а они все варятся в своем болоте, все с теми же абьюзерами, все в той же роли жертвы… И весь этот бла‐бла‐бла‐бред». Вторые – выскочки из trust-fund baby. Посмотрели когда‐то «Окончательный анализ» с Ричардом Гиром и возомнили себя профи в поиске сексапильного краша из той социальной среды. У таких вся стена увешана сертификатами оклахомских вузов, в руках – записная книжка и перьевая ручка от Parker, на ногах – дорогие туфли. А в целом они дешевки. Готовы обои с клиентами выбирать, лишь бы подсадить на себя. – От сыщика не укрылась проступившая в этих словах брезгливость. – Дети нарциссов – их вечный хлеб. Такие за малейшее проявление ласки на все готовы. – Стулов сделал большой глоток. – Ну, и, наконец, глыбы.

– Как Толстой?

– Не меньше. Ими движет чутье. Они продолжают учиться, а клиентов исследуют. У них своя жизненная философия, в том числе это касается отношений с пациентами. Могут и отказаться от встреч, – молодой человек хмыкнул, – если начнешь хаметь.

– Юлия была из таких?

– Так точно, товарищ капитан!

– Полковник.

– Не важно.

– Еще как важно. Особенно когда мы обсуждаем, не реализовали ли вы, убивая понравившегося вам психолога, свои сексуальные и садистские фантазии относительно женщин постарше, Станислав Родионович. Как поживает коллекция сумочек вашей покойной бабушки на антресолях? Не пополнилась ли она сумкой Чешевой?

Ни один мускул не дрогнул на лице Стулова. Из чего Гуров сделал вывод, что тот не раз вступал в конфронтацию со своим всесильным отцом. Пенсионеры МВД помнили, как Родиона Брониславовича подозревали в расправе над любовницей старшего отпрыска. Смазливая фаворитка была найдена в одной из бурных рек в горах Сочи. Романтическую поездку молодых людей в отель неподалеку, как выяснилось накануне, Стулов‐старший неожиданно для себя оплатил.

– Мои фантазии вас касаются только как аргумент в пользу невиновности. Будь я убийцей, виктимология была бы другая. – Юноша мечтательно закатил глаза. – Сколько бы старух, похожих на воспитавшую моего отца, полегло! И потом, у Юлии, насколько я знаю от Жанны, сумка на месте. Никогда не привлекавший меня, кстати, банальный Louis Vuitton. Похититель забрал на память серьгу, так?

– У Юлии Чешевой не проколоты уши.

– Она носила кафф. – Стулов достал свой айфон и пролистал снимки в «Галерее» до ноября. – Мы фотографировались на мой день рождения. – Гуров заметил буквально ползущего по бугорку ушной раковины Юлии Юнг темного человечка из черного циркония. – Помните, я говорил о философии общения с клиентом? Юлия утверждала, что взаимодействует с нашей Тенью.

– Вытесненной частью личности?

– Ну да. Страхами, подавленными желаниями, нуждами. Кафф символизировал эту идею.

– Чешева упоминала клиента, чья Тень пугала ее?

– Нет, что вы! Юлия соблюдала принцип конфиденциальности и не рассказывала о клиентах даже без упоминания имен. Как, поверьте на слово, делают все ее коллеги. – Он засмеялся и снова подошел к бару. – По ее словам, за всю жизнь она встречала только одного человека, который жил Тенью. Принял ее как данность и выдавал за маску, чтобы снять ответственность.

– Значит, это был не клиент, – кивнул Гуров. – Где она столкнулась с ним?

– Таких подробностей озвучено не было. – Стулов помолчал. – Она правда так мучилась перед смертью?

– К сожалению.

– Надо помочь ее детям. Чтобы их ненароком не воспитал какой‐то козел, – пробормотал Стулов. – Может быть, спросите о моем алиби, полковник, и покончим с этим?

– Извольте.

– Я был дома. Вахтерша Галина Степановна может подтвердить. Я подарил ей шоколад, когда вернулся из гольф‐клуба. И потом никуда не уходил.

– Мы проверим.

– Ваше право. – Стулов взялся за телефон. – Простите. Я осиротел и должен нового психолога присмотреть. Пожалуй, – он улыбнулся, – пойду по проторенной дорожке и выберу Катю Фрейд.

* * *

В отличие от сохранявшего в беседе с Гуровым ледяное спокойствие Стулова Денис Павлович Кучеренко при виде полковника едва сам не упал на одного из постояльцев стола патологоанатома, вокруг которого текла его одинокая жизнь.

– Судя по записям Юлии Чешевой, вы стали ее пациентом более двух лет назад, – проговорил полковник сухо.

– Два года и восемьдесят дней, – отвесил легкий поклон Кучеренко. – Мне ее телефон бывшая жена нашла.

– А кто ваша супруга?

– Да вот. – Кучеренко указал на стол с покойником.

– Денис Павлович, это мужчина.

– Согласен, – просто ответил Кучеренко. – Но я про то, что жена у меня – коллега. Ну, раньше была. Женой в смысле. А работаем мы вместе до сих пор. Она патологоанатом. Вскрывает некриминальные трупы. В красном уголке даже висит. Живая в смысле. На фотографии. Куда лучше так… это… живенько, правда? – Санитар улыбнулся. – А то как дом на голове!

– Ну, если живенько, то лучше, – вздохнул Гуров. Он уже представил, на сколько часов здесь застрял. – По какому поводу вы обратились к Юлии?

Кучеренко смутился и покраснел.

– Какие выводы Юлия сделала про вашу Тень? – уточнил Гуров.

– Она говорила, что в ней слились мои фантазии о красивых доступных женщинах и их полном подчинении в постели.

– Ее выводы совпадают с вашими ощущениями?

– Пожалуй, – пожал плечами Кучеренко. – Я о таком не задумывался. Жена ушла. Я купил себе, пардон, резиновую женщину покрасивше – да и все.

– Разумно. Регулярная терапия когда‐то причиняла вам финансовые неудобства?

– А? Денег всегда хватало.

– Юлия никогда не просила оплатить свой сеанс вашей услугой?

– Она однажды просила посмотреть врачебное свидетельство о смерти одного человека.

– Кого?

– Ой, дай бог памяти! – Кучеренко вздохнул и задумался, но внезапно хлопнул себя по лбу. – А че тут думать? Леночка‐а-а!

Дверь открылась, и вошла женщина богатырского телосложения, с копной медных, заплетенных в косу волос. Гурову сразу бросились в глаза ее покрытый крупными порами мясистый нос, томатные лаковые губы и золотистое свечение гладкой кожи. Моложавая женщина‐гренадер с ведьминской шевелюрой, склонив голову набок, выжидательно смотрела на Кучеренко:

– Я тебя внимательно слушаю, мой дорогой!

– Это моя Леночка пришла, – выпятил грудь Кучеренко.

– Лев Иванович Гуров. – Полковник показал удостоверение.

– Елена Михайловна Симакова, – женщина в белом халате представилась в ответ. – Специалист в области детской, перинатальной и акушерской патологии. Кандидат медицинских наук, доцент, доцент Российского национального исследовательского медицинского университета имени Н. И. Пирогова, – громко рапортовала женщина. – Прилетела к вам на крыльях любви.

– Правда? – затрепетал Кучеренко.

– Брось ты!

Кучеренко сник. Симакова понизила голос:

– Давайте к делу. Помогаю‐то я в чем?

С трудом обретя дар речи после увиденного, Гуров объяснил, какая информация ему нужна. Кучеренко фыркнула:

– Тоже мне бином Ньютона! Когда у тебя было весеннее обострение с паническими атаками, Юлия предложила оплату по бартеру. И не присылала она никаких документов. Это я по ее просьбе, – Симакова открыла на телефоне электронную почту, – просила саратовских коллег…

– Саратовских?

– Ну да. Как еще найти в архиве неоцифрованное врачебное свидетельство о смерти за тысяча девятьсот девяносто девятый год? Чешеву интересовали причина и обстоятельства гибели Алексея Анатольевича Соляйникова. Пятьдесят третьего года рождения. Насильственная смерть.

– Вы уверены?

– У меня профессиональная память, как у вас, – твердо сказала она. – А интернет вообще помнит все. Называйте адрес. Я вам свое ответное письмо Юлии перешлю. Там и документы, которые мне удалось найти. Все отсканировано. И личное экспертное мнение по вопросу. – Она мягко обратилась к бывшему мужу: – Ты не против, если мы покинем тебя ненадолго, радость моя? Покажу столичному гостю свой кабинет, чаем с конфетами напою. Есть даже холодный квас, хотите? – обратилась она к Гурову.

Кучеренко подобострастно кивнул:

– Поработаю. Тоже чайку попью.

* * *

– Вы, Лев Иванович, не обращайте внимания на то, какой Деня сейчас. Мы познакомились студентами. Он был одним из лучших на курсе. Специализировался на патологии нервной системы у детей. Прекрасный, талантливый деревенский парень, который подрабатывал санитаром в больнице и ожоговом центре. Никогда не спал. Наши шутили: «Деня – вампир». – Симакова уверенно вела Гурова по длинному коридору с рядами дверей. Полковник старался не смотреть в открытые. – Я сразу влюбилась. А потом с ним что‐то произошло… – Она будто ушла в себя. – Стресс из‐за обгоревшей пациентки. Она, умирая, будто в него вцепилась. Просила держать себя за руку. Говорила только с ним. И – мы, врачи, суеверны, вы знаете – будто его с собой утащила. Он с ее смертью стал совершенно другим. Навязчивые идеи о мертвых женщинах, фантазии. Я какое‐то время мирилась. Даже худела, в блондинку красилась. Даже читала Чарльза Буковски. «Совокупляющаяся русалка из Венеции, штат Калифорния». – Гуров услышал горький смешок. – Дальше падать некуда. Так я пошла в науку, а Деня осел здесь. Так всю жизнь вместе, но врозь и живем. И детей у обоих нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.